Ольга Пустошинская
Жила-была Катька

Что такое «уволюсь»

Мама решила, что Катя созрела для чтения, когда той исполнилось четыре года.

Папа сомневался:

– А зачем Кате так рано читать? В школу пойдёт и научится.

– До школы целых три года, за это время ребёнок столько всего упустит! – возражала мама. – Да она сама хочет, все буквы в «Весёлых картинках» знает. Да, Катя?

Катька кивнула. Ха! Да чего тут не знать, легкотня! Буква «в» – это Карандаш с пилой. Палец ко лбу приставил – думает о чём-то. «Е» – Чиполлино. У него из головы луковые пёрышки растут, как у людей волосы. Очень удобно: захотел лука – сорвал и съел. Чиполлино наступил мышке на хвост, а она ничего, не пищит. Терпит. Буква «с» – это сыр, «ё» – крокодил с глазами… В детском саду никакими такими буквами не занимались, а ждать три года очень долго.

– Я букварь у Луниных возьму и буду учить, – сказала мама.

Она принесла синюю книжку со смеющимися первоклашками на обложке и открыла на странице с алфавитом.

Катя быстро выучила остальные буквы, которых не было в «Весёлых картинках», и уверенно рисовала их в тетрадке. А как дело дошло до слогов, чтение застопорилось.

Мама хмурилась:

– Мэ да а… как будет вместе?

– Ма, – подсказывал папа Кате, но та упрямо молчала.

Маму Катина тупость раздражала, и к концу урока учительница была порядком взвинчена, а ученица – в слезах и соплях.

– В кого ты такая глупая? – сердилась мама.

Катя задумалась. Дальних родственников она не знала, а близкие – вот они, рядышком.

Если бы Катя умела рисовать так же хорошо, как настоящие художники в книжках, она изобразила бы вот этот диван, маму с букварём и себя, с опущенной головой, тёмными хвостиками и бантиками – всё как положено.

– Мэ да а что будет?

В голове у Кати прояснилось.

– Будет… ма! Будет ма!

– Молодец, не совсем тупица, – выдохнула мама.

Катя одолела слоги и вскоре бойко читала Михалкова:

Я ненавижу слово «спать»!

Я ёжусь каждый раз,

Когда я слышу: «Марш в кровать!

Уже десятый час!»

Читать стихи было очень легко, потому что она и раньше знала их наизусть.

***

В детский сад Катя ходить не любила, потому что не было там ничего хорошего. Мальчишки дразнились и кривлялись, как ненормальные. Стоило человеку, то есть Кате, сесть порисовать, как Серёжка Моисеев непременно подбегал и отнимал коричневый карандаш, которым она только собиралась раскрасить лошадку. Моисеев зубы скалил и кривлялся совсем как мартышка, которую Катя видела по телевизору в передаче «В мире животных», только мартышка была смешной и симпатичной. Добрая потому что. Серёжка и вещи у Кати всегда отнимал, а летом нарочно испачкал ей руку смолой, когда в садике дорожки асфальтировали. Одним словом, не за что Катьке любить и детский сад, и Серёжку.

Вот и сейчас Моисеев подпрыгивал, корчил рожи, показывал карандаш и тут же прятал за спину.

– Катька! Катька! На, на, возьми!

Он сунул карандаш в рот, как будто закурил, и запел, паясничая:

На палубе матросы

Курили папиросы.

Один не докурил,

Собаке подарил.

Катя отвернулась. Ей и в голову не пришло жаловаться воспитательнице, она отомстила сама. Взяла бумажный листок и нарисовала маленького пузатого человечка с кривыми ногами и тремя волосинками на голове. На руках у него не хватало пальцев – ерунда! Одним больше, одним меньше… Из носа у человечка текло, изо рта торчали огромные зубы, а позади болталось что-то похожее на связку сосисок. Печатными буквами Катя подписала: «Это Серёжка», чтобы потомки знали, кто увековечен на рисунке, ведь все художники так делают. Нарисуют даму в шляпе и подпишут, что это дама в шляпе, а то вдруг забудут потом.

А Серёжка даже не понял, что он и есть этот нарисованный человечек, хотя несколько раз заглядывал Кате через плечо. Где ему догадаться, если буквы «а» от буквы «б» отличить не может. Пусть терпит, раз такой дурак.

Катя сложила листочек с портретом Серёжки в несколько раз и спрятала в карман. Такие рисунки она никому не показывала, особенно воспитательнице Галине Аркадьевне. Та, в отличие от Моисеева, буквы не путала. Вдруг она прочитает и маме нажалуется? Воспитательница вообще любила жаловаться. Каждый день говорила чужим мамам: «Ваш сын облил компотом девочку», «Игорь сегодня обкакался», «Саша плевался». А Катиной маме говорила: «Ваша дочка опять ничего не ела в обед». Или: «Катя не спала весь тихий час и мешала другим деткам».

Вот чего ещё не любила Катька, так это спать. Нет, ночью она спала, конечно, а не как тот мальчик из стихотворения, а днём сна у неё ни в одном глазу не было, как говорила бабушка. Ни в одном, ни в другом. Катька точно знала, что тихий час придумала вредная Галина Аркадьевна, чтобы все спали, а она могла закрыть застеклённые двери и спокойно пить чай со Светланой Ивановной, нянечкой.

Катя закончила раскрашивать лошадку зелёным цветом, получилось замечательно.

– Галина Аркадьевна, а зелёные лошадки бывают?

– Что? А, конечно бывают, – ответила воспитательница рассеянно и уселась на малюсенький стульчик, так что коленки у неё смешно торчали.

У Галины Аркадьевны было вытянутое лицо, выпуклые глаза, как у золотой рыбки в аквариуме, ярко-красные губы и чёрный узел волос на затылке. Подошла Светлана Ивановна, и они заговорили о чём-то непонятном.

– Я так устала, – сказала Галина Аркадьевна, – сил никаких нет. Уволюсь на… – И она добавила короткое слово.

Катька навострила уши.

– И я устала, – грустно согласилась нянечка, – мать всё говорила: «Учись, старайся, не то будешь в садике горшки мыть». И вот… – Она замолчала на полуслове и сказала совсем другим голосом: – Катенька, мама пришла!

И правда, мама пришла. Катька схватила рисунок с лошадкой и побежала к дверям.

– Мам, смотри, я сама нарисовала! А вот тут ещё и подписала.

Маме понравилось, конечно, она всегда хвалила Катины рисунки, потому что сама умела рисовать только утку одним заученным движением. Это её брат в детстве научил.

Катя бросилась к своему шкафчику с наклеенной ёлочкой и начала одеваться, сама. Мама только помогла застегнуть тугие пуговицы на шубе.

Хлопнула тяжёлая дверь, и Катя с мамой очутились в садиковском дворе, дошли до высоких кованых ворот, окрашенных чёрной краской. Студёный ветер трепал Катин помпон на шапке, колол лицо снежинками.

– Мам, я хочу тебе что-то важное рассказать, – вспомнила она. – Галина Аркадьевна сказала нянечке…

– Потом, доченька, вот на остановку придём, и расскажешь.

Мама подхватила Катьку на руки, и та уткнулась лицом в пушистый воротник со смешным названием – песец.

На остановке стояло много людей, тёмных, нахохлившихся, как воробьи. Прогрохотал красный трамвай, сияя фарами и окнами, увы, проехал он в другую сторону.

– Мам, сегодня в садике Галина Аркадьевна сказала Светлане Ивановне: «Я так устала, уволюсь на…» Я всё поняла, только не поняла: что такое «уволюсь»?

Голос у Катьки был звонкий, настоящее сопрано, как говорила музыкантша в садике, и то, что сказала Галина Аркадьевна, услышали все на трамвайной остановке. И рассмеялись. Дяденька в мохнатой шапке странно хрюкнул и зашёлся: хе-хе-хе!

Лицо у мамы пошло красными пятнами. Она сказала очень спокойно:

– Воспитательница устала и хочет уйти с работы. Это называется – уволиться.

– Она пойдёт в другой садик?

– Нет, куда-нибудь в другое место. Может быть, пойдёт в магазин хлеб продавать.

Катя представила воспитательницу в белом халате и колпаке, стоящую за лотками с хлебом, и легко согласилась:

– Пусть идёт в магазин. Мы от неё тоже устали.

Только бы Галина Аркадьевна не передумала!

– Мам, а с отрезанным языком можно петь?

– Н-нет… – насторожилась мама, – а почему ты спрашиваешь, Катенька?

– Галина Аркадьевна сказала, что возьмёт ножницы и отрежет мне язык, если я буду болтать, когда все спят. Мам, она обманывает, не слушай её. Димка Стрельцов не спал. Вот отрежет Галина Аркадьевна мне язык, а кто песню про снежинку на Новый год петь станет?

Обманщицей оказалась Галина Аркадьевна, потому что не уволилась. Видно, не взяли её хлеб продавать.

Друзья

Когда-то давно Катя жила в доме у бабушки с дедушкой. Не одна, конечно, жила, а с мамой и папой. Был у деда большой дом, а в доме – печка, которая называлась голландкой. Зимой, по утрам, мама говорила: «Не вставай, доченька, холодно. Сейчас дедушка печку затопит». И Катя лежала под одеялом, смотрела, как дед, топая галошами, несёт ведро с углём и растапливает голландку.

Теперь Катя переехала в новую квартиру, просторную и пустую, где было тепло безо всякой печки. Катя кричала: «А-а-а! У-у-у!» – и эхо отскакивало от стен, оклеенных скучными обоями, которые так и просили, чтобы их украсили принцессами, кошками и цветами. Из спальни была видна дорога и домики с треугольными крышами, заколдованные. Катя ни разу не замечала, чтобы из них кто-нибудь выходил, только вечерами в окошках загорался свет.

Она бегала по комнатам и таращилась на дом напротив, на детскую площадку с горкой и высоким турником, на котором какая-то тётя выбивала хлопушкой ковёр.

У Кати были соседи, разные. Наверху жили Колотухины, и она думала, что это не фамилия, а так просто. Как их ещё назвать, если они всё время колотят в стены чем-то тяжёлым, говорят, ремонт делают. Гвозди забивают, ковры вешают и ещё что-нибудь. Наверно, у Колотухиных все стены в гвоздях.

В квартире напротив жили Лунины: мама, папа, две дочки – Марина и Юля. Марина была недосягаемо старше Кати, на целых пять лет. Она бегала в школу, и Катька отчаянно завидовала и красному портфелю, и коричневой форме с кружевным воздушным фартуком, и тому, что Маринка не ходила в детский сад. Вот бы Катьке заиметь такое же коричневое платье, такой фартук и портфель с тетрадками! Как жаль, что до школы целых три года!

– Глупая! – фыркала Маринка. – Ты после садика пришла – и гуляешь, а мне уроки делать.

Катя согласилась бы делать уроки, лишь бы не ходить в детский сад.

Ещё в доме жили неинтересные взрослые мальчишки и девчонки, а были и вполне подходящие, чтобы с ними дружить. Вот, например, Алёнка Синицына с третьего этажа, белобрысый Женька, который Колотухин, толстяк Валерка по прозвищу Пузан.

С Женькой и Валеркой не то чтобы весело. В кукол они не играют, больше бегают с пистолетами, но эти мальчишки не такие противные, как Серёжка Моисеев, поэтому Катя с ними дружит.

Однажды папа позвал Катьку и сказал: «Принимай гостей!» – и завёл в комнату Алёнку, Пузана и Женьку.

– Ведите себя хорошо, – предупредил папа, – поиграйте во что-нибудь, а я на минутку к дяде Гене на четвёртый этаж. Дверь никому не открывайте.

Сначала они поиграли с Катиными собачками, кубиками и домиком из конструктора, потом просто бегали по комнатам и кричали: «А-а-а!» Потому что их мамы не разрешали кричать, а сейчас было можно. Никто не скажет: «Что ты вопишь? Я так устала, дай посидеть в тишине».

Женька заскочил в кухню и как вкопанный остановился у белого буфета. В верхнем шкафчике вместо дверок блестели стёкла, между ними мама просунула смешную картинку с голеньким малышом, топающим по песку. Мальчик был очень маленьким и не стеснялся того, что он без трусиков.

Женька увидел картинку и обрадовался:

– Голый! Валерка, иди сюда, смотри! Хи-хи-хи!

– Дурак, – обиделась Катька, – он ещё маленький. Мама говорит, что маленьким можно.

– А что тут у вас? – спросил Женька и дёрнул дверцу нижнего шкафчика.

Внутри, на полке, лежали две коробки шоколадных конфет «Птичье молоко». Их вчера принесла Катина мама и сказала, что это нельзя брать, это для какой-то тёти Иры, которую надо отблагодарить за сырокопчёную колбасу. Катя подумала: променять конфеты на колбасу – такая глупость!

Коробки были очень красивыми, тёмно-коричневыми, у нарисованных птиц топорщились золотые пышные хвосты, но Катька знала: коробки – не главное, важно то, что скрывалось внутри.

Женька открыл картонную крышку.

– Чего лезешь без спроса? – вскинулась Катька. Ей очень не понравилось, что Колотухин хозяйничал.

– Я только посмотреть… – прошептал Женька, – только понюхать…

Шоколадные конфеты тесно лежали в коробке и так сладко пахли, что и гости, и Катька никак не могли нанюхаться.

Алёнка с видом знатока показала на конфеты, завёрнутые в серебряную и золотую фольгу:

– Вот эти самые вкусные. Папа несколько раз приносил, ему на работе давали.

– А почему они так называются, «Птичье молоко»? – спросил Валерка и сглотнул слюну.

– Потому что их из птичьего молока делают, – ответил Женька, – доят разных воробьёв и конфетки лепят на кондитерской фабрике.

Катя очутилась как будто в облаке сладкого запаха, он пьянил и заставлял думать, что конфеты для того и сделаны, чтобы есть, а не смотреть на них.

Она тряхнула головой:

– Ну всё, хватит! Дай сюда, я спрячу.

– Погоди, Кать, – заискивающе улыбнулся Женька, – давай мы возьмём по одной! Вон их как много, тётя Наташа не заметит.

– Ну да, не заметит! Мама всё замечает.

И тут Алёнка встряла:

– А мы только по одной возьмём, а потом переставим пошире. Я всегда так делаю.

Катька подумала, что это предложение дельное. Из двух коробок вытащили конфеты в бумажках, по одной каждому, развернули золотистую обёртку и стали неторопливо лакомиться, растягивая удовольствие. Сначала обгрызли тоненькие пластики тёмного шоколада, а потом принялись за нежное и потрясающе вкусное суфле. Катьке и Алёнке досталась лимонная начинка, а Пузану и Женьке – шоколадная. Когда съели, поняли, что одной конфеты не хватило даже распробовать вкус.

– А ещё? – облизнулся Женька, и Катя ответила мамиными словами:

– Попа слипнется.

Женька стал уверять, что ничего у него не слипалось, даже когда он съел целый кулёк батончиков.

Катя расставила конфеты чуть посвободнее и убрала коробки в шкафчик.

– Всё, хватит, обойдёшься.

Немного поиграли в догонялки, потом в прятки, причём Женька с Пузаном полюбили прятаться в кухне: то за шторкой, то под раковиной, то за шкафом.

– Давай ещё по одной конфете съедим или по половинке хотя бы, – прошептала Алёнка Кате на ухо. – Мальчишкам ничего говорить не будем. Валерка и так толстый, а у Женьки зуб болит, его завтра в поликлинику поведут.

Катя подумала и согласилась. Если ещё одну конфету взять, тоже незаметно будет.

– Хорошо, пойдём прятаться в кухне.

Коробка стала подозрительно лёгкой. С самыми дурными предчувствиями Катька открыла крышку и обомлела: добрая половина конфет исчезла. Вот придёт мама, заглянет в шкаф и возьмёт «Птичье молоко», чтобы посмотреть и понюхать перед тем, как отблагодарить тётю Иру, и увидит, что конфеты кто-то основательно проредил.

Мальчишки отпирались и валили друг на друга. Пузан говорил: «Это Женька», Женька возмущался: «Это Валерка!»

– Вы оба виноваты! – заплакала Катька. – Из-за вас меня мама накажет! Это конфеты для какой-то тёти Иры…

Женька с Валеркой пристыженно замолчали.

– Ты не плачь, Кать, – тронул её за руку Женька. – У нас дома ириски есть, давай мы их в коробку сложим.

Катька захлопала мокрыми ресницами.

– Ириски на «Птичье молоко» совсем не похожи.

– Ну и что, что не похожи, они тоже вкусные. Тёте Ире понравятся. Вот я могу хоть сколько ирисок съесть.

– Давай… А твоя мама разрешит?

– А я ей не скажу, принесу под рубашкой. Ты не обижаешься? Давай помиримся!

Они сцепили мизинцы и хором прочли мирилку:

Мирись, мирись, мирись!

И больше не дерись.

Если будешь драться,

Я буду кусаться.

А кусаться ни при чём,

Я ударю кирпичом.

Кирпичом нельзя —

Мы с тобой друзья!

Женька выскочил в подъезд. Вернулся он не так уж скоро, с самосвалом на верёвочке и бумажным кульком под заправленной в шорты рубашкой.

– А машина зачем?

– Понарошку. Я маме сказал, что за самосвалом пришёл.

С ирисок сняли фантики и разложили на белой кальке. Конечно, было видно: конфеты разные, а так не делают, чтобы в одной коробке лежали дешёвые карамельки и дорогие шоколадные конфеты.

Женька поморщился:

– Эх, надо, чтобы все конфеты одинаковые были. Давайте ириски положим в две коробки, а шоколадные съедим. Тётя Ира подумает, что так и надо. Может быть, она «Птичье молоко» никогда не пробовала.

– А мама тоже так подумает? – скривила губы Катька.

– Да она и коробки открывать не будет. Она что, конфет никогда не видела?

Это было разумно, и у Катьки появилась кое-какая надежда. Все шоколадные конфеты поделили на четверых и съели. Сначала с удовольствием, потом через силу, уничтожая их как врага. В коробки доложили ирисок и убрали в шкаф. И очень вовремя. Не успели гости отмыть руки и губы от шоколада, как вернулись папа с мамой. Валерка с Женькой посмотрели на Катину маму, переглянулись и засобирались домой. Алёнка тоже шмыгнула за дверь.

«Трусы несчастные, – подумала Катя, – боятся, что им влетит». Она легла на кровать, завернулась с куклой в одеяло.

«Мамочка, не вспоминай ты про эти конфеты, – умоляла про себя Катька, – невкусные они совсем. Не открывай их, ладно?» Ей стало себя очень жаль, и она захлюпала носом. Обидно. Если б не Женька, который без спроса полез в шкаф, она бы и посмотрела на эти конфеты.

Мама хлопотала в кухне. Подогрела картошку и котлеты, разложила по тарелкам.

– Катя, обедать! – позвала она.

Катьке после сладкого совсем не хотелось есть, и она страдала над своей порцией, ковыряла вилкой пюре.

– Сейчас поедим, и пойду к Колотухиным, конфеты отдам. Им и одной коробки хватит, а мы сейчас чаю с «Птичьим молоком» попьём.

Ой. Потолок, казалось, стал ниже и опустился прямо на Катьку. Она съёжилась на табуретке.

– Ты чего? Живот болит? – забеспокоилась мама. – Нет? Ну ладно, ешь быстрее. Уже всё остыло.

Она открыла дверцу шкафчика и достала коробку конфет.

– Пахнет-то как… м-м-м… – зажмурилась мама. – Умеют же делать, когда захотят.

Она сняла картонную крышку, ахнула и долго смотрела на ириски, даже взяла одну и поднесла к самым глазам.

– Вот же сволочь! – с чувством сказала мама. – Я купила у Галки «Птичку», целый рубль переплатила, а она что сделала!

– А ну-ка, Наташа, вторую коробку посмотри, – приподнялся папа, но мама и без подсказки достала из буфета «Птичье молоко». Там тоже, разумеется, оказались ириски.

– Этого не может быть… – прошептал папа.

Катьке захотелось провалиться сквозь пол. Раз – и нету её.

– Почему не может быть? Ты думаешь, Галка такая честная и её на кондитерской фабрике обманули?

– А ты открывала конфеты?

Мама ответила, что не открывала. При Галке было неудобно, а потом она убрала их в буфет и забыла.

– А я открывал, – с нажимом сказал папа, – там «Птичье молоко» было, во всяком случае, утром. Я одну попробовал.

Мама посмотрела на Катьку:

– Ты не знаешь, куда делись конфеты?

Та соврать не смогла, потому что «боженька ушко отрежет», как стращала бабушка. Катька молчала, только щёки полыхали.

– Катя?

Она всхлипнула и разразилась слезами.

– Это не я… Это Женька с Валеркой первые начали, а нам с Алёнкой мало досталось… Потом Женька сказал: «Давай ириски положим, они тоже вкусные». Ы-ы-ы-ы…

Папа захохотал.

– Ну вот, – сквозь смех сказал он, – хотела Иру Колотухину отблагодарить, считай, что уже отблагодарила!

Мама побледнела:

– Вы съели две коробки на четверых?

– Да чего там… – задыхался от смеха папа, – по десять штук каждому!

Катька замотала головой:

– Нет, мы с Алёной только пять штучек… нет, шесть или семь…

Мама закрыла коробку.

– Теперь живот заболит, сейчас дам тебе касторки. Надо Колотухиным и Русаковым сказать. Это же вредно столько конфет сразу!

Она бросила недопитый чай и ушла. А позже стало слышно через потолок, как завопил Женька.

«Видно, попа у него всё-таки слиплась», – догадалась Катька.

Маленькая и с ножками

Наступила суббота, самый любимый Катин день, потому что не надо было идти в детский сад. Воскресенье тоже хороший день, но не такой, потому что в садик идти уже завтра. Вот бы всю неделю была суббота!

Папа съел омлет, попил чай и собрался в гараж чинить машину.

– Ну и хорошо, хоть уберусь спокойно, – сказала мама, как будто папа только и делал, что мешал ей спокойно пыль вытирать.

Папа ушёл, мама спокойно пылесосила и мыла полы, а Катя в своей комнате играла с бумажной гирляндой со снеговиками, которую в Новый год вешают под потолком. Гирлянда растягивалась гармошкой, и Катя возила её по полу, сворачивала дугой.

И тут мама заглянула, уже одетая в пальто.

– Я быстренько в магазин сбегаю, куплю колбаску и пирожные. Если тётя Валя придёт, ты ей открой, а больше никому, ладно?

Тётя Валя – это мамина сестра. Она полная, громкоголосая и когда говорит, то всегда руками машет.

– Ладно, – согласилась Катька.

Она большая и самостоятельная, ведь пятый год пошёл. В розетки не полезет: знает, что они бьют током; газ открывать не станет, со спичками баловаться не будет, да их всё равно прячут высоко, в шкаф.

Мама включила телевизор и ушла. Катя забралась с ногами на диван и несколько минут прилежно смотрела «АБВГДейку», но вскоре заскучала: передача ей не нравилась, неинтересная.

Катька открыла шкаф с одеждой и вытащила новую курточку, которую мама привезла из Москвы, ярко-оранжевую, с блестящей пряжкой на пояске и нашивкой на рукаве – тигриной головой. Катька визжала от восторга, когда первый раз увидела куртку, и хотела надеть обновку в гости, ведь не зря купили. Папа говорил, что ещё холодно, пусть куртка лежит до весны, а Катька дулась и бубнила, что никогда не мёрзнет.

Мама посмотрела в окно и вдруг легко согласилась. Сказала: ладно, иди в куртке. Катька, радостная, надела курточку поверх кофты, застегнула поясок, полюбовалась на себя в зеркало.

Вышли из подъезда, и шагов через двадцать-тридцать Катька почувствовала, что мёрзнет: ветер продувал лёгкую куртку насквозь, швырял в лицо колючие снежинки.

– Холодно? – спросила мама.

– Н-нет… – неуверенно ответила Катька.

– Может, вернёмся?

Она сконфуженно кивнула. Да, папа прав, для обновки время ещё не пришло.

Катя со вздохом засунула куртку обратно в шкаф. Шмыгнула в кухню, подтащила табуретку к раковине и открыла кран. Вода была тёплой и приятной. Катя принесла куклу и устроила ей душ. Капли летели на платье и пол.

И вдруг она увидела, как из-под раковины медленно выползла маленькая букашка. Катя смотрела на неё во все глаза. Букашка была очень страшной, с короткими усами и множеством лапок. Катька завизжала, как будто её резали, скатилась с табурета и забилась в угол.

– Катя! Катя! Что такое?! Открой мне! – В дверь колотила и звонила тётя Валя, но Катька зашлась в крике и ничего не слышала. Она опомнилась, когда её подхватила на руки мама и прижала к себе.

– Что случилось, Катя?!

Катька, икая, показала пальцем на раковину.

– Т-там была такая м-маленькая и с н-ножками!

– Мокрицу увидела или таракана, – догадалась мама, села прямо в пальто на мокрый пол и заплакала. – Господи, я чуть не поседела! С улицы услышала крик, припустила бегом. Думала, что Катя порезалась и кровью исходит.

– А я чуть штаны не обмочила! – сказала тётя Валя.

Она тяжело опустилась на табурет, отдышалась и прохрипела:

– Ой, дай попить, Татка. У тебя святая вода есть? Как бы Катя заикой не осталась.

Через полчаса выяснилось, что заикой Катька не осталась. Она успокоилась и болтала безо всякого заикания, но лицо её перекосило, рот съехал в сторону со своего законного места.

Мама заметалась: что делать? Выходной, поликлиника не работает.

– Вези в больницу, Татка, – сказала тётя Валя. – А, вспомнила! На той же остановке бабка одна живёт, испуг лечит. Я к ней Жорку возила.

Катька спросила, не к бабушке ли они поедут, и мама ответила, что к бабушке, но к другой, не Катиной. Её одели и замотали лицо шарфом. Кате это не нравилось, а мама всё поправляла шарф и говорила, что так надо.

Бабка жила недалеко, всего в трёх остановках. Она пропустила маму с Катькой в тесный коридорчик, посмотрела и покачала головой: «Как же её угораздило?» Катька не видела, что делала бабка, только слышала шёпот и позвякивание над головой жестяной миски.

– Какое-то насекомое девочку напугало. Клопы есть у вас тараканы или мокрицы?

– Она была маленькая и с ножками, – осмелилась подать голос Катя.

Бабка кивнула и продолжила шептать непонятное. Рот и нос Катьки вернулись на место, к великому облегчению мамы. На третий день бабка сказала, что сделала всё, что могла, и ошеломила:

– А теперь обязательно в больницу, надо пролечиться.

Катька как услышала про больницу, так заревела. Поняла сразу, что ничего хорошего её там не ждёт. Раньше, когда мама говорила про больницу, всегда добавляла – «упекли». Мол, Тоньку в больницу упекли. Или: «Ешь всё подряд, не то в больницу упекут». Это слово было страшным.

– А-а-а! Я не хочу, чтобы меня упекли! – заплакала Катька.

Мама, ненатурально улыбаясь, уверяла, что упекать не будут, а только полечат. И что врачи добрые.

– А уколы делать не будут?

– Нет. Ну или чуть-чуть, как комарик укусит.

Катька не верила, и правильно, как потом оказалось.

***

Её привели в большую комнату, или палату, всю в железных кроватях. К одной из них, с поставленной треугольником подушкой, тётя в белом халате подвела Катьку и сказала:

– Это твоё место. Запомнишь?

Над спинкой, на белой стене, темнела пришпиленная открытка – синяя ночь, луна, звёзды. Другие кровати были заняты девчонками и мальчишками, как в спальне детского сада, только здесь никто не спал. Кто-то просто сидел, кто-то играл в лото за столиком посреди палаты, кто-то листал книжку с картинками.

Подошла незнакомая девочка в клетчатом платье, уставилась на Катьку.

– Я Оля. А тебя как зовут? – спросила она. – А что у тебя болит?

– Ничего не болит, – честно ответила Катька. – Я мокрицу увидела… такую, с ножками. А бабушка шептала-шептала, а потом сказала: надо в больницу. Меня и упекли.

– Пойдём с нами в лото играть!

«В больнице не так уж плохо», – подумала Катька и набрала картонки с нарисованными цветами.

Игра была в самом разгаре, когда пришла тётя в белом халате, взяла Катьку за руку и увела в комнату, на которой было написано: «Процедурная».

– Как комарик укусит, – сказала медсестра.

Укол был очень болезненным, и Катька заорала от души.

Потекли тоскливые дни, похожие один на другой. Вечером приходила мама, иногда одна, иногда с папой, и Катька умоляла забрать её домой, клялась, что у неё ничего не болит, в красках описывала, как тут плохо. Мама смаргивала слезу, но домой Катьку не забирала.

Однажды, когда Катя с мамой сидели в коридоре, подошла медсестра в белом халате и улыбнулась:

– Укольчик сделаем?

Катька с надеждой посмотрела на маму: уж она-то защитит! Но мама только нерешительно кивнула. Сердце у Катьки ёкнуло, такого предательства она не ждала.

Медсестра отвела Катю в процедурную, долго смотрела что-то в журнале, водя авторучкой по столбцам фамилий, и сказала:

– Иди к маме, тебе сегодня не надо.

Уф-ф… Это было счастье.

Борщ и песня про бабушку

Скоро наступит девчачий праздник – 8 Марта. Галина Аркадьевна принесла цветную бумагу и показала всем, как надо вырезать бутончики тюльпанов, листочки, вазочку и как подписать открытку.

Катя, высунув язык от усердия, обвела картонный тюльпан, вырезала бутончики и наклеила на сложенный пополам белый альбомный лист. Лучше всех у неё получились тюльпаны. Она и Гуле помогла, своей садиковской подружке. У Гули две чёрные-пречёрные косички и такое лицо, будто она загорела, хотя на улицах ещё лежит снег.

Катя полюбовалась на открытку – красиво! – и подписала её. Получилось даже лучше, чем у Галины Аркадьевны. У той была нарисована просто цифра восемь и «марта».

Гуля заметила, как замечательно Катька сделала надпись, и тоже захотела украсить подарок.

– И мне подпиши!

А что, Кате не жалко.

– Как зовут твою маму? – спросила она.

– Тансылу.

Катька расширила глаза:

– Я такое слово не умею писать.

– Напиши так же, как у себя, – нашлась Гуля, и Катя с удовольствием вывела: «с 8 марта мама ната».

Гуля вынула из кармашка платья белый комочек, похожий на мел, и стала его грызть.

– Это курт, – сказала она, – попробуй, моя бабушка такой делает, очень вкусно.

Катька ожидала, что курт будет сладким, а он оказался кисло-солёным и твёрдым.

– Нравится?

– Угу, – ответила Катька, хотя глаза у неё на лоб полезли.

Вечером она поделилась с мамой садиковскими новостями. Серёжка выпил два стакана компота и во время тихого часа описался. Все над ним смеялись, и Катя тоже… И ничего не стыдно. Серёжке обзываться не стыдно, а ей смеяться стыдно? Он противный и всегда девочек обижает. Гуля приносила курт, только он Кате не понравился.

– Какой ещё курт? – подняла тонкие брови мама. – Курт – это немецкий дяденька, имя такое.

– Нет, не дяденька. Это солёное и кислое, совсем невкусное. Ты, мам, не покупай курта.

– Не буду покупать курта. Давай доедай борщ.

Катя любила конфеты и не любила борщ, а мама не понимала, как можно не любить борщ. Ведь в нём всё такое полезное. Варёная морковка, лук, свёкла и капуста.

– Посмотри на Гулю, – сказала мама, – у неё щёки из-за спины торчат, такая она красивая. Вот бы ты у нас была пухленькой и ела всё подряд. Я плачу от зависти вот такими слезами, когда смотрю на упитанных детей. А у тебя ножки-ручки как спички.

Катька посмотрела на свои руки – обычные, совсем не спички.

Папа за Катьку заступился:

– Натусик, не надо Кате быть как Гуля. Она у нас маленький Зяблик.

Зябликом Катьку стали звать после утренника в садике. Все изображали разных птиц, и Кате достался зяблик.

– В общем так. Пока всё не съешь – из-за стола не выйдешь! – нахмурилась мама.

Катьке это привычно. Её и сердитая нянечка Светлана Ивановна оставляла за столом на весь тихий час. Странно: бледненькая большеглазая Таня из Катиной группы ела ничуть не лучше, но её никто не пытал холодным рассольником.

Мама с папой ушли в комнату, и Катя осталась один на один с борщом. Она тихонько сползла с табуретки и подошла к окну. Во дворе гуляли ребята, и Валерка пускал кораблик по мутному ручью. Катька вздохнула, задёрнула занавеску и покосилась на тарелку.

Шёл второй час поединка между борщом и Катей. Она жалобно всхлипывала, слёзы капали на цветастую клеёнку. Борщ был холоден и, кажется, начал покрываться инеем. К их компании присоединился ремень. Он ничего не делал, висел себе на дверной ручке, впрочем, очень красноречиво висел. Впечатляюще. Мама думала, что он добавлял Катьке аппетита.

– Мам, я больше не хочу…

– Кому сказала!

Папа зашуршал газетой. Пришёл в кухню, налил себе компот.

– Сидишь?

– Сижу, – вздохнула Катька.

– Давай сюда, – тихо сказал папа и быстро съел несколько ложек, морщась и бормоча: «Совсем остыл… какая гадость ваша заливная рыба!»

Катька не поняла: при чём тут рыба?

– Ну вот видишь, почти всё съела, – громко, чтобы было слышно в зале, сказал папа. – Быстренько прикончи и иди играй, ведь два часа сидишь.

Катька бы рада, но… Какой жестокий человек выдумал этот варёный лук, морковь и капусту, от которых тошнит и хочется плакать. Ведь ничего на свете отвратительнее не придумаешь, у Катьки не получалось, как ни старалась она напрячь воображение. Кто выдумал манную кашу со склизкими комочками, застревающими в горле, или мясо с жиром? Зачем в пельмени и салат надо непременно добавлять лук? Для того, чтобы он мерзко хрустел на зубах у ничего не подозревающей Катьки.

– Натусик, оставь её в покое, – не выдержал папа и забрал ремень. – Захочет есть – попросит.

– Когда она просила? – возмутилась мама.

– А ты не клади в блюда лук.

– Ну да, конечно! А ещё не класть морковь, перец, капусту, фасоль, свёклу и картошку! Ребёнок должен питаться правильно. Я все глаза выплакала…

– Подрастёт, пойдёт в школу и будет уплетать всё подряд, – сказал папа.

Вот правильно он заметил. Записать бы эти слова на стене, чтобы мама читала время от времени.

– Ну что? Доела? – спросила мама и посмотрела на тарелку. – Ладно, иди…

***

На музыкальных занятиях Катя репетировала – пела песню про бабушку, а все остальные ей подпевали. Голос у Кати был звонкий, как колокольчик, Мария Николаевна всегда её хвалила и на праздниках доверяла петь в одиночку, это называлось – солировать.

Катя пела:

Много у бабушки с нами хлопот.

Варит нам бабушка сладкий компот.

Теплые варежки может связать,

Сказку веселую нам рассказать.

Мелодия у песни была очень грустной, и Катя жалела бабушку. Она старенькая, полежать хочет, у неё и голова кружится, и ноги болят, а тут возись, компоты вари. Первый куплет Катя ещё терпела, а на втором её голос начинал подрагивать.

Трудится бабушка целые дни.

Бабушка, милая, сядь, отдохни!

Мы тебе песенку эту споём.

Дружно мы с бабушкой милой живём.

– Молодец, Катенька, – похвалила музыкантша Елена Петровна. – Вырастешь большой, поступишь в консерваторию, я приду к тебе на концерт и всем буду говорить: «Это моя воспитанница».

Катя не знала, что такое консерватория. Наверно, это большая консервная банка. Зачем туда поступать? Нет, Катя не хочет в банку, хотя петь любит. Вот эта песня про коня ей особенно нравится, ничего, что она непонятная. «На-деж-да, мой конь подземной…»¹ Она представляла белого коня с длинной гривой, бегущего под землёй в темноте.

Или вот ещё странное слово – роддом, которое Катька часто слышала от взрослых. Она думала, что роддом – это родной дом, только коротко, и всем говорила: «Я после садика пойду в роддом». Мама услышала, засмеялась и объяснила, что это больница.

Ещё Катька любит сочинять стихи. У неё уже получается, вот, например, красивые:

Нарисую солнце я, траву на лугу,

Нарисую я себя и сестру свою.

Неохота рисовать атомные мины,

Нарисую лучше я мирные картины.

Хорошие стихи, мама хвалила. Потому что она совсем стихи писать не умеет. Катю немного смущала маленькая ложь: сестры-то у неё не было, и, по правде сказать, она придумалась для рифмы. Но это сейчас сестры нет, а потом вдруг появится? Так всегда бывает. Вот у Алёнки не было-не было сестры, а потом раз – и появилась Машка. Она только спит и кричит, потому что маленькая. Потом перестанет. Так вот, если сестра появится у Кати, то и вранья уже не будет.

…Сегодня праздник, 8 Марта. То есть, ещё только шестое марта, но все притворяются, что восьмое, потому что утренник пройдёт сегодня. Мама нарядила Катю в красивое голубое платье. Оно шёлковое, гладкое, всё переливается, а когда Катька кружится на месте, то и пышная юбочка поднимается и тоже кружится. Это значит, платье хорошее.

До утренника ещё прошло много ненужных и скучных вещей: зарядка, мытьё рук, завтрак (каша манная с комками и лужицей жёлтого масла). Потом разрешили немного поиграть. Катя боялась измять красивое платье, чинно села на низенький стульчик и так просидела, пока Галина Аркадьевна не велела строиться и идти в музыкальный зал.

В зале было очень красиво. На стене висела огромная восьмёрка и гроздья разноцветных шариков, на шторы Елена Петровна прилепила бумажные цветочки. Среди чужих мам Катя увидела бабушку. Она сидела в своём парадном платье с завитушками. И губы у неё были накрашены, а на шее блестели бусы.

Сначала Серёжка вышел на середину зала и прочитал наизусть стих:

В марте есть такой денёк

С цифрой, словно кренделёк.

Читал он шёпотом, себе под нос. Галина Аркадьевна ещё слышала, а остальные – нет. Как обзываться, так голос у него громкий, а как стихи читать, так мямлит. Но Серёжке всё равно хлопали, добрые все потому что, и мама его сидела довольная и улыбалась. Потом другие девочки и мальчики рассказывали стихи и пели хором песню про милую мамочку.

– Ребята, давайте поздравим и наших бабушек! – поднялась Галина Аркадьевна. – Сейчас Катя Новикова споёт песню, которая посвящается всем бабушкам.

Катя зарделась, вышла вперёд и запела под музыку: «Много у бабушки с нами хлопот…» – и вдруг увидела, что у бабушки покраснели глаза, она начала искать в кармане платочек.

Катя запнулась. У неё почему-то защипало в носу. На словах «сказку весёлую нам рассказать» её голос задрожал, как будто сказка была не весёлой, а грустной, когда в конце все умирают.

«Сказку весё-олую нам рассказа-ать», – подтягивал хор.

Бабушка плакала и вытирала платочком глаза и нос. На втором куплете Катька не выдержала и разревелась в голос.

По рядам мам пробежал шепоток.

– Что случилось, Катя? – всполошилась воспитательница.

Катька размазывала по щекам слёзы:

– Б-бабушку жалко-о-о….

Галина Аркадьевна стала Катьку успокаивать и говорить, что бабушка из песни не настоящая, а так просто. И чтобы Катька начала со второго куплета ещё раз.

Катя судорожно вздохнула, посмотрела на музыкантшу Елену Петровну и начала:

– Тру-удится бабушка целые дни… Ы-ы-ы-ы!

Хор допел песню уже без Кати.

Матрёшка

Галина Аркадьевна принесла из кладовки большущую коробку. Внутри, в квадратных ячейках, сидели маленькие деревянные матрёшки размером с палец. Их было очень много.

– Сегодня, ребята, мы научимся считать, – сообщила воспитательница и раздала каждому по несколько матрёшек.

Они оказались все одинаковые: глянцевые, пахнущие деревом и лаком, в красных сарафанчиках, украшенных цветами, в жёлтых платочках с какой-то чёрной загогулиной на темечке. У Кати дома были три таких же матрёшки, с такими же отметинами, и она думала, что загогулины так просто, а оказалось, у всех матрёшек есть. Наверно, им положено.

– Какие красивые, – сказала Гуля, покосилась на Галину Аркадьевну и прошептала Катьке: – Давай украдём!

– …два, три, четыре, – считала воспитательница.

Катька вытаращила глаза. До сих пор ей вот так запросто не предлагали ничего украсть.

– Зачем украдём?

Гуля состроила гримасу:

– Чтобы играть.

– Не хочу, у меня дома есть такие. Три штуки.

– А у меня нету.

– Один плюс один… сколько будет?.. Правильно, два, – сама спрашивала, сама же и отвечала Галина Аркадьевна.

Катя подвинулась ближе.

– Скажи маме, пусть тебе купит.

– Она не купит… Давай украдём, Катя, – зашептала на ухо Гуля, – тебе-то хорошо, у тебя есть матрёшки, а у меня ни одной.

– Я не хочу.

– Какая же ты подружка после этого? Ну давай, ну дава-ай…

– Боженька ушко отрежет, – подумав, сказала Катька.

Гуля фыркнула:

– Я в гостях у одной тётеньки была и пупсика своровала, ничего мне не отрезали.

Катя уставилась на Гулины неотрезанные уши, торчащие из-под чёрных косичек, и покачала головой.

– Всё равно не хочу.

Гуля обиделась, забубнила:

– Катька дура, хвост надула…

– Кто обзывается, тот сам так называется.

– Вот у тебя три матрёшки. Так? – прищурила глаза Гуля.

– Так…

– Одну украдёшь, и будет у тебя четыре матрёшки.

Жаль, что Галина Аркадьевна не слышала, как здорово Гуля научилась считать. Четыре матрёшки лучше, чем три, но брать чужое Катька всё равно не хотела.

– Мы потом отдадим, Галина Аркадьевна не заметит, – напирала Гуля.

Она отодвинулась, надулась, посмотрела сердито:

– Ладно-ладно, Катенька. Не хочешь – как хочешь. Тогда я с тобой играть не буду!

Катька вздрогнула. И правда, Гуля обидится и не будет с Катей играть. И ещё других девочек подговорит, чтобы с ней не дружили.

Она заколебалась и согласилась нехотя:

– Ладно… только одну.

Ей представилось, что сейчас с грохотом расколется надвое потолок с люстрами, в щель протиснется боженька с огромными ножницами и закричит громким голосом: «Где тут Катя Новикова?! А ну, подавай сюда своё ухо, сейчас я его отрежу!»

Ничего подобного не произошло, но легче Кате не стало, а, наоборот, сделалось в груди тяжело и противно.

– Ребята, сдаём матрёшек, – сказала Галина Аркадьевна.

Все столпились вокруг её стола, совали матрёшек в гнёздышки. Трёх не хватало.

– Кто не вернул матрёшек?

Все загалдели, что вернули. Катя покраснела, даже уши заполыхали. А Гуля ничего, не красная сидела.

Стали искать под столиками, и Катя с Гулей тоже. Вот он, хороший момент, чтобы вытащить матрёшку из кармана и крикнуть: «Я нашла, Галина Аркадьевна!» – но Катя этого не сделала.

– Если кто-то из вас взял, верните, ребята. Эти матрёшки для того, чтобы вы научились считать, – попросила воспитательница.

Все переглядывались и молчали, только кто-то из девочек сказал: «Если бы я взяла, то я бы отдала». Катя посмотрела на Гулю, та равнодушно уставилась в окно, теребила кончик косы.

Матрёшка перекочевала в карман Катиной куртки, и мучения продолжились. «Поиграем и отдадим»… Наврала Гулька. Катя не то чтобы поиграть, даже достать эту краденую матрёшку не смела. Вдруг мама увидит и спросит, а ответить Катьке будет нечего.

Зачем она поддалась на уговоры Гульки и взяла садиковскую матрёшку? Ведь и со своими тремя почти не играла. Завтра же надо вернуть. Ну и пусть Гулька не будет с Катей дружить, не очень-то нужна такая подружка!

Матрёшку требовалось перепрятать. Курточку мама могла внезапно взять постирать или замыть пятно, а перед этим проверить карманы, не напихала ли Катька в них какого-нибудь мусора. Засунуть в шкаф с игрушками? Нет, ненадёжное место: вдруг мама прямо сейчас захочет навести там порядок и найдёт матрёшку? Хоть все они одинаковые, даже загогулины на голове, но вдруг мама как-то угадает, что именно эта краденая.

Обувь показалась Катьке самым подходящим местом, почти как сейф, где деньги хранят. Она спрятала матрёшку в носок сапога и успокоилась. Потом пошла купаться с корабликом и куколками, потом легла спать, и злосчастная матрёшка совсем вылетела у неё из головы.

Утром, когда пришла пора надевать курточку и отправляться в садик, Катька вспомнила про матрёшку. Как обувать сапоги, когда она притаилась в носке?

– Быстрее, опоздаем, – торопила мама, – чего ты копаешься?

Катя вздохнула, взялась за левый сапожок, в котором не было матрёшки, и надела его. Очень медленно взяла правый, сунула ногу и сморщилась: сапог не налезал.

– Ну что такое? – повернулась мама. – Дай сюда.

Она сунула руку в сапог и достала матрёшку, посмотрела с удивлением:

– Откуда она?

Катя молчала, и мама догадалась, что матрёшка эта не Катькина, зачем бы тогда её прятать?

– Где ты взяла?

Катька зашмыгала носом:

– В садике… Гуля сказала: давай украдём, а то с тобой играть не буду…

– И ты взяла? Я ведь учила тебя, что нельзя брать чужое. Верни сегодня же. Придёшь в садик – и верни. И больше так никогда не делай.

Катька размазывала по щекам горючие слёзы, а внутри стало так легко, будто она была воздушным шариком. Всю дорогу до садика Катька сжимала в руке матрёшку и обдумывала, что скажет Гуле.

Та после зарядки и завтрака подошла первой и пожаловалась, что мама заметила матрёшек и велела вернуть воспитательнице.

– А как вернуть? Галина Аркадьевна ругать будет, – посетовала Гуля.

– Поставим на стол, и всё. А если заметит и спросит, скажем, что брали поиграть, а теперь вернули.

Так и сделали. Поставили матрёшек на столик Галины Аркадьевны, на котором стопочкой лежали тетрадки, альбомы, цветная бумага и щетинились в стакане заточенные карандаши.

Воспитательница не сразу заметила матрёшек. А когда увидела, молча убрала их в коробку, в свободные гнёздышки.

Сонька

Катя долго уговаривала маму завести какого-нибудь питомца – кошку или собачку.

– Собаку в квартире? – морщилась мама. – Я сама как собака.

– А кошечку?

– Кошечка начнёт котят таскать, что тогда делать?

«Как это, таскать котят? – не поняла Катька. – Зачем их таскать?» Если мама боится, что у кошки лапки устанут, то Катя поможет.

– Мамочка, я сама буду носить котят, и кормить буду, и гулять буду, и расчёсывать…

Губы у Катьки дрожали, в глазах стояли слёзы, и тётя Валя, которая зашла в гости, не выдержала.

– Татка, не издевайся над ребёнком, – сказала она, и надежда вспыхнула в душе у Катьки. Так всегда бывало, когда её называли ребёнком. «На-деж-да, мой конь подземной…»

– Катя, иди в свою комнату, дай с тётей Валей поговорить, – велела мама.

Катька шмыгнула из кухни в комнату, которая зал, присела у двери и стала рисовать карандашом на обоях. Себя в платье принцессы и с короной на голове. И вовсе не подслушивать. Что, нельзя порисовать человеку, то есть ребёнку, когда муза прилетела?

– Ну и глазищи у неё! – обронила тётя Валя.

– Да, как посмотрит… – подхватила мама. – Когда Кате несколько месяцев было, я ей пузырёк морковного сока скормила, её и пропоносило. – И она рассказала, как медсёстры не могли капельницу Катьке поставить, потому что она на них смотрела.

Катя выронила карандаш, надулась. Ну вообще! Как мама может такие стыдные вещи тёте Вале говорить? Про себя-то молчит, что её пропоносило.

– У моей Таньки белые крысята есть, она раздаёт. Возьми одного для своей, – услышала она голос тёти Вали.

Тут уж Катя не выдержала. Выскочила и закричала:

– Да! Да! Возьми для меня! Я очень хочу беленькую крыску!

Ух, согласилась мама.

Всё случилось не так быстро, как хотелось Катьке. Сначала папа принёс клетку с барабанчиком, а потом пошли за крыской к тёте Вале. Катя увидела большую клетку, а в ней несколько белых крысок, невозможно красивых. Они тоже заметили Катю и захотели пойти к ней домой, потому что цеплялись за прутья, просовывали остренькие мордочки и пытались выбраться.

– Ну, какую ты хочешь? – спросила Таня, и Катя сказала, что возьмёт всех, вон они как обрадовались.

– Нет-нет, только одну! – испугалась мама, и тогда Катя выбрала ту, которая больше всех хотела на ручки, даже клетку грызла.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В действительности в песне были слова: «Надежда – мой компас земной».

Вернуться