# В свободном падении

Джей Джей Бола

Я уволился и взял все свои сбережения, а когда они закончатся, я покончу с собой.

Майкл Кабонго – харизматичный тридцатилетний учитель. Он почти как Холден Колфилд, только ловит он своих учеников не в ржаном поле, а в лондонских трущобах, но тоже в каком-то смысле «над пропастью». Не в силах смотреть на несправедливости мира и жить, делая вид, что ничего не происходит, Майкл решает отправиться в путешествие по стране свободы – Соединенным Штатам Америки.

Он проедет от Далласа до Сан-Франциско, встретит новых людей, закрутит мимолетный роман, ввяжется в несколько авантюр, – все это с расчетом, что когда у него закончатся сбережения, он расстанется с жизнью. И когда его путешествие подойдет к концу, Майклу придется честно ответить самому себе: может быть, жизнь все-таки стоит того, чтобы ее жить?

Главный герой этой книги ищет ответ на вопрос, который задал еще Шекспир: «Быть или не быть?»

Можно ли уйти от себя, от своих чувств и своей жизни?

«Эта книга – размышление, поиск своего места в мире, где, казалось бы, нет тепла и понимания для потерянных израненных душ. Но иногда, чтобы вернуться к себе, надо пройти долгий путь, в котором жизнь сама даст ответы и позволит залечить раны. Главное – быть готовым». – Александра Яковлева, психолог, журналист, ведущая подкаста «Психология с Александрой Яковлевой»

> Тем, кто стал свободным и кто еще стремится

JJ Bola

THE SELFLESS ACT OF BREATHING


The Selfless Act of Breathing © by JJ Bola, 2021 By agreement with Pontas Literary & Film Agency


Дизайн обложки © Gustavo Faraon, Editora Dublinense


Перевод с английского Юлии Четвериковой


© Четверикова Ю., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Эксмо», 2023

## Часть I. Memento Mori

### Глава 1. Лондон, Аэропорт Хитроу, Терминал 2; 9.00

Я уволился и взял все свои сбережения – 9 021 доллар, а когда они закончатся, я покончу с собой. Вылет через час. Он вышел с большим запасом времени, чем нужно, но все оно куда-то растряслось: на неуверенность, страх, тревогу. Мимо снуют люди. Он стоит, высматривая на табло номер стойки регистрации. Мимо проходит светловолосая мать с ребенком на руках. За ними высокий мужчина: глаза прикрыты, в ушах наушники, волосы заплетены в дреды. При нем гитара, рюкзак, на ногах шаровары – вид такой, будто пускается в приключение на поиски себя. Мимо строем проплывают два пилота и квартет стюардесс, излучая сияние, будто путь для них освещен, а позади за ручку идут влюбленные в одинаковых вареных джинсах.

Он спешит в очередь. 9.15. Добирается до стойки и протягивает свой паспорт оттенка бургунди девушке за ней. Этот паспорт – его надежда, благословение, молитва – может спасти жизнь, изменить жизнь… даже отнять жизнь. Этот паспорт между красным и синим, сушей и морем, надеждой и отчаянием. Паспорт… Без него не останется места, которое я смогу назвать своим д…

– Доброе утро, сэр, – говорит девушка, сверкнув дежурной улыбкой. Он что-то бормочет, нетерпеливо постукивая пальцами по стойке.

– Куда летите, сэр?

– В Сан-Франциско.

Она стучит по клавиатуре без единой эмоции. Подзывает коллегу, которая за это время уже зарегистрировала троих. Они вдвоем усердно выискивают что-то на экране.

– Что происходит? – спрашивает он с неприкрытым возмущением.

– Прошу прощения, сэр, – говорит вторая девушка, ее яркий макияж – контурированный нос, помада оттенка бургунди – отвлекает. – Мы не видим вашу бронь.

– Не может быть! Я сам бронировал место, мое имя точно там. Майкл Кабонго. Мне нельзя пропустить самолет. Проверьте еще раз! – почти визжит он, размахивая руками и тыча в компьютер, привлекая к себе их внимание. Девушки смотрят на него, как бы не заметив истерики, затем друг на друга.

– Примите мои извинения, сэр, вы подошли не к той стойке регистрации. Вам нужно…

Стук сердца заглушает ее слова. Он смотрит в указанном ею направлении. Выхватывает паспорт. 9.20. Легкие сжимаются, дыхание становится чаще – Майкл бежит сквозь толпу. Ему жарко, несмотря на прохладу осеннего утра. Кожа под курткой кипит; шарф сдавливает горло. У него выступает пот. Он в конце длинной s-образной очереди. 9.22. Стоит, перекатываясь с пяток на носки с нетерпением ребенка, которому надо в туалет. Что-то бубнит под нос, из-за чего окружающие подозрительно косятся на него. Человек в начале очереди говорит громко, не по делу, пытается вести беседу, быть приятным, тратит время впустую.

– Поторапливайся, старикан! – кричит Майкл. Люди вокруг стоят с осуждающим видом, но притворяются, что не замечают его. Я не могу пропустить полет!

– Есть кто-то в очереди на самолет номер АО1К23 в международный аэропорт Сан-Франциско? – разносится по воздуху мужской голос.

Майкл бросается вперед, а следом и женщина в паре людей за ним; на лице у нее такое же, как у него, облегчение. Их пропускают вперед. Мужчина с русыми волосами за стойкой регистрации берет у него паспорт и вносит данные в компьютер.

– У вас есть багаж?

Он ставит рюкзак на весы.

– Путешествуете налегке? – спрашивает мужчина с улыбкой, на которую Майкл не отвечает.

– Вы успешно зарегистрированы, сэр. Но поторопитесь. Скоро начинается посадка. Пожалуйста, поспешите пройти досмотр охраны.

Майкл снова бежит. У охраны видит рой людей, словно столпившихся у входа на футбольный стадион. Он подпрыгивает, пытаясь найти, как пробраться вперед. Видит, как служащая аэропорта пропускает людей – по двое зараз.

– Прошу, – умоляет он, – у меня вылет в десять. Мне срочно нужно пройти!

Она проверяет его посадочный талон и сразу пропускает. 9.35. Посадка заканчивается за пятнадцать минут до взлета. Осталось всего десять минут. Ноги напрягаются, трясутся, руки сводит судорогой. Паспорт с талоном падают на пол, он возится, пытаясь их подобрать. Быстро стягивает куртку, шарф, ремень, рюкзак, вытряхивает все из карманов и кидает в контейнер.

9.39. Майкл проходит рамку металлоискателя, тот пищит. К нему подходит охранник, смотрит на его ноги, велит снять обувь и пройти снова. Он возвращается и пытается распутать обвязанные вокруг лодыжки шнурки, перекрутившиеся и обвившие ногу, как лоза дерево. Он справляется с ними и спешит к металлоискателям. Охранник машет, чтобы он проходил. Он собирает свои пожитки и снова бежит и бежит, как всегда. Выход 13. 9.43.

9.44 Майкл проносится по зоне дьюти-фри, топая так, что следы могут остаться. 9.45. Впереди он уже видит выход 13. 9.46. Он прибегает к выходу. Никого. Он падает на колени, запыхавшись. Ну и хрень! Может, всего этого не должно было случиться.

В перерывах между его ругательствами из-за стойки появляется девушка, словно ангел-хранитель, и усмиряет его причитания.

– Ваш посадочный талон, сэр.

Майкл протягивает его и хватается за грудь.

– Вы как раз вовремя, сэр. Отдышитесь и проходите.

– Спасибо, – отвечает он, переполняясь благодарностью.

Майкл входит в самолет, где его встречают улыбчивые лица стюардов и стюардесс. Он улыбается им в ответ. Это должно было случиться. Он проходит мимо пассажиров бизнес-класса, которые даже взгляда на него не поднимают, в экономкласс на свое место у окна. Садится рядом с мужчиной, чье брюхо не дает застегнуть ремень безопасности, и женщиной, которая уже клюет носом от принятого снотворного. Он обмякает в кресле, спокойствие растекается по телу, вдали над горизонтом висит солнце. Так начинается конец.

### Глава 2. Академия Грейс Харт, Лондон; 10.45

– Спокойно, спокойно. – Класс затихает, раздается еще пара возбужденных голосов.

– Осталось пятнадцать минут. Если не закончили, обеденную перемену проведете со мной, будете разбирать мою коллекцию марок. – Одиннадцатиклассники застонали.

Лучи осеннего солнца падали сквозь окна, а я наблюдал, как студенты пишут, склонив головы над тетрадками. Все, кроме одного – Дуэйна. Чего и стоило ожидать. В классе он в лучшем случае просто смотрел в окно. Иногда, если повезет, мог ответить на вопрос. А в худшем случае о нем гудела вся школа и порой даже полиция. Дуэйн сидел на задней парте, в углу, боком к парте, откинув голову на стену, бороздя взглядом мир за окном.

– Пора собираться. – Они зашуршали сумками, складывая в них учебники. Раздался пикающий звонок. Особо шустрые попытались проскочить через дверь, но я закричал: – Звонок не для вас, он для учителя! – чтобы остановить их. И прибавил: – Свободны. – Школьники высыпали из кабинета, радостные и счастливые. Дуэйн плелся позади последним.

– До встречи, Дуэйн. – Он кивнул, не мне, но хотя бы кивнул. Я вытащил телефон из кармана куртки, перекинутой через спинку стула, и написал Сандре.


Эй, рабочая женушка, где ты?


Я занята, на футбольном поле. Даже не поела сегодня… – ответила Сандра.


Это ты так приглашаешь меня пообедать?


Мой рабочий муженек уже знал бы ответ на этот вопрос.


– Сэндвич с тунцом? Серьезно? Это все, что ты принес мне? – спросила она, когда мы встретились на площадке у школы.

– С тунцом и сладкой кукурузой, вообще-то, – ответил я в шуме резвящейся детворы. И прибавил: – С майонезом.

Она выхватила сэндвич у меня из рук.

– Ничего…с какими-то специями?

– Вспомни, где мы. Какие тут специи?

– Эмм, по идее ты должен готовить и приносить мне еду. – Она выставила ладонь, как будто спрашивая, почему это я не сделал этого сегодня, да и вообще когда-либо. – Ну, как трудолюбивый рабочий муж, – добавила она.

– Пусть твой парень этим занимается…

– Да неужели? – фыркнула она.

– К тому же, думаю, ты все неправильно поняла. – Я растянул губы в тонкой улыбке. – Что-то не выходит у нас ничего с рабочим браком. Надо бы с тобой развестись. Отсудить половину денег…

– Ничегошеньки тебе не достанется, я на мели, деточкааааа…

– Добрый день, сэр. – Наш разговор прервал чей-то бодрый голос. Он приближался к нам сзади. Я знал, кому он принадлежит. Мы оба знали. И оба цепенели от него.

– Спорим, она велит нам отодвинуться друг от друга? – шепнула Сандра.

– Добрый день, миссис Сандермейер, – ответили мы хором; мой бас и ее тенор прозвучали в гармонии. Миссис Сандермейер была завучем. Она деловито носилась по школе в деловом костюме, деловито забравшись по грязной карьерной лестнице и зубами вырвав себе это положение. В дни без дресс-кода она всегда приходила в футболке «Who Run the World? Girls!» [1] и при любой возможности напоминала всем, что ее муж «сидит дома и смотрит за детьми».

– Ну, и как вам вид? – спросила миссис Сандермейер, хотя уже знала ответ. Она всегда задавала только те вопросы, на которые знала ответ.

– Нравится, – ответила Сандра и, не зная, что еще сказать, покивала, чтобы заполнить пустоту. Я тоже кивнул.

– Прекрасно, – взвизгнула миссис Сандермейер; она всегда визжала, выражая удовлетворение. Затем наклонилась ближе и сказала: – Вы не будете против разойтись по разным сторонам площадки, чтобы дети вас видели? Спасибо.

– Конечно, – ответила Сандра и, удаляясь на другую сторону площадки, бросила на меня взгляд, явно означающий: «Ну, что я говорила?» Прозвенел звонок.

* * *

– Нам надо сосредоточиться на наших целях; мы работаем, чтобы менять жизни этих молодых ребят. Чтобы они обрели жизненные навыки, с которыми смогут взять под контроль свое будущее… – вещала миссис Сандермейер с подиума на планерке после уроков. Ее голос растворялся в окружающем шуме, а я вертел головой по сторонам и смотрел, как все энергично кивают и что-то записывают.

– У нашей школы есть потенциал стать лучшей в боро, даже в целом городе. Мы на пути становления выдающимся учебным заведением; ваши преданность и упорство помогут нам достичь этого. – Она была прямо как министр – смесь учителя, священника и политика. Но меня совсем не убеждала, я сидел, гадая, вдруг другие находят в ее словах то, чего не слышу я; чего не слышал уже тысячу раз до этого. И все равно я надеялся, что поступаю правильно, делаю большое дело, хотя оно казалось таким все меньше и меньше. Рядом сидел мистер Барнс в рубашке с расстегнутым воротом и ослабленном галстуке, наклонившись вперед, будто его тянуло туда непреодолимой силой. Мистер Барнс. Я всегда называл его мистером Барнсом и никогда по имени. Есть четкая граница между коллегой и приятелем, и никто не знает, когда, где и как она стирается. Я предпочитал держать ее в ясном, видимом состоянии, так что, если граница вдруг начинала выцветать и размываться, тут же проводил ее заново: мистер Барнс. На мое обращение он неизменно отвечал: «Это я, а еще моя родина». То же самое он повторял ученикам. Тем не менее я ему симпатизировал, ну, вроде того. Восхищался его прямотой, умением оставаться собой, даже несмотря на то, как поразительно тупо это может быть.

После собрания я вернулся в класс, уставился на проплывающие низко в небе тучи. Из треснутого неба пролился легкий дождь, оставляя дорожки на оконном стекле. Лондон, должно быть, единственный в мире город, где все времена года можно застать за день. Очень удручающе. Ветер дул на ветви то справа, то слева, размахивая ими из стороны в сторону, словно в приветствии невидимому богу. Я включил классическую музыку под это настроение и стал дальше проставлять оценки. Вдруг на мои плечи легли чьи-то руки, и я опешил, но тут с меня спало напряжение, о котором я и не знал.

– А, это ты.

– Уже полседьмого, а ты все здесь. Не видел, как я вошла? – спросила Сандра.

– Нет.

– Ты как будто был в своем собственном мире. Что слушаешь? – Она сняла с меня наушники и надела себе. Ее лицо тут же сморщилось, изобразив замешательство.

– Фредерик Шопен.

– Ты такой чудак. А нельзя слушать нормальную музыку, как нормальные люди?

– Шопен, Прелюдия в ми-бемоль, опус 28. Номер 20 – это нормальная музыка…это круто.

– М-да. Ты еще долго здесь?

– Нет, готов идти в любой момент.

В школе было тихо, мирно и спокойно. Она как будто задремала и теперь видела мирные сны о будущем, лежа на боку, сложив ладони под щеку и поджав к себе колени. В вестибюле на ресепшене стояли завсегдатаи пабов: учителя, кто с религиозным рвением пил в местном заведении лишь для того, чтобы целый день потом жаловаться на похмелье. По крайней мере, это давало им хоть какой-то повод для разговора в неловкой обстановке рабочей кухни, за ожиданием протяжного гудка микроволновки.

Кэмерон, физрук, который постоянно носил шорты – даже на собеседование в них пришел, – первым заметил нас, когда мы вошли в корпус подготовишек. Я взглянул на Сандру – она едва сдерживала немой крик. Мы подошли к нему с диким желанием съежиться и исчезнуть.

– Куда это вы двое направляетесь? – спросил Кэмерон с намеком. Вечно он намекал на что-то неприличное.

– Домой, – ответил я. Кэмерон многозначительно поднял брови. – Я иду к себе домой, – добавил я, отметая двусмысленность.

– Ладно, увидимся.

– Он так раздражает, – сказала мне на ухо Сандра, когда мы отошли.


Закатное солнце принесло пронизывающий до костей ветер. Фонарные столбы тянулись вверх, словно огромные поникшие цветы; их тусклые лампы едва освещали дорогу перед нами. В совместном молчании мы шли через небольшой парк с пожухлой травой, краснокирпичными арками и железными скамейками, где бездомные, одиночки и просто гуляющие собирались и опрокидывали содержимое пивных банок в недра своих тел. Мы шли вдоль аллеи, мимо призрачных фигур в капюшонах и многоэтажных кварталов, в ловушках которых гибли тысячи мечт; мимо тюремных решеток окон; мимо паба и курильщиков, смотрящих с вызовом, осмелишься ли зайти; мимо забегаловки, у забегаловки, через дорогу от забегаловки; мимо хипстерского кафе с блюдами из авокадо и пряной тыквы; мимо фанатика с Библией на углу, жаждущего спасти души прохожих; мимо автобусной остановки, где уставшие тела сидели в ожидании, когда их боги заберут их домой, и где стоял мужчина, который каждый день между 15.30 и 19.30 кричал: «Удачи вам! Удачи вам!» – всем и в то же время никому; мимо светофоров на перекрестках, где машины почти всегда проезжали на красный; к глотке станции метро, которая тихо шептала колыбельную или песню, зовя нас домой.

– Вот и вечер пятницы. Что будешь делать? Тусить в городе? – спросила Сандра. Посмотрела на меня: глаза ее округлились, а зрачки расширились, словно навстречу яркому свету.

– Я иду домой, – ответил я, понимая, что ей хотелось услышать совсем не это.

– Ясно. Тогда хороших выходных, – произнесла она с досадой, уходя в себя.

Воздух наполнился густым напряжением, словно дымом от лесного пожара. Я обнял ее и ушел.

### Глава 3. Жилой комплекс Пекривер, Лондон; 8.15

Я глубоко вдохнул и открыл дверь. Было темно и тихо, только лунный свет проникал сквозь окно в коридоре. Я прошел в свою комнату и рухнул на кровать, подобно мешку кирпичей с большой высоты. Плечи напряглись, словно их стиснули два огромных зажима. Я лежал, смотря в потолок и плавая где-то меж грез и сновидений, меж колыбельных и песен, между настоящим и будущим.

– Я так устал, – простонал я. Закрыл глаза и увидел в темноте искры света, рассыпанные по комнате, созвездие светлячков; мерцание Пояса Ориона и Кассиопеи. Меня позвали: крик вибрацией пронзил тело и отозвался эхом в комнате.

– Да, мами, – прорычал я. Она постучала и вошла.

– Tu dors? [2] – прошептала она. Я молчал, только кивнул в ответ и притворился, что засыпаю. На секунду она застыла, затем вышла из комнаты. Я медленно поднялся и сел за стол в углу. Свет не включил, пусть луна освещает мне путь. Я чувствовал свинцовую тяжесть, словно тонул в пахучем застойном бассейне. На столе, ворвавшись во всепоглощающую тьму, загорелся экран телефона.

Чем ты сегодня занят? Мы идем пить. Подтягивайся.


Эй, так что ты там делаешь?


Ладно. Ну и молчи. Оставь в непрочитанных…


У тебя все ок? Ты не пишешь.


Бро, мне нужна твоя помощь.


Сообщения хлынули потоком. После каждого меня затягивало все больше и больше, я тонул. Взял телефон и выключил, затем потянулся к упаковке сидра, который купил по дороге домой. Всего одну. Потом еще одну. Я сидел в уютной темноте, она сжимала меня, как властная любовница.

Приехал я поздно, но хотя бы приехал. У входа меня живо поприветствовали какие-то новые люди, будто я случайный прохожий. Я сел на стул в заднем ряду, за скамейками. Пастор Батист стоял у алтаря и смотрел вверх, будто между ним и небом не было потолка. Музыканты играли: напоминающий Фила Коллинза [3] барабанщик в отдельной будке; пианист, качающий головой из стороны в сторону, как Стиви Уандер[4]; электрогитарист с расплывчатыми рифами Джими Хендрикса[5]; акустический гитарист, бьющий по струнам с чувством, как Рей ЛаМонтейн[6]. Они аккомпанировали юному хору сестры Делорис, как я ее называл, потому что реальное ее имя всегда от меня ускользало. Ее исполнение «Oh Happy Day» [7] как минимум напрягало, а как максимум вполне могло быть репетицией к третьей части фильма «Действуй, сестра» [8]. Я увидел мами в первом ряду, со сложенными в молитве руками. Она хлопала в такт музыке. Пастор Батист медленно поднял микрофон. Он говорил мягко и протяжно, но с уверенными басовыми нотками в голосе.

– Сегодня мы будем читать «Послание к Римлянам», глава десятая, строфы девять и десять. Начнем чтение во имя Отца, Сына и Святого духа. «Ибо если устами твоими будешь исповедовать Иисуса Господом и сердцем твоим веровать, что Бог воскресил Его из мертвых, то спасешься, потому что сердцем веруют к праведности, а устами исповедуют ко спасению».

Пастор Батист закончил чтение и закрыл Библию. Паства ждала. Все в помещении замерли, затаились, а я наблюдал за ними, как чужак.

– Семья, позвольте рассказать о случае, когда Господь спас меня… Те из вас, с кем мы знакомы хорошо, знают, что я был тот еще хулиган. Заблудшая душа на службе своего эго, алчности и примитивным потребностям. Мой путь к вере был не без препятствий, семья, но промысла Божьего без них не бывает.

– Аминь, – послышался чей-то голос, остальные тут же подхватили.

– Но те, кто служит Господу в этом мире, да будут награждены изобилием в мире ином. Так было обещано.

– Аминь! – воскликнула паства.

Пастор Батист продолжил:

– Был прохладный осенний вечер, возможно, даже ночь. Помню только, что давно стемнело, и ветер завывал, подобно дикому зверю. Я сидел посреди холодной аллеи, прислонившись к фонарному столбу, в агонии и отчаянии. Секс, алкоголь, наркотики, долги, драки – что угодно, все это было в моей жизни. И тогда я услышал голос, очень четкий и ясный. Он прорезал окружающий шум, как алмаз прорезает стекло. Не могу сказать, что поведал этот голос, но я услышал его и внял ему. Понял, что не могу дальше идти по такому пути, иначе умру.

Семья, как часто бывает так, что мы видим верный путь, но не следуем ему. И так продолжается до тех пор, пока мы не достигнем дна, от которого сможем оттолкнуться. Но помните, что Господь всегда помнит о вас, свет его следует за вами, где бы вы ни были, куда бы вы ни пошли.

Воздух взорвался неистовыми аплодисментами и улюлюканьем; яркое солнце пробивалось сквозь витражные окна, цветные лучи падали на прихожан.

Я ждал на улице, пока толпа медленно перетекала в боковую комнату, чтобы поболтать, а точнее, посплетничать за чашечкой чая с печеньем. Притворился, будто сижу в телефоне, чтобы избежать лишних взглядов и ненужных бесед, правда листание ленты соцсетей не сильно спасало, пришлось все-таки поднять глаза; нервы напрягаются, когда видишь, что значок заряда стал красным, и ты понимаешь, что заговорить с кем-то все же придется.

Мами не знала, что я приду. Хотел удивить ее, хотел, чтобы она подумала, будто я пришел по доброй воле. Она была прихожанкой этой церкви уже несколько лет, походив по разным и наконец остепенившись. Найти хорошую церковь все равно что найти спортивную команду, за которую будешь болеть: надо верить, что игрокам все это нравится не меньше, чем тебе. Мами этого не говорила, но мне казалось, что эта причина весит ничуть не меньше, чем все, что она назвала – хор, музыка, проповедь, – и те, что назвал бы я, – еда. Я был рад тому, что она нашла в конце концов место, где вполне неплохо устроилась неофициальным приходским советником. Она готова была помочь любому: по телефону и лично. Поэтому люди тянулись к ней.

Мами стояла у входа с группой, которая уже собралась расходиться. Я подошел к ней посреди разговора и похлопал по плечу. Она повернулась и ахнула. Я удивился: неужели так давно не был в церкви? Интересно. Даже забыл, сколько раз она спрашивала, приду ли я на службу. Я всегда ухитрялся отказаться, не отказывая напрямую. А она потом целую неделю со мной не разговаривала и смотрела так, будто я ей не единственный сын и меня всегда можно заменить тем, кто не будет ее разочаровывать. Может быть, так она показывала, что ей не все равно.

Она радостно вскрикнула, от неожиданности кто-то из прихожан обернулся.

– Это мой сын.

Некоторые женщины посмотрели на меня с любопытством, несколько мужчин одобрительно кивнули. Мами взяла меня за руку и повела через всю залу к пастору Батисту, стоявшему в окружении людей, которые присосались к нему, пили его, словно лошади на водопое.

– Пастор, познакомьтесь с моим сыном.

– Здравствуйте, мы, кажется, виделись, – сказал я, вспомнив, как Мами в прошлый раз точно так же потащила меня с ним знакомиться.

– Да благослови тебя бог, брат мой. Очень рад познакомиться.

– Вы интересно рассказываете.

– О, это не я говорю, это Он, – он поднял голову вверх, – говорит через меня.

Я тоже поднял голову, не совсем понимая, что должен был там увидеть.

Попрощался с Мами; мы обняли друг друга и разошлись. Я обернулся: пастор шел с ней, нежно сжимая ее ладони своими. Я ушел, зная, что по крайней мере сэкономил себе немного времени. Зная, что меня не будут спрашивать, хожу ли я в церковь, молюсь ли, переживаю ли, что отправлюсь в ад, хочу ли спасти свою душу, то есть обо всем, что меня никак не заботит. На главной улице я достал телефон.

– Эй, привет. Я закончил, могу зайти?

### Глава 4. Международный аэропорт Сан-Франциско, Калифорния; 13.15

Ярко-голубая вода плещется у зданий, похожих на вытянувшиеся пальцы. Солнце отражается от поверхности, рассыпаясь золотыми искорками. На маленьком сером мосту крошечные автомобили подгоняют друг друга, а вдалеке виднеются неприкаянные ярко-красные башни другого моста. Многие встретили здесь свою судьбу, Мост, но моя ждет в другом месте; судьба та же, но путь иной. Самолет снижается к посадочной полосе и мягко опускается на землю, подобно осеннему листочку.

– Добро пожаловать в международный аэропорт Сан-Франциско, – произносит голос. На сердце у Майкла становится легче: он знает, зачем приехал. Он надевает длинный черный пуховик и взваливает на спину рюкзак. Идет к выходу, где его накрывает волной голосов с акцентом, словно кто-то включил одновременно все знакомые ему телепрограммы. Кажется, будто я оказался в чужой жизни, но в то же время она моя. Он шагает вперед, его обдает жарким воздухом; на лбу выступает пот.

– Такси! – кричит Майкл, подзывая машину. Кидает рюкзак на заднее сиденье и сам разваливается рядом.

– Куда тебе, друг? – спрашивает таксист, смотря на него в зеркало заднего вида. У него сильный, почти утрированный калифорнийский акцент, словно он выучился ему до того, как приехать сюда.

– Секунду, мне надо проверить адрес, – отвечает Майкл, лицо водителя расслабляется.

– Откуда ты? – спрашивает таксист.

Майкл роется в рюкзаке в поисках блокнота.

– Из Лондона.

Я не откуда-то там.

– Из Лондона! – повторяет таксист.

Майкл находит блокнот, вырывает страницу с адресом и протягивает на переднее сиденье.

– Да.

– «Как поживаете, сэр?» – смеется таксист. – Вы пили чай с королевой? – спрашивает он, Майкл смеется в ответ, через силу.

Я наслышан об этом явлении, об этой очарованности Британией, об американцах, которые спрашивают британских туристов, пили ли они чай с королевой. Интересно, где проходило бы такое чаепитие. В Букингемском дворце, где я не был с нашей семейной поездки и который считал скорее музеем, нежели чьим-то домом. Или в кафе? Возможно, в Кенсингтоне, в местечке с двенадцатью видами сыра на витрине. Точно не в сетевом заведении; осознавая статус, я бы освободил ее от необходимости отвечать: «Королева», – на вопрос, что написать на стаканчике, и слышать окрик: «Королева!» – на все кафе, когда заказ будет готов. Представляю, как она произносит:

– Ах, какая неловкость.

А я отвечаю:

– Вы королева, как вы можете смущаться?

Мы гогочем, потягивая пряное что-то с чем-то там. Или в кафешку попроще, без французского пафоса и людей, которые приходят с ноутбуками и в наушниках, чтобы «писать». Или в столовую где-нибудь в Финсбери Парк, со строителями в светоотражающих жилетах с разложенными перед ними газетами, оставленными на полу касками и в темных ботинках с металлическими носками. Когда бы мы зашли, они сказали бы: «Доброго денечка, вашество». И совершенно проигнорировали бы меня.

– Нет, я не пил чай с королевой, – отвечает Майкл. Таксист смеется.

Они проезжают город; дом за домом, выстроенные в аккуратные линии, ряд за рядом, словно детали лего. Снаружи удивительно ясно; возможно, здесь светит какое-то другое солнце. Все такое кристально четкое, очищенное. Майкл слушает непрерывную болтовню таксиста, лишь изредка говоря «ага» или «правда?», чтобы поддержать беседу.

– Вот и приехали. – Таксист тормозит у бордюра и ставит счетчик на паузу. – Выходит сорок долларов.

Майкл вытаскивает из кармана банкноты, похожие на деньги из «Монополии», и отдает.

Таксист желает ему всего хорошего и говорит:

– Только не теряй здесь голову… или теряй! – и сам же над этим смеется.


Я на месте.


Майкл отправляет сообщение, стоя в демонстративном ожидании у дверей двух магазинов.

– Привет! – раздается за его спиной. Он оборачивается и видит женщину. Выглядит она точно как и звучит: энергичная, активная, любящая жизнь, как будто есть ради чего ее жить, только он не в курсе.

Она протягивает руку и представляется, но Майкл даже не пытается запомнить имя. Зачем вообще запоминать чьи-то имена? В другой руке у нее большой одноразовый стакан из сетевого кафе (с французским пафосом) и звонкая связка ключей. Он пожимает ей руку.

– Идемте за мной.

Она ведет, он идет следом, его шаг равен трем ее. Они входят в многоквартирный дом. В ее рыже-русой шевелюре мелькают светлые пряди, на ней рваные джинсы с потертостями. Они говорят о погоде, что он и не представлял, насколько здесь тепло. Женщина рассказывает о засухе в Калифорнии, о том, что дождь совсем не помешает. Он говорит, что в Лондоне дождь идет постоянно, и она предлагает махнуться погодой на день, а Майкл предлагает на целую неделю, в итоге оба соглашаются, что это невыполнимо; в основном потому, что жители обоих городов быстро начнут жаловаться на погоду.

– Вот мы и пришли.

Они входят в квартиру. Просторная студия, очень богемная – картины существ с гипертрофированными конечностями – и креативная – подсолнухи стоят в вазах из переработанного стекла.

– А это ваши ключи. – Доверившись его рефлексам, она подкидывает их, и он тут же их ловит. – Располагайтесь, чувствуйте себя как дома. Я буду время от времени заглядывать за кое-какими вещами, но всегда по предварительному звонку, чтобы и вам было удобно.


Майкл выходит из квартиры в футболке. Солнце слепит глаза, мешая четко видеть вокруг. Его тепло отдается электрическим покалыванием в коже. Дыхание спокойное и размеренное. Вот что значит быть живым – быть где-то еще, не там, где я уже был; быть в моменте, здесь и сейчас.

Он выходит на проезжую часть, глядя направо, переходит улицу, но тут ему сигналит машина – дважды, громко, едва не наехав на него. Майкл недовольно взмахивает руками, как бы говоря: «Ты чуть не убил меня, придурок!» – но понимает, что смотрел не в ту сторону. Даже такое простое действие, как перейти дорогу, потеряло свой автоматизм, но так всегда: что-то теряешь, что-то находишь. Другая сторона улицы слишком далеко, чтобы перейти; он вспоминает, что дома такие трехполосные дороги встречаются только на шоссе. Дома. Это слово эхом отзывается в нем: дома, дома, дома.

Майкл заходит в магазин, где его встречают дежурные улыбки сотрудников.

– Добрый день, сэр. Добро пожаловать в «Таргет» [9], – пропевает одна задорным высоким голосом. Он наклоняет голову и видит миниатюрную, едва ли полтора метра ростом, девушку с темными волосами медного оттенка. Как будто он видел ее раньше или хотел увидеть: в клипе или журнале, одетую по высокой моде, а не в чиносы цвета хаки и тускло-красную футболку, как сейчас. Он воображает, что она работает где-то в другом месте, живет другой жизнью.

– Привет, – отвечает Майкл бездыханно. Девушка улыбается, а он проходит в отдел электроники с огромными телевизорами, на экранах которых счастливые люди демонстрируют один за другим товары магазина; затем идет к секции одежды с камуфляжными брюками, джинсами клеш и футболками всех форм и размеров – от маленьких до непомерно больших.

Он вымотан; ноги горят, словно он ходил по раскаленному песку. В пояснице стреляет. Он хочет присесть. Оглядывается. Вокруг лишь пол. Майкл берет коробку печенья с шоколадом, зеленый чай, бананы и еще кое-что.

– Как ваше настроение, сэр? – бодро спрашивает девушка-кассир.

– Спасибо, неплохо, – отвечает Майкл и ставит продукты на ленту. У нее оливковая кожа, высокие скулы; черты округлого лица смягчаются и расслабляются. Сканер пищит.

– Это все ваши покупки? – спрашивает она, наклонившись и заглядывая ему в рот.

– Я же не хочу лишиться всех денег зараз, – нервно смеется он.

– Все в порядке, – отвечает девушка, уже не просто смотря, а пялясь. – Чай неплох, но я больше по кофе. – Это было произнесено так, будто он должен принять это во внимание.

– Кто-то любит чай, кому-то нравится кофе, – отвечает Майкл. Она вежливо улыбается.

– С вас девятнадцать долларов. – Он тянется за двадцаткой в карман и протягивает ей. Она дает сдачу: хрустящий доллар, который тут же отправляется в кошелек.

– Приятного дня, – говорит она.

Он улыбается в ответ. Складывает продукты в сумку и направляется к выходу. Два охранника, все в черном – отполированные ботинки, носки, боевые чиносы с наружными карманами – следят за ним сурово, с подозрением. Майкл вспоминает, как ходил в супермаркет с Сандрой после работы: белая клетчатая рубашка, красный галстук в горошек, брюки со стрелками, броги – охранник, бродивший за ними по рядам, был пусть и забавным, но сбивающим с толку явлением. Он усмехнулся, охранник понял, что его раскрыли, и тут же отправился в другом направлении. Майкл все еще помнит ответ Сандры: «Ты себя накручиваешь». Помнит саму Сандру. Он вспомнил о ней впервые с отъезда. Порой легче забыть, чем излечиться. Воспоминание ложится в голове тяжким бременем, и он отбрасывает его, задергивая шторы вне своего сознания.

Майкл идет медленно, нервно и через несколько шагов выходит из магазина. Оглядывается на охранников. Они все еще смотрят, пялятся; кажется, некоторые вещи не зависят от страны.


$8806

### Глава 5. Эмбаркадеро, Сан-Франциско, Калифорния; 12.50

Сан-Франциско – город вещей: зданий и памятников, совершенно отличных друг от друга. Вещей: больших зеленых деревьев, стоящих вперемежку с фонарными столбами. Вещей: холмов и равнин, и холмов, и равнин. Вещей: ярких, красочных картин на полу и на стенах, на каких-то недостижимых поверхностях. Вещей: поэзии и музыки, еды и напитков, радости и скорби. Вещей: стремительного потока людей, миллиона рассказанных историй.

13.00. Майкл идет в окружении людей, как будто неуверенных в смысле своих действий. Белые рубашки, скучные галстуки, серые брюки, черные ботинки – как под копирку, каждый встречный ничем не отличается от предыдущего. Он вдруг чувствует, понимает, что жизни всех этих людей столь же сложны, как его собственная. Впереди высокое здание, нечто между ракетой и пирамидой с острым навершием, стоящее в ряду других домов. Есть в нем что-то особенное – какая-то тайна, словно здание – это он сам.

Майкл вырывается из толпы клерков, спешащих с обеда, и поворачивает налево. Поднимает голову и видит дорогу, которая уходит вверх и вверх, выравнивается ненадолго, а потом снова вверх и вверх, выше и выше, словно ее создатель предусмотрел небольшие передышки. Майкл видит в этом вызов: теперь он обязан добраться до верха. Шаг за шагом он начинает восхождение.

У неба, кажется, перепады настроения: яркая синева местами прячется за тучами, солнечный свет заигрывает с дождем. Все ведет к небу, наверх: припаркованные машины, деревья, фонарные столбы. Он идет, приближаясь к высшей точке, мимо чарующих ароматов кафе, мимо сине-зеленого здания на углу, ряда невысоких деревцев напротив большого дерева по другую сторону улицы, мимо большой фуры и стоящих рядом рабочих. Он смотрит за движением их губ, пытаясь угадать, что те произносят и смеют ли они говорить те же вещи, что и у себя дома, у домов с перилами и боковыми пожарными лестницами. Мимо со свистом проносится мотоцикл, оставляя вибрацию в воздухе. В асфальте, посреди улицы, Майкл замечает круглый люк и воображает, как из него выскакивают черепашки-ниндзя и мчатся кому-то на помощь. «Мы не жалкие букашки, cуперниндзя Черепашки!» – играет в голове песня из мультика. Он проходит мимо пары – мужчина и женщина в возрасте, оба в брюках хаки, с поношенными кожаными сумками, делают снимки на свои громоздкие щелкающие камеры. «Туристы», – усмехается Майкл, но вспоминает, что сам он тоже… вроде туриста. На асфальте, рядом с безупречно белым ботинком мужчины, истертая позолоченная гравировка «Джек Керуак», а сверху надпись – заключенные в кольцо строки из его стихотворения. Он поднимает взгляд, рядом с зелено-голубым пейзажем на стене красуется черно-желтая вывеска «Книги Сити-Лайтс». Майкл входит в магазин.

«Книжный магазин – это сад вашего разума, где цветы не рвут, а выращивают: если любишь что-то, не выдергивай из земли, чтобы забрать себе, а полей, обеспечь достаточно света, отступи и смотри, как это растет».

Майкл читает надпись, проходя мимо прилавка, где продавцы встречают его улыбками. Он улыбается в ответ и оглядывает цветущие на полках растения. Вдыхает запах: старость, но не как близость к смерти, а как прожитая жизнь, опыт, как что-то, оставившее след в бытии, углубившееся в памяти этого мира. Он подходит к задней двери, мимо зеркала в толстой деревянной раме на стене. Впервые за долгое время Майкл видит себя: глаза, уши, нос, рот. Видит свое лицо: половина от матери, половина от неизвестности. Папа. Затем он поднимается по узкой, песчаного оттенка лестнице между белых стен и замечает на одной ступени черную надпись «Комната поэзии», это его расслабляет.

В саду «комната поэзии» есть фонтан, откуда льется настоящая чистая вода; она всегда только дарует, принимая необходимые формы, питая все вокруг энергией и жизнью. Майкл думает, каково было бы жить в другой эпохе: Гинзберг («Я сам себя не выношу» [10]) разрывал миры словами и строил новые миры из них же. Он воображает комнаты и залы, заполненные людьми, готовыми слушать и, что важнее, внимать.

По комнате развешаны фотографии суровых лиц, смотрящих, как античные боги. На листах белой бумаги написаны маленькие идиомы, словно заповеди на каменных скрижалях: «Садись и читай», «Развивайся», «Читай здесь по 14 часов в день».

14.30. Он спускается в заставленный книгами подвал. Каждое помещение открывает новый мир, новое измерение. Здесь есть места для отдыха. В саду это крыльцо. Стопы Майкла пульсируют, как будто вот-вот вылезут из ботинок, он садится на ближайший стул. Среди самых разнообразных книг – от истории коренных американцев до Второй мировой войны – он замечает на нижней полке трактат о буддизме: блестящий, ярко-красный, будто только его и дожидается. Майкл открывает том наобум.


Дышите. Все в вас. Все идет к вам. Вы все знаете, вы всегда все знали. Вы не тело, не разум, вы ничто и все, вечное и текущее, далекое и близкое. Отпустите себя, забудьте о привязанностях и владениях, обо всем, что вас удерживает, и освободитесь.

# Примечания

1

«Кто в мире главный? Девушки!» (англ.) – цитата из песни Бейонсе Run the World (Girls) 2011 года. – Прим. пер.

2

Спишь? (фр.) – Прим. пер.

3

Фил Коллинз (Phil Collins) – английский рок/поп-певец, барабанщик и автор песен, актер, продюсер.

4

Стиви Уандер (Stevie Wonder) – американский соул-певец, композитор, пианист, барабанщик, харпер, музыкальный продюсер и общественный деятель, оказавший огромное влияние на развитие музыки XX века, страдающий слепотой. 25-кратный лауреат премии «Грэмми».

5

Джими Хендрикс (Jimi Hendrix) – американский гитарист-виртуоз, певец и композитор. В 2009 году журнал «Time» назвал Хендрикса величайшим гитаристом всех времен.

6

Рей ЛаМонтейн (Ray LaMontagne) – американский певец, автор песен и музыкант.

7

Песня в стиле госпел, аранжированная Эдвином Хокинсом и исполненная в 1967 году его группой «Edwin Hawkins Singers».

8

«Действуй, сестра» – американская комедия Эмиля Ардолино 1992 года с Вупи Голдберг в главной роли.

9

Сеть магазинов розничной торговли в США.

10

I can’t stand my own mind – строка из стихотворения «Америка» поэта Аллена Гинзберга.