Денис Куклин
Солнце Запада

© Денис Куклин, КДПН, 2009, 2014, 2023.

© Общенациональная ассоциация молодых музыкантов, поэтов и прозаиков, 2023

1. Человек из прошлого

Настя выбралась из машины, махнула подруге на прощание: «Пока-пока! Не скучай!» Но возле крыльца оступилась и едва не подвернула ногу.

– Верес, я жду! – донесся из машины голос Нины Елисеевой. – Жду с нетерпением.

Настя обернулась:

– Как же я тебя люблю, лапулечка ты моя!.. Я тебя сейчас поцелую!

– Настен, я ведь сейчас с тобой поднимусь, – Нина вышла из машины.

Настя рассмеялась и помахала ей на прощание. Дверь подъезда медленно закрылась за ней. Еще мгновение Настя видела кусочек прозрачной весенней ночи, темные кусты возле подъезда, освещенную фонарем Елисееву возле машины. А потом замок щелкнул, отгородив ее от бурной вечеринки в клубе, пустых слов и обещаний. Она прошептала еще, словно подруга могла слышать ее: «Хорошая ты моя! Волнуешься за всех, переживаешь», чувствуя в этот момент тепло не только от выпитого за вечер.

Заканчивался третий час ночи. Настя прошла на кухню, бросила на диван плащ с сумочкой и замерла на мгновение, чувствуя, как в голове остывают шум ночного клуба, грохот музыки и голоса подруг. И когда все это стало тоньше комариного писка, она услышала тишину и почувствовала усталость.

– А теперь баиньки, Настенька, – сказала сама себе. – Баиньки…

Ей приснилось озеро. Знакомое место. Она вновь была девочкой четырех лет. И родители были рядом, она слышала их голоса. Солнечные зайчики прыгали с волны на волну, раздавался плеск воды, голос мамы переплетался с голосом отца, а лицо ласкал солнечный свет. Незаметно ее окутали неописуемые словами тепло и спокойствие. Еще немного, и она растворилась бы в них, но сон прервался… «Настя!» – Она вздрогнула, увидела тень, накрывшую ее, и проснулась.

На прикроватной тумбочке басовито гудел телефон.

– Да? – не открывая глаз, спросила она.

– Здравствуй, солнышко… Все еще спишь?

– Колосов, у тебя совесть есть?.. Я работала как проклятая, я хочу отдохнуть, – обрывки приятного сна окончательно ускользнули от нее и растворились в небытии.

– Я соскучился.

– Ну зачем все вот это… – она с неохотой, но все же открыла глаза.

– Я возле подъезда, жду и надеюсь…

– А я сплю. – Настя бросила телефон на пол.

Но спустя минуту все же поднялась с постели и подошла к окну. И пока она шла, сердца многих мужчин дрогнули бы. Потому что такие женщины нравятся всем.

Ее звали Верес Анастасия Максимовна, тридцати четырех лет от роду. Выглядела она моложе своих лет и была красива безо всяких ухищрений, хотя ей – хозяйке торговой сети по продаже косметики – сделать это не составило бы труда. Высокая, стройная, светловолосая красавица. И, несмотря на все это, характер у нее был жесткий, как свинчатка обернутая ватой. При знакомстве мало кто ожидал от этой белокурой снегурочки бульдожьей хватки и несгибаемой воли. Кстати говоря, подчиненные и многие из деловых партнеров так и называли ее за глаза – Снегурочкой.

У Насти было двое детей: сын от неудачного замужества и дочка. Девочку она родила от любимого человека уже вне брака. Дети жили с ее матерью в пригородном поселке. По сути, воспитанием детей занималась бабушка.

Звучную фамилию и ребенка – только это оставил ей муж, румын Николай Верес. С ним она познакомилась в институте народного хозяйства, где в начале девяностых получила экономическое образование. К слову сказать, Настя никогда не жалела, что сошлась с ним когда-то и так же легко рассталась спустя несколько лет. Наверно, потому, что они были людьми одной породы.

Настя посмотрела в окно и рассмеялась. Колосов стоял возле машины, покусывая большой палец на правой руке. Так он делал, когда волновался, был раздражен либо озадачен. И Настя знала, что через минуту-другую он сядет в автомобиль и исчезнет, как это случалось не раз после их случайных ссор и неловких расставаний. Выпросит у главного редактора командировку, а спустя неделю она услышит в телефонной трубке: «Привет, я в Братске, – (Или в Москве, или в Донецке.) – Как ты?..»

Настя подняла с ковра телефон и вновь подошла к окну:

– Саша, у тебя же есть ключи… – Она сделала паузу, но Колосов не отозвался. – Ты как дьявол. Тебя обязательно нужно пригласить?

– Это уже не смешно…

– Поднимайся, я тебя жду.

Их отношения продолжались второй год. К Колосову Настя испытывала смешанное чувство, похожее на что угодно: привычку, привязанность, взаимное притяжение, но только не на любовь. Они встречались, спали, ссорились, мирились, даже мечтали иногда о чем-то общем, но для полноты не хватало страсти пламенной, способной сжечь прошлое, как сжигают по весне чучело из соломы. Как сжигает страсть все, что мешает любить без оглядки. Но и он, и она наверняка чувствовали, что этой искре не вспыхнуть. Колосов метался, мучился, временами пытался что-то изменить, а она только и делала, что поддерживала отношения.

С Колосовым ей было интересно, он поражал обилием знаний, умел многое, любил детей. С ним Настя чувствовала себя комфортно, но после нескольких дней разлуки принималась твердить, как заговоренная, что этот человек не ее, словно у Господа только и забот, чтобы сводить мужчин и женщин.

В прихожей раздалась трель дверного звонка.

Настя улыбнулась. За все время отношений Колосов так и не открыл дверь своим ключом.

Из коридора в прихожую хлынула волна цветочного аромата.

– Привет! – Настя на мгновение зарылась лицом в пряные орхидеи, ощущая нежные прикосновения лепестков.

– Здравствуй, милая! – Колосов поцеловал ее.

– Извини, не успела одеться… Не ждала гостей… Так рано.

– Сегодня наш день! – Колосов снял плащ и разулся.

– Наш? – она непонимающе посмотрела на него.

– Мы познакомились два года назад.

– Саша! – она повисла на его плечах. – Боже мой, уже два года!..

– Настя… – Колосов отстранился. – Если тебе все равно, я уйду… Вчера я тебе не мешал. Отдыхай с подругами! Ради бога! – Его нрав снова дал знать о себе. – Глазейте на голых мужиков в стрип-клубе, в гадюшнике этом!.. Но я помню не только нашу первую ночь. Я помню тот день, когда впервые увидел тебя… – Он снял с вешалки курточку.

– Саша, не уходи, – она поймала его за рукав. – Я все помню… Закрутилась только… Не уходи, я хотела тебя видеть! Я на самом деле хотела увидеть тебя сегодня… Я думала о тебе… Сон видела. А думала о тебе!

– О боже! – в сердцах бросил Колосов, он уже начал остывать. – Верес, у тебя когда-нибудь нос от вранья вырастет. Вырастет и отвалится.

– Обиделся? – Она поцеловала его. – Я не выспалась… Не сердись…

Он неожиданно притянул ее и обнял:

– Настя…

Она закрыла глаза. Аромат цветов растекался по комнатам. От одежды Колосова пахло дорогим одеколоном. И вновь стало так тихо, словно время остановилось. И чтобы нарушить эту тишину, она сказала:

– Я сейчас кофе сварю. – И высвободилась из объятий. – А я ведь с утра хотела к маме съездить, – продолжала она уже с кухни.

– С утра?! – усмехнулся Колосов. – Хорошо, что я тебя разбудил.

– Утро у всех по-разному начинается, – рассмеялась она. – У тебя ни ночи, ни утра нет, все время в работе. У меня оно в полдень начнется и закончится. А у кого-то после обеда…

– У подружек твоих, – Колосов помог ей заварить кофе. – А ведь не девочки уже… Как отдохнули?

Настя открыла холодильник:

– Чудесно! Только напрасно ты про стриптиз говоришь. Мы в этот клуб давно уже не ходим…

– Он в городе не один, – снова усмехнулся Колосов. – Одного не могу понять, ей-то зачем на мужиков глазеть?..

– Саша, я тебя прошу, оставь ты Нину в покое!

– Я ревную тебя к ней. А вдруг?

– Дурак! – Настя толкнула его в плечо. – Лучше открой шампанское!

Она поставила на стол бокалы, тем временем Колосов открыл бутылку вина.

– Со знакомым созвонился вчера, – говорил он, наливая в бокалы. – Сто лет не виделись. Уезжаю завтра в Челябинскую область. Мне обязательно нужно встретиться с ним.

– Жаль, – отозвалась Настя. – Думала, праздники проведем вместе…

– Мне тоже жаль, – Колосов протянул ей бокал. – По крайней мере, выспишься… Милая, эти два года для меня прошли как один день…

И Настя поняла, о чем он заговорит сейчас.

– Саша, не нужно, – попросила она. – Два года – это хорошо, это очень хорошо. Будет что вспомнить. Но я не хочу все усложнять. Мы с тобой понимаем друг друга, но мы не знаем, что будет завтра.

– Но я большего хочу, Настя! Эти свидания урывками… Неужели тебя все устраивает?

– Да! Мы не лжем друг другу. Мы не прячем глаза. Я не хочу все испортить…

– Не понимаю! – Колосов подошел к окну.

На дворе стоял прохладный май седьмого года, пятница, четвертое число.

Настя подошла к нему, обняла крепко за талию:

– Не будем ссориться хотя бы сегодня… Просто время еще не пришло.

– А если оно не придет никогда?

– Значит, не судьба, – прошептала Настя.

Колосов потянулся было к своему ногтю, но вовремя остановился.

– Ты играешь со мной, Верес, – улыбнулся он. – Ты живешь по своим правилам. Но придет и мое время. Я буду ждать, Настя!..

Из дома они вышли уже после полудня. Сели в джип Колосова и поехали на окраину города.

– Не погода, а дрянь! – слегка брюзгливо говорил он. – То дождь, то снег, то дождь со снегом!

Не успел еще произнести это, как солнце спряталось за тучами и по стеклам хлестнул ливень. И в это мгновение Настя ощутила такую пустоту, словно сердце в тысячный раз напомнило ей, что этот человек не ее. Но в тот же миг ей позвонили.

– Здравствуй, Ниночка! – с облегчением произнесла она. – Здравствуй, милая! Как я рада тебя услышать… Нет, голова не болит… Да ты что, тот же самый мальчик?! – Она украдкой посмотрела на Колосова, но тот только покачал головой. – Нет, просто он еще стесняется. Посмотрим на него через годик! Мне кажется, это будет настоящий Тарзан! По крайней мере, не хуже!.. А как себя чувствует Галя с Танюшей?.. Нет-нет, я сейчас с Сашей, едем к маме… Нина, перестань говорить глупости! – она неожиданно оборвала собеседницу и закончила уже совсем другими тоном: – Пока!

– О чем это она? – Колосов спрятал улыбку.

– Ты ведь обо всем догадался! Да, мы вчера были в стрип-клубе. Но я не обязана отчитываться перед тобой, где и с кем бываю!

– А я тебя не о клубе спрашивал, – бросил Колосов, притормаживая на светофоре. – Я, дорогая моя, несколько статей о твоих любимых клубах написал. А для этого на брюхе по ним три раза прополз. Кто, с кем и как? Мне это уже не интересно…

– За перекрестком остановись, я выйду! – очень спокойно произнесла Настя.

– Настя, мы же не хотели ссориться! – Колосов попытался взять ее за руку.

– Я сказала, остановись! Доберусь без твоей помощи! Останови или я выйду на ходу!

– Хорошо, – Колосов свернул на обочину. – Но это глупо. Господи, как это все глупо! Вот ты объясни мне, что я сейчас сказал?..

Она вышла из машины и напоследок хлопнула дверью.

– Что мне с тобой делать? – прошептал Колосов, глядя ей вслед.

А Настя поднялась на крыльцо бутика итальянской обуви.

– Добрый день, Анастасия Максимовна, – поздоровалась с ней симпатичная девушка на входе.

– Здравствуй, Анюта. Что у вас новенького?

– Поступление весенней коллекции.

– Я хочу видеть все!..

Колосов хорошо понимал, что в магазине она задержится надолго. А уж к нему в машину после ссоры точно не сядет.

– Хорошо, Настя, – кивнул он. – Дело твое.

Он вывернул на проезжую часть и уехал домой.

А Настя сделала ненужную ей, дежурную покупку и уже сама позвонила Нине.

– Знаешь, ну так по-свински, слов нет! – напористо говорила подруге. – Начал опять рассказывать, что секретов для него нет! И мы поссорились!.. Я сейчас в «Dolce&Gabbana» на площади. Я тебя жду, Нина!..

Она убрала телефон в сумочку и на прощание улыбнулась продавщице.

– Осторожно, Анастасия Максимовна, – предупредила та. – Возле входа какой-то человек странный стоит.

– А где ваша охрана? – поинтересовалась Настя, разглядывая высокого, сухопарого человека на крыльце.

Он на самом деле выглядел странно. Словно, поднявшись по ступеням, напрочь забыл, зачем это сделал.

– Да он только на минуту отлучился, – девушка принялась покрывать отсутствие охранника.

– Именно за эту минуту ему и платят, – перебила ее Настя. – А клиент на самом деле подозрительный. Я бы на вашем месте в милицию позвонила… – Она внезапно осеклась.

– Что с вами, Анастасия Максимовна? – встревоженно спросила продавщица.

– Ничего. Показалось, наверно…

Но она уже понимала, что странный человек с короткой неопрятной бородой не кто иной, как Сережа Плетнев, отец ее дочки Дашеньки.

Настя судорожно перевела дыхание и посмотрела на продавщицу:

– Анюта, милая, не нужно ни охраны, ни милиции. Я сама поговорю с ним.

– Анастасия Максимовна, он может быть опасен!

– Он не опасен. Я его знаю, – отозвалась Настя.

– Осторожно, Анастасия Максимовна! – бросила ей вслед девушка.

Настя вышла на крыльцо и остановилась в двух шагах от Плетнева.

– Сережа, здравствуй!

Он не вздрогнул от неожиданности, хотя именно этого она ждала. Обернулся на голос и посмотрел на Настю с полуулыбкой.

– Простите, очень знакомое лицо, – после томительной паузы сказал он. – Но я не могу вспомнить вас, у меня что-то с памятью.

– Господи, Сергей, что ты с собой сделал? – Она подошла к нему и погладила по заросшей щеке. – Ты выглядишь как бродяга.

– Извините, я пойду, – сказал он, продолжая улыбаться незнакомой робкой и нерешительной улыбкой.

И неожиданно Настя поняла, что он не играет, что он на самом деле не помнит ее.

– Где ты был все это время, Сережа? – спросила она. – Что с тобой сделали?

Дверь бутика открылась, на крыльцо вышел охранник.

– У вас все в порядке? – внушительно произнес он, глядя на Верес. Из-за его спины выглядывала продавщица.

– Да, у нас все в порядке, – кивнула Настя. – Идем, Сережа. Идем, милый.

Они спустились с крыльца. Настя отряхнула и поправила на Плетневе куртку. Одет он был, как Джон Рэмбо: потертый камуфляж, спортивные штаны и высокие кирзовые ботинки. На них оглядывались, более контрастную пару трудно было придумать.

Они отошли в сквер – местный Арбат. Солнце выглянуло, и художники с камнерезами вновь снимали пленку с прилавков и стеллажей.

– Что с тобой случилось? – продолжала расспрашивать Плетнева Настя. – Сережа, расскажи мне, что произошло?

– Вы меня с кем-то спутали, – не сразу ответил он.

– Да ни с кем я тебя не спутала, Сережа! – Настя заглянула ему в глаза. – Почему ты не помнишь меня? Почему?..

Плетнев молча смотрел на нее. Он был похож на бродячего пса, который смотрит на доброго человека с надеждой и страхом.

– Сережа, Сережа, – с болью в голосе произнесла Настя. – Кто же тебя так?..

Но в этот момент ей позвонила Нина:

– Настя, я возле бутика стою! Ты где?!

– Нина, такое случилось! Я не понимаю ничего!.. Я не одна!

– Что случилось?! Тебя уже забрали, что ли?!

– Нет, мы в сквере. Я его нашла, Нина…

– Кого?

– Сергея.

– Не может быть… – едва ли не по слогам произнесла подруга.

– Может. Стоит рядом со мной. И ты его не узнаешь!..

– Где он пропадал?

– Нина, я сама ничего не понимаю! – Настя еще плотней прижала телефон к уху. – По-моему, он ничего не помнит…

– Странно как-то, – отозвалась Нина. – Я сейчас заберу вас.

Настя убрала телефон и улыбнулась Сергею:

– Сейчас за нами Нина приедет. Нина Елисеева. Помнишь ее?

– Простите, – с полуулыбкой ответил Плетнев. – Но я… я не помню.

И у Насти внезапно перехватило дыхание.

– Ничего, Сережа, вспомнишь, – улыбнулась она. – Идем, милый. Сейчас Нина приедет.

Не успели они подойти к обочине, как возле них остановилась машина Нины.

– Давайте быстрей, – сказала она. – Не то меня оштрафуют!.. Здравствуй, Плетнев! Выглядишь бомжевато! – Нина посмотрела на него в зеркало заднего вида.

– Здравствуйте, – отозвался тот.

– Что это ты со мной на «вы»? Забыл, как на брудершафт пили?

– Извините, но я вас не помню, – покачал головой Плетнев.

Нина вопросительно посмотрела на подругу. Та в ответ пожала плечами.

– Вас куда? К маме или к тебе?

– У мамы-то ему что делать сейчас?! – вопросом на вопрос ответила Настя. – Едем ко мне!

– А я, Плетнев, всегда знала, что ты вляпаешься в какую-нибудь историю, – тем временем продолжала говорить Нина, посматривая на пассажира. – Ты же мутный всегда был. Я даже знакомых бандитов хотела попросить, чтобы пробили тебя. Да Настёну пожалела! Если бы они на тебя нарыли что-нибудь, они бы тебе сами голову оторвали! А они бы обязательно нарыли на тебя что-нибудь! Сто процентов!.. Знаешь, как у них это называется? «Пробить по братве». Вот только такие, как ты, им не брат…

– Нина, перестань, – попыталась остановить ее Настя.

– А я, между прочим, сказала то, что думаю! И это – факт!.. И вот ты, Плетнев, снова в нашей жизни нарисовался, – она посмотрела в зеркало заднего вида. – И в маскарад этот мне верится с трудом! С твоим-то умищем… Умище свой за три года не пропил?!

– Простите, я лучше выйду, – негромко произнес мужчина. – Возможно, меня перепутали с кем-то другим. И вы знаете, я не уверен, что я вообще Плетнев.

– Как это не уверен?! – спросила его Нина. – Да ты, Плетнев, совсем плохой стал!..

– Мне сказали, что я – Плетнев, – ответил пассажир. – Но в моем паспорте стоит другая фамилия…

– Дай посмотреть! – Нина свернула с центральной улицы на боковую и остановилась на обочине.

– Нина, перестань! – попыталась остановить ее Настя.

– Покажи паспорт, – не слушая ее, кивнула Нина пассажиру. – Посмотрим, кто ты сейчас! Я всегда знала, что ты прикидываешься кем-то другим. Не стесняйся! Наверняка ты даже Плетневым-то не был.

Она взяла из его рук паспорт и пробормотала:

– Ага, вот ты у нас кто! Куликов Сергей Борисович. Похож! А проживаете, стало быть, в городе Ситове. Верно, Сергей Борисович? Бывала я там, бывала… Подружка у меня там жила, Эля Баскакова. Жалко, убили девку… Ты ее не знал случайно? – она пристально посмотрела на Плетнева. – Вот только как мне сейчас называть тебя, Плетневым или Куликовым?..

– Все, хватит! – оборвала ее Настя. – Едем ко мне, сейчас же!

– Может, сначала поговорим? – спросила ее Нина.

Они вышли из машины.

– Ты не боишься его к себе везти? Настя, я не шучу. Плетнев, он же изворотливый! И зачем я тебе все это объясняю? Ты ведь сама все знаешь!

– Нет, Нина, – покачала головой Настя. – Это не игра. Он на самом деле ничего не помнит. Я не знаю, что с ним случилось. Что-то страшное…

– Тем более не нужно везти его домой. Это может быть опасно!

– Нина, ты знаешь, я его до сих пор люблю и не могу бросить, не в таком состоянии.

– О чем ты говоришь, Настя? – Нина взяла ее за руку. – Вспомни себя, когда он исчез…

– Я все помню! Все помню… Но посмотри на него.

– А что скажет Колосов?

– Статью напишет, – усмехнулась Настя.

– Господи, да что же вы за люди такие?! – неожиданно в сердцах и без наигрыша произнесла Нина. – Вы же друг на друге живого места не оставили! Настя, ты любишь Колосова! Ты любишь его, но даже себе в этом не признаешься…

– Нина, мы без тебя разберемся в своих отношениях.

– Да ради бога, я в ваши отношения не лезу! Но сколько же можно?..

– Нина, давай не будем, – остановила подругу Настя. – Посмотри, в твоей машине сидит человек, который появился ниоткуда… Я уже похоронила его, Нина…

– Это меня пугает больше всего! – кивнула Елисеева. – Меня пугает, что он появился ниоткуда. Все правильно! А при желании эту филькину грамоту, этот паспорт из города Ситова, за деньги можно выправить за день. – И произнесла скороговоркой: – Настя, я ему не верю и ты не верь!..

– Странно, правда? – Настя словно не услышала ни слова.

– Что? – спросила Нина.

– Он так изменился. Ни одного жеста знакомого, ни одной шутки. Взгляд жалкий, забитый.

Елисеева вдруг придвинулась к ней вплотную и сказала вполголоса:

– Давай оставим его здесь! Оставим, пока не поздно! И забудем…

– Ну что ты говоришь?! Я его не оставлю.

– Это плохо, но дело твое, – так же неожиданно согласилась Елисеева. – Другие на твоем месте его в милицию бы отправили. Но ты ведь во всем разобраться должна. Разбирайся…

Она вернулась в машину и протянула Плетневу паспорт:

– Держи.

И кроме этого «держи» за остаток пути больше не произнесла ни слова.

Когда они подошли к подъезду, Настя спросила:

– Сережа, ты помнишь этот дом?

Плетнев огляделся и покачал головой:

– Не помню.

А Нина фыркнула:

– Ты еще что-нибудь у него спроси, а он ответит!

Настя взяла ее под руку и снова отвела в сторону:

– Спасибо тебе за помощь. Но нам лучше остаться вдвоем.

– Ага! – энергично кивнула та. – А вечером тебя с перерезанным горлом найдут! Или как Элю Баскакову! У той вообще голова на столике стояла…

– Перестань говорить глупости! Это уже не смешно!.. – оборвала ее Настя. – Сережа, я сейчас, подожди немного, – сказала она Плетневу. – Нина, я позвоню тебе. Я обязательно позвоню тебе позже. И мы обо всем поговорим. Но сейчас нам нужно остаться наедине. Я должна понять, что с ним произошло.

– Настя, он – лжец, каких мало. Ну, хорошо. Но позвони мне сразу же, как почувствуешь опасность!

Нина Елисеева, невысокая, смуглая и крепко сбитая, наверно, была для Насти самым близким человеком по духу и по складу характера. Их без натяжки можно было назвать сестрами.

– Просто я волнуюсь за тебя, – сказала она подруге. – Я знаю, как уходят те, кого я люблю. Уходят внезапно… Настя, будь осторожна.

– Все будет хорошо. Я позвоню тебе. Скоро.

Они поцеловались на прощание.

Настя с Плетневым зашли в подъезд, а Нина села в машину и какое-то время сидела за рулем без движения. И по ее лицу трудно было понять, о чем она думает. Было в ней что-то от восточных красавиц, непостижимое, неописуемое словами, словно ее лицо было всегда прикрыто чадрой, и редкий человек мог видеть ее истинное обличие.

– Я буду ждать, – внезапно произнесла она твердым и громким голосом и повернула ключ в замке зажигания.

А Настя с Плетневым зашли в лифт.

– Неужели ты ничего не помнишь, Сережа?.. Этот лифт. Этот вечный запах жареной картошки с луком, которую так любят мои соседки… Посмотри, вот эту царапину сделал ножом мой сын. Это было четыре года назад. Мы ехали в лифте. Максим достал перочинный нож, который выменял у кого-то на диск с фильмами. И решил написать свое имя. А мы остановили его и ругали потом. Неужели ты этого не помнишь?

– Нет, – покачал головой Плетнев. Они вышли из кабины. – Я ехал к своим родителям. Понимаете, в январе я очнулся в незнакомом доме. Там был человек. Я не знал его. Но он сказал, что спас меня. А потом он рассказывал что-то обо мне… что-то страшное… Но я уже не помню ничего… – Голос у него внезапно сорвался.

– Что? Что он тебе рассказал, Сережа? – Настя развернула Плетнева к себе. – Что сказал тебе этот человек?..

– Я не помню. Я помню только, как ушел из его дома. Где-то спал, ел что-то… А потом стало тепло, и снег почти растаял… Я жил в коробках возле дороги. Там было много людей. И вдруг я вспомнил дом, в котором жил когда-то, когда был ребенком. Я вспомнил город, этот город. И пошел сюда…

Они стояли возле входной двери, которую Настя уже открыла. Но она не перебивала Плетнева. Она боялась, что он потеряет цепь рассуждений и замолчит. Ей казалось, что именно в этот момент она ближе всего к разгадке тайны.

– Я пришел на рассвете. Я помню стаи скворцов. Я помню, как собаки бегали по дорогам. Было очень рано и очень тихо. Мне казалось, что я иду наугад. Но на самом деле я знал, куда нужно идти. Я остановился возле старого кирпичного дома и стоял там, глядя на окна. А потом из подъезда вышел человек. Пожилой мужчина с маленькой лохматой собачкой на поводке. Он узнал меня. Он спросил, где я пропадал все это время? Я не помнил его, но все равно спросил о своих родителях. И он сказал, что их больше нет. Нет уже очень давно… Как – нет? – Плетнев посмотрел на Настю, в его глазах плавилась неподдельная горечь. – Я шел к ним. Я их помнил… И вдруг этот человек говорит, что мои родители погибли… Я встал и пошел. Собака лаяла мне вслед. А потом я побежал и бежал до тех пор, пока были силы… Солнце уже поднялось, но оно было за тучами. И я решил идти за солнцем. Решил идти за ним до тех пор, пока не выйду из города. Но чем дальше я шел, тем выше становились дома. На дорогах стало тесно от машин, а на тротуарах от прохожих. А потом я увидел вас… Я увидел вас в окне, и я увидел еще что-то…

– Ты увидел меня и вспомнил, да? – Настя посмотрела на него с надеждой.

– Нет, я ничего не вспомнил, – покачал головой Плетнев. – Но я увидел вас другой.

– Какой?.. Какой ты увидел меня, Сережа? – Настя заглянула ему в глаза.

– Другой, – он покачал головой. – Я не могу объяснить этого словами. Но я увидел вас другой. Не такой, как сейчас…

– Хорошо, – ободряюще улыбнулась ему Настя. – Значит, ты начинаешь вспоминать что-то. Проходи. Проходи, милый!

Она взяла его за руку, как ребенка, и провела в прихожую. Она продолжала смотреть на него с улыбкой.

– Когда-то это был твой дом, наш дом, – сказала, осторожно прикасаясь к его щеке. – Идем. Ты обязательно вспомнишь наш дом.

Она сняла с него грязную курточку и бросила ее на пол.

– Ты должен вспомнить этот дом, Сережа. В нем было так много любви, – Настя обняла Плетнева. – Ты должен вспомнить это, потому что я это помню.

Они смотрели друг на друга так долго, что на кухне успел включиться и выключиться холодильник.

– Вы очень красивая, – Плетнев наконец отвел от нее взгляд.

– Почему ты не называешь меня по имени? – спросила его Настя. – Ты ведь слышал, как меня зовут. Ты должен называть меня по имени… – Она хотела сказать, что когда-то он называл ее теми прекрасными словами, которые говорит мужчина любимой женщине, но вовремя осеклась. – Сережа, назови меня Настей… Это не трудно…

– Я не могу, – покачал головой Плетнев.

– Ну, хорошо, – кивнула она. – Разувайся и сними эти ужасные обноски. Мы выбросим их. У меня остались твои вещи. Я хранила их как память. И оказалась права. Ты вернулся… Сейчас ты примешь ванну. Сбреешь эту страшную бороду! А я приготовлю завтрак. Я тоже не завтракала сегодня. И ничего не бойся, не стесняйся ничего, Сережа. Ты когда-то жил в этом доме. Ты обязательно вспомнишь об этом. Я покажу тебе наши фотографии. А потом мы съездим за детьми. Ты должен увидеть Дашеньку! И Максима ты тоже должен увидеть. Он так вырос, ему уже тринадцать! Снимай с себя все это! Вот так, – она помогла ему раздеться. – Проходи в ванную комнату. Да-да, вот в эту дверь. И, пожалуйста, всю эту одежду брось в мешок, – Настя протянула Плетневу мешок под мусор.

– Но…

– Сережа, – остановила она его, – я уже сказала, у тебя есть одежда. Хорошая одежда, а не эти обноски… И не стесняйся, если что-нибудь понадобится, я буду на кухне, – она улыбнулась ему.

Когда она ушла, Плетнев огляделся. Взял с полочки бритвенный станок Колосова, поднес его к заросшей щеке и посмотрел на себя в зеркало. И в этот момент его ожгло воспоминанием. Он увидел себя в другом доме, в другой ванной комнате. Тогда он тоже брился, но смотрел на себя в небольшое зеркало. В тот день он сбрил бороду и увидел СВОЕ лицо…

Вспомнив тот день, Плетнев сжался в комок и замер. Это воспоминание жгло его душу каленым железом. Он помнил каждый вдох, который сделал в тот день и в тот вечер. Но только дьявол мог заставить его признаться в этом. Он бы с радостью забыл обо всем и не помнил бы этого, как не помнил большую часть своей жизни. Но как ни старался забыть, тот день он помнил.

– Нет, – прошептал он. – Нет, это не я… Это не я… Я не делал этого…

Он сел на краешек ванны и сжал голову руками.

А Настя в это время нарезала хлеб, ветчину и сыр, украсила вазу фруктами. И на лице ее играла слабая полуулыбка. Но внезапно она тоже замерла и прошептала:

– Как все-таки странно… Ведь он жив… Жив…

И в этот краткий миг вспомнила, сколько было пролито слез, когда она оставалась наедине с собой и когда жизнь становилась невыносимой. В то время, когда она осталась без него.

– Где же ты был все это время? – прошептала она.

Нина припарковалась за джипом Колосова, посмотрела на его окна и после краткого раздумья все же набрала его номер.

– Привет! Давно не виделись… Да, как-то все вот так. Все между делом… Нет, как раз дела у меня идут хорошо. Саша, тут кое-что произошло. Даже не знаю, как тебе сказать об этом… Нет, с ней все в порядке! Но сегодня она нашла Плетнева! Да, того самого!.. Да! Да! Именно после того, как вы поссорились! Саша, таких совпадений не бывает. Нам с тобой нужно поговорить обязательно. Поговорить сейчас же… Я жду тебя внизу. Посмотри в окно. Я в своей машине… Хорошо, жду…

Она бросила телефон в сумочку и вышла из машины.

Колосов не заставил себя ждать.

Они поздоровались, соприкоснулись щеками.

– Нина, я ничего не понял, – покачал головой Колосов.

– Давай пройдемся. Настю я знаю лет восемь. По крайней мере, дольше тебя. Подожди, – она остановила Колосова. – Дай мне сказать!.. Мы подруги! А тебе только кажется, что ты знаешь ее и разобрался в ее проблемах. Это не так! Даже я не могу сказать этого.

– Погоди-ка, – Колосов резко остановился, и Нина тоже вынуждена была остановиться. – Что ты хочешь сказать?

– Все это время она ждала его! Вот так… Она любит его и примет. Это – правда.

Услышав это, Колосов принялся покусывать ноготь.

– Черти его принесли, – наконец прошептал он.

– Да, черти, – кивнула Елисеева. – Я хорошо знаю его – это самая продуманная и хитрая тварь, которую я встречала в своей жизни. Сейчас он прикидывается человеком без памяти. Но я знаю, что это вранье!

– То есть как это – человеком без памяти?!

– Он такую сцену разыграл, что меня чуть не стошнило!

– Как все не вовремя, – покачал головой Колосов. – Завтра я уезжаю! Но оставлять ее вот так…

– Куда ты едешь?

– По делам, – ответил Колосов. – Ненадолго. Но отменить встречу я не могу. Мне нужно быть на месте, нужно увидеть все своими глазами.

– Слушай, – сказала Нина. – Я видела паспорт Плетнева. Он оформлен на имя совсем другого человека, с пропиской из города Ситова. Бывал там?

– Приходилось, – кивнул Колосов.

– Сколько тебя не будет?

– Не знаю. Скорее всего, дня три-четыре.

– Я уверена, что Плетнев задержится у Насти надолго. Ничего с этим уже не поделаешь, ты ее характер знаешь. Но мы с тобой можем съездить в Ситов. И уже на месте разберемся, что там к чему. Я уверена, Плетнев оставил после себя след. Понимаешь, когда он жил с Настей, он всегда был при деньгах, хотя у нее не взял ни копейки. Всем рассказывал, что работает торговым представителем в фирме аптечной. Но когда я решила выяснить, что это за фирма, оказалось, что она работает в Соединенных Штатах, а среди русских у нее сотрудников нет. Я задавала ему прямые вопросы, но ответов на них так и не получила. Иногда Плетнев исчезал на несколько дней, а остальное время читал газеты…

– Между вами было что-то? – неожиданно спросил ее Колосов.

– О чем ты?!

– Нина, это не мое дело, но я ведь вижу… Насте я ничего не скажу…

– Ну, в общем, я… – после короткой паузы ответила Нина, – я делала попытки. Но ты ведь меня знаешь… Просто мне было интересно, что он за человек. Вот именно тогда я и поняла, что он лжет всем.

– Я поговорю со знакомыми, – кивнул Колосов. – Пока меня не будет, о нем наведут справки.

Нина слегка поморщилась от досады:

– Мне нужно было сделать это шесть лет назад.

– Интересно, чем они сейчас занимаются? – Колосов покачал головой.

– Саша, не думай об этом, – Нина взяла его за руку.

– Я съезжу к ней, – сказал он.

– Это бесполезно. Сейчас Настя ни тебя, ни меня на порог не пустит, – покачала головой Нина. – Думаешь, почему я здесь? Она меня выпроводила.

– Господи, – Колосов с силой растер лицо. – За что мне это?! Почему я не полюбил женщину без тараканов в голове? Я никому не говорил этого, Нина. Но я только мучаюсь с ней и не чувствую отклика.

– Я знаю, – кивнула Нина. – Хотя мне казалось, что ты стреножишь ее.

– Я не понимаю, что делаю не так? Она как заговоренная.

– Дело не в тебе, Саша, – усмехнулась Нина. – Все это время она ждала его.

– Тебе нужно подстричься, – улыбнулась Настя, когда Плетнев вышел из ванной. – Но уже намного лучше, Сережа. Намного лучше. Хотя знаешь, длинные волосы тебе тоже идут. – Она подошла к нему и провела рукой по его влажным волосам. – Идем завтракать.

Но не успели они сесть за стол, как зазвонил мобильный Насти. Она взяла его и слегка поморщилась:

– Да, Саша?

– Настя, я все знаю.

– И что?

– Я сейчас приеду.

– Не нужно. Помощь мне не требуется.

– Настя…

Но она уже выключила телефон.

– Не обращай внимания, – улыбнулась она. – Почему ты не ешь?! Может быть, ты выпить хочешь?

– Я не пью, – отказался Плетнев.

– А раньше ты любил хорошее вино, – улыбнулась Настя. – Помнишь, во Франции мы попали на фестиваль молодого вина?! Напились! Но никто этому не удивился. Говорили: «Вот русские, они так любят вино!» И нас с тобой всё угощали и угощали… Разве ты не помнишь этого?..

Она оторвала от кисти винограда несколько ягод и уже задумчиво посмотрела на него.

– Ты похудел. Сейчас тебе нужно только есть и спать… Ну, кто там еще?! – с досадой спросила она, услышав зуммер радиотелефона. Улыбнулась Плетневу ободряюще и вышла с кухни.

– Мама! – услышала она в трубке голос Дашеньки. – Мама, приезжай!

– Дашенька, солнышко мое, здравствуй! Дашенька, я пока не могу приехать. Но как только освобожусь, сразу приеду. Ты что сейчас делаешь, солнышко мое? Максим рядом?

– Нет, он гуляет!

– А бабушка? Бабушка рядом с тобой?

– Да!

– Здравствуй, Настя, – раздался в трубке голос Ираиды Михайловны, ее мамы.

– Мам, я постараюсь сегодня приехать, но не знаю, получится или нет?..

– Настенька, ты хотя бы понимаешь, во что ты снова впутываешься? Неужели тебе не хватило одного раза?..

– Значит, Нина уже всех обзвонила? – как бы про себя произнесла Настя. – Хорошо, я с ней поговорю…

– Мы волнуемся за тебя, дочка.

– Мам, ты всегда меня понимала. Поймешь и сейчас, – после короткого молчания отозвалась Настя.

– Настенька, Настенька, подумай о детях… – начала было Ираида Михайловна.

Но дочь оборвала ее:

– Мама, зачем ты так?.. Ты же знаешь, я всегда чувствовала, что найду его. И я все помню, мама! Когда Сережа был рядом, я чувствовала себя счастливой, чувствовала себя любимой. Мне было так хорошо! А когда он пропал, я рухнула в какую-то бездну, где бесы вокруг костров скачут… Разве это жизнь, мама? Ведь я помню совсем другую жизнь…

– Дочка, я не знаю, что тебе еще сказать, – с болью в голосе произнесла Ираида Михайловна. – Но нам с тобой нужно поговорить. Как только ты успокоишься, обязательно приезжай. И дети тебя ждут. И будь осторожна, дочка. А вдруг Нина не напрасно волнуется?

– Мама, не о чем беспокоиться! Не о чем! Я позвоню тебе позже. – Настя положила трубку на журнальный столик и судорожно перевела дыхание.

Волнение ее родных и близких можно было понять. Но в этот момент их навязчивая забота только раздражала ее. Чтобы немного успокоиться, она подошла к зеркалу и принялась поправлять прическу и макияж, какой-то задней мыслью понимая, что все еще привлекательна, и той же мыслью чувствуя волну возбуждения от близости по-настоящему любимого человека. Сейчас утренние мысли и переживания казались не просто незначительными, они были для нее смешны.

– А вот и я! – улыбнулась она, вернувшись на кухню. – Сережа, ну что же ты?! Ты к еде не притронулся. – Она обняла его и уткнулась в волосы. – Господи, от тебя и пахнет как прежде… Любимый ты мой, ну не пугай ты меня… Скажи хоть слово, хотя бы одно знакомое слово… Ты такую страшную игру придумал себе…

– Все очень вкусно, – негромко произнес Плетнев. – Но я на самом деле не голоден. И я не хочу стеснять вас.

– Милый ты мой. Неужели ты думаешь, что я отпущу тебя? Нет, этот путь мы пройдем вместе. Я покажу тебя лучшим врачам! Ведь мы так любили друг друга. Ты не помнишь, но нам завидовали. Как нам завидовали другие!.. Сереженька, когда ты пропал, жизнь моя опустела и только тогда я поняла, как трудно найти родного человека. И то, что я чувствую сейчас, не описать никакими словами!.. Неужели ты думаешь, что я отпущу тебя?.. Отпущу, чтобы снова оказаться одной… – в ее глазах блеснули слезы.

– Но я не тот, кого вы искали, – покачал головой Плетнев. – Я знаю, что я не тот, – перед его глазами стремительной лентой пронеслись воспоминания последних месяцев. – И я вас не помню… совсем…

Настя медленно выпустила его из объятия и вернулась на свое место. Какое-то время они молча сидели друг против друга. Настя смотрела на Плетнева, а тот сидел, опустив голову. И в эту минуту Настя испытывала какое-то странное чувство, словно находится во сне, вместе с тем понимая, что это все же не сон, а видения какой-то другой, параллельной жизни.

– Иногда мне кажется, что я вижу себя во сне, – сказала она, следуя за этим чувством. – Иногда мне кажется, что я до сих пор глупая двенадцатилетняя девчонка, которая зимним вечером заперлась в ванной, чтобы наворожить себе детей и мужа. В тот вечер я что-то увидела в зеркале и до сих пор смотрю в него и вижу эту жизнь. Помнишь, я рассказывала тебе, как мы с девчонками гадали?

– Нет, я не помню, – Плетнев поднял на нее взгляд.

– Господи, Сережа! – голос у Насти сорвался. – Зачем ты мучаешь меня?! Ты же все помнишь, я вижу это по твоим глазам… Зачем все это?! Зачем?.. – И уже не сдерживаясь, разрыдалась.

Она плакала, уткнувшись лицом в скатерть, а Плетнев смирно сидел напротив нее, чувствуя лишь неловкость и смущение.

Успокоилась Настя так же внезапно, как и разрыдалась. Посмотрела на него и взяла за руку:

– Позавтракаем позже. Ты ведь все равно не ешь. Идем, Сережа.

И он покорно сжал ее руку, и так, взявшись за руки, они вышли с кухни.

– Когда ты пропал, я сделала в квартире ремонт. Но картины остались те же. Помнишь… – Она осеклась, зная, что он снова начнет говорить, что не помнит ничего. – Эти картины мы с тобой выбирали. Ты так любил смотреть на них. Стоял в коридоре, курил и смотрел то на одну, то на другую.

Они какое-то время стояли возле картин в дорогих рамах. И Настя все время ждала, что Сережа улыбнется с облегчением и скажет: «А я вспомнил! Ты знаешь, я вспомнил этот пейзаж! Эту картину я купил тебе в подарок на День святого Валентина!» – и она тоже вздохнет с облегчением, услышав это.

Но он молчал и смотрел то на одну картину, то на другую, почти так же, как делал это раньше. Но точно так же сейчас он смотрел на весь остальной мир: переводил взгляд с одного предмета на другой, так и не осознав до конца, кто он и где находится.

– Хорошо, хорошо, идем, – произнесла она, не дождавшись от него ни слова в ответ.

Они прошли в гостиную. Настя усадила Плетнева на диван, а сама взяла с книжной полки несколько больших фотоальбомов.

– Посмотри, здесь наши фотографии. Из всех поездок, год за годом! – Она села рядом с ним и открыла первый альбом. – Это мы с тобой через неделю после того, как познакомились. Это ты, Сережа, ты! Узнаешь себя?

– Да, это я, – кивнул Плетнев.

– Ты знаешь, когда это было?

– Нет, я не помню.

– Шесть лет назад, Сережа. Шесть лет прошло, а я помню этот день, словно только вчера мы стояли с тобой возле этого фонтана. И дня не было, чтобы я не вспомнила о нас с тобой… А это наша дочь, Дашенька… Посмотри, Сережа, как она похожа на тебя. Посмотри, у нее такие же русые волосы и глаза твои – серые. А когда она сердится, они становятся стального цвета. Как у тебя. И характер твой, она спокойная, но в обиду себя не даст. Это наша с тобой дочь, Сережа. Скоро ты встретишься с ней… Ты не видел ее два года. Она теперь подросла. И она тоже не помнит тебя. И наверно, вы поладите друг с другом…

Но Плетнев смотрел на фотографию ребенка точно так же, как до того смотрел на картины. Тогда Настя резко взяла его за руку и прижала ее к своей груди.

– А это ты помнишь, Сережа? – Ее рука уверенно скользнула под его одежду. – Я знаю, это ты должен вспомнить, – шептала она, пытаясь возбудить его. – Мы оба должны вспомнить это, Сережа. Миленький ты мой, как же я по тебе скучала. – Настя повалила его на диван и крепко поцеловала в губы. Только на мгновение она замерла, увидев его глаза, увидев его покорный взгляд. – Нет, ты у меня придешь в себя! – У нее вдруг возникло непреодолимое желание привести его в чувство пощечиной. Но вместо этого она еще раз, но только уже осторожно и с нежностью поцеловала его в губы.

А Саша Колосов в это время сидел у себя на кухне. Сидел в башмаках и верхней одежде. У него не было ни сил, ни желания раздеться и разуться. На столе стояла початая бутылка текилы и вместительный бокал, на дне которого маслянисто блестело спиртное.

Он долил бокал до половины и залпом осушил его. Отер слезу, выбитую из глаза крепким напитком, и прошептал:

– Что ж теперь?..

Это была единственная фраза, произнесенная им после звонка Насте.

Спустя четверть часа он снова выпил и пробормотал:

– Не убивать же мне его…

И опять замолчал.

И наверняка это продолжалось бы до позднего вечера, потому что выпивки в его баре было достаточно. Но в два часа пополудни мобильник в его кармане загудел.

– Колосов слушает, – произнес он в трубку, даже не вспомнив о том, что договаривался с Харапцевым именно на это время.

– Саша, у вас ничего не изменилось? – спросил тот.

– У меня все в порядке, я приеду, – отозвался Колосов.

– Хорошо, я встречу вас на въезде в город, – сказал Харапцев.

– Обязательно, Владилен Иванович, – пьяно улыбнулся Колосов. – Я обязательно приеду, и вы обязательно встретите меня на въезде в город. Это случится, – он посмотрел на свои часы и пошевелил губами. – Через семнадцать часов тридцать минут и ни минутой позже! Засекайте время, Владилен Иванович!

– Саша, если вы передумали, я пойму, – осторожно произнес Харапцев.

– Нет, что вы, Владилен Иванович, – после пьяной тирады Колосов немного пришел в себя. – Я не передумал! Заняться мне абсолютно нечем, не водку же глушить… Приеду к вам, и мы на месте оценим возникшую ситуацию.

– Что ж, – в голосе его собеседника продолжало сквозить сомнение. – В таком случае позвоните мне, когда будете подъезжать к городу. Я буду ждать звонка.

– Владилен Иванович, можно вопрос?

– Конечно.

– Хотя нет… Это не телефонный разговор. Поговорим с глазу на глаз.

– Хорошо, Саша. Я жду вас.

Несколько мгновений собеседники слушали дыхание друг друга. Наверняка обоим было еще что сказать. Но наверняка все, что они могли добавить к сказанному, уже не относилось к телефонным разговорам.

Спустя эти несколько мгновений Колосов осторожно нажал на клавишу отбоя и улыбнулся:

– Мафия… А они все те же, да, Саша?.. – Он машинально потянулся к бутылке, но вовремя вспомнил, что впереди неблизкий путь. Вместо бутылки он снова взял в руки мобильник и позвонил главному редактору: – Аркадий Валентинович, в Клиничи я решил уехать сегодня.

– Хорошо, – откликнулся его собеседник густым басом. – Командировочные и все остальное получишь после того, как вернешься. Удачи, Александр! На рожон не лезь! Техника безопасности превыше всего! С врагами не пей! С друзьями тоже!

– Да-да, Аркадий Валентинович, я все прекрасно помню! Увидимся в понедельник, я думаю провести в Клиничах два дня, не больше. Если что-то изменится, поставлю в известность.

– Что ж, Александр, добавить мне нечего, – отозвался его собеседник. – Береги свою светлую голову!

– Да-да, Аркадий Валентинович, я помню! До свидания.

Колосов убрал телефон в карман и поднялся с табурета. В этот момент он неожиданно почувствовал такое невыносимое разочарование, что пожалел уже о том, что и наговорил спьяну лишнего первому собеседнику, и, как следствие, отзвонился второму.

– И куда несет меня?! К чему все это?.. – прошептал он. – Давно пора осесть в кабинете, править чужие статьи или завести колонку и отстрачивать в неделю по пять тысяч слов. И неважно уже, будут прислушиваться или не будут… А если бы и так, – уже с улыбкой произнес он. – Изменило бы это что-нибудь? – И продолжил воображаемый разговор с Настей Верес: – Мы оба гоняемся за синей птицей, милая моя. И оба уверены, что видели ее и знаем, куда именно она улетела.

Он прошел в кабинет, открыл ноутбук и отправил электронное письмо на рабочий адрес подруги:

«Настя, я все так же люблю тебя. Мы оба не правы. Но ты должна знать, что мне не больно. Хотя я разочарован».

Но в этот момент он не чувствовал ни боли, ни разочарования. Он неожиданно вспомнил, как встретил ее накануне нового, две тысячи шестого года на приеме у губернатора области. Встретил в тот момент, когда Настя уже перестала чувствовать в своей груди сердце. И их случайное знакомство в мае пятого года спустя восемь месяцев переросло в непростую, но все же связь.

Алкоголь незаметно выветрился из его крови. Спустя час, когда уже и пригороды остались за спиной, Колосов почувствовал себя вполне протрезвевшим.

– Валера, Валерочка, это движение вы снова делаете неверно, – с улыбкой произнесла Ксения Васнецова. – Сашенька, я сама покажу Валерию Петровичу, как это делается. – Она сменила партнершу высокого, полного мужчины и произнесла своим обволакивающим грудным голосом: – Правую ножку вы не ставите на носочек. Валера, вы забываете об этой существенной детали вальса. Давайте попробуем еще раз отработать это движение. Только вы не спешите, Валерочка. Я не меньше вашего хочу, чтобы в день свадьбы не только ваша невеста увидела крылья вашей любви. Это так романтично и уже уходит в прошлое.

– Ксения… – мужчина откашлялся. – Ксения Павловна…

– Валерочка, мы с вами говорили уже достаточно, – Васнецова с улыбкой приложила палец к его губам и незаметно повела партнера по кругу.

– Ксения, я должен поговорить с тобой и поговорить серьезно…

– Валерочка! – пропела его партнерша. – Сейчас для вас нет ничего серьезней предстоящей свадьбы!

– Ксения, не будет никакой свадьбы, – мужчина снова откашлялся. – После свидания я думаю только о тебе…

– Валерий Петрович, не было никакого свидания, – в лучистых глазах Васнецовой блеснул смех. – Просто мне стало любопытно, какой вы на самом деле. Валера, я боюсь разочаровать вас. Но я не получила удовлетворения. И не получала его с мужчиной ни-ко-гда!

В этот момент мелодия вальса иссякла, и в зале наступил краткий миг тишины.

– Но… – Ее партнер осекся.

– Нет никаких «но», – она снова приложила указательный палец к его губам. – И быть не может.

Их объяснения нарушили несколько хлопков в ладоши.

– Браво! Бис!!! Но вы не подходите друг другу! – в дверях стояла Елисеева. – Я поняла это сразу.

Она подошла к Васнецовой и поцеловала ее в губы. Увидев это, Валерий Петрович отшатнулся, как от удара. Он мгновенно побагровел, прошептал что-то сквозь зубы и стремительно прошел к выходу.

– Валерий Петрович, – вслед ему улыбнулась Васнецова. – Не забывайте, у вас осталось еще два занятия.

– Я больше не приду! – бросил через плечо тот.

– В таком случае желаю вам счастья!..

Женщины проводили его взглядами, посмотрели друг на друга и в голос расхохотались.

– Что ты ему сказала?! – спросила подругу Елисеева.

– Что ты моя любовница.

– А это не так?.. – на подругу Елисеева посмотрела уже без улыбки.

– Нина, я больше не хочу говорить об этом, – покачала головой та.

– А я только хочу закончить этот разговор, – Нина вплотную придвинулась к ней. По сравнению с высокой и изящной Васнецовой она казалась приземистой и угловатой. – Я устала от твоих игр. Мне без тебя плохо…

Ксения посмотрела на нее с такой трогательной нежностью, что от этого взгляда сердце дрогнуло бы у любого человека в любом возрасте.

– Это не игра, Нина. Лучше поговорим о тебе, – произнесла она и осторожно прикоснулась к руке подруги. – Что случилось? Ты – хмурая.

– Я не хочу говорить об этом, Ксюша, – отмахнулась от ее вопроса Нина. – Я о нас хочу поговорить…

– Это так странно и совершенно непонятно для меня, – с полуулыбкой произнесла Васнецова.

– Что же в этом странного? – слегка резковато произнесла Елисеева.

– Я не о нас говорю, Нина, – Васнецова покачала головой. – Я о нем. Свою невесту он знает несколько лет. Ухаживал, клялся в любви. Когда пришел на занятия, говорил мне, как безумно любит ее, жить без нее не может… Я была с ним только один раз… В раздевалке, две недели назад. Как животные… Это непостижимо. Иногда мне кажется, чем старше я становлюсь, тем меньше понимаю людей.

– Глядя на тебя, мужиков понять нетрудно, – усмехнулась Елисеева. – По крайней мере, я их понимаю.

– Извини, я не подумала. Тебе неприятно слышать об этом, – она провела кончиками пальцев по лицу подруги. – Я люблю тебя, Нина. Но не так. Не обижайся и не носи это в себе. Мы меняемся. Меняемся не сразу, не вдруг. Незаметно для самих себя. Но когда это происходит, понимаешь, что больше не можешь жить так, как жила до того… Ты кушала?

– Я ужинала недавно, – ответила Нина, стараясь не смотреть на подругу.

– Нина, я тебя прошу, не принимай все это близко к сердцу…

– Я пойду, – Елисеева резко поднялась со стула. – Мне нужно еще в одно место успеть.

– Нина, куда ты? – подруга взяла ее за руку. – Подожди немного, я приму душ, и мы с тобой съездим в ресторан.

– Я не хочу… Я не хочу в ресторан, – Нина резко развернулась и стремительно пошла на выход.

– Я позвоню тебе! – голос Васнецовой догнал ее уже в дверях.

– Хорошо, – бросила через плечо Нина и вышла в коридор.

На улице ветер бросился ей в лицо, взбил короткие, темные волосы и вихрем отлетел в голые кроны деревьев. И в этот краткий миг какая-то часть ее вознеслась на крыльях ветра на то небо, с которого ясно видны и будущее и прошлое, и Нина увидела нечто похожее на кошмарный сон. Она вздрогнула, пришла в себя и огляделась по сторонам.

В стороне от дороги среди деревьев стояло несколько машин с тонированными стеклами. Одна из них была ее машиной. Нина какое-то время вглядывалась в окна остальных автомобилей, потом беззвучно выругалась и вытащила из кармана брелок с ключами. Сейчас, спустя минуту, она уже не помнила, от чего замерла на крыльце и зачем так пристально разглядывает чужие машины. Но в сердце ее осталось смутное предчувствие беды.

Весь этот пасмурный холодный день пошел насмарку.

Она вернулась в свою квартиру – пятикомнатную, обставленную, чистенькую. В свой опостылевший дом – оплот опостылевшей жизни, подошла к окну в гостиной и прижалась лбом к прохладному стеклу. Под ее окнами раскинулась детская площадка: разноцветные качели, горки, песочницы. Нина несколько минут смотрела на играющих детей, а потом взяла в руки телефон и даже набрала номер Васнецовой, но так и не нажала на кнопку вызова.

И в ту же минуту Ксения прервала свои объяснения, извинилась перед ученицей – стройной, белокурой девочкой: «Анечка, давайте сделаем небольшой перерыв» – и тоже подошла к окну. Под потолком витала нежная инструментальная музыка. Город за окном был серым и пасмурным, ветер гонял по дорогам мусор. Васнецова с улыбкой погладила оконное стекло. Скорее всего, в этот миг она тоже думала о подруге. Она села на стул и положила рядом с собой телефон. Но прошла минута, вторая, третья. Белокурая Анечка начала смотреть на нее уже с нетерпением. Закончилась одна композиция и началась другая.

– Хорошо, Анечка, – улыбнулась ученице Васнецова, убирая телефон в сумочку. – Давайте продолжим наше занятие. Смотрите внимательно – это движение корпусом должно выполняться на три четверти. Вот так…

А Нина набрала другой номер и приложила трубку к уху и грубовато спросила, когда телефонный собеседник отозвался:

– Ты меня ждешь?.. Я скоро приеду…

Она не стала слушать ответ. Убрала телефон в сумочку и подняла глаза к небу. В это мгновение на ее лице отразилось такое сложное, смешанное чувство, что словами этого просто не описать. Но в этот миг ей наверняка было очень больно.

Время подходило к пяти часам пополудни. Настя стояла возле окна. На дворе было сумеречно, как и на ее сердце. Ветер рвал растяжки над дорогами, гнал темный вал облаков, местами они задевали верхние этажи многоэтажных домов. Казалось, еще мгновение и на город обрушится снежная буря.

– Как будто из тебя душу вынули, – Настя отвернулась от окна и посмотрела на Плетнева.

Плетнев сидел в кресле, на Настю он не смотрел. А она подошла к нему и присела на подлокотник.

– Сережа, что с тобой? Ты и такой, и не такой… Ты можешь обещать мне одну вещь? – Настя несколько мгновений ждала от него ответ. – Ты должен обещать мне это, Сергей. Иначе я не смогу помочь тебе… Просто скажи: «Я обещаю…» – Она взяла его за руку. – Ты всегда держал слово. Всегда делал то, что обещал.

– Я обещаю, – едва слышно выдохнул Плетнев.

– Я увезу тебя за город, – сказала Настя. – Там тихо. Может быть, там ты придешь в себя. Будешь жить со стариками, которые присматривают за нашим домом… Когда-то мы с тобой ездили к реке. В то время там был осинник и заброшенные поля. Ты сам выбрал это место и купил землю под строительство. Ты называл ее усадьбой. А сейчас там стоит несколько домов, там живут или приезжают отдыхать мои знакомые. Замечательное место. Ты знаешь, как люди называют его? – Она улыбнулась. – Плетневкой… И когда-нибудь там вырастет поселок. И его назовут Плетнево или Плетенево… Скажи что-нибудь, Сережа, – она склонилась над ним. – Хотя бы скажи, хорошо тебе сейчас?

– Да, – Плетнев медленно и все еще неуверенно прикоснулся к ее щеке. – Ты – красивая.

– Да, – в глазах Насти блеснули слезы. Она прижала его ладонь к своим губам и прошептала: – Ты уже возвращаешься, ты уже возвращаешься… Только оставайся со мной. Я больше не вынесу разлуки… – И она прижалась к его груди.

И на томительно-затяжное мгновение в квартире Верес воцарилась тишина. И в этой тишине можно было различить биение их сердец.

А потом Настя снова встала и подошла к окну – совершенная красавица на фоне сумеречного города и темного неба над ним. И в это мгновение сердце ее гостя неуверенно качнулось в груди, и время для него потекло вспять. Он многого не помнил, но воспоминание о первом вечере своей новой жизни ему хватило с лихвой.

Плетнев неожиданно вжался в кресло и застонал.

Настя резко обернулась:

– Сережа, что с тобой?! Что с тобой, Сережа?..

Но ее испуганного голоса он уже не слышал. Ударной волной воспоминаний его отбросило в прошлое…

После Рождества случилась оттепель. К полудню начинал сочиться снег с кровли, а после заката водостоки обрастали острыми сосульками. И вскоре обнажились обочины и оттаявший асфальт на дороге.

Вершинин смотрел в окно спальни на сад и заснеженное поле, по обе стороны которого громоздился лес. Дорога разрезала снежную целину на две равные половины. И надо всем этим нависало бледное небо, с зимним, растекшимся над горизонтом солнцем и дымками вместо облаков.

Вершинин какое-то время смотрел окрест, чувствуя, как морок вновь захлестывает его. И чтобы отвлечься, стал наблюдать за стайкой птиц, прилетевших к кормушкам, устроенным когда-то в саду его дочкой Варенькой. Последний раз кормушки наполняли зерном в начале зимы, когда гостила у него сестра с сыном. Но по старой памяти птицы продолжали наведываться в сад. И Вершинин подумал о том, что нужно все-таки собраться и сделать это – пройти по едва уже заметной тропинке в снегу и снять кормушки.

В этот момент он отчетливо вспомнил, как она последний раз выбежала из дому с кульком корма для птиц и, взбивая пушистый снег ногами, обошла весь сад. И в тот же миг понял, что до сих пор ждет, когда этот страшный сон прервется. Ждет мгновение, когда откроет глаза, и увидит жену, и увидит детей живыми и здоровыми. Он понимал, что эти мысли и ожидания – знак недуга. Впрочем, заводить разговор о здоровье и душевном равновесии после случившегося с ним было нелепо. У него осталось все и не осталось ничего. Он бы до последней копейки отдал все за один из дней, безмерное счастье которых понял позже.

Вершинин сел на кровать и закрыл глаза ладонью. В голове гремел хор тех, кто сочувствовал ему и давал советы после гибели жены и детей, после их похорон, и продолжал делать это по сей день. Но что они могли знать о его потере? Если бы он мог хотя бы на мгновение поменяться с ними местами, чтобы они ощутили безбрежный океан его горечи. Когда он думал об этом, мечтал об этом, то невольно вспоминал слова из Откровения Иоанна Богослова: «Имя сей звезде „полынь“»[1]. От Иоанна он не помнил больше ни слова, но сердцем чувствовал все, что Богослов сказал и мог еще сказать об этой звезде. Потому что полтора года назад звезда горечи и потерь взошла над его окном. Взошла и продолжала светить яростным блеском днем и ночью. И только Бог ведает, как и почему он не потерял рассудок. А ведь многие считали, что Вершинин на удивление легко пережил потерю родных.

– Я сделал дом свой местом казни[2], – прошептал еще одну фразу, накрепко засевшую в голове, и повторил: – Я сделал дом свой местом казни.

Он знал, что должен сделать и что сделает. Это было между ним и Господом. Бог отпустил ему немного времени, не оглушил безумием, не вложил в руку петлю или ствол. Сделал орудием своего гнева, потому что зверь, поправший все законы, и Божьи и человечьи, все еще ходил по земле. Вершинин удерживал себя на этом свете ради часа, когда зверя изловят. И Богу он молился только об одном, чтобы зверя раньше не изловили те, кто также шел по его пятам. И Вершинин готов был ждать часа расплаты остаток дней. Но верил, что Бог поможет и зверь попадет в один из капканов.

Охота на киллера продолжалась полтора года. Возобновилась после того, как он понял, что ошибся в первый раз. Средства и связи позволили ему раскинуть сеть поисков на несколько регионов, и он не сомневался, что рано или поздно киллер попадет в нее, как попал один из заказчиков. И каждое утро Вершинин вставал с мыслью о казни киллера, и каждый вечер засыпал c ней. А исполнение он разглядел в лучах беспощадной Полыни-звезды. Однажды он понял, как именно употребит гнев.

В кармане пиджака басовито загудел телефон. Беспокоил секретарь:

– Александр Николаевич, звонок от Одинцова. Соединить?

– Да! – Вершинин снова подошел к окну.

– Александр Николаевич! – бодро доложил начальник службы безопасности. – Мы нашли его! В данный момент переправляем объект из Новосибирской области авиацией!

– Не ошибаетесь? – спросил Вершинин, чувствуя, как сердце в его груди на мгновение остановилось и сделало новый тяжелый удар.

– Нет никаких сомнений, Александр Николаевич.

– Препарат ввели?

– Внутривенная инъекция!

– Действует?

– По заключению специалистов, препарат действует!

– Слава богу, – с облегчением выдохнул Вершинин.

– Поздравляю вас, Александр Николаевич!

– Спасибо, Валерий Сергеевич. В конце недели жду вас у себя.

– Почту за честь, Александр Николаевич, – отозвался Одинцов.

– Спасибо вам за добрые вести, – голос у Вершинина потеплел.

– Это наша работа…

– Посылку вашу жду с нетерпением! – Вершинин положил телефон на подоконник и сделал глубокий медленный вдох. Ожидания, томившие его с утра, не обманули.

Рядом скрипнула половица. Лежавший на тахте человек вздрогнул и открыл глаза. Он очнулся в полутемной комнате с высокими потолками. Наверно, начинался вечер. Шторы на окне были из полупрозрачной ткани, но свет с улицы едва пробивался сквозь них.

– Здравствуй, Сергей. Как ты себя чувствуешь?

Человек на тахте вздрогнул и посмотрел на сказавшего это. Он не понимал, откуда тот появился. Словно тени сгустились, и незнакомец шагнул в комнату из мира теней. Он был худощав, среднего роста, лет сорока с небольшим.

– Что со мной? – с трудом произнес лежавший, уже понимая, что его зовут Сергеем, что он жив, но нездоров.

– Ты находишься у друзей, – незнакомец сел в кресло, стоявшее рядом с тахтой.

– Я вас не знаю… Я не помню вас… – лежавший говорил так, словно его разбило параличом, говорил медленно, обрывая фразы, едва начав.

– Верно. Ты меня не помнишь, – кивнул его собеседник. – Но ты меня знал. Нас связало общее дело.

– Мы вместе работали?

– Нет, но ты меня знал. Какое-то время ты будешь испытывать сомнения и недопонимание. Но со временем это пройдет. Ты помнишь, чем занимался?.. – Какое-то время говоривший ждал ответ. – Ты был наемным убийцей.

– Вы ошибаетесь, – человек на тахте закрыл глаза.

Но собеседник уже не слушал его:

– Это правда, Сергей. Ты назывался разными именами, но родители назвали тебя Сережей. Ты – Плетнев Сергей Андреевич. И ты – убийца, Сергей. Ты убивал людей за деньги, тебе нравилось так зарабатывать, и делал ты это исключительно хорошо…

– Это ошибка! – Плетнев попытался встать, но силы оставили его. Он был еще слишком слаб.

– Я объясню, почему ты здесь, – не обращая внимания на него, произнес собеседник. – Ты кое-что не закончил. Ты должен закончить это. И после этого станешь свободным.

– Но я ничего не помню…

– Я помню! – оборвал его собеседник. – Ты тот, кто ты есть! И многие хотят добраться до тебя… Я нашел тебя в сумасшедшем доме. Ты был безымянным больным без прошлого и без документов. Я назвался твоим братом и, думаю, не лукавил. Мы связаны с тобой, как братья…

– Я вас не понимаю, – Плетнев попытался еще раз сесть, и сейчас это ему удалось. – Кто вы?

– Я Вершинин. Ты должен помнить меня.

– Но я не помню.

Вершинин побарабанил кончиками пальцев по подлокотнику. Со стороны он казался образцом хладнокровия, и только знавшие его могли сказать, с каким трудом в этот момент он сохраняет маску безразличия.

– Да, наверно, – наконец сказал он. – А вот многие не забудут тебя и на том свете. Хотя для них ты навсегда останешься безликим и безымянным дьяволом. Посмотри, – он бросил на тахту пачку фотографий.

– Что это?

– Фотографии, – Вершинин прошел к двери и щелкнул выключателем, – фотографии тех, кого ты убил, и фотографии их семей.

– Зачем мне это?

– Может, память вернется, – Вершинин не сводил с него взгляд.

Плетнев посмотрел на рассыпавшиеся веером фотографии. С них смотрели десятки лиц: дети, женщины, мужчины. Сотни глаз смотрели на него с этих фотографий, сотни настороженных или спокойных, но в большинстве своем счастливых глаз. И на мгновение мысли его смешались. И на краткий миг, всего на долю секунды, но этого хватило, чтобы он увидел нечто, подтверждающее слова странного собеседника. Он ясно увидел череду убитых.

Он с трудом поднялся с тахты, подошел к окну. Он был высоким и, наверняка, сильным человеком.

– Ты должен увидеть еще одну фотографию, – сказал Вершинин, вынимая из внутреннего кармана пиджака снимок. – Это твой последний клиент.

От окна к креслу Плетнев прошел уже немного уверенней. Вершинин протянул фотографию и усмехнулся:

– Последний клиент, Сережа. Закончив с ним, ты станешь свободным.

Плетнев мельком глянул на снимок. Он тяжело дышал, лоб и лицо покрывали крупные капли пота.

– Ты узнал его? – спросил его Вершинин.

– Нет, – ответил Плетнев, возвращая ему фотографию. – Мне плохо. Я могу принять душ? Я хочу принять душ и побриться.

– Принять душ ты можешь, – кивнул Вершинин. – А вот побриться – нет. Борода нужна для маскировки.

– Она мне мешает.

– Я скажу, когда ты сможешь сбрить ее. А сейчас я покажу тебе дом.

Они вышли из комнаты и оказались в коридоре, с одной стороны которого шел ряд дубовых дверей, а с другой – ряд больших окон, между которыми висели охотничьи трофеи: волчьи и кабаньи головы, головы лосей, косуль и чучела тетеревов. За окнами белел зимний вечер.

– В доме мы одни, – тем временем говорил Вершинин. – Никто нам не помешает. Тебе нужно кое-что вспомнить. Ты должен вспомнить это, Сергей.

– Это ваш дом? – скорее всего, гость пропустил его слова мимо ушей. – Богатый дом.

– Можно и так сказать, – кивнул Вершинин. – Хотя сейчас я знаю, что это не богатство, а пыль. Кстати, за этой дверью ванная комната. – Он показал гостю на одну из дверей. – Прими душ, переоденься и спускайся вниз. Время ужинать.

Спустя четверть часа Плетнев спустился в столовую. За обеденным столом его дожидался хозяин дома. Стол выглядел странно, ужинать собиралось двое, а накрыто было для полудюжины человек.

– Присаживайся, – Вершинин сидел во главе стола, гостю он показал место напротив себя.

– Спасибо, – кивнул тот. – Странное дело. Но у вас в ванной комнате нет зеркал, и в доме я их не заметил. Простите, если выгляжу небрежно.

– Все в порядке, – кивнул Вершинин. – А зеркала убрали из-за старого поверья. Я потерял близких. Полтора года прошло, но для меня словно один день… Есть обычай, накрывать зеркала или выносить из дому… Пора ужинать, Сергей. Не стесняйся. – Он дождался, когда гость займет свое место, и поднял бокал вина: – Я предлагаю тост за свободу!

Плетнев тоже взял в руки бокал и пригубил вино.

– Я не думал, что ты забудешь так много, – тем временем говорил Вершинин. – Не думал. Почему ты начал убивать за деньги?

– Не знаю, я не помню этого, – покачал головой Плетнев.

– Это пытка – не помнить, – кивнул Вершинин. – Не помнить, есть ли у тебя семья, дети. Не помнить родителей. Ты похож на образованного человека. Наверняка учился в хорошей школе. Учителя были умными и добрыми людьми, и ты научился у них всем замечательным вещам, которые нам известны. Но почему нас не учат главному? Умению правильно мыслить. Если бы ты в свое время умел думать правильно и был в состоянии принимать верные решения, ты бы наверняка не взялся за это ремесло. И наверняка у меня все сложилось бы иначе, если бы я мог думать правильно. Возможно, сейчас все было бы по-другому…

Плетнев закрыл глаза. Наверно, в этот момент он пытался сорвать покровы со своей памяти.

– Она вернется нескоро. – Вершинин пригубил вино. – Ешь, Сергей, ешь. В психдиспансере такого не подают, только таблетки.

– Я не помню психдиспансера, – покачал головой Плетнев.

– Тебе ввели препарат, нарушающий кровоснабжение головного мозга. Сейчас в твоей голове беспорядок. Воспоминания перепутались, а твой ум болен. И вылечит тебя только время. Я бы тоже хотел забыть прошлое… – Внезапно горло у Вершинина перехватило судорогой. – Но потом я вспоминаю обо всем! Вспоминаю… и вижу последний день…

– Неужели я так болен? – Из всех сказанных собеседником слов Плетнев осознал только те, что касались его лично.

Вершинин какое-то время сидел окаменев.

– Ты слышишь это?.. – он посмотрел на Плетнева.

– Что? – шепотом спросил тот.

– Мертвые говорят… они говорят мне сделать все по-другому… – он резко встал. – Я оставлю тебя.

Вершинин поднялся в кабинет. Сел за письменный стол и положил перед собой пистолет из вороненой стали. В этот момент он чувствовал желание спуститься в столовую и покончить с маскарадом одним выстрелом. Но сдержался. Время еще не пришло, он не подвел Плетнева к краю бездны.

А Плетнев тем временем вышел из дому на крыльцо и замер. Было очень тепло, даже сейчас, после захода солнца, не прекращалась капель. Воздух был чистым, пропитанным ароматом отсыревшей древесины, талой воды и еще чего-то, что приносит с собой только весна.

От окон особняка падал на сугробы приглушенный шторами свет. Он выхватывал из вечерних сумерек деревья и кусты сада. Плетнев полной грудью вдохнул и улыбнулся. Он не помнил прошлого, не помнил зимних оттепелей и аромата весны, но сейчас это было ему приятно. Возможно, вся его жизнь была отравлена погоней за деньгами и убийствами, но он этого не помнил. Не помнил обстоятельств, толкнувших его на путь, в конце которого он очнулся в этом доме. Сейчас ему так приятна была тишина и покой чудного вечера.

Плетнев спустился с крыльца и прошел в сад. На деревьях были развешаны кормушки для птиц. Плетнев прошел от одной кормушки к другой и, остановившись возле последней, внезапно рассмеялся. В этот момент на его сердце было легко. Он не ведал того, что совершил в прошлом, и прошлое не тяготило его.

Когда он вернулся в дом и поднялся на второй этаж, Вершинин, стоявший возле окна, спросил:

– Что ты делал в саду?

– Воздухом дышал. У вас прекрасный сад!

– Зайди в кабинет, – сказал Вершинин, стараясь не смотреть на него. – Я покажу тебе фильм, снятый на похоронах моей семьи.

Он нажал на кнопку пульта дистанционного управления – в углу включилась плазменная панель. Камера выхватила панораму городского кладбища. На экране мелькнули кроны вековых сосен. Донесся издалека голос священника, читавшего литию. Камера окатила бесстрастным взглядом толпу провожающих и замерла на трех гробах из резного дуба.

– Гробы закрыты, – нарочито спокойным голосом произнес Вершинин. – Моя машина – бронированная крепость. Но киллер придумал, как ее сжечь. Двери заклинило от нескольких взрывов, бензобак был поврежден, горючее вспыхнуло… Моя жена и дети сгорели…

На экране телевизора похороны шли своим чередом.

– Я так сочувствую вам, – сказал Плетнев. – Это безмерная потеря.

– Потеря, – эхом отозвался Вершинин. – Жене было тридцать пять лет, дочери – одиннадцать, сыну – пять.

– Это печально, – кивнул Плетнев, наблюдая за церемонией похорон.

– Печально, – на мгновение лицо Вершинина исказилось в страшной гримасе. – Ты можешь побриться, Сергей. В ванной все готово.

– Но вы говорили, что борода нужна для маскировки.

– Время игр закончилось, – сказал Вершинин. – Побрейся.

Как только Плетнев вышел из кабинета, он вытащил из кармана пистолет, передернул затвор, а обойму убрал в карман.

Прошло четверть часа. Плетнев не показывался. Запись похорон закончилась. В доме воцарилась тишина. Вершинин включил запись с начала и вышел из кабинета. Он знал, что даже в таком состоянии Плетнев сильней него. А если память к нему вернулась, то шансы Вершинина и вовсе равнялись нулю. Поэтому он сразу прошел в ванную комнату.

Плетнев сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Зеркало и бритва лежали в раковине.

– Вы меня убьете?

– Ты вспомнил? – вопросом на вопрос ответил Вершинин.

– Нет. Но я понял, кто я.

Вершинин протянул ему пистолет.

– В нем одна пуля, – сказал он. – Ты можешь убить меня или убить себя. Выбор за тобой.

– У меня нет выбора, – Плетнев посмотрел на него.

– У тебя его нет, – Вершинин усмехнулся. – Все это время ты жил в Новосибирске. Тебя привезли ко мне сегодня к обеду. Если бы я не устроил облаву на тебя, ты бы продолжал убивать. Убивал, а после этого жил как все. Не нужно обманывать себя, Сергей, ты – убийца. И это знаю не только я. А сейчас решай: кому жить, а кому умирать? Я жду. – Он ушел в кабинет.

Плетнев поднял пистолет с пола…

Вершинин смотрел запись. На экране мелькнули кроны вековых сосен. Донесся издалека голос священника, читавшего литию. Камера окатила бесстрастным взглядом толпу провожающих и замерла на трех гробах из резного дуба.

– Скоро свидимся, родные мои, – прошептал Вершинин. – Недолго осталось.

Дикий кот осторожно пробирался по талому снегу к дому. Когда темнело, он приходил сюда и питался объедками из мусорных баков. В этот вечер было особенно тихо: не бродили перед домом рослые люди, повар не стоял возле заднего крыльца с сигаретой в зубах. Из дому вышел только один человек. Увидев его, кот затаился, а когда человек вышел за ворота и канул в ночи, продолжил свой путь к мусорным бакам.

– Где он сейчас? – Вершинин стряхнул пепел с сигареты. Кисть его правой руки была забинтована.

– На городской свалке, – Богоев сел за обеденный стол напротив хозяина. – Мои парни там, ждут указаний.

– Выпей кофе, Тимур, – Вершинин пододвинул к нему чашку.

– Спасибо. – Богоев пригубил кофе и повторил: – Мои парни ждут.

– Пусть живет пока, – распорядился Вершинин. – А когда он оправится, я снова устрою ему ад… И еще раз, а потом еще…

Вершинин потушил сигарету и посмотрел в окно.

Светало. Тусклый рассвет разливался с восточного горизонта, затянутого сплошной облачной пеленой.

– Александр Николаевич! – Вершинина окликнул мужчина в темно-синей робе. – Вы бы все-таки подумали, лучше поменять в окнах стекло на бронированное.

– Зачем мне это, Семен Иванович? – произнес Вершинин, не оборачиваясь к собеседнику. – У меня машина была бронированная.

– Мы все сделали, но стекло есть стекло, – пожал плечами тот.

– Спасибо, Семен Иванович, – Вершинин обернулся и остановил его движением руки. – Давайте накладную.

Он подписал необходимые бумаги и вновь принялся смотреть в окно. В этот момент его ум не был отягощен мыслями, но и не был от них свободен. Он отстраненно наблюдал за тем, как за окном мерно вышагивает боец Богоева и второй, такой же высокий парень с аккуратной бородкой, стоит за кованым забором и смотрит в сторону леса. Он слышал, как рабочие без спешки выносят инструмент из дому. И когда в доме стихли шаги последнего из них, Богоев сказал негромко:

– Саша, мы похороним его через десять минут. Хочешь, живьем закопаем? Хочешь, на куски порежем. Порежь его на куски сам…

– Нет, Тимур, – Вершинин посмотрел на него. – Я не хочу видеть его смерть. Я хочу видеть его муки. Но ты должен обещать мне. Если я вдруг умру, он умрет следом. Сразу после меня. И ты проследишь за этим.

– Саша, – Богоев встал со стула. Он был высоким, мощного сложения человеком и тоже носил аккуратную бородку каштанового цвета. Он склонился к Вершинину и сказал, стараясь не смотреть собеседнику в глаза: – Так нельзя, Саша. Нельзя выпускать его на волю…

– Тимур, дай мне слово…

– Я никогда с тобой так не разговаривал. Но и ты никогда такое не делал. Это – сопли, Александр Николаевич. В конце концов ты с ним побратаешься…

– Слово! Дай мне слово! – оборвал его Вершинин, и в этот момент стало понятно, почему в этом доме хозяин он. – Он будет жить, пока…

– Обещаю, – кивнул Богоев после короткой паузы. – Но это ошибка.

– Главное, чтобы твои абреки его втихую не зарезали. Понимаешь меня?..

В этот момент на улице скрипнули тормоза, спустя мгновение хлопнула входная дверь и женский голос разлетелся по дому:

– Саша! Саша! Где ты?!

Настя остановила машину на косогоре, вышла из салона и потянула за собой Плетнева.

– Посмотри, Сережа, посмотри, вот наш дом! – она протянула руку по направлению к трехэтажному кирпичному особняку, стоявшему на берегу неширокой реки. – А это дома наших соседей: Степановых, Веселовских, Любимовых. Веселовских и Любимовых ты даже не знал, и это хорошо! Ты познакомишься с ними! Посмотри на наш дом! Он тебе нравится? – она прижалась к нему. По ее лицу блуждала счастливая улыбка. – Ведь это твой дом! Ты днями сидел с архитектором, пока вы не придумали его. И эти сосны тоже оставил ты. Те сосны на берегу! Мы сделали там качели и тарзанку для детей. А летом натягиваем гамаки… Господи, как же давно тебя не было! Милый мой, милый. – Она поцеловала его в щеку. – Только не молчи ты сейчас, Сережа, не молчи! Скажи что-нибудь.

– Здесь красиво, – почти прошептал Плетнев.

Он смотрел вдаль, за реку, за поля и перелески, тянувшиеся до самого горизонта. И в этот момент неожиданно почувствовал желание освободиться от объятий спутницы и уйти к этому горизонту. Идти весь день, а вечером приготовить ночлег, развести костер и рухнуть на подстилку из сосновых лап. Но все его мысли смешались через несколько мгновений от криков, раскатившихся за спиной: «Э-э-эй!!! О-о-ой!!! Настенька! Настенька!!! Анастасия Максимовна!!!»

От зарослей осинника поднимались из низины на косогор два толстых, невысоких человека. Наблюдать за ними с высоты было забавно. Они часто останавливались и переводили дыхание и смотрели на Настю и Плетнева, гримасничая от натуги и желания улыбнуться.

– Это наши соседи – Веселовские, – объяснила Настя Плетневу. – Брат и сестра, Петр и Василина. Они больные люди, молодые, но очень больные. Родители специально построили для них этот дом подальше от города, на берегу реки, – она посмотрела на спутника и вздохнула: – Хотя зачем я тебе это говорю?

Она улыбнулась соседям и пошла к ним навстречу:

– Петенька, Алиночка! Как я рада вас видеть!

Они принялись целоваться.

Стройная, высокая Верес рядом с неказистыми, толстыми Веселовскими казалась богиней.

– А мы за грибами ходили, Анастасия Максимовна! – срывающимся от радостного волнения голосом говорил Петя.

– Настенька, мы только сегодня вспоминали вас! – перебивала его сестра. – Папа с мамой уехали на несколько дней в Пермь! А мы так хотели увидеть вас! Наверно, Бог услышал наши молитвы!

Они были толстыми, улыбчивыми коротышками с зачатками признаков даунизма. Но в последний момент судьба над ними смилостивилась, Бог уберег их от умственной отсталости и наградил недюжинным интеллектом.

– А что это за грибы? – спросила Настя, взяв из рук Пети полиэтиленовый мешочек. – Их можно есть?

– Конечно, Анастасия Максимовна! – с жаром кивнул тот. – Это первые весенние грибы: сморчки и строчки. Они вам обязательно понравятся!

Его возраст еще можно было определить по юношескому задору, потому что жирное и бесформенное лицо скорее принадлежало человеку пожилому.

– Нет, Петенька. Боюсь, это будет лишним, – улыбнулась Настя.

– А кто этот человек? – спросила ее Василина.

– Это тот, о ком я рассказывала вам! – рассмеялась Настя. – Вам нужно познакомиться с ним!

– Это Плетнев?! – шепотом спросила Василина.

– Да, это он. Это – мой Сережа!!!

– Господи! – широко улыбнулась Василина. – Значит, у Дашеньки папа нашелся… Я так рада за вас! Я так рада за вас, Настенька!!!

И вновь Насте пришлось наклоняться, чтобы расцеловать соседей.

А Плетнев стоял в стороне от них, и вновь в нем поднималось желание сбежать от этих людей и брести вдаль, забыв обо всем, как старательно забывают по утрам дурные сны. Потому что все случившееся с ним этим утром было похоже на сон, от которого хочется избавиться. Потому что все, что он знал и помнил, ему хотелось уже забыть.

А в версте от них стоял черный джип, и темноволосый мужчина в длинном пальто наблюдал за происходящим в бинокль.

– Руслан, ты бывал здесь? – спросил он водителя.

– Да, – кивнул тот.

– Кто здесь живет?

– Коммерческие… Слушай, Заза, сколько мы еще этого барана пасти будем?!

– Я не знаю, – ответил человек с биноклем. – Руслан, нужно узнать, кто эта женщина? Позвони Алику Миниятову. Машина: «Инфинити FX35», черный, номер: М555МК.

– Сейчас сделаю, – отозвался водитель и спустя несколько секунд забубнил в мобильный телефон: – Алик, привет! Тачку пробей! «Инфинити», М555МК… Да?! Понял. А адрес какой у нее?.. Космонавтов, восемнадцать дробь тридцать пять… Спасибо, Алик!.. Заза, эта баба – Снегурочка, коммерческая, сеть салонов «Эдельвейс» держит. Живет по Космонавтов, дом восемнадцать, квартира тридцать пять.

– Снегурочка, – человек с биноклем презрительно усмехнулся. – А имени у нее нет?

– Верес, Настя Верес.

– Ты с ней водку вчера пил? – с неудовольствием произнес Заза. – Снегурочка, Настя… Ладно, я сейчас Тимуру позвоню…

А Настя в это время рассадила пассажиров по местам и осторожно съехала по крутой горке вниз, к особнякам. И чем ближе подъезжала она к домам, с тем большим томлением ныло в груди сердце. И сладко было ощущать это томление, словно снова она превратилась в маленькую девочку, которая стоит возле новогодней елки на детском празднике и видит, как Дед Мороз улыбается ей, а в руках у него огромный мешок с конфетами и новогодними подарками.

Она притормозила возле кованых ворот. Веселовские выбрались из машины с таким шумом, словно Настя подобрала на дороге не брата с сестрой, а племя хоббитов.

– Анастасия Максимовна, Сергей Андреевич, сегодня мы ждем вас в гости! Приходите обязательно! – не успев выйти из машины, хором заговорили Веселовские.

– Ведь это такое счастье, Настенька, такая радость!

– Сейчас, сейчас, Анастасия Максимовна, Сергей Андреевич! Подождите минуту! Я сейчас! – И смешно переваливаясь с ноги на ногу, Петенька побежал к своему дому.

– Что он еще придумал? – с улыбкой спросила Настя Василину.

– Не знаю. Но вы же знаете, он такой выдумщик! Сергей Андреевич, – Василина постучала в закрытое окно.

Плетнев торопливо открыл дверь и вопросительно посмотрел на нее. А Василина неожиданно взяла его за руку и спросила с надеждой:

– Вы придете к нам в гости? Анастасия Максимовна сказала, что вы останетесь здесь. Вы будете приходить к нам в гости?

– Я не знаю, – пробормотал Плетнев. – Простите меня, но я не знаю…

– Алиночка, – ответила за него Настя. – Сергей Андреевич будет приходить к вам в гости. И вы еще подружитесь. А сейчас Сергею Андреевичу нужно осмотреться. Он так давно не был здесь. Он уже все забыл.

– Вот зачем он все это придумал! – внезапно рассмеялась Василина.

От ворот их дома, согнувшись в три погибели, шел Петя. На спине у него лежал громоздкий указатель.

– Я сейчас! Я сейчас помогу ему! – крикнула Василина, словно Настя или Плетнев на самом деле собирались броситься Петеньке на помощь, и неуклюже побежала навстречу брату.

Взявшись за указатель с двух концов, они доволокли его до джипа Верес и торжественно прислонили к забору.

– Господи! – рассмеялась Настя. – О чем я тебе и говорила, Сережа!!!

А Веселовские тоже отошли к ним и с гордостью разглядывали самодельную табличку: «Плетнево».

– Мы ведь все равно называем нашу деревню Плетневкой, – объяснила Насте Василина.

– А здорово мы все-таки придумали, да, Анастасия Максимовна?! – И Петенька вдруг замер, глядя на нее. И спустя мгновение произнес голосом красивым и звучным, а не тем петушиным ломаным тенором, которым говорил все это время: – Но я бы назвал это место Вересковой Поляной…

– Настенька, мы пойдем! – заторопилась Василина и потянула брата за рукав. – Петя! Идем же, Петя! Идем!..

И они ушли, переваливаясь с боку на бок. Они были похожи на пингвинов из шоу восковых фигур. И было заметно, что Петя все время хочет оглянуться на Настю. А Василина что-то быстро и вполголоса говорит ему.

– Бедные, бедные люди, – с сожалением произнесла Настя, глядя им вслед. – Бог дал им так много, но не дал главного – долгих лет жизни. Они двойняшки, и у них какая-то редкая болезнь обмена веществ. Я разговаривала с их отцом. Жить им осталось два года, и это в лучшем случае. А ведь они умны, медалисты, лучшие на своем курсе, исследуют религии и пишут книги… И этот мальчик влюблен в меня безумно… Хотя зачем я тебе все это говорю? – она уже с улыбкой посмотрела на Плетнева. – Хотя… Когда-то ты увлекался философией и всеми непонятными для меня вещами, о которых рассуждают наши соседи. И придет время, когда ты поговоришь с Веселовскими. И они тебе понравятся… Сережа, я сейчас загоню машину, а ты закрой ворота.

– Хорошо, – кивнул Плетнев.

Он остался возле ворот, а Настя проехала на отсыпанную гравием площадку возле дома. Она вылезла из машины. Плетнев стоял в открытых воротах и смотрел на дорогу, по которой они только что приехали. И внезапно Настя почувствовала короткий укол в сердце и поняла, что дай волю Плетневу и он в ту же минуту сбежит и снова превратится в бомжа, только найти его после этого будет уже невозможно, потому что сбежит он уже на край света.

Она торопливо прошла к воротам и взяла Плетнева под руку.

– Что с тобой, Сережа?

– Что? – он посмотрел на нее, словно из-под толщи воды, словно едва видел и почти ничего не слышал.

– О чем ты думаешь, Сережа?

– Ни о чем, – он отвел взгляд в сторону.

– Ты хочешь уйти? Ты снова хочешь уйти от меня?! – Настя схватила его за плечи и встряхнула. – Я хотела оставить тебя здесь, чтобы ты оправился, в себя пришел! Но сейчас я этого не сделаю… С этого момента ты всегда будешь со мной! Куда бы я ни пошла, куда бы ни поехала, что бы ни собиралась сделать, ты все время будешь со мной! Ты меня понимаешь? – по слогам выговорила она.

– Да, я вас понимаю… – Плетнев со страхом смотрел на нее.

– Господи! Господи! – простонала Настя и снова крепко обняла его. – Сережа, Сережа, я не знаю, какой бес играет с тобой. Но я вырву тебя из его когтей.

2. Танцы над пропастью

В начале девятого утра мелькнул за обочиной первый рекламный щит: «Мы сделаем мир теплей! Завод теплоизоляционных материалов, г. Клиничи». И после него через каждые сто метров: «Муниципальный округ г. Клиничи – маленькая капля в океане России!», «Кукурузные хлопья „Сладлюкс“ – для тебя!», «Фирма „РазгуляйПоле“ – праздник на столе в вашем доме!». Прочитав последний, Колосов усмехнулся. У него была масса воспоминаний, связанных с этой фирмой. Но на обочину съехал возле рекламного щита: «Компания „Буро“ – профессионалы и альпинисты для ваших нужд!» Колосов отметил в записной книжке контактные телефоны компании и адреса электронной почты. На плакате был нарисован небоскреб с сияющими зеркальными окнами и раскинувшийся под ним мегаполис.

– Стильно, – пробормотал Колосов, разглядывая фантастический город компании «Буро».

Он позевывал, оглядывался на проносившиеся автомобили и пытался встряхнуться. Нужно было позвонить Харапцеву, предупредить о скором приезде в город.

В Клиничи Колосов приехал не в первый раз. Несколько лет назад собирал здесь материалы для цикла статей, в которых детально описал, как хозяйственная структура одного из преступных синдикатов постепенно внедрилась в пищепром России и стала неотъемлемой частью экономики страны: производство растительного масла, свекловичного сахара и макаронных изделий. Постепенно основное производство сместилось на юг России, на Урале осталась лишь сеть кондитерских предприятий – фирма «РазгуляйПоле». И снова Клиничи.

Колосов взял с панели телефон:

– Доброе утро, Владилен Иванович. Я в нескольких километрах от города.

– Здравствуйте, Александр Степанович! – отозвался тот. – Надеюсь, добрались без приключений.

– Где встречаемся, Владилен Иванович?

– Я жду вас на въезде в город, мотель «Три медведя». Там и обсудим наши действия.

Колосов убрал телефон и еще раз посмотрел на рекламный щит компании «Буро».

– Стильно, черт возьми, – повторил, выезжая на проезжую часть.

На въезде в город построили несколько заправочных станций и придорожное заведение «Три медведя».

На парковке стояло четыре фуры дальнобойщиков и с полдюжины легковых автомобилей. Не успел Колосов припарковаться, как к машине подошел светловолосый паренек:

– Здравствуйте, Александр Степанович. Владилен Иванович ждет вас в шашлычной, это со стороны леса. Идите за мной.

– Погоди, погоди! – остановил его Колосов. – Какой ты шустрый!.. Ты меня знаешь, а я тебя нет. Давай знакомиться, – он протянул для пожатия руку. – Как тебя звать-величать?

– Виктор Марушкин, – паренек пожал ему руку после заметной паузы.

– И кто ты, Виктор Марушкин? Местный бандит?

– Шутите? – усмехнулся провожатый. – Я заместитель директора охранного предприятия «Скала». Мы вас ждали, Александр Степанович. У нас особые отношения с прессой, да и с правоохранительными органами.

– Что значит «особые отношения»? – Колосов задержал его руку.

– То есть нормальные отношения, – поправился Марушкин. – Нормальные отношения, какими они должны быть у честных граждан.

– Понятно, – улыбнулся Колосов.

– Кстати, я читал ваши статьи о концерне «ФортЪ», – Марушкин высвободил свою ладонь из пожатия. – Впечатляет. Вы на самом деле никого не боитесь? Или за вас решают деньги?.. Извините за прямоту.

– Ничего страшного, Виктор… – усмехнулся Колосов. – А по батюшке-то ты кто будешь?

– Виктор Викторович…

– Понятно, – кивнул Колосов. – А что до твоего вопроса. Разумеется, за меня говорят деньги. Деньги и статьи за меня пишут. Нанимаю молодого, озлобленного, нищего журналиста. Обязательно злого и нищего, лучше отъявленного либерала, который мечтает о политической карьере, и он пишет за меня статью.

– Снова шутите? – улыбнулся Марушкин. – Это вы меня извините за вопрос…

– Не за что извиняться, Виктор Викторович, – оборвал его Колосов. – Я ведь не за красивыми глазками в ваш город приехал. В газете мне заплатят. Владилен Иванович мне заплатит. Так что жизнь прекрасна! Показывай шашлычную…

Харапцев сидел за столиком в компании пожилого, грузного мужчины. Перед ними стояло несколько бутылок сухого вина, лаваш и миски со специями и зеленью.

Увидев Колосова, Харапцев поднялся навстречу.

– Слава богу, Александр Степанович, ты добрался, – он протянул руку для пожатия и, как это было когда-то, перешел на «ты». – Присаживайся. С Марушкиным ты уже познакомился. Что бы он ни говорил, он мой ближайший помощник. Ему ты можешь доверять, как мне. А это – Лебедев. Матвей Тимофеевич Лебедев, – представил он своего товарища. – Познакомьтесь…

Лебедев поднялся, он оказался высоким, массивным человеком, его лицо обрамляла каштановая с проседью борода. И Колосов решил, что новый знакомый будет из кержаков.

– Саша, присаживайся, – Харапцев жестом пригласил Колосова за стол. – Собственно, инициатором встречи был Матвей Тимофеевич. И, собственно, сейчас Матвей Тимофеевич хочет услышать от тебя твердое согласие продолжить дело.

– Да, – кивнул Лебедев. Голос у него был густой и приятный. – Я хочу знать, не бросите ли вы все на полпути. Потому что дело намного серьезней, чем вы можете предположить. Это не трения двух конкурентов на рынке. Речь идет о вещах более серьезных. Может статься, через месяц никого из нас в живых не останется. И я не пугаю вас, Александр Степанович. Пока мы едим, вы можете обдумать все, можете отказаться и вернуться домой. Это будет трезвое, хорошо обдуманное решение.

– Вы достаточно откровенны, – после короткой паузы отозвался Колосов. – Не думаю, что вы держите за пазухой камень. Но вывод напрашивается сам собой. Либо вчера после нашего разговора с Владиленом Ивановичем, либо сегодня ночью произошло нечто из ряда вон выходящее, что и заставило вас отговаривать меня от журналистского расследования. В таком случае, пока мы не приступили к трапезе, – он усмехнулся после этого слова, – будьте откровенны до конца…

Лебедев с Харапцевым переглянулись.

– Вы совершенно правы, – кивнул Лебедев. – Об опасности я не ради красного словца сказал. Тем более не ради пресловутой проверки на вшивость. Сегодня ночью убили генерального директора ЗТМ Успенского Григория Михайловича. Я был помощником Григория Михайловича… Это он, а не я решил пригласить вас.

– ЗТМ – это Завод Теплоизоляционных Материалов? – вспомнив один из рекламных щитов, спросил Колосов. – «Мы сделаем мир теплей!»

– Да, – ответил Харапцев. – Семья Успенских – фактический владелец этого завода и еще нескольких предприятий на Урале. В основном – производство строительных смесей, теплоизоляционных и негорючих материалов из природных минералов, таких как базальт и асбест.

– Трения с Боровиковым у Григория Михайловича начались в начале девяностых, – кивнул Лебедев. – Начинали они деловыми партнерами, но со временем превратились в недругов. Свои деньги Григорий Михайлович вложил в производство, а Боровиков еще несколько лет занимался преступным промыслом. А когда закон возобладал, Боровиков заявил, что часть активов ЗТМ должна принадлежать ему.

– Слушайте, я ничего об этом не знаю, – сказал Колосов. – Хотя как раз в то время бывал в вашем городе.

– На фоне скандалов, которые вы расследовали, наши проблемы казались несущественными, – тонко улыбнулся Лебедев.

– Ахмед! – окликнул Харапцев азиата возле мангала. – Накрывай на стол!

Узбек широко улыбнулся и принялся стряхивать прожаренное мясо с шампуров на фаянсовое блюдо. Сидевшие за столом молча наблюдали за ним. И наверняка каждый из них в этот момент думал о своем.

– Кушайте, пожалуйста! – узбек поставил ляган с бастурмой на середину стола. – На здоровье, на здоровье кушайте!

Он приложил правую руку к груди и попятился.

– Спасибо, Ахмед, – Харапцев взял бутылку вина.

– Я пить не буду, – отказался Колосов.

– Что ж, – Харапцев отставил вино в сторону. И Колосов понял, что Лебедев с Марушкиным сегодня тоже не употребляют. – В таком случае всем приятного аппетита!

Они принялись за мясо.

– Вы давно не были в нашем городе? – спустя минуту спросил Колосова Лебедев.

– Четыре года, – ответил журналист. – И даже не знаю, на пользу пошло это время Клиничам или нет?..

– Разумеется, на пользу, – улыбнулся Лебедев. – Как бы там ни было, нам только кажется, что работаем мы только для себя: деньги на производстве зарабатываем, магазины строим, заправки. Но в итоге – времена меняются, поколения уходят, а все построенное нами остается людям. И не только нашим детям, заметьте… У вас есть дети, Александр Степанович?

– Нет, детей у меня нет, – ответил Колосов. – Есть подруга, очень близкий человек. Но рожать детей она больше не хочет.

– Найдите женщину, Александр Степанович. Найдите женщину, которая жаждет иметь детей. Вы не будете жить вместе, но ребенка вы все равно воспитаете сообща. Вы будете счастливы и продолжите свой род.

Колосов усмехнулся. Лебедев не был пьян, но говорил то, что на Руси обычно говорят только очень пьяные люди.

– Я желаю вам сына, – тем временем продолжал говорить Лебедев. – Сегодня ночью умер замечательный человек. И я уверен, что Григория Михайловича в городе не забудут.

На несколько минут за столом воцарилось молчание. Собеседники сосредоточенно пережевывали мясо, закусывали зеленью, ломали лепешки.

«Странная, однако, компания, – думал Колосов, по очереди разглядывая сидевших за столом. – Мафия. Скорее всего, коренной в связке – Лебедев, потом идет Харапцев, а вот Марушкин… Марушкин – персона любопытная. Слишком молод, но уже с правом голоса. Этого паренька нужно иметь в виду».

– Мне всегда был интересен путь человека, – нарушил молчание Колосов. – Наверно, поэтому я стал журналистом. По сути, любая хорошая, грамотно написанная статья – это подведение итогов того или иного события. Меня же всегда интересовали люди, вызывающие события, а не сами события. И по опыту я знаю, что многие жертвы повинны в своей гибели… Я не верю в совпадения и промысел Божий. Слишком много крови льется вокруг, слишком много судеб ломается. А Бог, наверняка, выбирает для своих детей бескровные пути и ангелов дает, чтобы они поддерживали нас и делали тверже. Я не верю в это, но мне так хочется обрести эту веру. И мне очень хочется верить в то, что я тоже приношу благо. – Он сделал паузу.

Собеседники молчали, они ждали от него продолжение.

– Я не строю магазины и автозаправочные станции. Но если я смогу принести пользу своим расследованием, то я с вами.

– Очень хорошо, – улыбнулся Лебедев. – Хотя я и не сомневался в вашей позиции.

– Я сомневался, был грех, – сказал Харапцев. – Но рад, что ошибся. Тебе нужно отдохнуть, Саша. Мы сняли номер в гостинице «Изумруд». Хорошенько выспись. А когда будешь готов, свяжись со мной и мы обсудим детали.

Утренний свет едва пробивался сквозь портьеры. Настя приоткрыла глаза, почувствовала на лице капельки света и вновь погрузилась в дремоту. Ей казалось, что еще слишком рано для того, чтобы подняться и начать день. Но спустя минуту она вспомнила, что находится не в квартире, а в загородном доме, и вспомнила, что рядом должен быть Сережа. Она провела рукой по шелковой простыне и вздрогнула. Плетнева рядом не было, и постель с его половины остыла.

Она открыла глаза и посмотрела в потолок. В этот момент ее накрыло пустотой и безразличием. Настя смотрела в высокий потолок с лепниной и фреской, детали которой в сумерках невозможно было различить. Но она знала, что с потолка за ней наблюдают кудрявые ангелочки с маленькими изогнутыми луками в пухлых руках и смотрит с ясного синего неба строгий, мускулистый старик в тоге цвета слоновой кости.

Настя медленно села, нашарила на ночном столике мобильный телефон и позвонила Вере Петровне Колясниковой, которая вместе с мужем присматривала за домом.

– Доброе утро, Вера Петровна. Вы Сергея не видели?

– Здравствуйте, Анастасия Максимовна, – отозвалась Колясникова. – Он с Федей на реке. Рыбачат. Вам что-нибудь принести?

– Нет, ничего не нужно. Спасибо, Вера Петровна.

Настя рухнула на спину и раскинула руки. Пустота и безразличие отпустили ее. И теперь она ощущала, как бешено колотится в груди сердце, и поняла, какой кавардак устроили в голове мысли. И поняла в этот миг, что не ощущение счастья, а страх не отпускает ее со вчерашнего дня.

Спустя четверть часа она спустилась вниз. С кухни доносилось звяканье посуды. Настя прошла в столовую и посмотрела в окно. Утро было пасмурным, и небо было затянуто дождевыми тучами, и еще кое-где в низинах белел снег. Особняки стояли на высоком берегу. Впрочем, не так уж и высок был этот берег. Весенний паводок еще не опал, но река уже вошла в свои берега, оставив на земле мусор, обломанные с деревьев сучья и ил.

Плетнев с Колясниковым рыбачили с другого берега. Они были примерно одного роста, в одинаковых прорезиненных плащах и сапогах, и оба натянули на головы капюшоны. С такого расстояния Настя не могла понять, кто из них кто. И только сейчас заметила, что на улице моросит мелкий, похожий на изморось дождь.

– Он хороший человек.

Настя вздрогнула и обернулась на голос. В дверях стояла Вера Петровна. Ей было шестьдесят три года, и, несмотря на положение прислуги, она относилась к Насте даже не как к дочери, а как к любимой внучке. Впрочем, Настю это вполне устраивало. Она жалела несчастных стариков, потерявших на склоне лет все. Единственную дистанцию сохранили они – величали друг друга по имени-отчеству.

– Он хороший человек, Анастасия Максимовна, – повторила Вера Петровна. – Я не знаю, что с ним произошло и что было между вами когда-то. Но он может стать хорошим мужем и может стать отцом для детей.

– Он был очень хорошим мужем, – улыбнулась Настя. – А Дашенька его дочь.

– Просто ему нужно прийти в себя, – Вера Петровна тоже подошла к окну. От нее пахло свежей выпечкой и мандаринами. – Он ничего не помнит. Но это может быть благословением Божьим.

– Мне кажется, он снова хочет уйти.

– Он забыл вас, забыл о своем доме. Но скоро все встанет на свои места. И никуда он не уйдет, – улыбнулась Вера Петровна. – Можете поверить мне на слово, никуда он уже не уйдет.

– Мне так хочется верить в это, – отозвалась Настя. – Вы прожили счастливую жизнь, Вера Петровна.

– Вы же знаете, что это не так…

– Но вы всегда были рядом с мужем. А я уже потеряла надежду…

– Я так рада за вас, милая вы моя, – Вера Петровна обняла Настю. – Так рада. – И рассмеялась: – Посмотрите, Анастасия Максимовна!

По полузатопленному паводком мостику неуклюже шел Петя Веселовский. Увидев его, Федор Иванович воткнул в берег удочку и пошел навстречу соседу.

– Господи, – простонала Настя. – Петя там что делает?

– Анастасия Максимовна, кофе готов, – Вера Петровна отвернулась от окна. – Мужчины позавтракают позже. Их сейчас все равно домой не заманишь.

– Спасибо, Вера Петровна, но мне пора. Нужно съездить к маме и в офис. А Сережа… Вы ведь присмотрите за ним?

– Конечно, Анастасия Максимовна, – кивнула Колясникова. – О Сергее не беспокойтесь.

На крыльце Настя замерла на мгновение. Было очень тихо вокруг, только монотонный шум реки доносился издали, да тяжелые, редкие капли мерно падали на землю с крыши.

Настя села в машину и замерла. Ей так хотелось перед отъездом увидеть Сережу, но сердце подсказывало, что делать этого не нужно. Им обоим нужна была передышка.

– Но мне так нравится Саша Колосов, – вздохнула Ираида Михайловна. – И я ничего не могу с этим поделать. Да, ты молода. Но иногда мне кажется, что он лучший из твоих мужчин.

– Это не мое мама, не мое, – простонала Настя.

– Ты должна думать о детях, Настенька. И ты должна думать о своем будущем. Сергей пропал на два года, и только случайность свела вас. Я еще не видела его, но мне достаточно и того, что ты рассказала. А если он пропадет снова? И ты не знаешь, нормален ли он сейчас?

– Мама, ну, зачем ты так? – Настя порывисто встала и отошла к окну.

Дождь закончился. Время подходило к полудню. Было хорошо слышно, как в детской няня читает Дашеньке сказку.

– Настя, я забочусь о тебе, – негромко произнесла Ираида Михайловна. – Ты только-только пришла в себя. А если он снова пропадет, Настя?! Что будет с тобой?

– Мама, давай больше не будем говорить об этом. Ты всегда понимала меня. Или делала вид, что понимаешь. Но ты всегда была со мной. Сегодня вечером мы с Сережей приедем к тебе в гости…

– Ты хотя бы проверила его? А вдруг он болен?..

– Мама, прекрати! Ради бога, прекрати!!! Он не болен, он нормален, он мой! Мой…

– Какая же ты упрямая, Настя, – покачала головой Ираида Михайловна. – Я на многое закрываю глаза. И всегда старалась понять тебя… Хорошо, я постараюсь… Я на самом деле никогда не вмешивалась в твою жизнь и не поучала тебя. Это на самом деле твоя жизнь, и никто за тебя не проживет ее.

– Спасибо, мама, – Настя вернулась к матери и обняла ее.

– Помни, Настя, помни, – Ираида Михайловна прижалась щекой к ее руке. – Мы всегда были вместе, доченька. Мы всегда понимали друг друга. И не забывай, доченька, с каким трудом ты добилась всего. Ты должна помнить о детях, ты должна думать о будущем.

Настя прикоснулась губами к копне каштановых волос матери и высвободила руку. Ей больше не хотелось говорить. Она вышла из комнаты, оставив мать наедине с сомнениями.

А Ираида Михайловна пригубила уже остывший чай и прошептала:

– Ах, девочка, девочка, когда-нибудь ты поймешь, что годы не вернуть и слишком многое не исправить… Можно только заплатить за ошибки… Заплатить отчаяньем…

Иногда ей казалось, что она помнит и знает каждый шаг, каждый вздох своего единственного ребенка, но временами, как в это утро, она понимала, что не знает дочь. А двадцать лет назад даже она не могла предугадать ее судьбу.

– Настя, Настя, Настенька… – вздохнула Ираида Михайловна. Она прислушалась к голосу дочери, та разговаривала в детской с Дашенькой.

Ираида Михайловна поднялась с кресла и прошла к книжному шкафу. Взяла с полки обшитый бархатом фотоальбом и снова вернулась в кресло. Она улыбнулась, открыв его, и, как только мелькнули перед ее глазами отчасти уже пожелтевшие снимки, в ушах Ираиды Михайловны зазвучала далекая, нежная мелодия.

Она перелистывала страницы альбома и улыбалась, гладила кончиками пальцев лица из прошлого. И постепенно добралась до фотографии розовощекой полной девочки в школьной форме. Светлые косички, бантики. Настенька. Такой она была до пятнадцати лет. В то время мальчишки на нее внимания не обращали. А в пятнадцать за лето вдруг вытянулась и похорошела и превратилась в девушку. Словно в одну из летних ночей прилетела фея и превратила золушку в принцессу.

Ираида Михайловна с улыбкой вспомнила тогдашний страх за нее. Но все ее страхи оказались пустыми. Настя без всяких глупостей окончила среднюю школу и в тот же год поступила в институт народного хозяйства. Там и встретила своего первого мужчину – румына Николая Вереса.

Но через минуту от воспоминаний ее отвлек голос Дашеньки:

– Бабушка, баба!

Внучка подбежала к ней и с маху забралась на колени, едва не смяв листы фотоальбома.

– Дашенька, милая моя, осторожней, – Ираида Михайловна проворно закрыла альбом и обняла внучку.

– Бабушка, бабушка, сегодня папа приедет! – скороговоркой прошептала Дашенька ей на ухо. – Мама сказала, что сегодня папа приедет. Я нарисую ему русалочку, бабушка! Я нарисую ему русалочку из мультика, бабушка!

– Я помогу тебе, Дашенька. И мы вместе нарисуем русалочку, – улыбнулась Ираида Михайловна.

– Нет, я сама буду рисовать! – уже капризно выкрикнула внучка. – Я нарисую папе русалочку!

– Даша, – Настя приложила к своим губам палец, – тихо… Бабушка тебе поможет, если ты сама попросишь ее об этом.

Она подняла с пола фотоальбом, и тот открылся на листе с полной светловолосой девочкой.

– Как забавно, – улыбнулась Настя. Она тоже села на подлокотник рядом с матерью и обняла ее. – Мама, ты когда-нибудь вспоминаешь папу?

– Почему ты спрашиваешь об этом, дочка?

– Не знаю. Я его почти не вспоминаю. Сама не знаю, почему так? А ведь он был хорошим отцом. Но я его почти не вспоминаю…

Она хотела сказать еще что-то, что-то такое, от чего у людей обычно перехватывает дыхание. Потому что все мы заканчиваем одинаково. И неважно, в нищете всю жизнь провел или правил судьбами мира, конец у всех один. Но Ираида Михайловна не дала ей сказать всего этого.

– Он был очень хорошим отцом, – улыбнулась она. – И я знаю того, кто напоминает мне его. И говорю я не о Сергее, Настя…

И Настя поняла, к чему она клонит.

– Мам, давай больше не будем! Ведь так все хорошо у нас. А будет еще лучше!

– Что ж, доченька, – вздохнула Ираида Михайловна. – Я жду вас сегодня вечером. А к этому времени мы с Дашенькой и русалочку нарисуем, и пирог яблочный испечем. И с капусткой пирог испечем! Да, Дашенька, напечем с тобой пирогов?! Напечем!!! – Она встала с кресла и подхватила внучку на руки. – Мы будем вас ждать, Настя! Мы будем ждать папу! Да, Дашенька?!

В это хмурое утро Нина проснулась с твердым намерением довести начатое до конца и вывести Плетнева на чистую воду. Незачем ей было ждать Колосова, чтобы съездить в Ситов. Ее еще покачивало от выпитого накануне, но она уже готова была сесть за руль.

– Ты уже проснулась? – донесся с кухни голос Вадика Оконцева. – Подожди немного, я сейчас кофе приготовлю!

Услышав голос Оконцева, Нина поморщилась и с досадой вспомнила, что не выпроводила его ночью за порог. Вадик был ее соседом по лестничной площадке, по жизни занимался какой-то ерундой, связанной с интернетом. И уже несколько лет дышал на нее неровно, цветы дарил, писал стихи, руки целовал. Его брачный танец Нине наскучил уже спустя месяц после знакомства. Но она и сама не могла понять, почему до сих пор терпит Оконцева? Партнеры для секса у нее были, парни горячие и жесткие. Именно от таких у нее кровь закипала. А любила она женщину, не мужчину. Но все же терпела эти детские сопли – ухаживания Вадика. Терпела слова его глупые, стихи и брошенные украдкой взгляды, робкие и жадные одновременно.

– Вадик, ты где спал? – невнятно спросила она, потягиваясь.

– Что ты сказала? – Оконцев заглянул в спальню.

– Ты где спал-то?!

– Я не спал, я работал, – судя по шагам, Вадик ушел в гостиную и вернулся уже с ноутбуком в руках. – Оформляю новый сайт для одной из религиозных общин, – он сел рядом с ней на кровать. – Посмотри, какие интересные картинки у них.

– Да, очень интересные, – Нина продолжала нежиться в постели, на экран она даже не взглянула.

– Господи, какая же ты красивая, – Вадик смотрел на нее с улыбкой.

Глаза у него были большие и темные. И вообще, он был симпатичным парнем, но Нине он был другом и не более того.

– Кофе хорошо пахнет, – Нина села в кровати. – Принеси мне чашечку кофе. Пожалуйста…

– Сейчас, – Вадик торопливо поднялся и ушел на кухню.

А Нина взяла его ноутбук и посмотрела на фотографию. Какое-то сумрачное строение в джунглях, похожее то ли на монастырь, то ли на крепость. И что он в этом нашел?

– Я написал для тебя новое стихотворение, – Вадик вернулся с двумя чашечками кофе. Протянул ей сначала одну чашку, но пробормотал: – Ты же пьешь без сливок. – И протянул другую чашку. Потом сказал уже в полный голос с улыбкой: – Сидел ночью, и понимаешь, этот сайт, их материалы – все это навеяло на меня такое чудное, такое теплое чувство. И ты за стеной, и так мне было хорошо. Вот послушай:

Принцесс восточных красота в мгновенье ока меркнет,
Когда на звезды смотришь ты, поверь мне.
В благоухании миров, нам незнакомых,
Куется цепь судеб людских на наковальне Бога.

И в оперенье ярких дней вплетется нечто,
Чему пока названья нет, наверно, это – вечность.
В переплетении имен, на маскараде жизни,
Нашел я все, о чем мечтал, когда был звездной пылью[3].

Нина несколько секунд смотрела на него с улыбкой, смотрела до тех пор, пока он не смутился. А потом сказала:

– Вадик, милый, ты не можешь оставить меня на минутку? Женские дела, понимаешь?..

– Конечно, конечно! – Он торопливо встал, но от двери вернулся обратно и взял ноутбук. – Извини, забыл.

Когда Оконцев вышел, Нина поставила чашку с кофе на ночной столик, а с него взяла мобильный телефон.

– Здравствуй, милая, – произнесла с улыбкой, когда Васнецова отозвалась. – Прости за вчерашний разговор. Сегодня со мной уже все в порядке. Я хочу, чтобы ты съездила со мной в Ситов. Ты развеешься, а я кое-что узнаю.

– Нина, я не могу, не могу, милая, – голос у Васнецовой был голосом утомленного человека. – У нас сейчас столько работы. Ты ведь знаешь, как это бывает. Не обижайся, но сейчас я не могу…

И в этот момент Нина уловила какой-то шум в квартире Ксении. Она услышала невнятный мужской голос, и сердце ее снова сжалось в комок.

– Кто он? – уже не слушая подругу, спросила она. – Просто скажи мне, кто он? Я его знаю?..

– Господи, Нина, тебе на самом деле нужно отдохнуть, – вздохнула Васнецова. – У меня телевизор включен. Это диктор с НТВ – Иван Лозовой. – Наверно, она прибавила звук, и Нина на самом деле услышала четкий и приятный голос телевизионного диктора. – Нина, я на самом деле хотела бы съездить с тобой, но сейчас не могу. Может быть, на следующей неделе? Мы обязательно съездим с тобой куда-нибудь, милая. Или сходим в театр. Господи, как же давно мы не были в театре!

– Извини, что я потревожила тебя, – снова не слушая ее, произнесла Нина. – Извини, я на самом деле веду себя глупо…

– Просто тебе нужно привыкнуть, – после продолжительной паузы ответила Васнецова. – Но мы с тобой все равно очень близки, Нина… Я так хочу сохранить в памяти только самое лучшее. Я не хочу ссориться с тобой, Нина… – Она снова умолкла на какое-то время. – Надолго ты уезжаешь?

– На пару дней, наверно. Я еду в Ситов. Я ведь тебе говорила, что снова объявился Плетнев. А мне не нравится то, что происходит с ним и вокруг него. Я боюсь за Настю, боюсь за ее детей. Оставлю баню на Гришу Мугоева и смотаюсь в Ситов на пару дней. Мне кажется, кое-какие ответы в этом городе я найду. Тем более скоро годины Эле Баскаковой.

– Господи, – вздохнула Васнецова. – Я совсем забыла. Неужели прошел год? Будь осторожна, Нина. Жаль, что я не смогу поехать с тобой. А спутник тебе нужен. Может, ты Гришу с собой возьмешь?

– Нет. Пусть он за сауной смотрит. А я кого-нибудь найду… – И вдруг на сердце у Нины сделалось так тяжело, что хоть волком вой. – Пока, – она резко оборвала разговор и отбросила телефон и уткнулась лицом в подушку. – За что мне все это?! За что?! – шептала она сквозь слезы.

И наверняка подушка вымокла бы от слез, но спустя минуту в спальню заглянул Вадик. Он замер сперва от неожиданности, а потом подошел к кровати и встал возле нее на колени.

– Нина, – сказал он, – я ведь понимаю, что не пара тебе. Но я хочу быть рядом. Я хочу тебе помочь.

– Хочешь быть рядом? – Нина подняла на него искаженное отчаянием лицо. – Хорошо. Тогда собирайся, мы едем в Ситов!

– Когда? – Оконцев слегка опешил.

– Через полчаса! Или ты уже передумал?!

– Нет, – Оконцев помотал головой. – Я с тобой. Я только об этом и думаю. Я мечтал об этом. Я сейчас соберусь! – Он вскочил на ноги. – Десять минут, Нина! Всего десять минут!

Вадик выбежал из спальни, и уже спустя мгновение за его спиной хлопнула входная дверь.

– Господи, – в тот же миг прошептала Нина, – и зачем он мне?..

– А в прошлом году, какая благодать была! – с чувством произнес Федор Иванович и совершенно не к месту выругался грязно и заковыристо. – С Мотьяновского водохранилища вода поднялась. И карп пошел! Серега, какой карп пошел!!! Мать моя!!! Это, Серега, видеть надо!!! – Он выкурил сигарету почти до фильтра и выплюнул окурок в мутную, холодную воду. – Мы с братаном, царство ему небесное, голыми руками карпов этих в старицах ловили! Они ж, заразы, хребтами любую тряпку[4] рвут. Это, Серега, не карпы были, а поросята!!! Мать моя, эх, времечко было!!!

Колясников зажал зубами фильтр следующей сигареты. Он был высоким, худым, испитым стариком, нарочито громко и долго кашлял, если приходилось делать это, шумно сморкался и курил одну сигарету за другой. И мало кто из бывших знакомцев узнал бы в нем великолепного в прошлом ювелира, мастера золотые руки.

– Да, Серега, была жизнь! А Петька-то где?!

– Не знаю, Федор Иванович, – отозвался Плетнев. Он старательно следил за поплавком и стремился не упустить ни одной поклевки.

– И где этот оболтус жирный шатается? – задумчиво проговорил Колясников. – Ну, ты как? За то, чтобы?!

«За то, чтобы» у Колясникова означало приглашение в очередной раз приложиться к бутылке.

– Мне уже достаточно, Федор Иванович, – попытался отказаться Плетнев.

– «Достаточно»! – фыркнул Колясников. – И где Настёна себе мужиков находит?! Сашка тоже, бывало, чуть что: «Мне достаточно, мне завтра работать, я и без этого чувствую себя превосходно…» – Он осекся, видимо сообразил, что наговорил лишнего и покосился на Плетнева. – Серега, а я за то, чтобы всем и всегда!!!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Откровение Иоанна Богослова 8:11.

Вернуться

2

Парафраз строки «Я сам себя казнил в своем жилище» из «Божественной комедии» Данте Алигьери.

Вернуться

3

Здесь и далее стихи автора.

Вернуться

4

Тряпка – рыболовная сеть (жарг.).

Вернуться