Михаил Юрьевич Васьков
Мазиловские были

© Васьков М.Ю., 2023

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2023

Предисловие

Так уж повелось, что большинство литературных произведений предваряет небольшое предисловие – либо авторское, либо кого-нибудь из критиков или рецензентов. Не буду и я отходить от сложившихся традиций. Тем более, что книга, которую вы держите в руках, заявлена как цикл московских городских историй и москвоведческих заметок. Поэтому необходимое пояснение выбранного жанра, пожалуй, будет уместно.

Я – москвич во втором поколении. Конечно, фактом своего рождения в том или ином населенном пункте земного шара, как и национальностью родителей, кичиться не след. Ведь от тебя в данном случае ничего не зависело. И факт твоего рождения в какой-то конкретной локации или наличие той или иной крови в твоих жилах не делает тебя ни лучше, ни хуже других.

Но вот гордиться своей принадлежностью к тому или иному народу, языку, к той или иной культуре, равно как и к месту твоего появления на свет, не только можно, но и, на мой взгляд, должно. Ведь эта совокупность факторов, помимо социального происхождения, воспитания, образования, и формирует личность. И в данном случае окружающая индивидуума этнокультурная среда является едва ли ни главным.

Итак, место моего рождения – Москва, город, куда в поисках лучшей доли в далекие 1920-1930-е из деревень и вёсок приехали мои дедушки и бабушки. Кто-то – для поступления в столичные вузы, дорогу в которые простолюдинам открыла советская власть, а кто-то – спасаясь от голода и репрессий, так же результат действий советской власти…

Перебраться, надо сказать, они успели очень вовремя, ибо последующая вскоре сплошная коллективизация наглухо захлопнула дверь в города крестьянам, фактически прикрепив их к земле, словно крепостных – колхозникам паспорта были не положены. Да и оставшуюся в сельской местности родню ретивые строители светлого будущего живо записали во «враги народа» из-за наличия у них в хозяйстве коровы и лошади…

С детства в домах моих родных, помимо русской, я слышал разноязыкую речь – карельскую и вепсскую, польскую и украинскую. Столь разные корни и могли переплестись только в такой многонациональной стране, как наша, и в таком разно-племенном мегаполисе, как Москва, которая, словно бескрайнее море великой русской культуры, вбирает в себя реки и ручьи из больших и малых народов…

Я родился в Сокольниках, и после краткого пребывания в районе Аэропорта в середине шестидесятых переехал с папой и мамой в новый район – Мазилово, явив собой живой пример исхода москвичей из бараков, полуподвалов и коммуналок в типовые «быстростроевские» пятиэтажки. Их потом прозовут «хрущобами», что во-многом, справедливо, ибо, как шутили москвичи, «совмещенными в них были не только ванна с туалетом, но и пол с потолком». Но именно эти нехитрые строения решили тогда остро стоявший жилищный вопрос.

И именно пятиэтажное Фили-Мазилово, один из московских районов массовой застройки 1960-х, стало для меня той малой Родиной, о которой вспоминаешь в минуты испытаний, которая снится вдалеке от родной земли. Большую часть жизни я прожил тут, на Кастанаевской улице – нашем мазиловском «Бродвее». Затем переехал неподалеку, но связи с родными местами не терял.

Именно Мазилово стало для меня сакральным местом. Местом, где я рос и взрослел, где учился в школе, где жили мои друзья-товарищи юности, где встретил первую любовь, где пережил первую потерю. Местом, где познавал окружавший меня мир, и откуда, в конце концов, «вышел в люди». Так или иначе, именно мазиловские «завязки» и «обстоятельства» предопределили мою жизненную дорогу – судьбу офицера, защитника Отечества, и стезю литератора.

Как гласит пословица, всяк кулик свое болото хвалит, поэтому, конечно, не случайно, что сюжеты историй и рассказов этой книги берут корни в Мазилове. Или случились там, или «родом» оттуда, как и их герои. Кто-то из них – реальные люди, жившие в этом московском районе во второй половине прошлого века, кто-то – вымышленные персонажи. Или, вернее, обобщенные – имеющие своих прототипов. Тем не менее, в художественных произведениях сборника любые совпадения с действительностью носят абсолютно случайный характер. Ну а москвоведческие заметки соответствуют своему жанру. В них автор выступает в роли краеведа и описывает Мазилово таким, каким застал его в детстве и юности, полвека назад…

Как говаривали классики, вперед, за мной мой читатель!

Часть I
Мазиловские были

Светка
(маленькая повесть о любви)

1

Светку я знал с детства. Жила она в кооперативных девятиэтажках наискосок от наших хрущевок. Но училась не в нашей или соседних, общеобразовательных, а в английской спецшколе, через два квартала. Ее на рубеже веков снесут и выстроят новую, обыкновенную. А прежнюю в народе называли «еврейской». Хотя это и было несправедливо, ибо учились в ней не только и не столько евреи, сколько отпрыски разноплеменной партсовноменклатуры, МИДаков среднего звена, дети и внуки артистической и художественной богемы, внешторговцев и «внутренних» торгашей, кавказцев и прочих товарищей, у кого в эпоху «развитого социализма» водились связи и деньги.

Просто так, «с улицы», в то учебное заведение не брали. Чтобы попасть в спецшкольники, у родителей счастливчиков должен был быть блат, по крайней мере, на уровне городского звена. Немногочисленные представители класса-гегемона, в основном, из рабочей интеллигенции, которыми для поддержания видимости пролетарского характера государства РО-НОшное начальство вынуждено было разбавлять вышеперечисленные прослойки, лишь подчеркивали общее правило.

Спецшкольников, большинство из которых, жили, естественно, не в наших палестинах, мазиловская ребятня недолюбливала. Равно как и пацаны из бывшего Поселка Кастанаева (в описываемое время еще стояли его последние бараки – прямо скажем, не элитное жилье), на краю которого, собственно, и открыли спецшколу. Интересно, какие веселые люди приняли именно такое градостроительное решение? Может быть, с дальним прицелом – чтобы будущие элитарии не отрывались далеко от народа?

Нельзя сказать, что «англичане» уже в детском возрасте были какими-то особыми снобами или выпендрежниками. В таковых, разговаривающих с нами через губу, многие из них превращались лишь ко времени плавного перекочевывания из старших классов в МГИМО – «главный идеологический вуз страны», где, по меткому выражению одного острослова, учили не столько иностранным языкам и дипломатии, сколько образу жизни.

Но было и в юных «элитариях» нечто отталкивающее, чужеродное для простолюдина. Как в квартале многоэтажек из желтого кирпича, построенных для цековских и совминовских семей на «Кунцевской». Эти кирпичные башни самым петушиным образом выделялись на фоне наших типовых «хрущоб» да последних деревянных избушек Мазилова. (Тот микрорайон иначе как «Царское Село» в народе и не называли).

Вот и в спецшкольниках спинным мозгом, а вернее, ранним классовым чутьем мы безошибочно распознавали чужаков, «инопланетян». Чистенькие, опрятные, холеные, хорошо одетые, они невольно вызывали неприязнь и отторжение. Поэтому бросить снежком в спецшкольника, выбить портфель из его рук, дернуть за косичку спецшкольницу, затянуть ей ранец на спине – было делом обыденным, и считалось незазорным.

А одно время, сбившись в стайки, по примеру «классической» мазиловской шпаны, некогда сходившейся вместе с филевскими парнями на Шелепихинский мост драться с пресненскими, мы совершали на «англичан» настоящие набеги. Достаточно было крикнуть кому-нибудь из школьных авторитетов: «Айда англичан бить!», и ватага задир-подростков в серенькой форме сбегала с продленки и мчалась вниз по Кастанаевке, бывшей Главной, где раньше простиралось Мазиловское поле, чтобы затеять потасовку с «классовым противником». В один из таких «набегов» и состоялось мое знакомство с героиней повествования…

2

…Я уже был готов схлестнуться с кем-то из «англичан» в синем берете и замшевой куртке, как боковым зрением заметил, что Дрына, один из моих приятелей из параллельного класса, намерился оттаскать за косы белокурую «английскую» девчонку. Узнав вдруг в ней соседку, в один миг, я оказался между противоборствующими сторонами, и заслонил «чудо в косичках».

– Погоди, Дрына, не видишь, что ли? Это же своя пацанка, мазиловская! – я повернулся к ней и уточнил. – Ты, ведь, из девятиэтажек?

Девочка, натурально успевшая напугаться, всхлипнув, кивнула.

– Так ты у «англичан», получается, учишься?

Она опять кивнула.

– Не бойся, тебя никто не тронет! Ты же сама наша. Как тебя зовут?

– Вот еще, – фыркнула она, – никто и не думал бояться! И уже более дружелюбно, обрадовавшись неожиданной поддержке, девочка элегантно протянула мне руку, – Света!

Я, пожав ей руку, тоже назвал свое имя и спросил:

– А чего ты в спецшколе-то?

– Мама говорит, что без языка нынче никуда, – с какой-то совсем недетской интонацией, вздохнув, произнесла девочка.

…В тот осенний день, дабы никто из мазиловских балбесов по инерции «набега» не пристал к моей новой знакомой, я «по-рыцарски» проводил ее до дому. Оказалось, мы с ней ровесники. Ее семья как раз и относилась к той самой рабочей интеллигенции, про которую я упомянул: Светин отец трудился инженером на ЗиХе – заводе имени Хруничева, матушка – где-то начальствовала по профсоюзной линии. Ее блата, видимо, хватило для впихивания дочки в будущую советскую элиту, путь в которую в те времена и начинался со спецшкольной скамьи.

Я еще несколько раз подгадывал возвращение девочки из школы домой и, не встречая с ее стороны возражений, гордо нес ей ранец, словно пес палку хозяина или оруженосец щит сюзерена. Потом, помню, виделись с ней на катке, в который с наступлением холодов превращался Мазиловский пруд. Мельком встречались на горке, там же, на «Пионерской» (где сейчас «Ашан») или на крутых откосах Белорусской железной дороги у «Железнодорожного» магазина, где мазиловская детвора лихо съезжала вниз по снегу на санках или по льду на картонках…

Кстати, наши «набеги» на «англичан» с того года как-то сами собой прекратились. То ли в начале семидесятых окончательно сошла на нет субкультура послевоенной молодежной шпаны. То ли мы стали взрослее и банально поумнели. А может быть, потому что нашли достойную сублимацию молодецким потасовкам и более подходящий выход юной энергии в спорте.

Как бы то ни было, мы стали играть школа на школу зимой в хоккей, а осенью и весной – в футбол. В официальных соревнованиях на первенство района принципиальное соперничество между детьми пролетариев и элитариев продолжалось и в других видах спорта: в лыжных гонках и в гандболе, в волейболе и в баскетболе, в подзабытом ныне пионерболе и в, может быть, для кого-то экзотическом, только не для Филей и окрестностей, регби.

Среди зрителей, наблюдавших за нашими поединками, мелькала и Светка. Видно было, что она одинаково переживала и за своих однокашников, и за своих земляков-мазиловцев…

3

…Года через два-три после нашего знакомства со Светой, когда я перешел в седьмой класс, мы с мамой (папа, как всегда, был занят в своей лаборатории) летом решили махнуть «дикарями» на Югб.

После черноморского побережья Кавказа, куда мы ездили раньше, и где мне активно не нравилось из-за галечных пляжей, крутых скалистых спусков к морю да частых штормов, песочек и теплое мелководье крымской Евпатории показались райским уголком. На первой линии мы сняли какую-то сараюшку у тучной украиноязычной тетки. Договорились с ней и по завтраку. Ужинать же решили фруктами и овощами с базара, а обедать хозяйка порекомендовала в летней столовой минутах в десяти-пятнадцати ходьбы, где, по ее словам, кормили «дюже смачно и недорого».

Каково было мое удивление, когда в первое же посещение этого стекло-металлического чуда курортного общепита в поисках свободного подноса я нос к носу столкнулся со… Светкой! Оказалось, за день до нас она с «предками» тоже прикатила в Евпаторию на август, и тоже «диким» образом. Они даже сняли комнату в доме рядом с «нашим». (Город был популярным местом отдыха среди ЗиХовцев, завод имел тут свой санаторий, в котором свободные места, увы, были не всегда).

Света познакомила меня с родителями, а я всех их с моей мамой. И мы и стали «дикарствовать» вместе. Что ж тут удивительного? Две семьи москвичей, к тому же из одного района, которые волею судьбы оказались в одно и то же время, в одном и том же месте, быстро нашли общий язык и общих знакомых. Дядя Сережа, Светин папа, оказалось даже знал одну из моих тетушек, работавшую тогда в хруничевском КБ…

С утра мы купались и валялись на пляже, потом вместе обедали, после еды отдыхали по «домам», а ближе к вечеру снова встречались и шли на променад, на морскую набережную. Взрослые вели свои взрослые разговоры, а дети – свои, детские. Впрочем, иногда они пересекались. Помню, как удивился дядя Сережа, и как уважительно смотрела на меня Света, когда я с полным знанием темы «вставил свои пять копеек» в обсуждение взрослыми проблемы совместимости стыковочных узлов «Союза» и «Аполлона» (тогда вовсю уже говорили о скором советско-американском полете в рамках других проектов «разрядки напряженности»).

Кстати, именно в ту поездку как-то неожиданно и буднично решился вопрос с моим переводческим будущим. В одну из прогулок по набережной мы набрели на филателистическую тусовку, и я, собирая «космос», «раскрутил» маму купить мне для коллекции красочный и дорогущий блок одного из эмиратов – Рас-аль-Хаймы.

На арабских марках были изображены наши погибшие космонавты Добровольский, Волков и Пацаев и несколько фото из их экспедиции на «Салюте». В этой связи мы обсудили с дядей Сережей еще не утихшую трагедию. (Она была особо острой для жителей Филей и Мазилова, ведь каждый второй тут работал на «Хруничева» – бывшем авиазаводе имени Горбунова, где тогда и делали наши космические корабли и орбитальные станции, в том числе и злосчастный спускаемый аппарат «Союза-11»).

– Эх, вот бы прочитать, что тут написано! – вздохнул я, разглядывая узоры арабской вязи на эмиратском блоке.

– Давай попробуем! – почесал затылок Светин папа, который в общих чертах перевел текст.

– Я тоже так хочу! – восторженно воскликнул я. – А откуда вы знаете арабский, дядя Сережа?

– Да я до «Хруничева» пару лет работал инженером в Египте. Но «знаю» – это громко сказано. Так, чуть-чуть умею читать. Кстати, тут на блоке еще и по-английски написано. Английский – международный язык, и прежде чем учить какой-нибудь восточный, не худо бы отштудировать для начала его. У тебя как с английским-то?

Я неопределенно пожал плечами.

– Ясно. Валентина! – позвал он мою маму. – Запишите телефон. Очень толковая учительница, зовут Мария Васильевна. Она раньше работала в Светиной школе, а в прошлом году на пенсию вышла и сейчас учеников ищет. Мария Васильевна Мишу с языком подтянет, да и Света поможет!

Вот так, просто и незатейливо, в тот вечер мне «сосватали» репетиторшу, что в конечном итоге и определило потом мой выбор вуза и послевузовскую судьбу…

…А та поездка в Крым закончилась самым замечательным образом. Вместе с какой-то «левой» туристической группой на микроавтобусе мы за два дня проехались по всему Южному берегу, посетив и Севастополь с Бахчисараем, и Ялту с Гурзуфом, и Алупку с Алуштой. Впечатлений было через край! Столько всяких достопримечательностей на сравнительно небольшой территории! И Сапун-гора, и диорама севастопольской обороны, и ханский фонтан слез, воспетый великим Пушкиным, и Ласточкино гнездо, и Никитский ботанический сад, и домик Чехова, и главный пионерский лагерь Советского Союза «Артек»…

Когда ночью автобус, сделав круг, через Симферополь возвращался в Евпаторию, сидевшая рядом Светка доверчиво положила голову мне на плечо и мирно заснула. Никогда не забуду впервые охватившее меня тогда новое, доселе неведомое, чувство. Его трудно описать словами. Наверное, впервые я испытал нежность и теплоту к кому-то, кроме родственников…

4

По возвращении в Москву я, действительно, с легкой руки Светиного папы начал занятия по английскому языку. И, надо сказать, весьма быстро в нем преуспел. Может быть, от того, что не боялся иностранного? Ведь с детства слышал вокруг себя не только русскую речь: среди одной родни говорили по-украински и по-польски, среди другой – по-карельски и по-вепсски. Да еще две тетушки после войны жили в Прибалтике, и мы их частенько навещали. Соответственно, во всякий приезд тоже погружался в иноязычную среду. В общем, как шутил один мой товарищ-полиглот, трудно учатся только первые три языка…

Но, скорее всего, мои успехи в английском были от того, что Мария Васильевна совершенно по-иному, чем в нашей обыкновенной, «пролетарской», школе строила занятия. Там у нас «англичанки» менялись с калейдоскопической быстротой, и никакой системы в обучении не было, а ее уроки мне откровенно нравились. Тексты, пересказ, аудирование, топики на различные темы, заучивания наизусть, ситуационные диалоги.

Кроме всего прочего, Мария Васильевна рассказывала по-английски про всякие разные заграничные места, где она в качестве жены дипломата жила после войны. Было очень интересно и познавательно слушать! Но особо забавно было осваивать английский по старым, еще «сталинским», учебникам, которые, по словам пожилой учительницы, и были «самыми лучшими в плане грамматики». Что ж, весьма возможно. Ибо ее я, если так можно сказать, выучил как раз по этим книгам.

Во всяком случае, эти знания здорово пригодились при поступлении в ин’яз, ведь на вступительных экзаменах чаще всего абитуриенты как раз и резались именно на грамматике. Да и потом, уже обучаясь в институте, предметы «грамматика» и «сопоставительная грамматика», которые по причине сложности и непонятности очень не любили студенты-филологи, я с трудом, но вытягивал.

Со Светой я, действительно, тоже несколько раз позанимался английским. Но то ли ей и мне было лень, то ли мы как-то постеснялись продолжить эти экзерсисы, только после двух-трех уроков всё плавно и закончилось. Света, удовлетворенно покивав, вынесла вердикт: «Потянешь English! Молодец, ты быстро врубаешься».

В том же учебном году мы сходили вместе в кино – в наши районные кинотеатры «Украина» и «Брест», на премьеры каких-то советских фильмов, и в «центровой» «Октябрь» на голливудский вестерн «Золото Маккенны», который в советском прокате просмотров набрал даже больше, чем за год до этого совершенно культовый молодежный кинохит «Генералы песчаных карьеров». А зимой, когда Света заболела, я зашел ее навестить, захватив, по настоянию моей мамы, в качестве гостинцев «витамины» – марокканские апельсины и банку брусничного варенья – из посылки от петрозаводской родни. Помню, девочка очень обрадовалась моему приходу, а особо – гостинцам, вернее даже не им, а проявленной заботе.

Я долго сидел у ее кровати, а Светка, «замурлыкав», обняла мою руку и заснула на ней, совсем как в крымской поездке. Осторожно высвободившись, повинуясь какому-то исходившему изнутри меня инстинкту я, прежде чем уйти, нежно поцеловал Светку в щеку и погладил ее по голове… Считайте, этот был мой первый «сексуальный» опыт.

Однако как-то постепенно наше общение сошло на нет. То ли мы были еще слишком юны, чтобы всерьез начинать какой-то ранний роман в стиле Ромео и Джульетты, то ли были очень заняты в своих школах и послешкольных делах. Кто знает? Я ведь, как уже сказал, занимался английским по программе спецшколы, а еще стал ездить в дом пионеров на драмкружок и в школу юнкоров, да и занятия в секциях лыж и ручного мяча продолжал. А в девятом, вместо них, стал ходить на модное тогда каратэ в полулегальной секции в спортзале Дорхимзавода. Света же после школы занималась музыкой, осваивая у частницы-пианистки фортепьяно, и дважды в неделю ходила в ЖЭК – на самый «девчачий» кружок кройки и шитья.

Мы, правда, изредка позванивали друг другу по домашнему телефону, но разговоры были краткими – как, мол, дела, что нового в школе, да и, собственно, всё. Потом и звонки тоже как-то сами собой прекратились… В старших классах, когда случайно виделись на улице, мы, конечно, радовались встречи и останавливались перемолвиться накоротке, обменяться нехитрыми новостями, могли и обсудить новые фильмы или выпуски телевизионного «Кабачка 13 стульев», но дальше этого «отношения» не шли.

Когда же у мазиловских пацанов и девчат вовсю «заиграл гормон», и мы в теплое время года стали ночь напролет пропадать в мальчишеско-девичьих компаниях в Овраге, на Пруду или на Москва-реке в Филевском парке, сидя у костра, играя на гитарах или распивая «бутылочку сухонького» «на бревне», Светы среди нас ни разу не наблюдалось. Как, впрочем, и других девчонок из «английской» спецшколы. Да и парни-спецшкольники, даже из числа соседей, тоже нечасто удостаивали наши компании посещением. А и вправду, чего элитариям с пролетариями вошкаться? Не царское это дело!

Так что школьные романы я закрутил вовсе не со Светой. Моими первыми девушками стали соседка по «хрущобам» Лена, затем ее тезка-одноклассница, потом «незнакомка из окна» – Наташа, жившая в доме напротив бабушки и дедушки, а после мазиловских барышень – стройная зеленоглазая чаровница Катя, с подготовительных ин’язовских курсов на «Спортивной», приоткрывшая тайные стороны «взрослой» жизни. Катя долгое время жила в Кабуле, где по какой-то линии работали ее родители, и я завороженно слушал ее рассказы об Афганистане периода Закир-шаха и Дауда, испытывая при этом полный восторг от колорита восточной жизни и в то же время какую-то неясную, щемящую сердце тоску…

5

…Перед поступлением в институт у меня были некоторые колебания между двумя вузами – ин’язом и МГУ в виде его истфака и журфака. История была моим любимым предметом в школе, я регулярно завоевывал первые места на районных и городских исторических олимпиадах, и наш учитель-историк Михаил Григорьевич Гринвальд, между прочим, прошедший войну юнгой Северного Флота, просто видел меня будущим доктором наук и академиком. Я же видел себя, скорее, журналистом-международником, ведущим «Международной панорамы» – была в наше время такая популярная телепередача. (Кто постарше, наверняка, помнит «перлы» ее спецкорров типа: «Нелегкая судьба корреспондента занесла меня в Нью-Йорк, где Гудзон несет свои мутные воды», «На берегах Потомака раздался ястребиный клекот. Его издал министр обороны США Каспар Уайнбергер», «На Елисейских полях вновь расцвели фиалки, но что-то не радостны лица трудовых парижан», «В Бонне опять запахло реваншизмом. В столицу ФРГ на свой очередной шабаш съехались судетские немцы»).

Но жажда странствий всё же пересилила жажду пера. И в самый последний момент я передумал подавать документы в МГУ. Отнес их в Московский государственный институт иностранных языков имени Мориса Тореза, тем более что весь десятый класс посещал институтские языковые курсы. Кто-то из родни и знакомых советовал, правда, попробовать МГИМО. Но я, хоть и был молод, всё же адекватно оценивал и тогдашнюю систему блата (никого в высших эшелонах власти, могущих составить протекцию, у нас не было), и мешанину в «нац» и «соц» происхождении, поэтому рисковать не стал.

В «Мориску» же (так тогда называли «второй идеологический вуз страны») поступил с первого захода. По английскому и сочинению получил «четверки», а русский-литературу и историю сдал на «отлично». Помню, во время заключительного экзамена, по истории, в аудитории вдруг возник сам Юрий Иванович Горшенин – декан переводческого факультета, а «по совместительству» полковник КГБ, и что-то пошептал экзаменаторам… Как потом выяснилось, мой немногословный батя решил подстраховать сына звонком и через свои связи как-то вышел на Горшенина. Впрочем, учитывая мои безупречные знания школьной программы это было лишне. К тому же набранных балов, включая средний бал аттестата в «4,5», для поступления и так хватило с запасом.

А вот отличница Светка, как это ни странно, очков не добрала, неожиданно схватив «тройбаны» за сочинение и English, хотя объективно знала английский гораздо лучше меня. Не найдя своей фамилии в списке поступивших, она не могла сдержать слез обиды. Я тоже в тот момент крутился возле этих «дацзыбао», вывешенных у входа в корпус «Б» – новое здание института, и Светка, подбежав ко мне, не стесняясь народа, навзрыд разрыдалась у меня на груди…

Вбив себе в голову, что это было ошибкой поступать на «мальчишеский» переводческий факультет, на следующий год она решила сдавать на педфак. А пока пошла работать пионервожатой, чтобы знание языка подкрепить наличием трудового стажа. (В те годы это давало преимущество при прочих равных условиях с конкурентами-абитуриентами).

Рассказчик же в первый год обучения в «кулледже» (все студенты наш вуз называли почему-то именно так, на английский манер, с ударением на первой слоге) трудностей не испытывал – хитрые языковые предметы, малоинтересное копание в «дерьме языка», и «спецура» еще не начались. Упор первокурсникам в ту пору делали на общеобразовательных предметах, в которых я чувствовал себя, как рыба в воде, поэтому с удовольствием предался «околостуденческой» жизни…

Прогуливал лекции по какой-нибудь «истории партии» или «марксистско-ленинской философии», предпочитая им кино и музеи, ходил на экскурсии, бродил по переулкам Центра, пил пиво в «корпусе «Г», как у нас называли пивную неподалеку от института. (Неофициальное название питейного заведения расшифровывалось просто: в институте было три корпуса – старый «А», расположенный в бывшем доме московского генерал-губернатора, новый «Б», построенный в семидесятых, и через переулок – «В», дореволюционной постройки, где до Октября, по преданию, располагались «номера». Соответственно, пивной зал, нарекли корпусом «Г»).

И не без смысла! Ведь студенты среди его посетителей составляли едва ли ни большинство. Помимо ин’язовцев, тут частыми гостями были универские гуманитарии – журфаковцы и ИСААшники, приезжавшие сюда с Манежа, и мгимошники, чье главное здание в те годы также располагалось неподалеку. Хотя будущих дипломатов наблюдалось на порядок меньше.

О, неповторимые московские пивные семидесятых, начала восьмидесятых годов! Я имею в виду не респектабельные «Жигули», «Саяны», «Золотой фазан» или какой-нибудь «Коралл» с «Сайгоном», «Яму» с «Ракушкой» или «Клешню» с «Шайбой», а обыкновенные простонародные «стояки», где пиво продавали из «автопоилки» за двугривенный или (чего лучше и колоритнее!) где хмельной напиток прямо из бочкового крана наливала какая-нибудь полногрудая Маша или золотозубая тетя Клава. Это были не только места для утоления питейной жажды мужиков самых разных возрастов и страт советского общества, но и для утоления жажды общения.

По сути, это были самые настоящие мужские клубы. Нет, не в опоганенном «общечеловеками» педерастическом смысле слова «клуб», а в том смысле, который в него вкладывали в позапрошлом веке. Да, да! Это были советские «Английские клубы» и «Салоны мадам Шерер», если хотите. Где отцы и сыны семейств могли отдохнуть от повседневных дел и забот, расслабиться с душевными, понимающими и «без заморочек» подругами, насладиться зачастую весьма изысканным обществом, умной философской беседой, обсудить актуальные новости от политики до футбола-хоккея, поиграть в картишки, шашки-шахматы или домино прямо за столиками и стойками или в какие-нибудь самими придуманные забавные игры.

В корпусе «Г», к примеру, любимой игрой мужиков была «кружка». Смысл ее был довольно прост: в пустую пивную посуду водящий клал рубль, то бишь «заряжал кружку» и объявлял время, за которое желающие могли его выиграть. Допустим, пять минут. Выиграть можно было, кидая в кружку пятаки с оговоренного расстояния, к примеру, с десяти плит, которыми был вымощен пол пивной. Кидали по очереди. Попал в кружку – молодец, забирай рубль, и всё, что накидали промахнувшиеся. В противном случае побеждал водящий, который забирал свой рваный обратно вместе с пятачочным «наваром», который тут же и реализовывался по понятному назначению. Мн-да…

Кто не сиживал, виноват, кто не «выстаивал» в подобных местах, не отмечал в них сдачу экзаменов, первую стипендию или получку, выигрыши нашей сборной, дни рождения или даже свадьбы, кто зимой не пробивал пальцем лед в замерзшем на открытом воздухе пиве, тот не может утверждать, что знает доперестроечную Москву! Суть и атмосферу столичных пивняков того времени великолепно передал замечательный поэт Борис Камянов:

Демократичны русские пивные.
Бухие старикашки-домовые
Соседствуют с майором КГБ.
Художник, заскочивший на минутку,
Квартальную притиснул проститутку
С креветочным ошметком на губе.
У каждого есть склонность к разговору —
Поэт читает эпиграмму вору,
А участковый с диссидентом пьет.
Свершается загадочное действо:
Интеллигент нисходит до плебейства,
И мысли изрекает идиот…

Вот в таком-то питейном заведении я и бился с зеленым змием вместе с самыми отчаянными ин'язовскими и университетскими «бойцами». А кроме того, фанатствовал на стадионах, ходил с друзьями в походы выходного дня по Подмосковью, крутил мимолетные романы с барышнями-сокурсницами и вечерницами, зависал у иногородних друзей и подруг в ин’язовских общагах – на Петроверигском и в Сокольниках…

Дабы у читателя не сложилось превратного мнения, что на первых курсах автор этих строк только и делал, что гулял да бездумно веселился, специально скажу: в свободное от гулянок время я умудрялся делать еще уйму всяких дел! Дежурнил в комсомольском оперотряде, помогал маме по хозяйству, бегал по магазинам. Когда была возможность, возил младшего брата на хоккейные тренировки. Иной раз и сам ходил по старой памяти на занятия по каратэ до его запрета (было в советской истории и такое).

А в дополнение ко всему перелопачивал колоссальный объем печатной информации: читал русских и зарубежных (в переводе) классиков, Гаррисона, Робинса, Ирвина Шоу и Стивена Кинга по-английски, Монпасана и Анатоля Франса по-французски, морщился от обязательных к прочтению коммунистических газет: британской “Morning Star” и американской “Daily World”, французской “L’ Humanitй”, доставал буржуазные “Newsweek” и “Time”, проглатывал выписываемые в семье «толстые» журналы – «Новый мир», «Иностранную литературу», любимый «Север», еженедельники «За рубежом» и «Неделю» и ежедневные «Правду», «Труд», «Советский спорт» и «Комсомолец», а также специально заказываемую отцом из Киева очень интересную в ту пору «Спортивную газету» на украинском.

С первой стипендии у Ленки Акимовой, жены нашего «штатного» гитариста Женьки Филиппова, фактически – хозяйки самого настоящего салона для друзей и творческих личностей, в который была превращена их квартира на 2-й Брестской, выторговал Библию! (Очень хотелось после «Мастера и Маргариты» и популярных книжек Зенона Косидовского с изложениями Евангелий и Ветхого Завета, познакомиться с реальными первоисточниками). Как сейчас помню, за карманного формата Книгу Книг, изданную где-то в Штатах на папиросной бумаге, я выложил ровно стипендию – сорок целковых. На много месяцев она стала моей настольной книгой. Методично и вдумчиво, вникая во все тонкости, штудировал потом оба Завета, а это, кто знает, не даст соврать, занятие серьезное и кропотливое.

Библейские сюжеты настолько увлекли меня, что я решил освоить язык оригинала, то бишь иврит, который после разрыва дипотношений с Израилем в 1967 году фактически попал под запрет. В годы развитого социализма его можно было изучать разве что в подпольном ульпане, куда я и «проник», используя свои еврейские знакомства. Так что с квадратным письмом мне довелось подружиться даже раньше арабской вязи – моей детской мечты…

И надо же – ведь всё успевал! Совсем как герой фильма «Афоня» – «и в фонтаны нырять, и на танцах драться». Эх, молодость, молодость! Когда ты юн, полон сил, когда ты легок на подъем, когда с жадностью готов впитывать всё новое, оно тебе легко и дается. И открывается, и само в руки плывет…

Что же касается гулянок, блюстителям морали и нравственности скажу так: а кто в юные годы не гулял, пытаясь почувствовать себя наконец-то взрослым? Только лишь недужные или немногочисленные праведники. Хотя соглашусь, конечно, со старшими и констатирую в назидание нынешней молодежи: в общем и целом, в разгульном образе жизни, толка особого нет, разве что в плане накопления опыта.

Но, как известно, всё в мире относительно, и даже в пьянке иногда тоже бывает польза. Как, к примеру, в случае, произошедшим со мной. Именно потребление горячительных напитков помогло однажды избежать беды: назюзюкавшись, я не пошел на футбол, где в тот день в Лужниках в давке погибло много народа… Воистину неисповедимы пути Господни! Но вернемся к повествованию…

6

…Светка, действительно, поступила на следующий год на педфак. Но, как это ни странно, нас это не сблизило. Во-первых, переводческий и педагогический факультеты учились в разные смены, чередуя «утро» и «день», а во-вторых, слишком разные у нас были компании. К тому же, так уж исторически сложилось, что парни-переводяги больше общались с вечерницами, нежели с педагогинями. Лишь раз как-то, внимая настойчивым просьбам хмельного однокурсника Сашки Тумаркина, «выписать каких-нибудь новых, приличных мамок», пригласил я «на мазу» Свету «с подругой», о чем пожалел…

Дело в том, что моя землячка с одногруппницей в придачу хотя и приехали сразу и без разговоров по указанному адресу, но также быстро, сославшись на какие-то дела, и ретировались. Разгадка, как я позднее сообразил, была простой: вновь прибывшие-то были трезвыми, как стеклышки, а наша компашка – уже изрядно поддатой. И девчатам смотреть на пьяных переводяг никакого плезира не было. Нельзя сказать, что они были некомпанейскими. Нет, конечно. Вот, кабы вместе начинали, другое дело, а догоняться для «приличных мамок» в наше время было не комильфо…

Никаких претензий по поводу неудавшегося «сейшена» Светка мне не высказала, и мы продолжали оставаться в совершенно дружеских отношениях. Перезванивались, делились институтскими новостями, обсуждали новые фильмы, прочитанное…

Я всё, помню, нахваливал Стивена Кинга. И за интересный язык, и за неординарные сюжеты – тогда он еще не скатился к примитивным страшилкам на потребу массовому читателю, а писал вполне художественные романы с элементами мистики типа «Мертвой зоны» или «Сияния» (ах, какой чудный оскароносный фильм снял по нему Кубрик с Джеком Николсоном в главной роли!). Светка же предсказуемо была без ума от «Унесенных ветром» и главной героини романа Скарлетт О’Хары. (Видимо, вольно или невольно она впоследствии и копировала ее стиль поведения. Но тогда, естественно, это мне и в голову не могло прийти). Впрочем, литературный консенсус у нас был безоговорочно достигнут на ирвиншоуском «Богаче и бедняке» и чейзовском «Мираже»…

Время от времени хаживали мы и на какие-то, как бы сейчас сказали, «значимые» мероприятия. Помню, приглашал Светку на Приз «Известий» – на наших с чехами. Это считалось очень круто, и на такой хоккей ходили все возрасты и полы. Потом батя доставал нам билеты на «престижный» концерт в Кремлевский Дворец съездов. Не помню, то ли на День милиции, то ли на День космонавтики…

Светка тоже не оставалась в долгу, оказывая мне знаки внимания в виде приглашения на «закрытые» кинопросмотры на «Мосфильм» то «про каратэ», то «про любовь», на спектакли в «Театр на Таганке», жаль, уже без Высоцкого…

А еще пару раз подруга детства, видимо, по просьбам моей матушки, не одобрявшей сыновьи загулы, вытаскивала меня из «корпуса «Г» и насильно везла «под конвоем» домой. В этом же пивном заведении она меня нашла и спустя два года, и увела в расположенное неподалеку кафе «Ярославна» «для серьезного разговора»…

Она была уже на третьем курсе, а я, соответственно, на четвертом. В отличие от первого курса, когда за отличную успеваемость во втором полугодии я получил аж повышенную стипендию в пятьдесят целковых (весьма приличная по тем годам сумма!), второй курс я закончил еле-еле, без всякой стипендии, зато с летними пересдачами.

Поэтому на третьем курсе после традиционного для тогдашних ин’язовцев празднования «медиума» – гулянки по поводу прохождения половины срока институтского обучения, то бишь двух с половиной лет – я не то, чтобы взялся за ум, нет, но весьма кардинально пересмотрел тактику поведения и обучения. Решил, как призывает восточная философия, которой я тогда здорово увлекся, идти «серединным путем».

Во-первых, чтобы банально не поперли из колледжа, с серьезными загулами, к радости родителей, резко охланил. (Разве что пивком мог изредка размяться, но исключительно для поддержания формы). Да и скучновато стало общаться в чисто питейных компашках после прочтения Библии и Алмазной сутры. Ведь, если ты не законченный дебил, то, прочитав их, уже просто не сможешь жить ради получения удовольствий, поглощения еды и питья да реализации инстинкта размножения. А обязательно будешь задаваться вопросами о добре и зле, о любви и ненависти, о свободе и счастье, о жизни и смерти… Впрочем, дебилы Танах и Ваджраччхедику праджняпарамиту не читают.

Во-вторых, прислушавшись к советам старших товарищей, и по собственному разумению, я пришел к выводу, что нельзя объять необъятное: отличником быть всё равно не получится, да и кому он нужен, красный диплом-то? Как говорится в старой студенческой присказке: лучше иметь синий диплом и красную (то бишь румяную) физиономию, чем красный диплом и синюю физиономию. Поэтому на все предметы налегать не стал, а принялся учить только те, которые, как думалось, могли пригодиться для дальнейшей карьеры. (Распределяться я твердо решил «по войне», то бишь по военной кафедре). На остальное же откровенно забил. То есть вникал лишь для вытягивания зачета или экзамена на «троечку».

Так что всякие практики, лексикологии, сопоставительные грамматики с морфологиями и синтаксисом и прочее «языковое дерьмо» первого и второго языков «пошли лесом», равно как всякие истматы, диаматы, «научные» атеизмы и другие отвлеченные и далекие от жизни предметы…

Зато по тактике, военному переводу, истории войн, уставам армий потенциального противника, газетной и политической лексике, страноведению, истории, литературе и географии, экономике и культуре стран изучаемого языка, их госполитстрою и избирательной системе, а также по другим дисциплинам, скрывавшихся под будоражащим воображение названием – «спецпредметы», оценки у меня были только отличные. (Любопытно, что в дипломном вкладыше у меня потом и оказались или «пятерки», или с трудом натянутые «трешки». «Четверок», кроме физкультуры, вроде, и не было).

Мн-да… Что и говорить, умели тогда готовить спецов, умели. Много еще чего интересного и потенциально полезного для будущих военных переводчиков, переводчиков-референтов, сотрудников различных госструктур, связанных с «международкой», да журналистов-международников мы изучали. За годы обучения и т. н. «языковых стажировок» (за редким исключением, правда, не в Америках и Европах, а в войсках – в Африках да Азиях), всё это, конечно, не могло не осесть в мозгах, как их ни запудривали вдобавок к перечисленному научным коммунизмом, историей КПСС да марксистско-ленинской философией…

Разбуди меня ночью и через десяток лет после окончания института, я бы без труда изобразил акцент восточного побережья, доложил о действиях роты Армии США в наступлении и обороне и даже объяснил бы особенности процедуры вынесения импичмента американскому президенту. Причем, заметьте, никаким американистом я не стал, более того – ни дня не работал на данном направлении, так что сии приобретенные знания и навыки мне, увы, не пригодились. Но вернемся к хронологии и повествованию…

…После летней практики в «Интуристе», которую мы проходили по окончании третьего курса, у меня появилось новое увлечение. Дело в том, что совершенно случайно, из-за отсутствия мест в англоязычных отделах, я попал в «Восток-2» – отдел, который ведал приемом туристов из стран Восточного Средиземноморья, в основном, арабов. Посему, вольно или невольно, пришлось резко въезжать в арабский язык. Мне это было легче, чем другим коллегам с первым английским, поскольку я уже имел весьма неплохое представление об иврите – двоюродном брате арабского, о чем, по понятным причинам, разумеется, умалчивал.

Ловя от нового языка полный кайф и памятуя о детской мечте – разгадать узоры арабской вязи, я, применил всё свое обаяние и договорился о прохождении ускоренного обучения на годовых интуристовских курсах. Таким образом, к штудированию Библии, вед, Дхамапады и буддийских сутр добавились Коран, хадисы, записи учения суффиев. В-общем, увлек меня тогда Восток, увлек. И, надо сказать, долго не отпускал…

Мою успеваемость и усердие на означенном «треке», видимо, заметили и оценили по своим видам. В один прекрасный день меня вдруг вызвали в институтский партком «для беседы». Там улыбающийся парторг как-то очень долго жал мою руку, заглядывал в глаза (злые языки утверждали, что он был тайным гомосеком), причмокивая языком, а затем «передал» двум вежливым товарищам в строгих серых тройках и вышел из кабинета.

Вежливые товарищи в тройках, прежде чем начать разговор, взяли с меня подписку о неразглашении. Оказалось, они прекрасно знакомы с моей небольшой тогда еще биографией, хорошо осведомлены о нюансах студенческой жизни и учебы, в курсе подробностей практики в «Интуристе», знают о моих увлечениях, а самое любопытное – о моем начальном владении ивритом, что я, повторю, абсолютно не афишировал. Читая на моем лице смущение и некоторый страх, к моему удивлению, ни в какую кутузку меня за изучение «сионистского языка» не поволокли, а наоборот, называя по имени и отчеству, похвалили:

– Очень хорошо, что у вас, Михаил Георгиевич, есть стремление и способности к языкам.

После чего сделали предложение в духе Дона Корлеоне. В смысле, от которого нельзя отказаться. Нет, не стучать на сокурсников, чего-чего, а стукачей, стучавших по разным линиям разным «кураторам», в колледже хватало. Предложение, «с учетом знания тамошних языков» касалось стажировки на Ближнем Востоке, а также вопроса о возможном «целевом распределении» по окончании вуза, «если сложатся обстоятельства».

…Что касается Светки, то она на какое-то время как-то выпала из моего поля зрения. Нет, мы, конечно, иной раз созванивались с ней по поводу каких-то текущих институтских моментов, а порой и виделись, когда в обед две смены – «переводчиков» и «педагогов» пересекались у киоска возле входа в старое здание института. И, также, как и в школьные годы, перебрасывались несколькими словами, заканчивающимися традиционными обещаниями «быть на созвоне».

И вот, в тот день подруга детства отыскала меня в «корпусе «Г» и увела в кафе для «разговора»…

7

В «Ярославне», заказав для разговора пол-литровый графин коньяку «под лимончик», Светка погнала с места и в карьер:

– Майкл, я выхожу замуж.

– ???

– Выхожу за Бориса, моего однокурсника, ты его не знаешь, honey[1], он ведь в «Г» не ходит, – усмехнулась девушка. – Хотя, может, и видел в библиотеке у Вальки своей рыжей, или в столовой. Он такой, э-э-э, немного ботанического вида в очках, как у Джона Леннона…

– Опаньки! – выпитый коньячный «полтинник» враз согнал с меня предыдущий пивной хмель. – Да, вроде, представляю его. А «ботаник» твой, извини, не иудейских ли кровей часом? Во всяком случае, внешность у него довольно характерная…

– Да, – Светка подтвердила мою догадку. – Он наполовину еврей, по маме. А фамилия у него – вполне русская, на «-ов», по папе. Поэтому в институт без проблем приняли. К тому же, на всякий случай, он не рискнул поступать на переводческий, а сразу пошел на педфак. Очень умный и перспективный.

Я усмехнулся:

– Кто бы сомневался! Ну теперь я за тебя спокоен. Будешь за ним, как за каменной стеной. Что ж, как говорится, совет вам да любовь…

– Не то, – мотнув головой, Светка тоже заглотнула темно-коричневую жидкость и закусила лимоном, – honey, ты говоришь не то.

– А что ты хочешь, чтобы я сказал? – удивился я. – Или тебе надо мое благословение? Так я не поп и не раввин…

Меня почему-то начала охватывать злость. Нет, я не ревновал Светку. Никаких чувств к ней, как к женщине я никогда не испытывал. Ведь наши отношения всегда были чисто дружескими. Тем более, что в коллеже, помимо быстротечных случайных романов на первом курсе, у меня уже были и «постоянные любови» – сначала Валька, библиотекарша, учившаяся на вечернем, а потом Ира – секретарша с военной кафедры. (Я даже делился со Светкой рассказами о них). А в те дни наметилась симпатия и с преподавательницей по синхронному переводу…

Светка между тем взяла меня за руку и продолжила:

– Майкл, я всё решила, всё взвесила. Я знаю, ты меня не любишь. Глупо было бы ожидать от тебя подобного, если ты никогда не проявлял ко мне внимания и интереса в этом плане. Но я хочу, чтобы первым мужчиной у меня был ты…

Во дела! Признаться, не ожидал такого разворота! Я налил еще коньяку и, не дожидаясь подругу, выпил.

– Видишь ли, Света, – начал я «проповедь», – у меня никогда не было, и, наверное, не будет девушки. Ну, в смысле именно девочки. Это моя принципиальная позиция… Ведь, как честный и порядочный человек, коим себя считаю, я бы должен был тогда на ней жениться. Но жениться в силу целого ряда факторов, тем более теперь, когда есть некие обстоятельства, которые от меня не зависят, я никак не могу…

– У тебя какие-то обязательства перед какой-то женщиной?

Похоже, Светка всё «поняла» с женской точки зрения.

– Да, нет, – поморщился я, – женщины тут вообще не при чем. Дело в том, что нам всем, ну, или многим ребятам с переводческого, по окончании курса предстоят стажировки в веселых странах. А то, что они будут проходить именно там, а не в Англиях и Штатах, у меня нет никакого сомнения. Я ведь, как и большинство моих приятелей, не отличник и не блатной. Поэтому никаких серьезных отношений, в плане с женитьбой, я сейчас начинать не хочу. Всякое ведь может случиться.

– Что ты имеешь в виду, honey?

– Что-что? Да ухандокать могут запросто в Чернопопии, Афгане или в какой-нибудь Арабии! – усмехнулся я. – Чего тут непонятного? А хуже того – покалечить. Разве было бы честно взваливать на молодую жену заботу о калеке?

– Ха-а, – задумалась Светка. – Ну, во-первых, от стажировки можно отмазаться, скажем, по болезни. Или перевестись к нам на педфак, «педиков» ведь на стажировки не посылают. Во-вторых, я же тебе сказала, что мне от тебя женитьбы не нужно. Я и так выхожу замуж. Просто я хочу, honey, чтобы первым, понимаешь, ПЕРВЫМ, у меня был именно ты! В причины я вдаваться не буду. Считай, что это моя блажь. Боже мой, до чего ж ты непонятливый!

И вот тут я, помню, озлился уже натурально:

– О как! Ну, во-первых, отмазываться, а тем более переводиться на «пед», я не собираюсь. Какой я после этого был бы мужик? Во-вторых, это означало бы поставить крест на всей дальнейшей карьере. Мне ведь, кроме как под погон, после вуза, извини, податься некуда. Родители, как ты знаешь, у меня по медицине. Родня тоже никакого отношения к сферам, где применяется язык, не имеет. Устраивать меня некому – ни дедушки в ЦК, ни папы во «Внешторге», ни дяди в МИДе, ни тети в Совмине у меня нет. Не в «Интурист» же, блин, идти в халдеи или на какую-нибудь таможню – “Sir, open Your case, please![2]”

– Не заводись, Майкл!

Куда там! Меня уже несло вовсю, и я продолжил «гонку»:

– А в-третьих, и в самых главных, я так понимаю – в качестве мужа, значит, я не интересен. Тебе, вишь, перспективного «ботаника» подавай. А я только как «бычок-первопроходец» нужен что ли?

– Нет, не то, не то ты говоришь, honey, – попыталась сгладить Светка, – ты не так всё понял.

– Да как раз всё, что надо, понял! И очень хорошо! – меня уже было не остановить. – Мне такие расклады не в кайф! Ясно!?

Светка заморгала глазами. Она явно рассчитывала на что-то другое…

– Тебе неинтересно мое предложение? – она была готова натурально расплакаться.

– Хм, – усмехнулся я, – что-то много стало в последнее время всякого рода «предложений». Мне тут намедни уже сделали одно…

– Что ты имеешь в виду?

– Не важно! – махнул я рукой. – Это я так, к слову. Свет, вот скажи, а что ты себе думала, говоря мне всё это?

– А разве ты этого не хочешь, Майкл? – Светка опять часто заморгала, не замечая, что я снова «завелся» на ее слова.

– Вот, блин, она думала, что меня прям осчастливит пересыпом! Тоже мне – «приз»! Знаешь, что, honey, – передразнил я подругу, – иди-ка ты в тохет вместе со своим «предложением» и со своим умным женихом! Счастья вам! Мазл тов!

– Что-что, куда? – переспросила моргающая Светка.

– У женишка спроси! – огрызнулся я. – Он тебе переведет!

Я долил весь остававшийся коньяк себе и залпом выпил. Затем, кинув в рот лимонный ломтик, встал из-за столика и поспешил к выходу.

В дверях всё же оглянулся. За столиком, уткнувшись себе в локоть, содрогалась в рыданиях Светка… У меня защемило в груди – невообразимая жалость к ней охватила меня в тот момент. Но я решительно открыл дверь на улицу…

…Вечером Светка мне позвонила. (Видимо, уже отошла от эмоций).

– Майкл, извини меня, пожалуйста, за сегодняшнее, – начала она, – и забудь наш разговор. Его не было. Хорошо?

Я тоже ни одной голосовой ноткой не выдал оставшегося неприятного осадка.

– Хорошо, Свет. И ты меня извини, если наговорил чего лишнего и обидного в сердцах.

– У нас роспись через три недели, пятнадцатого, в «Грибоедовском» в два часа. Потом традиционный объезд города на машине, Борис «Чайки» заказал, потом в пять вечера банкет.

– Где отмечать-то будете?

– В «Украине». Там у отца метрдотель знакомый. Хотели в «Филях», но там бармен – дядя Марат, помнишь его, конечно, в отпуске, или еще где…

– Хорошо, что не у нас в «Филях», а то бы все стекла у Марата побил, – пошутил я.

– Да ладно, – усмехнулась Света. – Тебе приглашение присылать или так придешь, honey? Ты же, как никак, друг детства…

– Нет, извини Свет, не приду. Во-первых, пятнадцатого я занят – у меня тренировка. А во-вторых… Ну не важно, что во-вторых…

– Ясно, – отозвалась она, и помедлив, вдруг спросила, – хочешь, я всё отменю?

– Да нет, Свет, чего уж тут отменять, раз ты всё обдумала и решила. Еще раз – совет вам да любовь. Правда, рад за тебя, и совершенно искренне поздравляю. Чего мне твою жизнь и судьбу ломать, если я в себе не уверен? Всё равно быть тебе женихом, во всяком случаем, в обозримом будущем не смог бы… К тому же, еще раз извини и не обижайся, пожалуйста, я к тебе очень хорошо и с нежностью отношусь, но чисто по-дружески, понимаешь…

– Понимаю, – ответила Света, – не продолжай. А что у тебя, кстати, с Еленой Юрьевной – синхронисткой, любовь-морковь или так, несерьезно?

– Вот, блин, ничего не скрыть в альма-матер, прямо как у бабушки в деревне! Все, ядрена шишка, всё знают! Я вот, только не знаю…

– Да ладно, не заводись опять. Это я ведь так, к слову, – вздохнула Светка и вдруг прибавила. – Я теперь знаю, какое будет у меня платье на бракосочетании… Ладно, пока… И тебе счастливо, honey!

И она положила трубку, показав, что разговор, а, может быть, и нечто большее, закончен.

…Все три недели перед Светкиной росписью чтобы я ни делал, постоянно мыслями сбивался о Светке, чего прежде со мной никогда не случалось. Но ни я, ни она больше друг другу не позвонили. Пятнадцатого, в субботу, я был, конечно, не занят, и в указанное ей время подъехал к «Грибоедовскому» загсу. Надев неприметный прикид, и надвинув на глаза отцовскую кепку-«яшинку», я «по-шпионски» растворился в толпе гостей многочисленных брачующихся.

В два с чем-то, на ступенях показалась «моя» пара. Светкин жених мне не понравился. Было в нем что-то чужеродное, «инопланетное» и отталкивающее, как в юных спецшкольниках. Он несколько комично смотрелся в явно не по плечу широкополом костюме. («Еще бы лапсердак со штраймлом напялил, шлимазл!» – ревниво подумал я тогда). Был он ниже Светки на пол головы. И так высокая Светка зачем-то надела еще и каблуки! (Нарочно?). Платье ее было черным с искрящимися блестками, совсем как у Джулии Лэмберт…

8

…Прошло несколько лет. В один теплый осенний вечер я засиделся у себя в редакционном кабинете в здании, за архитектурные формы прозванного в народе «телевизором». Оно, как и многое в Москве, появилось к Олимпиаде-80 на углу Герцена (тогда еще не переименованной обратно в Большую Никитскую) и Тверского бульвара. Как и все дежурные по отделам, считывал речь Горбачева, присланную из ЦК…

Уже несколько месяцев я работал в ТАССе, весьма престижной по советским временам конторе. В стране вовсю бушевала перестройка, которая, правда, еще не вступила в свою завершающую стадию, поэтому об «общечеловеческих ценностях» и «суверенитете республик» пока не говорили. В ходу были другие фразы: вслед за «перестройкой, ускорением и гласностью» заблажили о «демократизации партийной жизни» и «возвращении к ленинизму». «Больше социализма, товарищи!» – вещал с трибуны плешивый меченный генсек, духовный отец распада, будущий «главный немец» и обер-предатель…

Видимо, для того, чтобы этого самого «горбачевского социализма» стало совсем много, всё более маразматические формы приобретала ширившаяся антиалкогольная кампания. Массово вырубали виноградники, уничтожали ликеро-водочные заводы, закрывали питейный заведения. С утра в винные лавки выстраивались огромные очереди…

Как следствие (ведь на «алкогольных деньгах» держался большой сегмент экономики) – прилавки постепенно пустели, возникал тотальный дефицит. Из продажи стали исчезать то одни, то другие виды промтоваров, табак, еда… Из-за дефицита рвались устойчивые хозяйственные цепочки, предприятия начинали простаивать, пошли первые увольнения «лишних» людей… Спустя сорок лет после войны возвращались к карточной системе. Для благозвучия, впрочем, карточки обозвали «талонами».

О близких кардинальных переменах в жизни общества свидетельствовали разворачивающиеся дискуссии об истории, экономике, культуре, послабление цензуры, появление фактически оппозиционных власти (хотя ею же и учрежденных!) либеральных изданий типа «Огонька», «Московских новостей», начавших лихо очернять всё, что было дорого нескольким поколениям советских людей, разрешение алии – еврейской эмиграции, дозволение новых форм хозяйствования в виде кооперативов, хозрасчета и подряда. Пошли разговоры о выборах на альтернативной основе, начались брожение и разброд на окраинах, которые были готовы полыхнуть огнем…

Я уже давно закончил институт. После выпуска, ввиду «не-сложившихся обстоятельств» с «целевкой», выбил свободное распределение, и через несколько месяцев проверок, оказался в одной из войсковых частей. Там, «отточив перо» в отраслевой армейской газете и печатном органе МВО «Красный воин», двинул дальше по «писательской» линии.

Следующим этапом стал ТАСС, еще тот, кондовый, советский. По протекции друзей меня приняли в Главную редакцию союзной информации, и я пока не понял, нравится мне там или нет. Неспешно вникал в суть редакционного процесса, пытался постичь хитросплетения тамошней творческо-производственной жизни, старался разобраться в характерах коллег и рабочих нюансах. Кто с кем водит дружбу, кто под кем ходит, кто кого куда или кому толкает, и прочую белиберду и бессмыслицу…

А заодно прикидывал шансы на какую-нибудь перспективную командировку, постепенно приходя к выводу, что «приличных» стран и городов в обозримом будущем не светит. Во-первых, для этого надо было бы перевестись в профильную Главную редакцию иностранной информации, во-вторых – срочно жениться или вступить в продолжавшую, несмотря не перемены, рулить партию.

Однако знакомые «гриишники» просветили, что и от их редакции для неблатных и не большезвездных «подкрышников» маячили разве что Ближний или Средний Восток, или Черная Африка. Та-ак, блата нет, больших звезд тоже. Значит, как минимум, надо стать партийным или женатым?

Записываться в коммунисты по идеологическим соображениям не хотелось. Ну вот никак не мог я принять душой, какую политику партия на протяжении большей своей истории вела по отношению к вере и верующим! А нацменьшинства? Разве может быть целый народ «контрреволюционным» или «вражеским»?! Правильно ли, что за предательство или малодушие немногих коллективная ответственность ложится на всех? И всех – женщин, детишек, стариков – выгоняют из домов, сажают в теплушки и везут в голые степи или в тайгу? А разве допустимо для «лишения противника тыла» во время партизанских рейдов сжигать целые деревни, как, скажем, в Карелии, обрекая их жителей на верную гибель в зимнюю стужу?

Жениться в принципе было бы можно, но, как на грех, никакой подходящей кандидатуры на тот момент на горизонте не наблюдалось. С моей же тогдашней пассией – упомянутой выше Еленой Юрьевной, преподавательницей из колледжа (она была постарше меня на несколько лет), отношения в силу самых разных причин постепенно заходили в тупик. Да и не поехала бы никогда, проработав много лет в Нью-Йорке, эта красивая, умная, ухоженная и утонченная женщина из дипломатической семьи, к тому же с малолетней дочерью от первого брака, туда, где война и кровь, грязь и антисанитария, тяготы и лишения, а подчас и реально дырявая крыша над головой…

Впрочем, и у меня ехать в условные Аден, Адис-Абебу или даже в какую-нибудь Уагадугу, особого желания не возникало. Ведь мои прогнозы относительно языковых стажировок в «веселых странах» полностью сбылись: больше десятка однокурсников не вернулись оттуда, или вернулись, так скажем, с большими потерями. Кто-то подорвался на мине, кого-то подстрелил снайпер, кого-то убили на боевых, кто-то сорвался в пропасть на горном «серпантине», кто-то утонул в океане, кто-то сгорел от тропических лихорадок, кому-то для спасения от потрав оттяпали пол желудка, кому-то ампутировали конечности. Самые трагикомичные случаи произошли в Мозамбике. Там одного бедолагу, боявшегося океанских акул, а посему залезшего купаться в реку, крокодил едва не утащил на дно. Другому повезло меньше – бегемот откусил ему ногу…

Да что там! Я и сам два с лишним месяца после возвращения в Москву провалялся в бреду и собственном дерьме, отхаркивая кровью неизвестную южную заразу. Выжил – чудом! (Спасла мама, доставшая нужные заграничные лекарства и упросившая врачей позволить ей быть рядом). Валялся в больничке, а не в госпитале, потому как по всем бумагам, естественно, числился гражданским, и меня по-быстрому и по-тихому отправили на родину. В самом деле, ну а чего портить статистику по боевым и санитарным потерям? А в Союзе-то, мало ли кто чем болеет? С тамошнего гражданского начальства и спрос…

Мн-да… Это потом, в зрелости вдруг накатывает ностальгия по пальмам, барханам или горам. (Хотя это, скорее, ностальгия не по пейзажам, а по ушедшей молодости, утраченным надеждам и улетучившимся иллюзиям). Тогда же ни меня, ни большинство моих товарищей-ветеранов в долгосрочку на Восток или в Африку и арканом было не заволочь, даже при очень высоком курсе доллара и чека…

За всё это время Светка лишь раз возникала в моей жизни. Но как! Мы встретились совершенно случайно, года за полтора-два до описываемого эпизода, в компании друзей-переводяг.

Один из наших товарищей – «португалец» Игорь Соловьев вернулся тогда из очередной командировки в Анголу. Он критически оглядел свое холостяцкое кооперативное жилище, купленное на «кровные», которое сдавал под присмотр знакомым, и приуныл. («Ну, ладно, кровать проломили, видно, так хотели, что с ногами на нее прыгнули. Но зачем же унитаз-то было выкорчевывать из пазов и плиту на кухне курочить?!»). В общем, найдя свою квартиру в абсолютно непотребном виде и совершенно непригодной для проживания, Соловьев не нашел ничего лучшего, чем закатить по этому поводу грандиозную пьянку. Благо, наличными чеками и рублями можно было хоть эту саму раскуроченную плиту растапливать…

И целую неделю в его хате на Юго-Западе дым стоял коромыслом. Гости и девицы меняли друг друга, как в калейдоскопе, а «на хозяйстве» оставались лишь самые стойкие «бойцы». Я – и то решил тряхнуть стариной, отозвавшись на зов «ветеранов движения», хоть и давно завязал с гулянками. По такому случаю ушел под защиту Красного креста, то бишь выправил у знакомого военврача необходимые бумаги. И, сказавшись в части больным, на три дня прибыл в распоряжение «Южного Фронта». Под конец моего бюллетеня и случилось то памятное происшествие.

…Я и не понял сразу, что передо мной стоит реальная Светка, а не смысловая галлюцинация. Улучив момент, я даже – как бы невзначай – дотронулся до нее. Нет, это была Светка, во плоти и крови. Оказалось, она приехала сюда со своими подругами, одна из которых оказалась знакомой Соловьева. Подруги-то и затащили Светку «в гости» отвлечься от суровых семейных будней, пока ее очкастый умный муж ошивался в стационаре с липовой язвой на предмет отмазки от «непобедимой и легендарной».

Помню, весь вечер за Светкой ухаживал какой-то соловьевский приятель, тоже офицер-«африканец», подливал ей горячительное (спиртное и закусь по причине «борьбы с пьянством» предусмотрительно закупили в «Березках» в неограниченных количествах), говорил двусмысленные комплименты и завлекал африканскими байками типа охоты на носорогов, налетом мартышек на советский военный городок и особенностями приготовления супа из акульих плавников.

Я отчего-то на это обиделся. Причем особо расстроила меня рассказка про человекоподобных зверюшек. «Тоже мне «Рамаяна», блин!» – насупившись, я заливал в себя одну за одной стопки с каким-то совершенно отвратным буржуйским пойлом – то ли вискарем, то ли джином. Перед глазами вдруг отчетливо заскакал друг Рамы – хвостатый Хануман во главе войска союзных индийцам боевых обезьян. Макаки потрясали копьями и уже были готовы двинуться в «яростный поход» на Ланку, освобождать похищенную демоном Раваной красавицу Ситу. Мн-да… Как там в «Бриллиантовой руке»? «По-моему, вам пора освежиться!»

Выйдя в очередной раз покурить и проветриться на лестничную клетку, я после профилактических гигиенических процедур в виде «двух пальцев в рот» у мусоропровода, увидел перед собой подругу детства. Ни слова не говоря, она взяла меня за руку и потащила прочь с пьянки, как когда-то в институте волокла из «корпуса «Г».

Будучи изрядно хмельным, я не сопротивлялся, и, если честно, даже толком не успел ничего понять, а тем более расспросить. Ни про ее житье-бытье, ни про ее родителей. В мгновение ока я оказался в такси, а затем, после тряски по ночной Москве, у нее дома. Вернее, не дома в Мазилове, а, видимо, на ее новой, семейной, хате – где-то в районе проспекта Мира. Там на кухне, обитой деревом, она меня долго, молча, отпаивала крепким пахучим чаем из металлической коробочки, отмачивала в ванной, а потом заботливо уложила спать. Спустя какое-то время легла и сама…

А потом… Потом была ночь страсти и нежности, а, если хотите, и любви. Несостоявшейся, нерастраченной… Выпитое спиртное, как это ни странно, не препятствовало проявлению чувств, не умаляло сил, а скорее, наоборот, способствовало остроте восприятия и сладости ощущений. Помню, под утро, Светка бережно теребила мои волосы и шептала без своего дурацкого “honey”: «Наконец-то я дождалась, хороший мой…». Из глаз ее текли совершенно неподдельные слезы радости и одновременно печали…

После утреннего кофе, когда мне уже надо было ехать военкоррствовать, Светка нежно поцеловала меня и сказала:

– Майкл, мы больше не будем с тобой видеться, хорошо? Сам понимаешь, honey…

Я кивнул и лишь спросил:

– Телефон-то оставишь?

Она отрицательно покачала головой.

Вздохнув, я медленно, стараясь запомнить каждую ямочку и складочку ее кожи, погладил Светку по щекам и шее и поспешил на службу…

…Почему я в тот день, сидя в ТАССе и глядя в окно на храм Большого Вознесения, где, по преданию, венчался Пушкин, вдруг вспомнил свою подругу детства? Не знаю. Как говорится, «навеяло»…

Я закончил считку горбачевской речи и отнес «свой» отрывок шефу, после чего развалился в компьютерном кресле (ТАСС уже в те годы был оборудован довольно шустренькими венгерскими компами «Видеотон») в ожидании дальнейших указаний. И тут раздалась телефонная трель, которая вывела меня из описанных воспоминаний. Я поднял трубку. Звонила Светка.

9

– Это я, Майкл, здравствуй! – послышался в трубке знакомый голос. – Не удивляйся, что я тебе звоню по рабочему номеру. Его тетя Валя дала. Я ведь тебе сначала позвонила домой, но она сказала, ты на работе. Вот, хорошо, что застала…

– Здравствуй, Света! – воскликнул я. – Неожиданный звонок.

– Ну, что там твой ТАСС, всё еще уполномочен заявить, или как? Номенклатурствуешь помаленьку, honey? Пайки, служебные авто с вежливыми стукачами-шоферами, пропуска в цековские распределители и столовые, спецполиклиники, скучные фэйсы партийных бонз…

– Хм, не без этого, – усмехнулся я с некоторым удовольствием. – Сегодня, вот поутру первый секретарь МГК подвез до работы на своем «членовозе» – мы на строительстве очередной станции метро были. Я потом репортаж накатал для дневного выпуска новостей… Кстати, вполне нормальным показался этот новый первый. Говорят, хороший мужик и крепкий хозяйственник.

– Ой, honey, – услышал я в трубке Светкин вздох, – неужели ты и вправду думаешь, что там есть «нормальные», а тем более «хорошие»? Чтобы достичь такого положения, представляешь, скольких он подсидел, скольких сдал, скольких заложил, скольких обманул, скольких сожрал, скольким настучал по голове, а перед сколькими прогнулся, скольким пролизал зад…

– Ну, не скажи…

– Да, ладно, болт бы на них всех, как говорят твои переводяги! Я-то, собственно, на минутку, если так можно сказать, по делу…

– Весь внимания. Что-то случилось?

– Можно сказать и так. Я ведь в «Шарике», ну в «Шереметьево». Вот, выбежала перед таможней позвонить подруге и тебе, попрощаться. У меня через два часа самолет.

– В смысле?

– Ой, Майки, Майки, – усмехнулась девушка, – ты, как всегда, не догоняешь. Улетаю я. Ну в смысле, мы вместе с Борисом улетаем…

– Куда? – не понял я.

– Какой же ты не догадливый, honey! Рейс на Вену. Потом Рим с «Римскими каникулами», слышал про такой термин?

– Что это значит?

– Это значит, «прощай, немытая Россия». Мы давно были в подаче. Но вот, наконец, все формальности соблюдены – и израильтяне дали визу, и наш, то бишь теперь уже ваш ОВИР нас выпустил…

Я опешил:

– И что же дальше?

– А, не знаю, что дальше. Может, в Израиль, может, в Америку. У Бориса там какой-то дядя двоюродный есть. Посмотрим.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

англ. – Мед, медок, сладкий, дорогой

Вернуться

2

англ. – Господин, откройте ваш чемодан, пожалуйста!

Вернуться