Зов. Антология русского хоррора из серии «Происхождение мрака»

Страх – самое древнее и сильное из человеческих чувств, а самый древний и самый сильный страх – страх неведомого.

Говард Филлипс Лавкрафт «Притаившийся ужас»

К 130-летию Говарда Филлипса Лавкрафта

© Коллектив авторов, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Перископ-Волга», 2022

Руслан Лютенко

Пишу с детства, более-менее стабильно начал в университете. Любимый жанр – фантастика, хоррор. Публиковался в таких изданиях, как «Полдень», «Квазар», «Аконит», «Даркер» и в некоторых украиноязычных антологиях.

Нити

Вчера ночью Ксана вернулась, уже даже не таясь. С нотками чужого мужчины в симфонии её запаха и хмельной решимостью в глазах. Сгорбившись за компьютером, Артём спиной ощущал, как накатывает эта решимость, омывая его напряжённое тело. Ксана, очевидно, думала, что муж, наконец, взорвётся, и во время ссоры можно будет выплюнуть в его лицо заветное слово «РАЗВОД», но он опять закрылся скупыми, ничего не значащими вопросами, вроде «как дела?», «хорошо погуляла с подругами?». И своей работой. Артём сидел за компьютером, Ксана стояла позади, в дверном проёме, силясь сказать сутулой спине мужа то, что собиралась уже очень давно. Всё-таки не сказала. Пронесло.

– Вы хоть слушаете, что я говорю?

Артём встрепенулся, встречаясь взглядом с доктором Пименовым – облачённым в твидовый пиджак сухощавым пожилым мужчиной с коротко стриженными седыми волосами.

– Сами же добивались этой встречи, а теперь витаете в облаках. Рассеянных слушателей мне и на лекциях хватает.

– Да… прошу прощения. Мы говорили про книгу.

Поджав губы, Пименов отодвинул полку своего письменного стола и извлёк оттуда фолиант, запаянный в целлофановую упаковку.

– Прошу любить и жаловать.

Артём с глупым видом вперился в книгу, на обложке которой была нарисована замысловатая геометрическая фигура и уставом выбита надпись «Лици мрътвыхь законовь».

– Вот так просто? – спросил он.

Книгу возрастом десять веков – в целлофановом пакете, из рук в руки?! Артём усмехнулся: подделка, как пить дать. А эта их контора – сборище шарлатанов и мистификаторов. «Филиал уважаемого американского университета, которому больше ста лет»… ага, и про который он, Артём, раньше никогда не слышал, у которого и сайта-то своего нет! Как бишь его… Мис… Маскатон… Даже название с трудом вспоминалось. А у этого «доктора литературоведения» – ни одной научной публикации, что в принципе для учёного невозможно.

Внезапно он осознал, что уже полную минуту молча разглядывает рисунок на обложке книги – покрытая целлофаном геометрическая фигура масляно блестела в свете настольной лампы и словно медленно, неуловимо для глаза вращалась.

А Пименов улыбался, будто читал его мысли. Фолиант из рук он так и не выпустил, пальцами лаская обложку.

– Мы никогда не отдадим часть нашего фонда человеку, которого не изучим до мелочей и не решим, что ему можно доверить ценный экспонат. Вы известный учёный, книга в идеальном состоянии – к чему формальности? Но носить её придётся в защитном контейнере, если не возражаете.

– А теперь расскажите о том, что вы собираетесь сделать, – попросил доктор, когда книга была помещена в переносной кейс с системой охлаждения. – Я читал письмо, но хотелось бы обсудить всё в процессе живого общения.

Артём кивнул, хотя ему не терпелось схватить кейс и быстрее оказаться в лаборатории. Книга была у него, и теперь он раскроет её загадку. Раскусит, растопчет, камня на камне не оставит от дьявольской выдумки.

– Я специализируюсь на геномике, – начал он. – Изучении генов и геномов организмов. Мой конёк – персональная геномика древних существ и людей, которые жили сотни и тысячи лет назад. Я принимал участие в расшифровке генома овираптора, Лисичанской Евы, устанавливал подлинность останков, найденных в Кармадонском ущелье, но эту статью до сих пор тормозят, слишком большой общественный резонанс…

Артём вспомнил жгучее осетинское солнце и могильник, открывшийся под истаявшим ледником. Ужасные следы. Люди оставались живы в течение нескольких недель, пожирая друг друга в кромешной холодной тьме.

– Мой последний проект – «Книга как биоархив». Видите ли, старинные литературные памятники хранят не только печатную информацию. Над этими рукописями годами трудились их создатели, оставляя следы кожи и волос. То же самое можно сказать и о читателях – современниках этих книг. Учитывая, что подобные рукописи веками хранятся в прохладных помещениях, из них вполне можно выделить сохранившуюся ДНК и её анализ, я уверен, даст очень интересные результаты.

– Генетика и литературоведение, – протянул Пименов. – Звучит завораживающе. Но почему вы выбрали для своей работы именно эту книгу? Точнее, именно этот сорт книг? Я знаю, вы подавали запросы в наше главное отделение, в Гарвард, даже в Британский музей, где, по слухам, хранятся экземпляры на латыни. И всё ради рукописи, которую считают мистификацией и высмеивают в научных кругах? Откуда такой интерес – к ТЕМ Сферам?

Артём сцепил зубы, чувствуя, как на челюстях вздуваются желваки. Раскусить, растоптать…

Рука Пименова легла на кейс. Создавалось впечатление, что он и минуты не может выдержать, не прикоснувшись к книге.

– Лици мёртвых законов, – произнёс доктор торжественно. – Перевод на старославянский одной из самых тёмных оккультных работ на земле. Откровения сумасшедшего араба, которому цикады из тьмы остывшей дамасской пустыни напели про Старых и мерзкие пути их призыва.

Весь вид Пименова говорил о том, что он оседлал любимого конька.

– Очень интересен путь книги в Киевскую Русь, связанный со Святополком Владимировичем, прозванным Окаянным – запроданцем поляков и печенегов, убийцей троих единокровных братьев. По легенде, сын Святополка умирал от неизвестной хвори, и никто не мог ему помочь, пока ко двору не явился некий Тёмный человек с Востока, который дал княжичу настойку из загасгала и крови гигантского червя Ологоя-Хо. Мальчик выздоровел. Назвавшись посланцем некоего Пожирателя Коней, Тёмный человек потребовал от Святополка в уплату перевести на язык русичей первую книгу, которую привезут князю ко двору. Ею, как вы уже догадались, оказалась та самая арабская рукопись, переложенная на древнегреческий еретиком Феодором. Святополк выполнил условия сделки, поручив работу некоему дьякону Андрею. И он блестяще справился за год, под конец этого срока превратившись из верного раба божия в сумасшедшего, лопочущего на непонятном языке. Говорят, поставив последнюю точку в тексте «Лиц», он зарезал двух мальчиков-служек, обмазался их кровью и повесился. Говорят, что пока он висел в петле, пришёл один из Старых, перечитал рукопись от корки до корки и нашёл, что си есть хороше. Говорят, после битвы на Альте Святополк бежал в печенежские земли, а книгу утопил в болоте. Говорят, чернокнижники на древних капищах заключали с чертями сделки, кладя руку на «Лици». Говорят, киевские ведьмочки водили семинаристов-первокурсников на квартиры, спаивали их, душили насмерть, а затем насиловали с книгой в руках, прославляя Спящего Под Водой. Говорят, что если настоящий казак хоть пальцем прикоснётся к книге, быть ему навеки волком-горемыкой. Говорят, книга впитывает кровь как губка и не горит, говорят…

Доктор Пименов улыбнулся. Всё это время он не сводил глаз с Артёма, которому, если честно, стало немного не по себе.

– Я, пожалуй, немного увлёкся. Много чего можно рассказать про этот экземпляр. Уверен, на уровне… хм… биологических следов там всё тоже очень любопытно. Делайте, что хотели, Артём Сергеевич, но помните, что в книгах, подобных этой, есть не только информационный и материальный уровень. Уверен, вы неизбежно с этим столкнётесь.

* * *

Ластик из поливинилхлорида двигался по внутреннему полю страницы «Лиц мёртвых законов». Предельно осторожно. Книге, как показал радиоуглеродный анализ, всё-таки тысяча лет. И это обескураживало. Она оказалась подлинной.

На странице № 97, с которой бралась проба, изображалось страшного вида существо, которому некий человек – судя по облачению, вельможа, даже князь – с поклоном подносил дары. Вместо головы у существа было что-то вроде черепашьего панциря, покрытого острыми наростами, из складчатого зева которого выпирала усеянная фасеточными глазами аморфная каша. Ужас этот сидел на мускулистом гуманоидном теле о слоноподобных ногах, закованным в кожистые доспехи, покрытые мелким геометрическим орнаментом, словно вышиванка. Вместо рук у существа наличествовали два тонких щупальца, уродливо контрастирующие с мощным туловищем, одним из которых оно тянулось к князю, намереваясь то ли забрать подарок, то ли удушить беднягу. То, что всё это было изображено в стиле древнерусской книжной графики, странным образом добавляло изображению леденящей правдоподобности. Примитивное, заточенное под религиозные и светские мотивы сознание художников того времени просто не могло породить нечто настолько неописуемое, чуждое не только тому историческому отрезку и местности, но и тогдашней человеческой психике, представлениям о бытии. Объяснение было лишь одно – неведомый графист видел нечто подобное воочию.

Протерев глаза, Артём постарался выкинуть непрошеные мысли из головы. Всё это бред, сказки, сила архетипов, тормозящих и уродующих общество, порождающих этих игиловцев, фанатиков, сатанистов…

А в бесшумно вертящейся центрифуге мелькали головки пробирок, в которых уже проходило выделение беспримесной ДНК, собранной со страниц 5 (мерзкое звездообразное существо со зло прищуренным глазом на туловище обвило свод церквушки), 43 (абсолютно голая женщина с двумя клубками щупалец на месте грудей и животом, покрытым письменами, смахивающими на рунические) и 122 (заключённый в переплетение геометрических символов текст: «пришьствіє», «раздроушатец мир», «козль», «заклати деву», «вгах'нагл фхтагн»). Полученный элюционный раствор скоро отправится в амплификатор, где вековой давности обрывки генетической информации проварятся в бульоне из бычьей сыворотки и дезоксинуклеотидов. Нити ДНК, схваченные гидроксильными челюстями праймеров, пройдут через игольное ушко полимеразы, расплетаясь и умножаясь, и так несколько десятков циклов, пока материала не окажется достаточно для изучения.

И тогда Артём докажет, что кроме человека книгу в руки никто не брал, что всё то зло, творившееся именем древних богов, на самом деле шло из больного людского воображения.

Когда реакционная смесь прошла капиллярный электрофорез и помеченные флуоресцентными метками фрагменты ДНК начали регистрироваться датчиками, Артём подобрался поближе к компьютеру, на экране которого уже отображалась обработка поступающей от них информации. Нетерпеливо барабаня пальцами по столешнице, он даже не замечал, как улыбается. Ещё год назад для него, как и для любого настоящего учёного, ожидание и простой были самой настоящей мукой, а сейчас – редким мгновением, когда все мысли уходят, и не нужно для этого загонять себя работой, как он привык.

Первичный анализ занял около двадцати минут. Компьютер проанализировал отсеквенированные фрагменты ДНК, сравнил их с базами данных и выдал результат. На «Лицах» действительно сохранилось множество биоматериалов, принадлежащих примерно тридцати людям, пяти курам, трём свиньям, козе домашней и…

Артём озадачено уставился на несколько строк в сводной таблице, помеченных красным. Наверно, повреждённая ДНК.

Но его сердце пустилось галопом ещё до того, как он кликнул на них мышкой, чтобы ознакомиться более детально. Как будто подсознательно он уже всё знал и принял.

Образцы gfr-156743 и cerf-156667, взятые с передней и задней обложки книги (из района нижнего правого и левого угла соответственно) были частью генотипа одного организма, но полностью состояли из генов-сирот – отсутствующих во всех мировых базах образцов ДНК. Система не смогла найти даже аналогов полученной последовательности. Само по себе это ещё ничего не значило – до сих пор учёные находят вирусы, гены которых не известны ни для каких других организмов на земле. Но количество похожего материала говорило, что существо, оставившее его на книге, вирусом не являлось. Как минимум, клеточным организмом. А вот это уже было невероятным – существование чего-то достаточно сложного, и при этом полностью оторванного от земной эволюции.

Абсолютно чужого.

Раздались хлопки, заставившие Артёма в испуге подскочить. Это полопались пробирки в центрифуге. В следующий момент прекратил свою работу амплификатор. Он треснул. Внутри что-то копошилось…

* * *

– Я нашла другого.

На этот раз он действительно её не заметил, настолько увлёкся работой. Открытие, которое Артём совершил пару часов назад в лаборатории, не заставило его ликовать, оно напугало, но страх мотивировал не меньше познавательного интереса.

Но слова Ксаны, которые Артём расслышал далеко не сразу, заставили забыть обо всём в мгновение ока. Он медленно развернулся к ней.

– Ксан, я…

– Не надо, Артём, пожалуйста. Мне тяжело, я тварь, но я больше так не могу. И дело не в Дане, и даже не в твоих ногах…

Перехватывая одеревеневшими ладонями колёса инвалидной коляски, Артём медленно, словно во сне, подъехал к жене и взглянул на неё снизу вверх. Она прятала глаза.

– Я всю равно люблю… любила тебя. Даже таким. Но ты всё время молчишь, только и делаешь, что просматриваешь эти мерзкие сайты. ИХ сайты. Ты не даёшь мне покоя. Твоя работа, твоё молчание, его комната, вещи…

– Я всё понял, – Артём смотрел на её слёзы. Знал, что если сейчас возьмёт её за руку и бросит всё, даже то, что сейчас находилось в его лаборатории, она вернётся. – Не вини себя. Ты права, я больше не дам тебе ничего, я похороню в этой комнате нас обоих. Уходи, и тебе и мне так будет лучше.

Ксана бросила на Артёма последний взгляд, затем в поле её зрения попал компьютер. На экране были открыты одновременно две страницы: научная статья, вроде бы на английском – таймсовский шрифт обрамлял какой-то разноцветный график – и рисунок отвратительного кальмароподобного существа, зависшего в небе над городом. Её лицо скривилось, словно от сильной боли.

– Если я буду нужна…

– Знаю, – сказал Артём, но уже ей в спину.

Когда жена – бывшая, господи, бывшая – ушла, он проехал в комнату сына. Артём запретил Ксане выбрасывать Данины вещи, и всё здесь было таким же, как и год назад, когда он был жив. Даже его кепка с Соником лежала на кровати там, где Даня её бросил, прежде чем выйти на улицу и больше не вернуться.

Его нашли на районном кладбище с перерезанным горлом. Так думала, Ксана, потому что Артём попросил следователя не показывать ей те фото, с разложенными по земле органами и мёртвым козлом, которым придавили маленькое тело. И надписью на стене склепа: «Jah! Shub-Niggurath!». Ублюдков, которые это сделали, так и не нашли, хотя дети пропадали дальше. И до сих пор пропадают.

Артём помнил, как в ночь после освидетельствования, он в стельку пьяный зашёл в переулок и увидел ИХ: тех ли, не тех – не важно.

Главное – схватить за шиворот косухи с нарисованной баллоном пентаграммой на спине. Разбить ухмыляющееся лицо, подкрашенные тёмным глаза и губы. А потом выплюнуть весь воздух, быть поваленным на землю и смотреть, как эта громадная сволочь опускает на твои ноги разводной ключ…

Артём взял в руки Данину кепку, покрытую толстым слоем пыли. Его сердце бешено колотилось, а верхняя часть тела онемела – словно пришла к некоему согласию с нижней.

Он хотел достать книгу, на которую молились те фанатики. Разобрать на атомы и показать всему миру. Осквернить, как осквернили Даню. Но узнал совсем не то, что предполагал.

* * *

Они раздавили пробирки изнутри и теперь развевались на неощутимом ветру, свисая со стеклянных обломков на центрифуге. Разорвали внутренности амплификатора и полезли наружу, опустившись до самого пола. Чёрные тонкие нити, похожие на волосы. Только очень длинные. Они были везде, где находился извлечённый со страниц «Лиц» биоматериал.

Одну из нитей Артём кое-как выцепил пинцетом и теперь рассматривал под электронным микроскопом. От увиденного его бросило в дрожь.

Оно, то неведомое, что он собрал с дьявольской книги, против всех законов природы размножалось. Без ферментов и питательных сред, непонятно откуда беря структурные элементы и энергию, чужая ДНК, почти полностью состоящая из открытых рамок считывания, непрерывно копировалась и транслировалась, создавая белковые структуры, похожие на клетки, а те, в свою очередь, образовывали ткань чёрных нитей, удлиняющихся на глазах.

Оторвавшись от объектива, Артём увидел, что некоторые из них успели переплестись, образовать толстые, лениво шевелящиеся отростки, или скопления-пучки, поднимающиеся и опускающиеся, будто под ними находилось что-то дышащее. Нитей было много, слишком много, и если сначала они вызывали в нём лишь брезгливое удивление, то теперь их неконтролируемый и необъяснимый рост попросту пугал.

Лихорадочно вращая колёса инвалидной коляски, Артём добрался до выхода и вдавил тревожную кнопку. Из многочисленных вентиляционных отверстий в потолке ударили струи дезинфицирующего газа. Реагируя на них, нити тут же съёжились и начали извиваться с бешеной скоростью, напоминая клубки чёрных опарышей-переростков. Артём задом выехал из лаборатории и задраил дверь. Сердце исступлённо колотилось о рёбра.

Казалось, он слышит, как нити легко касаются стен и двери, пытаясь нащупать выход на свободу.

* * *

Ему снился сон, каких он ещё никогда не видел. Настолько грандиозный, что, наверно, увидь он всё это наяву, психика могла не выдержать. Да и тело тоже. Он летал над Землёй, поднимался в глубины мрачного космоса, где кипела необъяснимая, ужасная жизнь, проникал в другие миры, ядовитые, исковерканные до неузнаваемости.

Во рту было неприятное ощущение. Будто вместе с едой туда попала длинная волосина поварихи, и она тянется на зубах и языке, готовая вот-вот проникнуть с комком пищи в желудок. Целый клубок волос во рту. Нет, нитей… Нити были везде.

– Рассказать вам, что это, Артём Сергеевич?

Доктор Пименов стоял рядом с ним, находясь в фокусе дьявольского круговорота цветов. Он был бастионом нормальности, единственной узнаваемой формой в ткани сновидения, поражённой метастазами бреда.

– Оно не Бог, хотя возрастом их превосходит. У него нет разума, оно не доброе и не злое, как не является добрым или злым бампер грузовика, который на полной скорости сносит коляску с младенцем. Оно своего рода транспорт, но также и размягчитель миров, в который приходят Старые. Оно оплетёт небеса…

И Артём увидел это. Небосклон, чёрный от мириад свисающих нитей, опускающихся из стратосферы почти до самой земли, щекочущих запрокинутые наверх лица людей.

– Поднимет из пучин океана древние города…

Он увидел, как нити опускаются в бушующие штормовые воды, обвивают позеленевшие каменные обелиски и тянут, тянут наверх, а подземные толчки будят что-то громадное, спящее под толщей тектонических плит. На необъятном теле зажигается бесчисленное множество флуоресцирующих огней, и в океанском мраке становится светло как днём. Чудовище содрогается, сбрасывая с себя остатки сна, и мир от этого погибает.

– Уничтожит тех, кого ты любишь…

Обрамлённая страхом незримо присутствующего рядом Артёма, под стук крови в его голове, Ксана с её новым мужчиной гнала по мосту, пытаясь выехать из рушащегося города. Внезапно всё накрыл полумрак, и машины не стало. Как и моста, реки, близлежащего посёлка городского типа. Там опустилась нога огромного, неописуемого в своей чуждости и отвратительности существа – одного из самых маленьких исполинов, которые теперь бродили по земле.

– И ненавидишь…

Это оказался не тот, разукрашенный, с косухой. Полноватый, в очках, с брюшком, одетый в деловой костюм, он работал заведующим отделом кадров в компании, которая находилась через три дома от лаборатории Артёма. Люди с криками бегали вокруг, в кромешной нитяной тьме, а он смеялся и танцевал, выбросив опостылевший портфель, словно под летним дождём.

– Йа! – кричал он, срываясь на фальцет. – Йа, Шуб-Ниггурат!

И что-то услышало его. Оно опускалось сверху, раздвигая нити своим влажным телом. Запрокинув голову вверх, мужчина увидел копошащуюся массу, покрытую тугими колечками сфинктеров, один из которых быстро раскрывался под давлением изнутри. Спустя секунду на руки завотдела плюхнулся слизистый комок, словно бы сплошь состоящий из зубастых ртов. Он вгрызся в людскую плоть, и мужчина закричал. Ещё один комок шлёпнулся на его затылок и прокусил голову, чтобы зацепиться и не упасть на асфальт. И ещё, и еще… Сфинктеров у существа были тысячи…

– Хватит…

Артём снова был в калейдоскопе, который после всего увиденного воспринимался обителью покоя. Рядом снова стоял Пименов, благожелательно улыбаясь.

– И ты призвал его, Артём. Не закланием жертвы и криками в полнолуние на склоне холма. Твоим ритуалом стало ДНК-секвенирование, заклятием – последовательность нуклеиновых кислот. А питало всё это твоя страсть исследователя и ярость отца. Ты – предвестник падения мира-однодневки, но ты можешь и спасти его.

– Спасти? – Артём вспомнил ужас в глазах Ксаны. – Как?

– Уничтожь книгу. «Лици мёртвых законов». Сделай это сам, и Нити уйдут.

– Почему ты мне это говоришь? Разве ты не на стороне… этого всего?

– «Это всё», – передразнил Пименов. – Всё равно явится, рано или поздно. Не ты, так кто другой откроет для них дверь. Существа, о которых идёт речь, ежесекундно самим дыханием своим уничтожают сотни миров. Для них тысячи лет пролетают как секунда. Но ты всё равно дашь им войти. Потому что в тебе есть страсть, ярость… и надежда.

Пименов, или Владыка Сна, маскировавшийся под него, читал мысли Артёма легко, словно научную статью в Scopus.

– Если ты заставишь ДНК Нитей работать на себя, если сможешь встроить в этот могучий репликационный механизм геном Дани, то получишь сына обратно. Снова сможешь его обнять…

Артём знал, что «если» уже можно отбросить. Словно издеваясь, его спящий мозг раскрыл ему секрет, как совершить то, о чём говорил Пименов, с помощью ретровирусного векторного переноса.

– Прожить с ним целую жизнь, ведь мир падёт не сразу.

Но Ксана…

– Ты снова сможешь ходить.

Артём проснулся.

* * *

Разблокировав дверь, он заехал в лабораторию, словно щит прижимая к груди кепку Дани, запаянную в пакет с надписью «образец kgh-1890». Внутри было черно от нитей, они свисали с потолка, легко касаясь неприкрытой одеждой кожи. Пахли пряным, словно волосы женщины, которая несколько дней не мыла голову. Артём понимал, что при желании это существо, которое способно вытянуть из океана целый город, может спокойно разорвать его на мелкие клочки. Но оно не захочет. Оно – лишь бампер от автомобиля. Так, кажется, сказал доктор Пименов?

Нитей не было только в стерильном боксе, где на столе лежали «Лици мрътвыхь законовь». Страшилище с панцирем на голове насмешливо разглядывало хозяина лаборатории с распахнутых страниц.

Артём достал из бокового отделения на инвалидной коляске бутыль с соляной кислотой, приблизил её к книге и спазматическим движением вцепился в крышку, не решаясь повернуть. Чего же он ждёт?

Умрут миллиарды, Ксана умрёт, если он не сделает того, что должен.

– Сынок, прости меня, – он заплакал.

Бутыль с кислотой продолжала дрожать в его руках.

* * *

Даня распахнул глаза, но не увидел ничего. Сплошная тьма, и запах… как от Жучки, которая зимой спала возле батареи в их подъезде.

– Даня?

– П-пап? Ты где?

– Я здесь.

Данина ладошка оказалась в тёплой руке Артёма. Мальчик завертел головой, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь, но ничего не выходило, он ощущал лишь странные, нежные прикосновения к лицу…

– Пап, я помню, как пошёл гулять, и толстый дядька в пиджаке подошёл и спросил, где тут десятый дом. Я повернулся показать…и вдруг проснулся здесь. Мне стало плохо, да? Мы в больнице?

– Я всё тебе расскажу. Потом. Давай прогуляемся.

Даня встал с лежака, и они пошли по коридору. Папа был рядом, но шёл как-то… странно. Тяжело. И ещё его ноги иногда задевали мальчика, хотя он шёл не так чтобы очень близко.

Артём открыл входную дверь покинутого медкомплекса, и Даня почувствовал, что они на улице. Его лицо обдул ветер, пахнущий точно так же, как воздух в помещении, где он проснулся.

Странно, но слепота абсолютно не мешала мальчику. Он будто чувствовал всё другим, непонятным способом. Возможно, всему виной были эти нитки, которые даже на улице будто соприкасались с каждой клеточкой его тела.

– Пап… земля трясётся. И эти звуки… Как Годзилла какая-то.

– Не бойся. Ты же не боишься?

– Ни капельки.

Артём разглядывал лишённое глаз лицо сына, расплывшееся в улыбке под лаской нитей, свисающих с неба. В фенотип Дани-3 пришлось внести изменения, он не хотел, чтобы повторилась история Дани-2, который увидел то, чем стал мир, и сошёл с ума. Возможно, со временем Артём сможет подготовить психику мальчика и вернуть ему глаза.

– А где мама?

Где-то там, на развалинах моста. Завтра утром, когда уйдёт вода и её новые обитатели, Артём намеревался отыскать её останки. И они снова станут одной счастливой семьёй.

Артём погладил Даню по голове, ощущая ладонью горячий и слизистый клубок щупалец, в который превратилась вся его задняя часть, от затылка до ягодиц.

– Мама… Мама скоро придёт, сынок.

Марина Беляева

Журналистка порталов «Мир Фантастики» и «Это надо видеть», анимационный сценарист, студентка сценарной мастерской им. Олега Дормана. Одна из победительниц грантового направления «Романист».

Житие святой Паолы

– Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить, – повторяла учительница наизусть Первое послание Петра, без запинки, строгим, угрожающим голосом. Паола слушает её – единственная из всего класса. Паола покорно учит наизусть избранные отрывки, осилила без пропусков Левит и книгу Чисел, а ещё смешно пугается, когда речь заходит о сатане, демонах и бесах.

Дети смеются над ней. Дети не любят Паолу – слишком чистенькую, нездешнюю (приехала из города, когда умерли родители, живёт у дальнего родственника на попечении), набожную ябеду, пугливую и плаксивую. Такую одно удовольствие таскать за волосы, бить и жестоко разыгрывать, обещая ей адские муки, если она не будет слушаться. Один мальчик дошёл до того, что требовал от неё потрогать его гениталии под страхом Божьего Суда; в итоге довёл девочку до истерики, и она единственный раз в жизни дала отпор – со всей силы треснула его Библией по голове. Мальчика положили в больницу, а дети подкараулили рыжую дуру, начали кидать в неё камнями, песком, рвать платье и обзывать неприличными словами.

Тогда Паола в первый раз убежала в пещеру на высокой горе, и тогда она впервые в жизни увидела демона.

– И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним…

Оно было похоже на человека, чьи ноги заканчивались хвостом; его кожа, полупрозрачная, с просвечивающими органами и крупными плавниками, сверкала под водой таинственным зеленоватым свечением, и по нему были разбросаны яркие фиолетово-красные пятнышки. У него были длинные и густые волосы, которые под водой производили впечатление водорослей. Демон плавал и целиком глотал прозрачных безглазых рыб и рачков, а Паола нервно глотала: древний змий, чешуей покрытая тварь, Господи…

– Господи Боже, сущий на небесах, – шептала она, непроизвольно схватывая руки в замок, – да святится имя Твоё, да будет воля Твоя… прости меня, грешную, прости…

Когда Паола увидела демона впервые, она закричала. Он лежал на берегу, и сначала Паола подумала, что это просто какая-то овца: зрение девочки было слабым, и хотя пещера неплохо освещалась, всё равно было слишком темно, чтобы понять сразу, что это такое. Да и разве смогла бы она догадаться? Кто в здравом уме поймёт, что это демон!

Лишь приблизившись, Паола поняла, что перед ней лежит человек с длинным рыбьим хвостом, уходящим в воду. Потом демон поднял лицо, и девочка смогла увидеть крупные полупрозрачные зелёные глаза, светящиеся фиолетово-красные пятнышки и плавники, пробивающиеся сквозь волосы.

Тогда Паола пулей вылетела из пещеры; потом, очутившись в лесу, упала на землю и долго-долго молилась Господу, благодаря Его за спасение своей жизни.

– Хвост его увлек с неба третью часть звезд и поверг их на землю, – произносила сквозь слёзы Паола, когда её уже сильно за полночь притащили домой.

Её родственник, грубый и сильный, но в целом не злой человек, тогда сильно её ударил; побил бы, не будь она чужой дочерью и не свались она на землю от первой же оплеухи. Когда Паола пропала, он организовал её поиски и сильно беспокоился, кричал на своих работников и обещал свернуть шеи тем засранцам, которые её обидели. Зарёванного ребёнка нашли где-то в лесу: она, перепуганная, пряталась под деревом, плакала и без конца не то молилась, не то рассказывала о каком-то демоне.

– Совсем тю-тю, поехала, дурная баба, – недобро бросил кто-то из мужиков, и тогда родственник Паолы рассердился. А когда без чувств упала на землю – сильно испугался: пожалуй, из такой-то фифы мог и дух вышибить.

– Не сильно ты её того? – озадаченно спросил его друг.

Тот бросил взгляд на опустошенное и отрешенное лицо Паолы, растрепанные рыжие волосы, помятое и порванное голубое платье, нахмурился, а потом бросил:

– Пускай привыкает. Нечего дурью маяться, раз получать не хочет.

Паола впервые не спала всю ночь. Она в темноте читала Послание к Коринфянам, тихо плакала, дрожала и без конца вспоминала страшного демона с рыбьим хвостом из пещеры…

Господи Боже, это был сам сатана, враг рода человеческого, человекоубийца от начала и до конца, лжец и отец лжи. Тварь, чешуей покрытая, диавол со змеиным хвостом, соблазнитель дев.

Чудовище.

– Господь, избавив народ из земли Египетской, потом неверовавших погубил… и ангелов, не сохранивших своего достоинства, но оставивших свое жилище, соблюдает в вечных узах, под мраком, на суд великого дня.

В пещеру Паола вернулась не сразу: сначала она целый день безжизненно лежала на лавке. Жена хозяина дома, грубая, но чувствительная женщина, сначала сердилась и криком пыталась заставить блаженную городскую девку встать и перестать маяться дурью («иначе я тебя так за уши оттаскаю, что вовек не забудешь!»), затем, поняв, что не всё в порядке, пришла к мужу и начала на него кричать – дескать, посмотри, что ты, скотина такая, с ребёнком сделал, нелюдь. Муж мрачно огрызался, но терзался совестью, и, в конце концов, уже вечером, всё-таки вызвал священника домой – чтобы изгнал из девки беса. При виде священника Паола заметно оживилась: она привстала и попросила его выслушать – но только наедине, чтобы рядом никого не было.

– Отец, – заговорила дрожащим голосом девочка, когда все вышли из хижины, – я видела дьявола, клянусь вам, святой отец! Он живёт в пещере на горе с отвесной скалой. Я сначала побежала туда, когда меня начали обижать. У него длинный хвост в чешуе, и сам он светится. Помните, святой отец? «И низвержен был великий дракон, древний змий»… Это был он, он, сам сатана, клянусь вам! Сходите туда вместе с другими жителями, и вы его увидите! Он…

Взволнованная речь Паолы была прервана резким ударом креста по лицу.

Остальные жители потихоньку входили в дом, с настороженностью и любопытством глядя на процесс изгнания нечистого духа из тела несчастного одержимого ребёнка. Лишь старший сын хозяина дома попытался вмешаться, но получил хорошую затрещину от отца.

– Не лезь, стерва, – глухо прорычал отец. – Не мешай святым людям дела совершать. У него-то ума, поди, больше, он знает, что делает.

– И призвав двенадцать учеников Своих, Он дал им власть над нечистыми духами, чтобы изгонять их и врачевать всякую болезнь и всякую немощь…

Ранним утром Паола ушла из дома с книгой, корзинкой с едой, ведром и удочкой. Она ушла на берег реки, где пока никого ещё не было (все на пристани работали, а тётки пойдут после того, как со скотиною разберутся), наловила рыбы, как ей показал старший сын её родственника, и вместо школы пошла к той пещере, где видела демона. По дороге она повторяла молитвы, гладила крестик на груди и пыталась себя успокоить.

Боится ли Паола смерти? Конечно, боится, кто бы не боялся. Но никто из тех, о ком она читала, не струсил бы – ни Моисей, ни Давид, ни Пётр, ни Ноеминь или святая Дева Мария. Да и чего ей бояться? Когда она умрёт, то попадёт в Рай, и там встретится с мамой и папой; всем будет только лучше.

А если она достойна жизни, то Бог её сбережёт.

Когда Паола вошла в пещеру, то не увидела в ней демона. Ей стало немного спокойнее, но в то же время – досаднее и обиднее: неужели всё это в самом деле ей привиделось? Неужели всё это было зря, и сатана лишь плод её воображения? Может быть, она в самом деле больна и одержима?

И только когда Паола спустилась к озеру, чтобы поплакать и посидеть в одиночестве, из воды выплыл демон. Паола с визгом подпрыгнула и отползла назад, пока чудовище быстро заглатывало какую-то рыбу, даже не прожёвывая её. Когда даже хвост исчез во рту демона, он немного подёргался, как чайка, заглотившая слишком крупный кусок, а затем выпрямился и вновь уставился прямо на дрожащую и побелевшую от ужаса Паолу. Его жабры раздувались, как у рыбы, выброшенной на берег, а девочка не могла оторвать взгляда от ярких светящихся пятнышек на полупрозрачной коже чудовища.

– Именем Господа, заклинаю тебя, – беззвучно шевелила губами Паола, до побелевших костяшек вцепившись в каменный пол. – Именем Господа, заклинаю тебя…

Демон неожиданно нырнул под воду, а затем выплыл у самого берега, к ужасу Паолы. Он передвигался на локтях, как тюлень на ластах, а ещё совсем не моргал. У демона было на удивление женское лицо, но груди при том Паола не разглядела – а, может быть, она и была, просто, как смиренная благочестивая девушка, она не могла увидеть эти мерзости. Чудовище увидело оставленную на берегу корзинку, перевело взгляд на Паолу.

– Именем Господа, заклинаю тебя…

Мгновение – и корзинка была опрокинута, еда валялась на земле, а демон с жадностью вцепился в пойманную рыбу. Более мелких он заглатывал целиком, не жуя, а рыб побольше сначала обнюхивал, затем откусывал им голову и глодал, не выплевывая костей. Рыбья кровь оставалась у него на лице, и Паола чувствовала подкатывающую к горлу рвоту.

– Да восстанет Бог и расточатся враги Его, – начала она шептать, стараясь справиться с тошнотой и отвращением при виде пожирающего рыбу демона. – Да бегут от лица Его ненавидящие Его…

Услышав голос Паолы, чудовище вновь уставилось на девочку. От страха у неё перехватило горло, и она медленно, не отрывая взгляда от полупрозрачных глаз демона, начала отползать назад. Он некоторое время смотрел на неё пристально, затем резко, одним движением, смахнул всю еду в воду и нырнул обратно, оставив за собой лишь мокрый след да надкусанные и недоеденные трупики рыб.

Паола пыталась справиться со своим дыханием. Значит, ей не показалось, не привиделось. Значит, всё было на самом деле: чудовище, демон, гад с чешуйчатым хвостом… И он убежал, когда она читала молитву. Может быть, если она будет сюда почаще ходить, она сможет изгнать его, как Иисус из Назарета – сатану?

Он не убил её сейчас, а, значит, у неё есть шансы. Только сначала надо сходить в школу, чтобы никто не хватился её отсутствия.

«Господи Боже, дай мне сил».

– …для неверующих, у которых бог века сего ослепил умы, чтобы для них не воссиял свет благовествования о славе Христа, Который есть образ Бога невидимого.

Паола стала ходить в пещеру каждый день – кроме воскресений, когда хозяин дома требовал обязательного присутствия дома всех детей и других родственников. Работы было столько, что некогда было даже уединиться с книжкой; Паола вообще не питала отвращения к тяжелой деревенской работе, но постоянные попрёки, что она всё делает не так и ехидные насмешки над её происхождением всякий раз доводили её до слёз. Сначала хозяева дома даже пытались её подбодрять и защищать, а потом они просто устали от бесконечных страданий девочки и махнули рукой: подумаешь, нежная, шуток не понимающая… Пусть ревёт, коли хочется: не маленький ребёнок, чтобы за ней носиться.

Но порой всё же наступало такое время, которое Паола могла посвятить самой себе, и тогда она шла в пещеру.

Она никогда не подходила близко к воде: Паола не сомневалась, что демон очень силён и может утянуть её на дно, поэтому от него стоит держаться на таком расстоянии, чтобы он не достал её. Она осторожно кидала ему рыбу, которую он ловил на лету, целиком прочитывала заклинание изгнания демонов, а потом, если у неё оставалось время или демон так и не исчезал в озёрной пучине, садилась поближе к выходу и читала Послание к Коринфянам.

Возможно, она что-то делала не так. Возможно, стоило вести себя по-другому. Наверняка есть другие молитвы, которыми можно изгонять злых духов и которых сам сатана боится до смерти. В Библии она не находила ничего подобного; возможно, в других книгах… но всю её библиотеку продали ещё при переезде.

Ничего, если она делает правильное и богоугодное дело, то Господь подаст ей знак и подарит озарение. Поэтому надо было просто продолжать пытаться изо всех сил.

– И все ужаснулись, так что друг друга спрашивали: что это? что это за новое учение, что Он и духам нечистым повелевает со властью, и они повинуются Ему?

Никто Паолу не хватался, когда она уходила в пещеру; пару раз дети из озорства хотели за ней проследить, но Паола убегала глубоко в лес запутанными путями, и никто не мог её найти. Обратно домой она шла всякий раз новой дорогой, и лишь один раз не рассчитала время на дорогу и круто опоздала. Ух, и всыпали ей тогда…

– Где бродишь, шваль? – сердито спрашивал хозяин дома.

– По лесу гуляла, – уклончиво ответила Паола.

– Ты это брось, – хмуро ответил он, закатывая рукава. – Чтобы с завтрашнего дня дома была, поняла? Никуда теперь отпускать не буду. Не хватало, чтобы ты ещё в подоле принесла…

Паола проплакала всю ночь, а наутро решила, что лучше пару деньков послушается воли своего родственника и тот станет к ней помягче. Он был, конечно, очень суровым, но отходчивым, особенно когда перед ним пресмыкались и льстили.

И Паола не ошиблась: вскоре хозяин дома смягчился и вновь разрешил ей гулять в одиночестве. Только чтобы её никто не видел, и не ходило всяких странных слухов.

– И неудивительно: потому что сам сатана принимает вид Ангела света… а потому не великое дело, если и служители его принимают вид служителей правды; но конец их будет по делам их.

Страннее всех вело себя чудовище.

Оно не было похоже на отца лжи из Ветхого и Нового Завета: он не умел говорить, он не вёл себя разумно, не понимал человеческую речь, а ещё двигался, как животное, и ел точно так же. Соблазнитель и обманщик, заставляющий человека свернуть с пути Божьего? Вряд ли. А вот дикий зверь, враг рода человеческого – пожалуй. Он пытался выползти на берег и достать до Паолы; у него этого не получалось, и тогда демон издавал странный рык и нырял обратно в воду. Паола пыталась справиться с дыханием, затем крепко сжимала в руках Библию и тихо-тихо повторяла про себя молитву, изгоняющую демонов; она не помогала в уничтожении чудовища, зато успокаивала Паолу и давала ей ложную убежденность в своей безопасности.

А порой чудовище пело. Оно не произносило человеческих слов, скорее, мычало какую-то неведомую Паоле мелодию, но его голос был столь прекрасен, что девочка едва не забывала о чтении молитвы, заслушиваясь пением этого существа.

Невероятная красота. Голос, близкий к Божественному.

Но именно так сатана и сводит с пути верующих праведников, соблазняя их, заставляя богохульствовать и забывать слово Божие. И как у неё только язык повернулся назвать голос этой твари Божественным?

Паола отхлестала себя по щекам, а чудовище, не мигая, разглядывало её, как будто бы стараясь понять.

– И чтобы я не превозносился чрезвычайностью откровений, дано мне жало в плоть, ангел сатаны, удручать меня, чтобы я не превозносился…

Однажды Паола заснула в пещере. Ночью до того она не выспалась: семья принимала роды у коровы, и потому ни о каком сне не могло быть и речи. Её поставили помогать, но когда перепуганная Паола начала тянуть телёнка за ноги вместо головы, то её грубо оттолкнули и велели не мешаться под ногами, раз она «ничего не умеет». Маленький мягкий телёнок немного сгладил горькую обиду, однако всё равно девочка всю ночь страдала и плакала, пока не получила подзатыльник от одной из дочерей хозяина с раздраженным рявком: «Да хватит выть уже, спать мешаешь, коза!».

Паоле едва хватило благоразумия, чтобы не убежать в пещеру ещё утром, вместо уроков. Но это вызвало бы вопросы и подозрения, поэтому она, сдерживая слёзы, просидела все занятия, а потом под шумок убежала в лес.

По-хорошему ей больше не надо было бы возвращаться. Не надо мучить себя, заставляя терпеть грубых и жалких людей, которые постоянно делают ей больно, не надо притворяться и врать. Всем будет только лучше, если она уйдёт, и ей в первую очередь.

Но куда ей деваться? В городе она никому не нужна, и участь у неё будет даже более жалкой, чем здесь. Было бы очень здорово, если бы она прогнала демона из этой пещеры, тогда она бы смогла здесь жить; Паола бы стала отшельницей, как многие святые, работала над собой и постигала Откровение Божие. Может быть, святой бы стала…

Нет. Слишком честолюбиво так думать. Тем более что сначала надо прогнать того демона.

С такими мыслями Паола непредусмотрительно заснула, даже не прочитав защитную молитву перед сном. А проснулась она от того, что кто-то гладил её по ногам, затем поднимался выше и тщательно ощупывал. Прикосновения были достаточно легкими, чтобы можно было спросонок их не заметить, но когда чье-то лицо уткнулось ей прямо между ног, Паола резко всё поняла, окончательно проснулась и, вскричав, попыталась вырваться.

Демон лежал прямо на ней, крепко прижав её тело к земле. Паола могла почувствовать его кожу, холодную и покрытую какой-то слизью, жесткие спутанные волосы, а его взгляд… Ох, этот страшный, нечеловеческий взгляд! А его лицо оказалось ещё более женственным, чем виделось Паоле издалека; этот демон – вылитая девушка, и почему она вообще в нём видит мужчину? Только лишь из-за груди? Но это же сатана, враг рода человеческого, и внешность его совсем не похожа ни на мужскую, ни на женскую…

Паоле было так страшно, что она не могла пошевелиться. Её била крупная дрожь, а демон – страшный, нечеловеческий, волоокий, – смотрел ей прямо в лицо немигающими полупрозрачными глазами. Он не дышал, хотя сердце его стучало – Паола могла его видеть сквозь тонкую полупрозрачную кожу. Демон неожиданно поднял руку и коснулся ею лица Паолы, заставить девочку поледенеть от ужаса. Холодная скользкая рука с длинными ногтями тщательно ощупывало лицо Паолы, оставляя на коже вонючий след, пахнущий рыбой. Чудовище разглядывало её, перебирало волосы, дотрагивалось до бровей в любопытстве, затем провело пальцами по губам (испуг не дал Паоле укусить сатану за руку, она даже не додумалась до этого, лишь позднее осознав свою ошибку) и попыталось засунуть их в рот – но Паола держала свои губы крепко сцепленными, и потому чудовищу не удалось этого сделать.

Неизвестно, как долго Паола просидела бы в немом ужасе, боясь произнести хотя бы слово, но демон неожиданно обхватил её и, уткнувшись в шею, начал не то целовать, не то осторожно кусать, и это привело девочку в чувство.

– Хватит! – закричала она пронзительно. – Отпусти! Отпусти меня!..

Она пыталась оттолкнуть его, колотить по спине, плакала и звала на помощь – без толку, чудовище крепко сжимало её в своих руках и раздирало зубами её плоть. Лишь чудом Паоле удалось взбрыкнуть, освободить руки и затем, схватив лежащую на каменном полу Библию, ударить монстра, громко читая молитву «Отче наш». Демон зашипел и пытался перехватить её руку, но Паола воспользовалась моментом и вырвалась из его рук. Она быстро отползла назад, и чудовище ринулось за ней, но не посмело выползти на берег полностью.

– Отче наш, – дрожащим голосом читала Паола, крепко прижимая к себе Библию, – сущий на небесах…

Она видела, как у демона светились зелёным полупрозрачные глаза, как пятнышки на его теле приобрели отчетливый красный оттенок, как на лбу возникали ложные глаза, как у бабочек. А ещё на нём оставалась кровь – возможно, самой Паолы. Она, не отрывая взгляда, прикоснулась к своей шее, затем поднесла руку к глазам – и в самом деле прокусил. Но не сильно, кровь не идёт слишком густо или обильно.

Во всяком случае, он мог сделать что-нибудь и похуже, чем съесть: Паола до последнего боялась, что он лишит её невинности, и тогда она никогда не попадёт в Рай.

Демон неожиданно сполз к воде и ушёл под воду. Но не полностью, над поверхностью воды оставались крупные зелёные глаза со сверкавшими над ними красно-фиолетовыми пятнами.

Демон решил подождать, пока Паола не вернётся обратно к берегу. Что ж, он может ждать сколько угодно: теперь девочка научена горьким опытом, и будет вести себя куда осторожнее.

– Да восстанет Бог и расточатся враги Его…

– Дети! вы от Бога, и победили их; ибо Тот, Кто в вас, больше того, кто в мире.

Девочку хватились ближе к вечеру, когда стало понятно, что она пропала, а не просто шляется где-то по округе. Её родственник, наученный горьким опытом, сначала не придал этому никакого значения, и лишь раздраженно отметил, что она может гулять хоть до посинения, раз «хата моя не мила». Однако Паола не вернулась ни на второй, ни на третий день, и всем стало уже боязно: обычно сбегавшие дети возвращались домой куда скорее, если только не уплывали на пароме к крупному городу; но за всё время на пристани не отходило ни одного парома, так что Паола вряд ли убежала в город таким способом. Да и хватило бы у неё ума на это? Никто в это не верил, даже её учительница, которая была единственным симпатизировавшим девочке человеком.

Хозяин дома вновь поднял людей на поиски; а спустя несколько дней священник, неумный и не наблюдательный человек, вдруг вспомнил, что эта одержимая бесами баба что-то говорила ему про демона в пещере на высокой горе. Уважение к человеку со священным саном не позволило родственнику Паолы ударить его, однако это не мешало ему знатно выругаться на идиота, забывшего про такую важную вещь (естественно, пока он ругался, он несколько раз перекрестился, извиняясь перед Богом за свою вспыльчивость).

Жители деревни собрали отряд и направились к горе; а когда поднялись на неё и вошли в единственную пещеру в ней, то не поверили своим глазам.

Маленькая Паола, изможденная, посеревшая от голода, рыжая и растрепанная, сидела неподалеку от глубокого пещерного озера, переливавшегося всеми оттенками зелёного цвета. У неё были закрыты глаза, она прижимала локтями к худенькой груди Библию и, сложив руки, читала вслух молитву, изгоняющую демонов (правда, только первые несколько строк, повторяя их раз за разом). Платье её было испачкано и порвано, на обнаженном плече виднелась кровь и следы укусов. А в воде – о, ужас! В воде плавало невиданное чудовище: монстр с женской головой, длинным рыбьим хвостом, мужскими руками и грудью, а также яркими пятнами по всему телу.

Среди пришедших пронёсся сдержанный ропот изумления: никто из них даже предположить не мог, что слова сумасшедшей окажутся полной правдой.

Мужчины кинулись к озеру; увидев незваных гостей, чудовище издало противный свист, тем самым немало напугав несчастных жителей, затем неожиданно побелел и стал неразличим под водой. Отряд перегруппировался; одни остались с ружьями возле озера, сторожить чудовище, другие пошли в город за сетями и гарпунами. Хозяин дома схватил Паолу и понёс её, невзирая на протесты остальных и предложения оставить её возле озера – «чтобы чудовище приманить».

– Вот свою бабу и оставляй, – огрызнулся он на предложившего, и после его никто не пытался останавливать.

По приходу Паолу уложили на лавку и оставили рядом с ней жену хозяина дома, чтобы та приглядела за ней, если вдруг ей станет хуже. Когда мужчины вернулись обратно, с оружием и подкреплением, то узнали, что демон сначала некоторое время метался под водой, а затем, когда один из преследователей нырнул за ним, то напал на него, разорвал беднягу в клочья, а затем и вовсе пропал среди растворившейся в воде крови, утащив за собой туловище убитого.

Когда мужчины, оставшиеся в пещере, закончили свой рассказ, в деревне Паола закончила молитву и наконец открыла глаза. Она невидящим взором полупрозрачных глаз смотрела на потолок, и бедная женщина, сидевшая с ней, не знала, что ей делать.

– Как ты? Как ты, Паола? – спрашивала она, царапая от волнения руки.

– Демон ушёл, – сказала Паола спокойным голосом, и на её лице появилась улыбка. – Богу было угодно помочь мне, и демон ушёл. Теперь он больше не будет жить в той пещере.

В самом деле, демона так и не нашли. Рыбаки, нырявшие в то озеро, обыскали каждый камушек на дне, но нигде не находили ужасное чудовище с рыбьим хвостом. По всей видимости, он уплыл по одному из подземных каналов, которые вели в море, на заброшенный пляж. Но дотуда было слишком далеко, и там жили другие люди, так что жители деревни решили больше об этом не волноваться.

Новость о демоне с рыбьим хвостом дошла до столицы. Оттуда в деревню направился инспектор, давний друг погибшего отца Паолы. Было принято решение, что девочке оставаться в этом месте небезопасно, и что наиболее правильным решением будет отправить её в школу при женском монастыре, где ей будет куда комфортнее и она может посвятить себя служению Богу. Её родственник был против такого решения, но инспектор справедливо возразил ему, что именно из-за его преступной халатности ребёнок едва не стал жертвой чудовища – неважно, настоящего ли монстра или просто странного, неизвестного науке зверя.

Паоле было всё равно. Её нарядили в самое лучшее платье (которое из-за старости и неправильного ухода всё равно выглядело неважнецки), она взяла с собой Библию, покорно попрощалась с приютившей её семьей, а затем села в дилижанс к инспектору и равнодушным взором провожала деревню, её жителей, высыпавших на улицы, смотрела на темно-зелёный лес и почти прозрачное пасмурное небо, которое производило впечатление неровной водной глади.

Бог дал ей своё благословение. Бог помог ей прогнать чудовище, и Ему она будет петь славу до конца своих дней.

Под одеждой след от укуса превращался в светящееся красно-фиолетовое пятнышко, а у Паолы возникло непреодолимое желание попробовать сырую рыбу.

Андрей Гавриленко

Начал писать довольно поздно, в 35 лет. Мои публикации: рассказы «Охотник» (DARKER № 8'16 (65)) и «Тавромахия» (DARKER № 10'16 (67)), рассказ «Мигрант» («Астра Нова: альманах фантастики № 1(008) 2017»). Мои рассказы также есть в антологиях «Квазара» «Тьма веков» («Фади») и «Жернова времени» («Фунт плоти»). Кроме того, рассказы «Мигрант» и «На пути к звезде Сириус» озвучены на ютуб-канале «Мастерская историй». Пишу в основном в жанре «исторический хоррор».

Зайка

Вечером в заведении одноглазой Лассар, как всегда, с радушием принимали гостей. Казалось, ничто не может устрашить несгибаемую мадам и ее девочек. Ни осада Парижа пруссаками, ни артиллерийские обстрелы, ни голод, ни баррикады, с каждым днем перекрывавшие все больше улиц. Да, впрочем, Пале-Руайяля, где располагался гостеприимный дом, вся эта военная кутерьма пока не достигала. Лишь соседнее здание, хозяин которого бежал еще до того, как кольцо осады сомкнулось, заняли национальные гвардейцы. Для каких-то своих оборонительных нужд.

Итак, в заведении Лассар на втором этаже принимали гостей. В этот вечер его посетили особенные клиенты с особенными запросами. Поэтому мадам вынуждена была закрыть двери для всех прочих страждущих в эту ночь. Ее гостями были четыре господина из тайного клуба «Маркизы». Они только что отужинали в общем зале и теперь расположились на низких креслах и диванах, тиская хохочущих «магдалин» (так называла своих девочек Лассар). «Маркизы» ждали представления, которое обещал дать один из них этой ночью.

Зал мадам Лассар был обставлен шикарно, как, впрочем, залы и комнаты всех борделей на улице Ришелье. Мебель была обтянута белой с золотом тканью. Полы устилали толстые багровые ковры. Стены были покрыты шелковыми обоями с изображениями волосатых сатиров, преследующих обнаженных нимф. По углам расположились статуи купающихся Афродит и Артемид.

В одном из кресел устроился банкир Журд. Он лениво ковырялся в зубах золотой зубочисткой, добывая кусочки мяса слона Кастора. Это хоботное, как и его брат Поллукс, было застрелено недавно в зоопарке. Слоны пали жертвой аристократии, не желавшей, в отличие от других парижан, опускаться до крысятины и собачатины – единственных доступных видов мяса в осажденном городе. Месье Шорон – шеф-повар ресторана «Вуазен» – готовил из слонятины разнообразные блюда, как подавал их в своем заведении, так и рассылал по адресам. На подлокотнике кресла банкира сидела одна из «магдалин» – блондинка Дельфина, одетая в открытое бальное платье, и играла с редкими волосами Журда. Еще один «маркиз» – адвокат Потье – скинул сюртук и жилет, расстегнул рубашку, являя миру свою грудь, заросшую черным волосом, и возлежал теперь на диване. А мадемуазель Пальмира (мулатка с Мартиники), одетая лишь в юбку из шкуры леопарда, стояла пред ним на коленях и кормила парниковым виноградом. Третий член клуба – Лелонг из министерства образования – сидел на краешке своего стула, сжимая тонкие губы. Рыжеволосая мадемуазель Аспазия, одетая гусаром, хотела было пристроиться на его острых коленях, но «маркиз» грубо отогнал ее. И продолжил пялиться в пустоту своими рыбьими глазами.

Лишь один из клиентов мадам Лассар стоял отдельно от общей компании, у окна. Это был высокий худощавый субъект, с очками на длинном носу, одетый весьма просто. Больше всего он напоминал провинциального учителя географии. Собственно, под прозвищем Географ он и был известен в своем тайном обществе. В клубе же «Маркизов» он был внедренным агентом и носил псевдоним мсье Жак.

Географ с презрением оглядел членов клуба. Здесь присутствовали далеко не все. Но те, кто здесь были – являлись самыми мерзкими из «Маркизов». За месяцы знакомства с ними Географ многое узнал. Журд насиловал малолетних девочек. Лелонг тростью забил до смерти проститутку. Потье мочился в рот своим жертвам. Всем им место было на эшафоте. Если бы не одно обстоятельство. Общество «Щит Ноденса» подозревало их в кое-чем более чудовищном.

Географ узнал о «Маркизах» перед самой войной с Пруссией. Тогда он составлял карту парижских катакомб. Для своих целей он много общался с подземными клошарами. Среди кучи баек о катакомбах, которые Географ выслушал от бездомных, одна была весьма примечательна. Якобы некие господа приходят в склепы и устраивают бесовские ритуалы. На всякий случай Географ решил выследить «господ». Как он и предполагал, это оказались всего лишь зажравшиеся нувориши, решившие пощекотать себе нервы. Их сатанинские ритуалы, которые Географ скрытно наблюдал, отдавали фиглярством. Ученый совсем уже хотел было плюнуть на глупцов и отправиться восвояси, но тут один из «сатанистов» произнес Имя. Географ вздрогнул. Подобные Слова просто не могут быть известны непосвященным. Дело принимало серьезный оборот.

Географ связался с Советом «Щита Ноденса». Из Малькольм-Касла пришел ответ – нужно непременно узнать, как Имя узнали непосвященные. Географу было приказано внедриться к «сатанистам». Ученый скрепя сердце вынужден был выполнять распоряжение. Кроме него все равно было некому. Его друг Майор, находившийся в тоже время в Париже, подходил на роль агента еще меньше. Во время одного из «ритуалов» в катакомбах Географ просто подошел к «сатанистам». Он представился «месье Жаком, оккультистом и магом». И показал несколько фокусов. «Маркизы» были впечатлены. И решили принять Географа в свой клуб. Но для начала подвергнуть его проверке в своем стиле.

Географа и сейчас передернуло от стыдных воспоминаний. Его привели к мадам Лассар. Напоили абсентом. А затем хохочущей толпой потащили к комнате одной из «магдалин». Путь им неожиданно преградила сама мадам. Она вцепилась ногтями в плечо Географа и, сверля единственным глазом, прошипела: «делайте с ней что хотите, мсье! Все, что заблагорассудится! Только оставьте ее девственной! Умоляю!». Ученый ошеломленно промолчал. А кто-то из «Маркизов» прокричал: «Плюньте, мсье Жак! Старая кошелка просто хочет кому-то сбыть свежий товар. К черту ее!». И Географа втолкнули в комнату. Дверь за ним тут же захлопнули и заперли на ключ.

Географ огляделся. Кроме туалетного столика, на котором стояла лампа, единственным предметом мебели в комнате была огромная кровать под балдахином. Атласное постельное белье на ней было черного цвета. Видимо, для того, чтобы женское тело казалось на этом фоне еще белей. Но тело той, что сидела на постели, поджав ноги, совсем не было женским. Это была маленькая девочка лет десяти, одетая лишь в ночную розовую рубашку с оборками. У нее были большие серые глаза, рыжеватые волнистые волосы и маленький веснушчатый нос. Девочка прижимала к груди какой-то сверток.

Географа захлестнула ярость. Он хотел уже вышибить дверь и разорвать на части всех этих извращенцев. Но его остановили глаза девочки. Очевидно, перекошенное от бешенства лицо Географа ввергла и без того напуганного ребенка в совершенный ужас. Ученый взял в себя в руки и стал лихорадочно соображать, как выкрутиться из ситуации, не раскрыв себя перед «Маркизами». Для начала нужно было успокоить малышку и сделать ее своей союзницей.

Географ улыбнулся девочке. Но та за свою жизнь уже навидалась фальшивых улыбок. Ни поза, ни выражение лица ее не изменились. Географ снова задумался. Но ему мешал зеленый абсентовый туман в голове. К тому же он не имел большого опыта общения с детьми. И вдруг его осенило. Он сбросил на пол сюртук. Губы девочки задрожали. Она поползла по кровати, подальше от края, не сводя глаз с мужчины. При этом так не издав и звука. «Ученая», – с горечью подумал Географ. Он скинул жилет, а затем и рубашку. И замер. И вот тогда ужас в глазах малышки сменился чистым детским изумлением.

Все тело Географа покрывала та-моко. Память о Новой Зеландии. Ленты, спирали, завитки, круги, ветви папоротника, ящерицы и морские черепахи перетекали друг в друга на груди, животе и предплечьях. Вся кожа была покрыта черными разводами татуировки.

– Что это? – были первые слова, которые Географ услышал от Зайки.

И он стал рассказывать. О далеких странах и городах, об удивительных зверях, птицах и людях. Девочка изумленно слушала. Страх исчез из ее глаз. Географ даже смог присесть на край кровати, не вызвав паники у ребенка. Постепенно девочка тоже разговорилась. Ее звали Жанна, и до попадания в бордель она жила в маленькой нормандской деревне. Географ живо представил себе, как у покосившейся лачуги останавливается карета и открывается лакированная дверь. Как рука в лайковой перчатке вкладывает в трясущуюся от алкогольного тремора ладонь несколько золотых монет… Из прошлой жизни у Жанны осталась лишь самодельная игрушка. Заяц по имени Титу, сшитый из серой дерюги, набитой соломой, с вислыми ушами, глазами-пуговичками и нарисованной улыбкой. Из-за него Жанну и прозвали Зайкой обитатели борделя.

Прошел час. Географ и Зайка, казалось, совсем забыли, где находятся. Но тут за дверью комнаты послышалась возня и тихое бормотание. Географ встал и постучал. Ему открыли. За дверью стояли «Маркизы» и мадам Лассар. Хозяйка борделя, отпихнув Географа, бросилась к Зайке, проверить целостность своего «товара». Ученый вышел в коридор. Его обступили «Маркизы». Стали хлопать по плечам и расспрашивать, как все прошло. Географ лишь отшучивался. Так его приняли в клуб…

Ученый отвернулся от компании извращенцев и проституток и стал смотреть в окно. В ночном зимнем небе сияла полная луна. Как всегда, Географ задумался о том, сможет ли когда-нибудь человек посетить спутник Земли? Эти мысли хорошо отвлекали от размышлений о тупике, в котором он оказался. За все время, что Географ провел среди «Маркизов», он так и не приблизился к пониманию, откуда они узнали Имя.

Луну пересекла круглая тень. Географ понял, что видит один из тех воздушных шаров, которые парижане посылали из осажденного города для связи со свободными территориями Франции. Заворчал отдаленный гром. Это пушки Круппа стали обстреливать воздухоплавателей. Географ остро захотел оказаться там, на воздушном шаре. Лететь над темным городом под светом холодных звезд. И пусть зимний ветер леденит тело! И пусть вокруг свистят прусские снаряды! Все это лучше, чем находиться в теплом, ярко освещенном, пропахшем индийскими благовониями борделе.

Географ перевел взгляд на соседнее здание. Его под видом национальных гвардейцев заняли Майор и его люди. Вооруженные до зубов (Майор даже прихватил с собой свою новую любимую игрушку – картечницу Гатлинга), они ждали сигнала Географа. Ждали уже несколько ночей, но ничего не происходило… От тоскливых мыслей Географа отвлекли раздавшиеся за спиной аплодисменты. Ученый обернулся. В залу вошла мадам Лассар. Одета она была скромно, черное закрытое платье с ниткой жемчуга, седые волосы уложены в простую прическу – больше всего мадам напоминала простую экономку. Если бы не черная бархатная повязка, скрывавшая пустую левую глазницу. С собой она вела Зайку, крепко держа ее за руку. Девочка испуганно оглядывала компанию, прижимая к груди Титу. Географ шагнул к ним навстречу.

– О нет, мсье Жак! – улыбнулась мадам. – Сегодня этот бутончик предназначен не вам!

Со своего места вскочил Лелонг. В руке он держал, как показалось Географу, черную веревку, свернутую кольцами.

– Друзья! Сегодня я покажу вам искусство владения кнутом! – воскликнул Лелонг. Он тряхнул кистью, кольца распались, превращаясь в толстый длинный кнут. – Ему меня обучил знакомый русский палач.

– Девочки, уберите ковер. Иначе он будет испорчен безвозвратно, – сказала мадам Лассар.

Аспазия и Дельфина проворно свернули ковер. На открывшихся досках пола обнаружился рисунок. В круг черной краски были заключены сложные узоры, отдаленно напоминающие знаки зодиака. Географ вздрогнул. Ему было абсолютно понятно значение рисунка.

– Что это? – без особого интереса спросил Лелонг.

– О, не обращайте внимания! – ответила мадам. – Это все наша Пальмира. Дурочка думает, что ее карибское колдовство сможет привлечь богатых клиентов. Я уже столько раз заставляла ее отмывать полы, а она все равно…

– Несите стул! – перебил ее Лелонг.

Зайка бросила на Географа взгляд, полный отчаянья. Ученый ободряюще улыбнулся. Девочка торопливо сунула ему Титу. Тем временем принесли стул и поставили прямо на рисунок. Мадам сняла с Зайки ночную рубашку. Географ, никем не замеченный, отошел обратно к окну. Он открыл левую створку – это был сигнал Майору.

– Возьмись за спинку стула, – сказал Лелонг Зайке. – Держись за нее. Если отпустишь и упадешь – я забью тебя каблуками.

Девочка подчинилась. Свистнул кнут. Красная полоса наискось прочертила худую белую спину. Зайка тонко закричала. Кровь девственницы пролилась на рисунок. Географ шагнул вперед. Он должен был вмешаться, не дожидаясь Майора. Что-то твердое и холодное ткнулось ему в затылок.

– Ни с места, мсье Жак! – шепнула ему в ухо Пальмира. – Или я прострелю вам башку! Вы ведь ажан? Мадам подозревала вас с той самой ночи с Зайкой.

– Браво! – кричали Потье и Журд, наблюдая за экзекуцией.

Географ не выдержал и зажмурился. Он бы хотел и уши заткнуть, но опасался делать резкие движения с пистолетом у затылка. Ученый продолжал слышать щелчки кнута и крики Зайки. Каждый удар, казалось, приходился по его телу. Где же чертов майор?

Внезапно удары кнута прекратились. Раздался истеричный крик Лелонга:

– Вставай! Вставай, шлюшка!

Географ открыл глаза. Зайка лежала в луже крови, скрывшей рисунок. Ее спина превратилась в месиво. Мадам подошла к ней, присела на корточки и коснулась волос девочки. Подняла голову и по очереди посмотрела в глаза каждой своей «магдалине». Те в ответ кивнули. Мадам Лассар подняла правую руку, сложила пальцами «козу» и закричала:

– Йа Шаб-Ниггурат!

– Что? – ошеломленно спросил Лелонг.

– Йа Шаб-Ниггурат! – крикнули Аспазия и Дельфина, показывая «козу».

– Йа Шаб-Ниггурат! – прокричала Пальмира запретное Имя прямо ухо Географу.

– Черная Коза Лесов с тысячей младых! – завыла мадам Лассар. – Богиня темного плодородия! Пошли нам одного из своих детей!

– Какого черта? – спросил изумленный Потье.

Тело Зайки забилось в конвульсиях. Дрожа, она встала на четвереньки. Тело ее вытянулось, увеличиваясь в размерах. Послышалось пронзительное блеянье. Зайка повернулась к застывшим в страхе людям. Ее глаза стали желтыми, а зрачки превратились в горизонтальные щели. Лицо вытянулось в длинную морду. Изо лба потянулись загибающиеся рога. Младая Шаб-Ниггурат встала. Пальцы ее ног слиплись и ороговели, превращаясь в круглые копыта.

Зайка наклонила голову и боднула стоявшего рядом Лелонга в пах. Рога пробили плоть. Младая приподняла голову. Ноги «маркиза» оторвались от пола. Он еще глубже насадился на рога. Зайка тряхнула головой, и Лелонг, завывая, отлетел прочь. Журд попытался залезть под стол, но монстр схватил его за ногу и вытащил наружу. Поднял над собой. Банкир болтался перед мордой адской козы, словно окорок на крюке. Щелкнули желтые квадратные зубы, и половины лица у «маркиза» не стало. Зайка отбросила его в сторону, как и предыдущую жертву. Потье упал перед ней на колени. Чудовище наступило ему на руку. Копыто с хрустом раздавило кости. «Маркиз» завыл. Ударом другой ноги Зайка проломила ему череп.

Пистолет престал давить на затылок Географа. Пальмира скользнула в сторону, оставляя человека и монстра один на один. Цокая копытами, Зайка не спеша подошла к Географу.

– Это же я! Помнишь, в ту ночь мы сидели вдвоем? – забормотал ученый. – И ты еще показала мне…

И вдруг, по какому-то наитию, он выбросил вперед руку с зажатым в ней Титу. Чудовище замерло. Склонило голову и обнюхало игрушку. В мертвых глазах Зайки что-то мелькнуло. Она жалобно заблеяла. Географ поднял Титу над головой и швырнул его в окно. Чудовище бросилось за игрушкой, вышибив закрытую правую створку. Географ услышал, как звонко ударили копыта по булыжникам. И тут же загрохотал «гатлинг». Захлопали выстрелы винтовок. Заиграли по стенам домов вспышки. Как всегда, Майор среагировал мгновенно.

Географ отошел от окна и оглядел бойню, в которую превратился роскошный зал. Журд и Лелонг все еще умирали в страшных мучениях. Было понятно, что эти ничтожества услышали имя случайно. Возможно, от одной из пьяных проституток. Забрызганные кровью, но целые «магдалины» кучкой жались в углу. Конечно, дитя Шаб-Ниггурат никогда бы не тронуло своих жриц. Мадам Лассар сидела на полу. Волосы ее растрепались, а губы счастливо улыбались. Географ подошел к ней. Нужно было устроить быстрый допрос, пока она была в шоке.

– Откуда вы узнали о культе? – спросил он.

– Девочкой я служила у одного сумасшедшего ученого. Мне удалось сбежать до того, как он принес меня в жертву. И я прихватила с собой одну интересную книжку.

– Зачем вы устроили эту бойню?

– Ради мести, – мадам показала на пустую глазницу. – Ради мести всем, кто издевается над женщинами. Я готовила ее долго. Расшифровывала священные тексты, посвященные Богине. Училась призывать ее. И мне удалось! Я отомстила и принесла жертву моей покровительницы, – мадам Лассар рассмеялась сумасшедшим смехом.

– Ценой жизни невинной девочки, – сказал Географ и плюнул в единственный глаз ведьмы.

Он повернулся к выходу. В зал вбежали пятеро агентов «Щита Ноденса». Похожие друг на друга, в одинаковых плащах и «котелках».

– Обыщите тут все, – сказал им Географ. – Что искать, знаете. А этих девушек и старуху отправьте в штаб-квартиру.

Затем ученый торопливо покинул дом увеселений мадам Лассар. Он с удовольствием вдохнул холодный свежий воздух и огляделся. Тело Зайки лежало под стеной, среди осколков стекла. Из многочисленных ран, нанесенных пулями, покрытыми заговорами из «Некрономикона», вытекала черная кровь. В дверях дома напротив стояло орудие убийства. Восемь стволов «гатлинга» еще дымились. Рядом стоял Майор.

– Славная машинка, – сказал он, ласково похлопывая свою «игрушку».

Географ кивнул.

– Что же вы, дружище, открыли левую створку вместо правой? – продолжил Майор. – По всегдашней своей рассеянности перепутали знаки? Если бы эта тварь не свалилась нам прямо на головы, мы бы ведь так и ждали сигнала!

Географ пожал плечами, повернулся и подошел к телу Зайки. Присел на корточки и в свете луны стал шарить по залитому кровью булыжнику. Наконец он нашел то, что искал. Географ поднял с земли Титу, смахнул с него грязь и сунул за пазуху.

Юлия Лихачёва

Неоднократно участвовала в конкурсе-отборе ССК, «Чёртова дюжина». Рассказ «Шишига» был опубликован в сборнике ССК «13 монстров». Рассказ «Аномалия» опубликован в сборнике «Самая страшная книга – 2020». Есть публикации в других сборниках: «Безымянная» («Происхождение мрака»), «Улитки» («Видимый свет»), «Последнее чудо» («ARONAXX I»), «Квантовая кошка» («Фантастический век»). Рассказ «Я – человек» занял первое место в номинации «Социальная фантастика» на конкурсе «Кубок Брэдбери – 2019» и вошёл в одноимённый сборник.

Зов Полярной звезды

Всё начинается с малого. С одной фотографии безымянного островка в Северном Ледовитом океане. Со слов песни саамского шамана, подслушанной ненароком однажды. Или с камня размером с ладонь, вытащенного из одежд мертвеца. Один-единственный маленький шаг в неизведанное ведёт зачастую к погибели, но кто же об этом задумывается, отправляясь в путь?

Меня зовут Уве Кёлер. Я здесь… давно. Очень давно. Кажется, что целую вечность. Ночь бесконечна и полна смутного ужаса. Я не дождусь рассвета. Не смогу. Держусь из последних сил, но всякий раз, когда тёмные небеса освещает Aurora borealis, не теми бесцветными, безобидными вспышками, и даже не зеленовато-синими, а алыми, призывными, всякий раз, когда ночные небеса горят, я слышу… С каждым разом всё явнее я слышу её призыв, сопротивляться которому нет никаких сил…

На базу «Норд» наша исследовательская группа прибыла в апреле 1940 года. Официально мы были этнографической экспедицией, изучающей культуру саамов, но, по сути, единственным этнографом в ней был ваш покорный слуга. Моей задачей было изучение саамских сказок, песен, легенд, что само по себе оказалось делом нелёгким. Саамы ‒ странный, обособленный народ. Каждый взрослый саам ‒ нойд, во всяком случае, они твёрдо верят в свой шаманский дар, в то, что своим магическим пением они могут призывать бури и штормы, а также утихомиривать их. Якобы эту силу каждый саам наследует от Древних, спящих в каменных домах в городе, расположенном далеко к северу. Именно туда, повинуясь зову Полярной звезды, стремится попасть каждый саам.

Я тщательно документировал все те немногие материалы, которые мне удалось собрать, далее они изучались в Тайной Канцелярии, а нам потом присылали новые приказы. Особый интерес там вызвали шаманские песнопения, способные ввести в гипнотический транс. Под их воздействием человек становится неуязвим, нечувствителен даже к самой сильной боли. Правда, колдовство воздействовало лишь на самих саамов и не оказало никакого влияния ни на членов нашей группы, ни на других служащих базы «Норд», из чего был сделан вывод, что всё колдовство этих песен заключается лишь в полной вере самих саамов в магию. На человека образованного, скептически мыслящего они не воздействуют.

Признаться откровенно, я очень надеялся, что отсутствие положительных результатов нашего исследования скажется на экспедиции, и её просто-напросто свернут. Слишком унылый вид открывался нам в этих суровых северных землях. Серые, голые камни, лежащие здесь со времён сотворения мира, покрытые лишь скудным мхом и лишайниками, редкие чахлые деревца, зябко жмущиеся к полумёртвой земле. Я ощутил себя на краю света, едва ступив на эту землю. Звёзды тут будто бы ближе, оттого хорошо слышно их зов. Точнее, зов одной, беспрерывно глядящей на нас из глубин космоса.

А потом мы нашли этот чёртов камень…

Нам продал его один старый норвежец, работавший на базе в команде ремонтников. Камень он нашёл среди вещей саама, замёрзшего насмерть. История эта случилась в начале века, когда большое поселение саамов враз исчезло, кинув свои вещи, дома, оленей, собак на привязи и даже плачущих в люльках младенцев. Они все ушли однажды на север, следуя за Полярной звездой, охваченные мерячением, арктической истерией. Спустя какое-то время один из них попытался вернуться обратно, но его человеческих сил не хватило. Зов звезды ослаб, с ним ушла и жуткая магия этих мест. Он замёрз насмерть при подходе к родному поселению, где его и нашёл тот норвежец.

Камень был размером не больше ладони, светло-зелёный, полупрозрачный, напоминал разновидность кварцита или шпата, был гладко отполирован и имел форму пятиугольника. Природа может вытворять различные необычные штуки, но нанесённый на камень узор из точек, вполне упорядоченный, был так похож на письмена неизвестного народа, что некоторые из нас решили, он принадлежал древней, давно исчезнувшей цивилизации. Древним, чьи знания якобы хранят саамы. Эти знания являются им в шаманских трансах, в пении Полярной звезды. Другие же, включая меня, были настроены скептически. Люди склонны к мистификациям и подделкам, особенно если это сулит денежный куш. Но, так или иначе, новость о находке была немедленно передана в тайную Канцелярию, а вскоре пришло новое задание…

В июле 1931 года дирижабль «Граф Цеппелин» с научными целями совершил полёт над Арктикой, производя подробную аэрофотосъёмку, материалы которой оказались якобы засвечены все до единого. Часть из них оказалась в нашем распоряжении вскоре после обнаружения нами необычного камня, когда Канцелярия прислала новый приказ. На снимках была земля Франца-Иосифа, щедрая россыпь островков среди океана. Но нам рекомендовалось обратить внимание на островок к северу от архипелага, обособленный, никем ещё не обнаруженный пятачок безжизненной земли, на котором различались какие-то странные кубические сооружения. Глядя на чёткие грани, правильность форм этих кубов, никто из нас не усомнился, что они были искусственно созданы, только кем и с какой целью? Мысли о Древних и их городах невольно приходили всем в голову. И вскоре нашей исследовательской группе пришлось познакомиться с ними поближе.

В августе того же года метеорологическое судно «Викинг-5» тайно доставило нас на безымянный остров, где мы должны были разбить лагерь и тщательно изучить каменные сооружения. Уныние всё больше охватывало нас, несмотря на перспективы открыть нечто выдающееся, возможно, меняющее всё наше прежнее представление о мире и его устройстве. Остров ‒ место ещё более унылое, чем земли саамов. Голый камень среди бескрайнего океана, лишь кое-где покрытый лишайниками. Удивительно, как его кто-то мог выбрать для возведения неких сооружений, каким бы целям они не служили.

Несколько дней мы потратили на то, чтобы крепко обосноваться в столь неприветливом месте. Первым делом наладили радиосвязь с большой землёй, чтобы передавать результаты наших изысканий и держать коллег с базы в курсе всех событий на острове. Я бы многое сейчас отдал за возможность отправить весточку кому-нибудь живому из этого враждебного и чуждого человеку места…

Обустроившись, мы начали с обхода периметра, составляя подробную карту и отмечая всевозможные детали местности. И сразу же наткнулись на светло-зелёные пятиугольные камни, вернее, в основном обломки, но нам попалась и пара целых. Точечный рисунок был на всех без исключения, и ни на одном из найденных он не повторялся. Теперь даже самые ярые скептики в нашей команде уверились, что мы имеем дело с особым видом ранее неизвестной письменности, принадлежавшей давно ушедшей в прошлое цивилизации. Вероятно, и каменные сооружения были творением её же представителей, тем интереснее и важнее было как можно больше узнать обо всём. Это открытие несомненно взволновало всех! Держать в руках доказательство существования чего-то неизведанного, упомянутого в древних манускриптах, которые большинство учёных мужей считали бредом обезумевшего араба… Да наши находки переворачивали всю существующую мировую историю! И мы стояли у истоков этого переворота!

Но было нечто, сразу же омрачившее радость этого открытия. Одновременно с прибытием на остров меня стали еженощно мучить смутные кошмары, подробности которых до поры до времени ускользали от меня. Позже выяснилось, что страдаю от плохих сновидений не только я, но и остальная команда, вся без исключения. Неприветливый вид острова угнетающе действовал на психику. Каждый из нас, я уверен, задавался одними и теми же вопросами: как не обезуметь на этом голом камне среди свинцово-серых вод северного океана? Как не провалить возложенную на нас миссию и уцелеть в условиях, совершенно непригодных для существования человека? Как бы ни волновала нас открывшаяся перспектива, желание оказаться дома, в привычной каждому обстановке, рядом с родными, было гораздо сильней. Душа, трепетная человеческая душа, почувствовав угрозу, затаившуюся рядом, рвалась прочь, стенала ночами, рождая кошмарные сны, в то время как разум был опьянён открытиями и не замечал ничего. До поры до времени.

Несмотря на угнетённое состояние, мы успели многое сделать прежде, чем нас накрыла тьма полярной ночи. Собрали достаточное количество образцов светло-зелёного камня, надеясь позже расшифровать незнакомый язык, а в том, что это был именно язык, никто уже не сомневался. Исследовали также исполинские сооружения на острове. Они явно были частью древнего города с улицами, арками и тоннелями, ведущими вниз в непроглядную тьму. Увы, к нашему разочарованию, все тоннели оказались затоплены, а большая часть города Древних, по всей видимости, лежала теперь на дне, надёжно укрытая толщей воды и льда. И всё же, несмотря на гибель города, даже от его остатков веяло таким жутким величием, что душу пробирал какой-то космический холод.

Увы, наши открытия сыграли против нас. Учитывая сложившуюся обстановку на северном фронте, риски, которым подвергались наши суда в северных морях, военное положение и прочее, а также не желая прерывать столь значительное для мировой истории исследование, Тайная Канцелярия решила продлить экспедицию на весь зимний период. Нам предстояло провести на безымянном островке всю полярную ночь. Сложно описать, какие чувства испытывали мы, разгружая провиант с прибывшей к острову субмарины. Мы понимали, что это последнее судно за долгий период времени, которое мы видим и на котором, будь решение иным, могли бы покинуть мрачную холодную обитель на самом краю земли. Но вслух свои чувства никто из нас высказывать не решался. Отчасти, чтобы не прослыть среди остальных слюнтяем. Отчасти ‒ потому что озвученные кем-то одним они многократно усилили бы всеобщее уныние и отчаяние.

С наступлением зимы было решено перенести наш лагерь ближе к найденному городу, под защиту кубических сооружений. Была мысль обосноваться непосредственно внутри зданий, но мы вскоре от этого отказались. Всем без исключения начинало казаться, что сами стены несут какую-то необъяснимую таинственную угрозу, едва мы оказывались внутри. Позднее мы рассмотрели искусно сделанные барельефы, поразившие нас до самых глубин. Существа, изображённые на них, имели столь странный и устрашающий вид, что это надолго лишило нас покоя, пробравшись в сны. Смутные кошмары, мучавшие многих из нас, едва мы ступили на эту безымянную землю, обрели определённые черты, чуждые человеческому разуму. Осознание, что это, возможно, и есть те самые Древние, о которых толкуют саамы в своих тайных шаманских песнях, приводило нас в ужас. Неужели эти существа ‒ не плод чьего-то нездорового воображения? Неужели они всё ещё живы? Неужели нечто, больше сходное в своём внешнем виде с морской лилией или гидрой, нежели с человеком, может обладать какими-то невероятными знаниями? Неужели это и есть те Старцы, что властвовали над миром тогда, когда он был совсем юным? Они и есть творцы всего, как утверждают саамы?!

Мы старались поменьше обсуждать находки между собой, слишком угнетала нас близость к чему-то столь древнему и чуждому. Возможно, именно эти открытия оказали воздействие на дальнейшие события. Именно леденящий душу страх, в конце концов, свёл с ума Шульца и Хансена в самом начале полярной ночи. И он же поколебал здравомыслие и рассудок остальных настолько, что мы стали восприимчивы к древней магии Севера. Увлечённые работой, подавленные столь неожиданными, шокирующими открытиями, мы не заметили вовремя странного состояния наших товарищей. Они всё чаще держались особняком, время от времени скрываясь среди каменных кубов древнего города, или бродили по берегу будто бы в поисках чего-то. Бодрствовали больше обычного, ложась спать позже остальных, а то и вовсе не смыкая глаз. И вдруг однажды словно сошли с ума.

Это случилось в ночь «пурпурно-алой Авроры», так мы назвали редкое небесное явление, при котором вспышки на ночных небесах не бледные, почти бесцветные, и не зеленовато-голубые, как им и полагается быть, а красно-пурпурного оттенка, переходящего в алый. Местные утверждали, что изредка такое случается, и тогда зов Полярной звезды особенно слышен. Нет, в ту ночь никто из нас, кроме двух несчастных, не услышал этого призыва, но все до единого, кто не повредился рассудком, испытали сильную, иссушающую душу тревогу. Мы будто почувствовали, как на нас надвигается нечто страшное, чего никто из ныне живущих на земле никогда не видел.

Безумие Хансена и Шульца было подобно какому-то жутковатому спектаклю, отчасти напоминающему тот шаманский транс, в который впадают саамы на своих камланиях. Они бессвязно вскрикивали, принимая странные, несвойственные человеку, позы. Бились в судорожных припадках, вырывались, если мы пытались урезонить их, и, надо отметить, что силы их будто удесятерились, так, что одного человека не могли удержать и пятеро. Мы всё же скрутили их, приложив неимоверные усилия, но к тому моменту эти жалкие безумцы успели сокрушить две наших радиостанции, основную и запасную, отрезав нас от базы, лишив связи с большой землёй. Это событие лишь добавило уныния и смятения в настрой команды. Человек становится жалок и мал, теряя связь с соплеменниками, утрачивая иллюзии безопасности этого мира. Никто не придёт, не спасёт, не поможет… Господи, никто даже не знает, с чем придётся иметь дело жалкому человечеству, если то древнее, сокрытое в глубинах Северного Ледовитого океана, вырвется на поверхность.

Шульц и Хансен так и не пришли в себя, хотя мы надеялись на просветление их рассудка, которое случается у саамов, охваченных мерячением. Если им удаётся пережить дни арктической истерии, они выходят из транса, сбрасывают с разума покров безумия, не сохраняя память о произошедшем. Возможно, с нашими товарищами это тоже случилось бы, если судьба была к ним благосклонней. Но через день после вынужденного пленения им каким-то образом удалось освободиться от связывающих их пут, и оба бесследно исчезли. Полагаю, они замёрзли насмерть, следуя за зовом Полярной звезды на север, по сковывающим океан льдам, тем более ушли они налегке, не взяв с собой не только сани с провизией, но и тёплую одежду. Их уход из лагеря окончательно подорвал наш дух.

Чем глубже мы погружались в полярную ночь, тем тягостнее были наши мысли, а сны ‒ кошмарнее. Каменные барельефы, нанесённые на стены древних сооружений, оживали в наших спящих разумах, рождая картины давно ушедших эпох существования планеты. Нет, мы не хозяева этого мира, никогда ими не были и вряд ли когда-либо станем. Пока существует нечто Древнее, недоступное пониманию кого-либо из живущих на этом свете. До меня постепенно стал доходить смысл тех слов, что показались сначала бессвязным бредом. Фраз, что выкрикивали наши обезумевшие товарищи, вырываясь из рук и содрогаясь в судорогах. «Они одолели их… Тех, что властвовал повсюду на земле… Они сокрушили Древних во мрак… Заняли их место…» Древние барельефы не могут рассказать всего, слишком мало их осталось на поверхности. Но даже по ним становится ясно: раса Древних пала под натиском тех, кто ещё безжалостнее и опаснее не знающих жалости древних богов. Чего же нам ждать благоприятного исхода? О каком величии говорить? Мы жалки! Малы и жалки на этой земле. Мы ‒ всего лишь… пища тех, кто канул в небытие…

Надежды на спасение таяли с каждым новым днём. Погода оставляла желать лучшего, посылая то ледяные ветра, поднимающие густую позёмку, то метели, в круговерти которых каждому из нас чудилось всякое: нелепые бочкообразные фигуры, увенчанные пятиугольной плоской головой, тянущие к нам свои руки-щупальца или нечто бесформенное, лживое и потому невероятно опасное, ползущее из мрака, окутавшего остатки древнего города. Нам стало не до сбора материала, не до наших важных изысканий. Единственное, чего все мы желали ‒ убраться поскорее восвояси с этого островка и постараться забыть всё, что нам тут открылось. Хотя, возможно ли вообще когда-нибудь такое забыть?

Минуло около двух месяцев с ухода Шульца и Хансена и того момента, как мы перестали выходить на связь с базой. Наши надежды на спасение таяли с каждой бушующей метелью, с каждой пляской Aurora borealis в тёмных небесах. Отчаяние и страх сломили все преграды в наших головах, сделали нас восприимчивее к зову. Или же близость города Древних усилила призыв, идущий из холодных глубин космоса? В ясные ночи, глядя на сияющую надо мной Полярную звезду, я задаюсь множеством вопросов. Почему она неизменно светит над нами? Случайно ли это? Не оттуда ли прибыли в этот мир когда-то Древние Старцы? Не потому ли до сих пор звучит этот зов, что в нём сокрыто то, что было доступно лишь их пониманию, а мы ‒ лишь жалкие букашки, что стремятся за ним так же бездумно, как мотыльки на пламя свечи?

Я продержался дольше всех и в итоге остался совсем один на этом небольшом камне среди льдов и снегов. И я уже не надеюсь на спасение. Его нет и не будет! Ни для меня, ни для кого-либо ещё из живущих на этой земле, если то зловещее, что обитает в руинах города, когда-нибудь найдёт способ вырваться на поверхность. Я держусь из последних сил, не желая уподобляться тем безумцам, что неделю назад вдруг стали похожи на кукол, которых за невидимые нити дёргал кукловод. Обезумев все разом, они ходили вокруг лагеря, иногда воздевая руки в небеса, к пляшущим пурпурно-красным сполохам, раскачивались, потом замирали, будто бы окаменев на час, а то и более. Я не выдержал и малодушно скрылся в палатке, делал записи в тетрадь, а с улицы доносились иногда бессвязные выкрики моих товарищей, утративших контроль над собой. Нет, я не надеялся привести членов группы в чувство. Одному мне не под силу было справиться с толпой безумцев, не стоило и думать о таком. Я писал так долго, пока у меня не стали слипаться глаза. Тогда я позволил себе остановиться и передохнуть. И когда я, после короткого, полного тревог и страхов сна, вышел из палатки наружу, моему взору представилось ужасающее зрелище.

Ветер стих, разогнав на небе все тучи и открыв великолепный вид на звёзды. Они холодно и равнодушно взирали вниз, на удручающую картину случившейся внезапно трагедии. Весь снег вокруг палатки был истоптан в порыве неистовой пляски, одежда моих товарищей валялась повсюду: они сбрасывали её, беснуясь от чужеродного пения, идущего от одной-единственной звезды. А потом все до единого ушли в непроглядную полярную ночь. Ушли навсегда, повинуясь зову. Я позволил себе пройти немного по их следам, но, достигнув каменных кубов, в ужасе оставил эту затею. Над моей головой снова вспыхнуло сияние, бледно-зелёный небесный огонь змеился по ночному небу, подсвечивая алые пятна крови на снегу и следы волочения, исчезающие прямо среди каменных сооружений древнего города. Остатки самообладания покинули меня, и я бежал прочь.

Я не хочу следовать зову Полярной звезды. Есть в этом что-то мерзкое и противоестественное человеческой природе. Именно поэтому я залил уши воском подобно легендарному герою, не желающему поддаваться обманчивому пению сладкоголосых сирен. Возможно, мне удастся в одиночестве продержаться до прибытия помощи, не услышав переливчатые безумные звуки, взывающие из глубин космоса и эхом вторящие из океанской бездны: «Текеле-ли, текеле-ли!»

Цвета этого мира

1.

‒ Всё-таки старый хрыч со «Странника-10» схалтурил! ‒ запоздало понял Марк, когда реактор корабля дал сбой. ‒ Обещал отладить всё, как надо, и обманул. Буду снова в этом секторе ‒ обязательно заскочу к нему на станцию потолковать. Куда мы сможем дотянуть? ‒ осведомился он у сидящего рядом в кресле пилота.

‒ Да никуда, ‒ немного раздражённо отозвалась девушка-пилот. ‒ Всё, прилетели. Реактор еле дышит на малой мощности. Так мы никуда не попадём. В ближайшем будущем. Можем разве что на чью-то помощь рассчитывать.

‒ В этом секторе?! Это вряд ли. Надеяться мы можем лишь на мастерство техников. В конце концов, они тоже прохлопали чужие недоработки.

‒ Угу, ‒ пилот кивнула и добавила: ‒ Я попробую просканировать сектор на наличие обитаемых планет. Возможно, что-то поблизости есть, и мы сумеем туда дотянуть.

Марк связался с техниками:

‒ Кира, Макс, что у нас с реактором?

‒ Утешительных новостей не будет, ‒ отозвался Макс. ‒ Надо ставить корабль в док.

Капитан чертыхнулся. Вырисовывались мрачноватые перспективы.

‒ Кэп, сканирование обнаружило обитаемую планету рядом, В-18/314, ‒ подала голос пилот. ‒ На ней агрономический комплекс. Планета условно пригодна к терраформированию. Есть стыковочный шлюз, значит, хоть плохонький, но ремонтный док на ней тоже будет. Нам повезло! Связаться с ними?

‒ Ты ещё спрашиваешь!? Обязательно!

‒ Бэ восемнадцать, дробь триста четырнадцать, вас вызывает транспортник «Стриж», нам нужен срочный ремонт. Просим разрешения на стыковку…

Она замолчала, прислушиваясь к эфиру, нахмурилась, дважды повторила просьбу, потом перевела взгляд на Марка.

‒ Не отвечают… Вот чёрт! Это ближайшая к нам планета, всего несколько часов лёту. И они молчат! До других мы не дотянем. Что будем делать?

Капитан задумчиво потёр подбородок.

‒ Кэп, мощность падает, ‒ услышал он по внутренней связи голос Киры, второго техника. ‒ Мы можем заглушить реактор и попытаться…

‒ Подождите! ‒ остановил их капитан и обратился к пилоту: ‒ Жанна, ты можешь состыковаться без их разрешения?

‒ Могу. Но их шлюз, скорее всего, придётся открывать вручную.

‒ Это уже следующая проблема. Стыкуйся! Выбор у нас всё равно отсутствует.

‒ Есть, ‒ кивнула пилот.

Без необходимой навигации корабль заходил на стыковку медленно и осторожно. Он тихонько вздрагивал, как робкая девица на первом свидании, сближаясь с шахтой стыковочного узла, возвышающегося над серой невзрачной планетой. Марк всё это время бросал короткие пытливые взгляд на пилота. Верхняя половина лица Жанны была прикрыта шлемом, в котором она пилотировала «Стриж», отдавая ему приказы, следя за данными, поэтому капитан видел лишь плотно сомкнутые губы женщины, бисеринки пота, выступившие над верхней губой. Пальцы обеих рук пилота беспокойно шевелились, вводя новые данные, постоянно корректируя курс.

Жанна служила на его корабле уже пятый год, гораздо дольше, чем остальная команда. Марк хорошо успел узнать её и полностью доверял лётному опыту женщины, но то, что она делала сейчас, ему приходилось наблюдать впервые. Справится или угробит всех? Приняв решение на стыковку вслепую, он автоматом взял на себя ответственность за несколько жизней, не считая своей. Кроме него с Жанной в команде постоянно было два техника и два карго. Иногда по необходимости он нанимал дополнительно пару человек, но сейчас они совершали рейс в тесной и уже приработанной команде. Все эти люди так или иначе были ему дороги, и Марк переживал.

Корабль дрогнул и замер, одновременно с этим Жанна шумно выдохнула и расслабилась. Стянула с головы шлем, взъерошила коротко стриженные рыжие волосы. На её бледном усыпанном веснушками лице проступили красные пятна ‒ свидетельство крайней степени волнения.

‒ Ну, ты молодец! ‒ Марк одобрительно хлопнул её по плечу. ‒ Я малость перенервничал, если честно.

‒ Угу, я тоже, ‒ буркнула Жанна. ‒ Попробую ещё раз связаться с планетой и предупредить их о нашем вторжении. Вдруг на этот раз кто-нибудь да ответит.

К стыковочном шлюзу по приказу Марка собралась вся немногочисленная команда «Стрижа»: два техника и два карго. Лишь пилот осталась пока в рубке, надеясь установить связь с планетой.

‒ Какие будут указания, кэп? ‒ спросил Виктор, один из двух карго, сероглазый бритый налысо здоровяк.

‒ Вскрывать шлюз вручную, раз нас не шибко рады тут видеть. Влезайте в скафандры, ребята! Нас ждёт чёртова уйма работы!

2.

‒ Шахтовый лифт работает! ‒ объявила Кира, когда шлюз общими усилиями был открыт. ‒ Кажется, это первая хорошая новость на сегодня, если не считать стыковку.

‒ Не нравится мне это, ‒ буркнул Виктор, первый шагая внутрь. ‒ Раз лифт работает, энергообеспечение есть, то почему нам никто не отвечает?

‒ Возможно, это аварийное энергообеспечение, ‒ рассудил Макс, заходя в лифт следом за ним.

Остальная команда последовала их примеру, последним внутрь вошёл капитан.

Скоростной лифт доставил их на станцию прибытия. Огромное помещение, освещенное только слабыми аварийными светильниками, пустовало. В стороне у стены сгрудились автопогрузчики, не было никого за таможенной стойкой, ряд кресел замер в ожидании пассажиров. Информационные табло под куполообразным потолком, чёрные и безжизненные, выглядели провалами в бездну.

‒ Да нас здесь никто не ждёт, ‒ немного разочарованно заметил Артур, второй карго, темноволосый и коренастый.

‒ Странно как-то, ‒ следом отозвался Виктор. ‒ Где все люди?

‒ Надо это выяснить, ‒ Марк выступил вперёд, оглядываясь по сторонам. ‒ Нам может понадобиться помощь, правильно? ‒ он повернулся к техникам, и те как по команде показали правую руку с поднятым вверх большим пальцем, выражая согласие со словами капитана.

Марк усмехнулся про себя. Техники могли ответить по связи, но привычно воспользовались универсальной системой жестов.

Некоторые выходы со станции были заблокированы, другие ‒ захламлены какими-то ящиками и автопогрузчиками, поэтому они выбрали тот коридор, в котором мусора скопилось на порядок меньше и можно было перебраться через него без риска свернуть шею. Он привёл их в огромный прозрачный купол теплицы. Тут же, на входе, обнаружилась и схема комплекса. Десяток куполов-теплиц располагалось по кругу, соединяясь коридорами. В центре располагался, по всей видимости, ирригационный центр, обеспечивающий комплекс всем необходимым.

‒ Интересно, а где же здесь жилые отсеки? ‒ пробормотал Марк, внимательно рассматривая схему и досадуя, что коридор привёл их не туда, куда им надо.

‒ А где все растения? ‒ эхом отозвалась Кира, в изумлении глядя на пустые ряды с вертикальными гидропонными установками.

‒ Хм… И правда! ‒ согласился с ней Макс.

Кира шагнула вперёд, к стеллажам.

‒ Может, просто не успели высадить? ‒ предположил Артур, устремляясь следом за ней.

‒ Эй, ребята! ‒ окликнул их Марк. ‒ Растения ‒ это последнее, что нас должно волновать сейчас.

Попытка вернуть команду провалилась. Они уже все стояли среди рядов, оглядываясь по сторонам.

‒ Здесь что-то росло! ‒ воскликнула Кира. ‒ Посмотрите, кое-где торчат остатки растений.

‒ Да, точно! ‒ Артур осторожно прикоснулся к засохшей веточке, торчащей из ячейки.

Она сразу рассыпалась серой пылью в его пальцах.

‒ Похоже, всё погибло от какой-то болезни, ‒ сказал Макс, наклоняясь и зачерпывая рукой серую пыль, толстым слоем покрывающую пол теплицы.

‒ Не нравится мне всё это, ‒ пробурчал Виктор и добавил предостерегающе: ‒ На твоём месте, Макс, я бы эту дрянь не трогал.

‒ Мне это тоже чертовски не нравится, ‒ произнёс Марк, подходя к остальным. ‒ Поэтому, ребята, давайте-ка осмотримся тут, постараемся получить помощь и улетим восвояси как можно скорее.

3.

Со станции ирригации они попали на нижний уровень, тёмный и на первый взгляд заброшенный. При свете фонарей на скафандре удалось разглядеть множество коридоров, расходящихся в разные стороны.

‒ Если это и есть жилой сектор, то тут явно никто не живёт, ‒ заметила Кира.

‒ Или жители изолировали жилые сектора от этой части комплекса, ‒ возразил Марк.

‒ Кэп, ребята, ‒ послышался голос Жанны. ‒ Пока я скучаю одна на корабле, мне удалось подключиться к серверу. Конечно, много я не могла вытащить, почти вся система снабжения этой станции введена в спящий режим. Но кое-что я добыла. Схему всего комплекса вместе с жилыми секторами и ремонтными доками! Могу теперь безо всяких приключений поставить корабль на стапеля, и мы можем приступить к ремонту! Так что можете возвращаться обратно на борт!

‒ Хорошие новости, Жанна! ‒ ответил Марк. ‒ Пожалуй, я отправлю техников назад, а мы с ребятами тут немного осмотримся. Доки далеко от теплиц?

‒ Порядочно. Но на планете есть Труба. Думаю, жители в основном пользовались ею для перемещения. Так что буем делать?

‒ Дождись Киру и Макса, они возвращаются. Я, Виктор и Артур немного осмотримся. Может, тут остались живые, и им нужна помощь, ‒ сказал Марк.

‒ Марк, капитан, я уже говорила тебе, что привычка всех спасать до добра не доведёт? ‒ спросила Жанна.

‒ Говорила и не раз, ‒ рассмеялся Марк. ‒ Ладно, за работу, ребята! Кира, Макс, возвращайтесь на «Стриж». И ещё, на станции ирригации должен быть распределительный узел. Возможно, вам удастся запустить хотя бы часть энергоснабжения. Особенно это касается доков и Трубы. Нам всем было бы легче.

Когда за техниками закрылись двери лифта, стало темнее, исследовательский пыл Марка немного поутих, но он не собирался показывать команде, что сдал.

‒ Ну, что, ребята, ‒ обратился он к оставшимся карго. ‒ Ведём себя разумно, держимся вместе, никуда без надобности не лезем.

‒ Кэп, я что-то видел в том коридоре! ‒ Артур указал прямо на один из тёмных тоннелей. ‒ Какое-то движение.

‒ Животное? ‒ спросил Марк. ‒ Тут наверняка есть какие-нибудь животные. Люди всегда привозят с собой в колонии живность.

‒ Тогда это очень крупное и быстрое животное, ‒ мрачно заметил Артур.

А в следующее мгновение по тёмным лабиринтам комплекса словно прокатился еле слышный вздох, под потолком вспыхнули лампы, гоня темноту прочь.

‒ Кэп, как у вас там? ‒ услышал он голос Киры. ‒ Светло? Мы запустили систему энергоснабжения всего комплекса. Не уверена, что вся цепь функциональна, но Труба, обслуживание доков и ирригационная система снова работают.

‒ Нам тоже светло. Спасибо, ребята! ‒ ответил Марк.

4.

‒ Я рада, что мы возвращаемся на корабль, ‒ сказала Кира, пробираясь между стеллажей гидропонных установок. ‒ Лучше заниматься своим делом, чем бродить по агрокомплексу. Да и сама планета омерзительная какая-то! Кому пришло в голову её заселять?

За то время, что они провели на нижнем уровне, на агрокомплекс опустились сумерки. Их обратный путь подсвечивали осветительные панели наверху под самым куполом. Сизый сумрак льнул снаружи к прозрачной полусфере теплицы, рождая смутную тревогу.

‒ Я бы здесь долго не выдержала, ‒ продолжала свой монолог Кира, то и дело оглядываясь на унылый равнинный ландшафт за пределами теплицы. ‒ Сошла бы с ума, если бы пришлось ежедневно глазеть на эту серость.

‒ Ничего, ‒ успокоил её Макс. ‒ После восхода луны будет чуть веселее.

‒ Луны?

Макс указал на несильное свечение у линии горизонта, подчеркнувшее неровный контур горного хребта. Кира заинтересованно подошла ближе к прозрачной стенке теплицы, с удивлением глядя на переливы странных, неподдающихся описанию цветов. Свет был живой, трепетный, манящий.

‒ Какой странный, ‒ пробормотала она, и вызвала Жанну. ‒ Эй, Жанна, ты видишь свет на горизонте? Азимут ‒ примерно сорок. Кажется, это восход местной луны.

‒ Не может быть! ‒ почти сразу откликнулась пилот. ‒ У В-18/314 нет спутников. Что бы там не светилось ‒ это не луна, а что-то ещё.

‒ Может, колонисты перенесли свой комплекс в другое, более безопасное место? ‒ предположила Кира. ‒ А этот просто забросили? Как думаешь, Макс, это далеко отсюда?

‒ Сложно сказать. Источник света закрыт хребтом. Но я не думаю… ‒ он запнулся, а потом воскликнул: ‒ Кира! Иди сюда!

Женщина оглянулась. Макс стоял метрах в десяти от неё и махал рукой. Подойдя, Кира увидела, что её партнёр остановился у разбитой вдребезги плексигласовой секции купола.

‒ Ничего себе! Удар был невероятной силы! ‒ заметила она.

‒ Что-то попало снаружи в теплицу и заразило все растения.

‒ Нет, ‒ возразила Кира, указывая за прозрачные обломки, лежащие за пределами теплицы. ‒ По-моему, что-то, наоборот, выбралось отсюда наружу.

5.

‒ Это станция Трубы! ‒ сказал Марк, когда коридор расширился и вывел их в просторное помещение с округлыми стенками.

‒ А этот переход, видимо, должен вести к жилым секторам, ‒ Виктор остановился у бокового ответвления, которое немного забирало вниз. ‒ Но мы вряд ли сможем им воспользоваться.

Марк подошёл ближе, но лишь для того, чтобы убедиться в правдивости слов карго. Узкий коридор был почти доверху завален каким-то хламом.

‒ Они словно пытались не пустить что-то в свои дома, ‒ произнёс Марк.

‒ А может, наоборот, выпустить оттуда? ‒ задумчиво сказал Артур, остановившись чуть позади спутников.

‒ Везде эта пыль, ‒ вздохнул Виктор, поддевая серебристо-серое облачко носком ботинка. ‒ Мне кажется, никого живого здесь нет. Во всяком случае, никого, принадлежащего нашему виду. А с другими я бы не хотел встречаться. Как по мне, так станция выглядит заброшенной довольно давно. Кого мы тут можем встретить? Вездесущих крыс или местный мутировавший вид этих тварей. Ты, Артур, сказал, что видел какое-то большое животное в этом коридоре?

‒ Я не уверен. Я видел какое-то движение. Словно что-то большое и быстрое исчезло в темноте. Но, может, это был отсвет фонаря. Игра света и тени. Я не знаю. И не хочу знать.

Динамик скафандра щёлкнул, послышался голос Жанны:

‒ Ребята, кэп, мы в доках. Кира и Макс нашли тут ботов-ремонтников. Если они в рабочем состоянии, то мы справимся с любой поломкой. И ещё я смогла вскрыть их систему. Извлекла оттуда схему всего агрокомплекса, Трубы, добралась до архивных записей. Гляну, что там и как. Посылаю вам схемы расположения всех объектов на этой планете. Поможет сориентироваться, пока вы бродите по закоулкам.

Услышав голос пилота, Марк почувствовал облегчение. Он уже успел пожалеть о принятом ранее решении искать выживших. Когда место первого порыва занял здравый смысл, он понял, что, окажись этих выживших много или мало, вряд его небольшой экипаж смог бы оказать всем нужную помощь. Даже увезти с этой жутковатой планеты получилось бы часть, что особенно неприятно.

‒ Что будем делать дальше, кэп? ‒ спросил Виктор, в его голосе сквозило плохо скрываемое нетерпение.

Марк вывел схему Трубы на внутренний экран скафандра, определил своё местоположение и произнёс:

‒ При сложившихся обстоятельствах, думаю, разумнее воспользоваться Трубой и отправиться в доки. Жанна, ты можешь запустить капсулу удалённо, с корабля? Тоннель А, секция 15.

‒ Да, кэп, конечно! ‒ с готовностью отозвалась пилот. ‒ Рада, что вы решили присоединиться к нам!

Послышалось нарастающее жужжание и вскоре, поднимая с пола клубы серой мелкой пыли, на станцию из тоннеля выкатилась округлая продолговатая транспортная капсула. Затормозила, со свистом распахивая двери.

‒ Идём! ‒ приказал Марк спутникам. ‒ Пора завязывать со спасением мира. Тем более, что-то мне подсказывает, что спасать тут уже некого.

Трое мужчин шагнули внутрь, двери плавно закрылись за ними, и, мягко дрогнув, капсула помчалась в тоннель.

Марк не раз ездил по Трубе на десятках планет, подобной В-18/314. Обычно капсулы были битком набиты обитателями того или иного мира. Рабочие ехали на работу и с работы, молодняк торопился в бары и клубы развлекаться. Эта же была непривычно пуста, отчего капитан чувствовал себя особенно неуютно. Остальные, судя по всему, разделяли его чувства, растерянно оглядываясь по сторонам.

‒ Эй, кэп, посмотри туда! ‒ воскликнул Артур, указывая в противоположный движению конец капсулы.

Марк и Виктор повернулись одновременно.

‒ Малышка?! ‒ удивлённо произнёс Марк, на мгновение позабыв, что снаружи никто не услышит его слов, произнесённых в скафандре.

Фигурка, сжавшаяся в дальнем конце, застыла, сидя на полу, прижав руками колени к груди.

‒ Не бойся, ‒ произнёс Виктор, подняв вверх руки и показывая, что он не вооружён и не опасен. Он тоже не подумал о том, что ребёнок его не услышит и пошёл вперёд, продолжая успокаивать слушающих его спутников: ‒ Мы тебе не сделаем ничего плохого. С тобой всё в порядке?

Карго медленно приблизился, присел перед маленькой скукожившейся фигуркой на корточки, осторожно протянул руку и коснулся тонкой кисти, обхватившей колени. И тут же резко убрал, с недоумением глядя, как на бледной коже ребёнка появилось тёмное пятно, от которого в разные стороны побежала мелкая сеть трещинок, а потом кисть девочки распалась и осыпалась на пол серой пылью. Она сыпалась и сыпалась из пустеющих и опадающих на пол рукавов светло-зелёной курточки. Вся одежда постепенно опадала, лишаясь заполняющего её тела. Виктор отпрянул, в немом ужасе оглянулся на спутников, встретился с их испуганными взглядами.

‒ Вы видели? ‒ прошептал карго.

‒ Да, ‒ хрипло ответил Марк. ‒ Теперь ясно, откуда здесь вся эта пыль.

6.

Пальцы Жанны плясали в воздухе, посылая сигналы системе корабля, который стал на время единым целым с агрокомплексом. Пара неуловимых движений ‒ и ожили рем-боты, сгрудившиеся в дальнем углу дока. Ещё несколько взмахов ‒ и перед ней открылась инфосеть станции, перед глазами замелькали данные, но женщина остановила это мельтешение едва уловимым движением кисти. Выбрала самую последнюю информацию, попавшую в сеть. Открыла наугад один из файлов. «Чем бы оно ни было, оно опасно, ‒ зазвучал в наушниках незнакомый женский голос, усталый и осипший. ‒ Оно погубило всё, что мы создавали. Сожрало и переварило. Переделало по-своему. Мы думали, что попали в новый мир, который будет принадлежать нам. И только нам. Но мы ошиблись. И цена этой ошибки оказалась высока…» Сильный треск и шипение заглушило слова, а потом и вовсе запись оборвалась.

Жанна озадаченно нахмурилась. Взмахнула рукой, листая скользящие перед ней файлы. Раскрыла ещё несколько наугад. Цифры, формулы, среди мельтешения значков фраза «Компонент не опознан». Женщина раздражённо закрыла папки: некогда вникать во всю галиматью. Снова листнула файлы и папки. Остановилась на видеофайле и открыла его.

‒ Жанна, ‒ параллельно с изображением файла услышала она голос Киры в наушниках шлема. ‒ Со стен дока кое-где сочится вода. Это странно. Откуда она здесь может быть?

‒ Вода? Возможно, из повреждённых труб. Мы же запустили систему энергоснабжения всего комплекса. Сложно сказать, сколько она стояла в бездействии и что за это время пришло в негодность. Вода сильно прибывает? Нам есть о чём беспокоиться?

‒ Нет, ‒ ответил за Киру Макс. ‒ Вода кое-где струится по стенам, но это не помешает нашей работе и уж тем более не представляет никакой опасности для корабля.

‒ Хорошо. Продолжайте работать, а я займусь анализом данных.

Жанна снова запустила видеофайл, просмотрела записанный ролик и связалась с Марком.

7.

Конечная станция встретила их шорохом капель, падающих со сводчатого потолка, собирающихся лужицами на полу. Они смешивались с серой пылью, растворяли её, отчего вода приобретала странные, совершенно невозможные цвета.

‒ Кэп, вроде нас подтопляет, ‒ заметил Артур, выходя из капсулы. ‒ Откуда здесь эта вода?

‒ Из системы водоснабжения жилых секторов, я полагаю, ‒ ответил Марк. Несколько капель попали на скафандр, лениво ползли по стеклу, мешая видеть. Он раздражённо стряхнул их ладонью. ‒ Как бы там оно ни было, нас это волновать не должно. Мы уберёмся отсюда гораздо раньше, чем она затопит всё. Вон тоннель к докам. Идём, ребята!

Капитан шагнул вперёд, как раз под тоненькую струйку воды, нашедшей трещину в потолке Трубы. Вода снова потекла по стеклу, размывая мир до искажённых линий и пятен. Марк чертыхнулся, очистил скафандр и, обернувшись к спутникам, поторопил:

‒ Не зевайте! И держитесь рядом. Я не хочу возвращаться, чтобы искать кого-нибудь из вас. Мне порядком здесь надоело.

‒ Понял, ‒ отозвался Виктор, стряхивая воду с перчаток. ‒ Сырость и слякоть. Ненавижу.

Втроём, один за другим, они вошли в боковой тоннель, ведущий на поверхность и к докам. Что-то смачно шлёпнулось позади них, и Артур, замыкающий шествие, резко обернулся.

‒ Вы слышали, кэп? ‒ спросил он, оглядывая видимую часть станции.

‒ Слышал что? ‒ спросил Марк, останавливаясь.

На станции по-прежнему было пусто, капала вода с потолка, разливаясь на полу лужей невероятных цветов. Они переливались, отчего казалось, что вода живая. В следующее мгновение движение в воде прекратилось, цвета померкли, исчезли, вода стала обычной тёмной гладью.

‒ Кэп, есть новая информация, и она мне совсем не нравится, ‒ послышался в наушниках голос Жанны.

‒ Жанна, мы прибыли на станцию и направляемся в доки, ‒ проигнорировал её Марк. ‒ Трубу заполняет вода, поэтому, если коридор к докам разрушен, мы не сможем вернуться и снова воспользоваться капсулой. На всякий случай, прикинь для нас пару обходных путей.

‒ Хорошо, сейчас сделаю.

‒ Что там с ремонтом? Реактор восстановлен?

‒ Почти. Ребята заканчивают работу. Кэп, ‒ голос пилота стал серьёзным и настойчивым. ‒ Я сумела подключиться к серверам агрокомплекса, порылась в кое-каких данных и нашла нечто важное. Он был запущен в начале зимы, сначала всё шло хорошо, колонисты успели даже получить первый урожай, а потом пришла весна, и тут начались странности. Сначала был замечен отсвет на горизонте, за хребтом. И, видимо, они попытались его исследовать с помощью дронов. Тех, что за ростом растений следят.

‒ Ты уверена, что нам стоит обсуждать приключения колонистов сейчас? ‒ уточнил Марк, его мысли были заняты коридором, вид которого ухудшался с каждым их шагом.

Стены и потолок пересекала частая сеть мелких трещин, кое-где пол просел, оставляя ямы и неглубокие провалы.

‒ Думаю, стоит, ‒ чуть замявшись, ответила Жанна. ‒ Потому что всё, что здесь случилось, пришло извне. Мы видели свет за хребтом, когда возвращались на «Стриж». Что бы там ни было, оно попало сюда. И оно…

В наушниках раздался треск, голос пилота отдалился, а потом и вовсе пропал. Марк чертыхнулся, попробовал вызвать Жанну, но тщетно, поэтому он переключился на связь со своими спутниками.

‒ Ребята, не знаю, что здесь происходит, но нам надо держать ухо востро на всякий случай, ‒ сообщил он им.

‒ Есть, ‒ отозвался Виктор.

Артур вместо ответа коротко вскрикнул. Марк обернулся назад. Коридор был пуст, словно карго сквозь землю провалился.

‒ Артур?! ‒ вызвал его капитан, но не получил ответа. ‒ Что, чёрт возьми, здесь происходит?

‒ Кэп, ‒ Виктор сжал его плечо, привлекая внимание. ‒ Думаю, нам нужно убираться отсюда.

Он кивнул вниз, на пол, по которому ползла вода, постепенно подбираясь к ним. Она вздувалась буграми, переливалась странными цветами, испускала слабый пульсирующий свет.

‒ Это что за хрень? ‒ пробормотал Марк.

‒ Неважно, ‒ Виктор настойчиво потянул его за собой. ‒ И лучше, если мы этого не узнаем.

8.

‒ …опасно, ‒ Жанна сделала паузу, собираясь с мыслями, и продолжила. ‒ Решив исследовать источник света, колонисты запустили дроны, даже не подозревая, чем это для них закончится.

Перед ней на экране пробегали кадры с серой безжизненной равниной, сменившиеся горами, а потом ‒ глубоким каньоном, заполненным густым туманом, переливающимся причудливыми цветами.

‒ Планета оказалась обитаема, ‒ продолжала свой рассказ Жанна. ‒ Предварительное сканирование этого почему-то не выявило. Возможно, жизнь здесь полностью замирает в определённые периоды. Да это и не важно теперь.

Переливающийся туман на экране приблизился, сгустился, потом медленно рассеялся, открывая уходящие вниз уступы каньона, густо поросшие какими-то полупрозрачными отростками. Они медленно шевелились, подрагивали, некоторые тянулись вверх и вперёд, к пролетающему мимо них дрону.

‒ Их дроны были оснащены только камерой и манипуляторами, ‒ продолжала говорить Жанна. ‒ Вероятно, они взяли какие-то образцы для исследования.

На экране проплыло что-то большое, сотканное из густого разноцветного тумана, внутри которого пульсировал свет настолько странный и чуждый человеческой природе, что женщину затошнило, и она на мгновение зажмурилась. Сгусток тумана менял очертания, шевелился, вдруг рванул вперёд, полностью заслоняя обзор. Изображение исчезло. Связь с дроном оборвалась. Жанна вздохнула, продолжая монолог:

‒ Они потеряли два дрона из трёх в этом каньоне, третий вернулся на базу. Он привёз с собой образцы чужеродной жизни, которые случайно или нет, но попали в воду, заразив всю ирригационную систему. Судя по данным журналов, сначала отмечался необычно стремительный рост растений, обильный урожай плодов, а потом биосистема стала гибнуть. Марк, колонисты не просто так вырубили почти всё энергоснабжение. Они пытались остановить распространение, но было поздно… Марк? Ты меня слышишь? Кэп?!

Какое-то время она напряжённо прислушивалась к тишине в эфире, потом переключилась на техников:

‒ Ребята, как у вас дела?

‒ Порядок, ‒ отозвался Макс. ‒ Можно запускать.

Жанна снова переключилась на Марка:

‒ Марк, если ты меня слышишь, мы запускаем реактор. Ирригационная система на станции снова работает. Она ‒ основной источник распространения того, что погубило здесь всё. Поторопитесь! Оставаться здесь надолго опасно.

9.

Они бежали по коридору, поднимая серую пыль. Позади них неотвратимо катился поток воды, переливающийся немыслимыми цветами. Жидкость то вздымалась вверх, словно зверь, поднявшийся на задние лапы для броска, то опадала, растекаясь по полу амёбой, тянущей ложноножки вперёд в попытке ухватить добычу.

‒ Жанна! ‒ вызвал на бегу пилота Марк. ‒ Готовься к старту! Если мы не появимся через десять минут ‒ улетайте без нас! Слышишь?! Без нас! Как поняла?

‒ Кэп?! ‒ в голосе женщины слышались недоумение и испуг. ‒ Принято.

Она собиралась ещё что-то сказать, Марк слышал в наушниках её учащённое дыхание, но эфир заполнил полный отчаяния и боли крик Виктора. Капитан обернулся, сбился с шага и кубарем полетел в пыль.

Тело карго, судорожно извиваясь, затягивалось в нечто, похожее на водяную воронку, возникшую поперёк коридора. Виктор отчаянно цеплялся за гладкие стены и пол, но воронка неумолимо затягивала его внутрь. Марк рванул назад, на помощь, но карго закричал:

‒ НЕТ!! Уходи! Уходи отсюда! А-а-а-а…

Капитан застонал от бессилия, стиснул зубы, развернулся и продолжил спасительный бег к приоткрытой двери шлюза, отделяющей коридор от дока, что маячила в полусотне метров впереди. В наушниках, взрывая мозг, продолжал звучать предсмертный крик Виктора, перешедший в хрип, а потом резко оборвавшийся.

Марк врезался в дверь на полном ходу, так, что на мгновение перехватило дыхание, налёг на неё всем весом, отодвигая в сторону. Медленно, словно не желая пропускать человека, шлюзовая заслонка сдвинулась с места. Капитан выругался сквозь зубы, подбадривая себя крепким словом и заодно кляня заевшую дверь. Оглянулся через плечо назад, чтобы убедиться: неведомая водянистая масса, расправившись с жертвой, теперь катила на него, вздыбившись волной и заполнив собой коридор.

‒ А ну! Давай! ‒ прохрипел от натуги Марк, изо всех сил толкая заслонку. ‒ Не возьмёшь, с-с-с-сволочь…

Масса приблизилась почти вплотную, торжествующе заиграла неземными хищными цветами, и в этот миг, будто сжалившись над человеком, заслонка скользнула в сторону, и Марк, вскрикнув от неожиданности, ввалился в помещение ремонтного дока.

10.

Секунды две Жанна с ужасом слушала ушераздирающий вопль, от которого стыла кровь в жилах, потом резко взмахнула рукой, отключая связь. В горле стоял комок. Она сделала усилие и проглотила его, перевела дыхание и связалась с техниками.

‒ Жанна! В доке происходит что-то странное, ‒ ворвался в уши встревоженный голос Киры, точно она только и ждала связи. ‒ Эта вода на полу… Она движется, что ли?!.. Как будто стекается вся вместе.

‒ Свяжись с Марком, надо поторопиться, ‒ это уже Макс.

Жанна сделала глубокий вдох и ответила:

‒ Занимайте свои места. Готовимся к старту!

‒ Эй, подожди! А как же кэп? А ребята?! ‒ выкрикнул в недоумении Макс.

‒ Это приказ капитана. Занимайте места, ‒ Жанна надвинула шлем на лицо. ‒ Все системы работают. Готовность двигателей ‒ есть… Начинаю обратный отсчёт…

‒ Подожди!! ‒ крикнула Кира. ‒ Не закрывай шлюз! Я вижу его! Вижу Марка!!

11.

Почувствовав движение рядом, Жанна сдвинула шлем с лица и повернула голову. Марк, переодетый в обычную летную форму, слегка разрумянившийся после приёма стимуляторов, устраивался в своём кресле.

‒ Рада видеть тебя живым и здоровым, кэп, ‒ улыбнулась женщина. ‒ И хорошо, что мы уже далеко от этой планетки.

‒ Жаль, что парней с нами нет, ‒ сказал Марк, вспоминая двух карго.

Жанна помрачнела, кивнула. Какое-то время они оба сидели молча, думая каждый о своём. Первой молчание нарушила пилот:

‒ Куда прикажешь проложить маршрут, кэп?

Марк мимолётно улыбнулся и, устало прикрыв глаза, ответил:

‒ Домой. Теперь ‒ только домой.

На мгновение в его глазах вспыхнул неземного цвета огонёк, но тут же исчез, скрытый опущенными веками.

Андрей Фадеев

Начал писать в детстве, продолжил в институте. По образованию – театральный режиссер. Планирую создать проект Narrator (Рассказчик) и объединить в нем свою литературу, музыку и разные театральные вещи. Пока же практикуюсь в написании песен и странных графоманских экспериментах. Иногда что-то получается. Поклоняюсь Святой Троице – Камю, Кафка и Паланик.

Маяк

Зубы скрипят, скрежет отдает в голову.

Ключ я выбросил утром. Просто швырнул его так далеко, насколько смог. Он сверкнул в холодном свете солнца и неслышно булькнул у подножья маяка. Вот и все. Теперь я тут надолго, и возможности передумать нет.

Посмотрим, насколько меня хватит. Буду записывать все, что происходит в голове, фиксировать каждую мысль, каждый вдох и выдох. Я взял с собой две стопки бумаги и целый портфель карандашей. Пришел во всеоружии, так сказать.

Спускаюсь вниз, в подвал. Здесь есть своеобразный колодец, хотя и довольно бессмысленный – морская вода совершенно не пригодна для питья. Зато можно ловить рыбу, вот только удочку я не захватил. На первое время я взял еду и воду, но не могу даже предположить, насколько этих запасов хватит.

Да, я безрассуден. Да, я сам до конца не понимаю, зачем это нужно. Но эта мысль грелась в голове слишком долго, чтобы просто ее игнорировать. Она зудела и чесалась, как жук, запертый в черепной коробке. Отдавалась головной болью, мешала мне спать последние два года. Я просто сорвался, не в силах больше этого терпеть.

Я хочу запереть себя. Хочу провести в замкнутом пространстве неопределенное время. Я одержим этой идеей, по-настоящему. Своей семье написал письмо с просьбой не искать меня – появлюсь сам, когда придет время. А пока – буду сидеть один в этом маяке, насколько хватит рассудка. А там – посмотрим.

* * *

У меня теперь много времени для размышлений. Я целыми днями наедине с высшими идеями, с основополагающими тезисами – и у меня есть время разобрать каждое утверждение досконально. По кирпичику, по соломинке, отыскать ту самую иголку, выгрести из бочки меда все, чему там быть не следует.

Вот, например: они говорят – порядок всему голова. Живи и давай жить другим. Оставь после себя что-то, что поможет следующему поколению… или хотя бы представителя этого самого поколения. Будь общителен, не запирайся в себе. Они говорят – не запирайся в забытом Богом маяке.

В таком случае, кто я? Носитель хаоса? Служитель абсурда? Просто ненормальный? Последнее – пожалуй, самое верное.

Я исписываю этой мутью листы. Мне уже и думать не надо, что дальше строчить. Я теперь идея во плоти. Я – то, что они назовут чистым безумием. Ну и ладно. Мой рассудок – моя ответственность.

* * *

Дочь несет мне рисунок. Какие-то невнятные цветы, солнце в уголке листа, и страшные существа из черных палок. Подписаны: «Я, МАМА, ПАПА». Ужасные каракули, по мерке всемирного искусства. Но никто и никогда так не скажет. Дети – настоящие служители абсурда. Для них нет нормального, они всегда верят в то, что сами же придумали. У нарисованных существ безумные огромные глаза, кривые конечности, волосы торчат во все стороны. Лишь на такой ужас способны детские руки. Нельзя их за это винить, но стоит ли поощрять? Когда кто-нибудь делает что-то плохо, ему говорят переделать. Когда ребенок что-то делает плохо – его хвалят, хвалят его некомпетентность, его неспособность сделать хорошо. Кто-то скажет – «недостаток практики». Я скажу – «недостаток теории». Что, если дочь видит людей такими? Что, если она смотрит на меня и видит эту тварь, обугленный черный скелет с вытаращенными глазами и самой вымученной улыбкой, на которую способно человеческое лицо? Что, если это – и есть я? И лишь дочь, этот маленький ходячий кусочек хаоса – видит это? Я сворачиваю рисунок, подношу к огоньку свечи и, глядя в глаза дочке, улыбаюсь – «Умница!»

* * *

После первой ночи взаперти я начал потихоньку жалеть о своем решении. На самый крайний случай у меня есть один единственный выход – заряженный револьвер, закопанный в карандаши в портфеле. Кто-то спросит: «Зачем для этого нужны все шесть зарядов?» Я отвечу – «Чтобы наверняка».

Этот колодец внизу – такой бессмысленный. Но мне нравится сидеть рядом с ним, в тишине, в маленьком подвале, где он – своего рода оазис. Портал в иной мир, сложенный из сырого кирпича. Чернота водной глади завораживает, стоит моргнуть – и ты провалишься туда. Я сижу там, пока спокойствие медленно не переходит в панику. Тогда я бегу наверх, падаю на койку и прячусь под одеяло. А когда успокоюсь – начинаю писать.

«Страх – это наш друг, он уберегает нас от необдуманных поступков, тяжелых последствий. Они говорят, что со страхом нужно бороться. И кто из нас больший безумец? Страх держит свой путь из долины инстинктов. А они испокон веков направляли каждое живое существо, не давая ему погибнуть. Перебороть свои страхи, перестать бояться – значит, автоматически обречь себя на смерть. И никогда не знаешь, когда она явится и в каком облике».

* * *

А еда кончается. Пора мне попытаться что-то поймать из этого колодца. Сижу над ним несколько часов, жду хотя бы одну несчастную рыбешку, лишь бы мелькнул плавник. Я тогда метнусь за ней в черную воду, схвачу руками, буду терзать зубами. Удочки-то нет.

Часы проходят как минуты, я уже не чувствую мышц. Продолжаю глядеть в отражение своих глаз. Туда, в самую глубину. Мои глаза моргают, но я не моргаю. Осознание этого факта очень долго формируется, и я продолжаю наблюдать, как мое отражение потихоньку меняется.

Глаза медленно набирают мертвенность. Кожа бледнеет. Рот раздвигается, и я смотрю, как растут зубы. Не могу отпрянуть, я застрял здесь, глядя на свое пугающее отражение. Оно – уже не я. Морда чудовища приблизилась к границе между нашими мирами – моим, воздушным миром порядка, и морской глубиной ужаса, неопознанного, того, что человечество еще долго не сможет изучить досконально. Между нами лишь тонкая пленка воды.

Лишь мгновение проходит, и я не успеваю разглядеть. Существо прыгает на меня из воды – белое, в человеческий рост. Тонкие длинные руки и огромный рыбий хвост – вот и все, что отпечаталось в сознании. А затем – оно скрывается обратно, в свой мир непроглядной тьмы морской глубины.

* * *

В детстве я до безумия боялся спать без света, но никогда не позволял себе хотя бы зажечь свечу. Тени за окном двигались, черные линии струились по полу и хватали меня за горло. Я не мог кричать, иначе разбужу весь дом. Я прятался под одеяло, и тут наступало самое интересное – какой страх победит: перед ужасными несуществующими чудовищами или удушьем? И оно всегда побеждало – я выныривал наружу, глубоко дышал и ждал, что в меня вцепятся когти и зубы. Но ничего не происходило, и я снова отмечал – человек сам убьет себя с большей вероятностью, чем нечто извне. И смерть от удушья – возможно, худшее, что может с ним произойти.

* * *

Сколько непознанного еще в мире! Человечество ничтожно по своей сути, называем себя царями земли, при этом совершенно не знаем, что скрывается в толще воды. Существо запомнило, что я есть, и время от времени появляется у края колодца. Иногда прыгает, чтобы схватить и утащить, а я запоминаю детали и трясущимися пальцами зарисовываю на бумаге.

Вот хвост, вот руки, вот впалая грудная клетка. На спине плавник, белый, как все остальное тело. Зубы острые, как у пилы, а на лбу – стебелек с лампочкой, как у глубоководного удильщика. Морда плоская, лишь пара черных ноздрей и круглых мертвенных рыбьих глаз. Стоит приблизиться, тварь выныривает, и я дорисовываю новую деталь. У меня осталось немного хлеба. Я крошу его в колодец, прикармливаю существо, как плотву. Так и вижу, как оно бесится там, в своем мире.

Вижу эти глаза, смотрят на меня над краем колодца. Лампочка покачивается, как маятник, завораживает, зовет.

Я бегу наверх и хватаю револьвер – оставшиеся карандаши из портфеля рассыпались и раскатились по углам. Бегу вниз и стреляю туда, в другой мир. Раз, два, три, четыре. Буль, буль, буль, буль. Прямо как ключ от маяка, когда я бросил его в море.

А потом вдруг что-то живое, маленькое, трепыхающееся вылетает из воды и приземляется к моим ногам. Отчаянно бьется на полу рыба, подпрыгивает, глотает смертельный для нее воздух. Я хватаю кирпич и прекращаю ее страдания.

Видимо, я случайно научил существо из глубин искусству подкормки.

* * *

Я всегда покупал дочери леденцов по дороге с работы. Разумеется, она не поняла, почему вдруг однажды подарки прекратились. Не подает виду, знает, что все происходит так, как должно быть. А я наблюдал за тем, как надежда с каждым днем все меньше и меньше сверкает в ее глазах, стоит мне появиться на пороге. Жена очень быстро забрала эту традицию себе, дочь снова стала получать леденцы – но это уже было не то. На вопросы «почему?» я не отвечал, а просто каждый раз откладывал эти несчастные монетки в банку от кофе. Так прошло два года – и наконец я накопил свои деньги. И однажды по дороге домой зашел в подворотню, и обменял эту банку на револьвер.

* * *

Существо больше не прыгало. Смотрело на меня с той стороны, а я смотрел на него. Это длилось часами, игра в «гляделки». Я всматривался в свое отражение и видел эти мертвые глаза, эти страшные зубы. Близко тварь не подплывала, и казалось, что это мои глаза, мои зубы. Пистолет у меня всегда наготове. Еще одну пулю я могу пустить в мой бледный лоб, на котором болтается не моя лампочка.

Заканчивалась эта игра всегда одинаково: чудовищные черты исчезали из моего отражения, а через минуту мне в лицо выбрасывалась скользкая испуганная рыба. Я хватал ее, забивал об стены и съедал. Они говорят, что сырая рыба – это гадость. Я скажу – это лучшая в мире пища.

Прекрасная жизнь, еще бы питьевая вода не кончалась. И, собираясь в спешке, я оставил сигареты на тумбочке.

* * *

Проблему с питьем удалось решить – хоть как-то сцеживаю морскую воду через лоскут рубашки. Большая часть соли остается, но умереть от обезвоживания мне уже не грозит. Разве что все равно сокращу свою ничтожную жизнь. Да и черт с ней.

Бумага стремительно кончается, я перешел на стены. От карандашей остались огрызки – я царапаю слова камнем. Начал замечать – все больше слов я забываю. Пишу, но не понимаю значения. Мышечная память выводит буквы, а я не могу их прочесть. Такого я не учел. И все еще хочется курить.

* * *

Фото этого маяка я увидел в газете. Деревня Драунин-Виллидж, где-то на рогах у черта. Самая потопляемая деревня в мире, море регулярно выходит из берегов, провоцируя массовое переселение жителей. Но самое парадоксальное – они регулярно возвращаются. Никто их них не уходит насовсем, и едва море вернется обратно, они тоже снова заселяют свои дома. Это поистине самое безумное место на чертовой планете! И если уж уходить прочь от болота, которое выходит из берегов и утягивает все больше людей в свою серую, тягучую жижу порядка, то только туда – в место, где изначально во главе всего стоит абсурд.

* * *

Холодно. Борода растет. Плесень повсюду. Кровь на пальцах. Лоб о стену. Камень стерся. Слова несвязны. Рыба – прекрасна. Вода – соленая. Существо – по ту сторону.

Мысли в кучу. Не работают. Слова в голове. Раздроблены, рассеяны, развеяны, разрублены, распилены, расколоты, распороты, размолоты, распяты, расплавлены, разрушены, разломаны, разбиты. Смерть – покой. Рассудок – жив. Почти.

Кто-нибудь. Где-нибудь. Под какой-нибудь половицей. Одна сигарета.

* * *

Я сижу на стуле, гляжу в окно на бескрайнюю морскую гладь. Слова вернулись, но они будто не мои. А я – такой красивый. Причесанный, гладко выбритый, выглаженный и чистый. Такой живой. Сижу и курю сигарету, томно смотрю на мир, который никогда не будет моим.

Я лежу на койке. Похож на кучу мха и плесени. Печальный скелет, запутавшийся в собственных волосах, утонувший в собственной бороде. Разорванная рубашка, разбитые губы, дрожащие пальцы. А половина зубов – выпала. Я практически мертвец. И вот он – мой мир.

Живой-Я смотрю на Мертвого-Себя и мне грустно. Как так? Зачем? Что дернуло меня сюда, на границу порядка и безумия? Можно же было жить, как и прежде, радоваться каждой затяжке. Вместо этого я здесь, в этой клоаке, и единственный мой друг – потустороння тварь в колодце. И все, что у меня есть – бессвязные каракули на стенах.

А может, не стоило выбрасывать ключ в море? Может, не надо было обрывать все контакты с внешним миром? Может, надо было подумать еще раз и просто-напросто признать, что это просто чистое, бессмысленное, абсолютное, не прощающее, непредвзятое безумие!

Мертвый-Я смотрю на Живого-Себя – и мне грустно.

* * *

Портфель собран, все необходимое разложено. Хорошо, что дома никого – никто не попытается остановить, не будет исполнять волю Порядка. Перед уходом я даю себе маленькую поблажку – одна последняя мелодия на пианино. Когда-то я неплохо играл, хотя и мало кто ценил мое музицирование. Я прямо в пальто и шляпе сажусь за инструмент, крышка откидывается с привычным тяжелым стуком, струны внутри издали гул. Одна клавиша, вторая – звук грузный, глубокий, то, что надо. Правые клавиши не для меня, я их не люблю. Левые слегка расстроены, слышно дребезжание – как я люблю. Нот я не знаю, просто жму так, чтобы било в голову – это отгоняет тревогу и неприятные мысли. Перебираю по одной клавише, нажал педаль, чтобы звук оставался, даже когда убираю пальцы – пусть все смешается в какофонию. Да, вот оно – мое искусство, из-за которого меня всегда и прогоняли от пианино. Им подавай Шопена, Листа, Рахманинова. А тут я – такой искренний, в каждой исторгаемой ноте – часть моей личности. Жму по нескольку клавиш разом, шум стоит прекрасный в своей невыносимости. Я прижимаю их целой ладонью. Кулаком иду справа налево к самому краю. Страшный гул расползается сквозь стены, наружу, моя личность распространяется по миру. Бью сильнее, смешиваю несочетаемое. Пусть звучит музыка, даже если только я назову это музыкой! Последние ноты, захлопываю крышку и ухожу – струны издают гул боли. Он продолжается долго и затихает лишь после хлопка входной двери.

* * *

Почему я раньше его не замечал? Стоит в темном углу в подвале, накрыто уродливым покрывалом. Подставка под ноты откинута – а на ней лежит непочатая пачка сигарет. Какая прелесть.

Надо же, столько времени провел около колодца, не догадываясь обернуться – а тут все это время было пианино.

Никогда прежде я не играл так прекрасно – трели соловьев, песни невиданных заморских птиц, журчание ручья наполняет мрачный сырой подвал маяка. В зубах сигарета, пепел падает на колени, на клавиши, растираю его пальцами – пускай. Хорошо же.

Слышу тихий плеск, оборачиваюсь – смотрите-ка, кто пришел послушать мою игру! Существо из глубин выглянуло из колодца, глядит мертвыми глазами, беззлобно скалится. Похоже, у меня появился первый поклонник.

Продолжаю играть, извергать из себя тонны чудесных мелодий.

Пусть звучит музыка, пусть уходит за пределы этого чертова маяка! Пусть танцует вся округа. Эй, существо, зови друзей – маэстро за инструментом.

* * *

Никогда прежде я не спал так сладко. Лежа на койке, я вожу пальцами по стене. Они еще дергаются, будто пляшут по клавишам – прекрасный вечер.

Будит меня шум за окном. А затем оконное стекло разлетается вдребезги, осыпая меня осколками. Ветер бьется с размаху об стены маяка, море кидается волнами – даже в природе на смену мирной тишине порядка пришел хаос. Наконец-то.

Сейчас будет очередное наводнение. Из Драунин-Виллидж уже наверняка потянулась цепочка недовольных сельчан. А вот мне выхода нет – разве что применить два последних патрона.

Бум! В стену ударила волна, вибрация прошла через маяк и сбила меня на пол. Револьвер упал со стола и выстрелил – бетонная крошка брызнула рядом с головой. Один патрон. Хватаю, хочу пустить пулю в висок, но слишком торопливо нажимаю курок. Надо было прижать дуло к голове, а так – выстрел снес мне начисто нос. Кровь хлещет, водопадом льется по губам, красит бороду в алый.

Я бью себя рукояткой револьвера по голове – меняю одну боль на другую. Вот уже и череп пробил, а никак не удается потерять сознание. Бью по зубам – их и так немного, пусть уж разлетаются кусочками кости.

Все это бессмысленно, абсурдно в своей природной ереси. Даже умереть нельзя по-человечески. Хотя по-человечески было бы просто прыгнуть в окно, в бушующее море. Вот только самая страшная смерть для меня – удушье. Когда ты осознаешь все, каждый миг, как жизнь покидает тебя. Ты в панике открываешь и закрываешь рот, как та рыба, но ничего уже не можешь сделать.

Я качусь кубарем по лестнице в подвал. Там так тихо. Лишь вода в колодце слегка подрагивает. Я роняю себя к его краю, смотрю на свое лицо в воде – а лица там нет. Буро-черная масса, два глаза бешеным взглядом сверлят портал в иной неизвестный человечеству мир. Чернейшая дыра посреди этого месива, из нее капает кровь, соединяется с водой, создает волнение – невозможно ничего разглядеть.

И вот вода поднимается, бледная морда выглядывает из того мира. Моя кровь размазывается по белой коже, попадает в мертвые рыбьи глаза. Меня хватают за ключицу, острые, как у пилы, зубы впиваются в лицо. И меня утаскивают в бездну – туда, где нет воздуха, нет ничего, что было бы знакомо или безопасно. Там только смерть, тьма и абсолютнейший хаос.

Зубы скрипят об мои кости, боли уже нет – только адский скрежет отдает в голову.

Марина Екатериничева

Преподаватель экономики и истории. Пишу в жанрах «фантастика», «мистика», «научная фантастика», «альтернативная история». Участвовала в ряде литературных конкурсов («Тьма веков», третье место в литературном конкурсе «Панк» с рассказом «Железный человек Иоанна Васильевича», финалист конкурса «Фантазмы», «Кубок Брэдбери – 2018», лауреат международного литературного конкурса «Скромный гений» и других). Публиковалась в различных сборниках и альманахах («Бесконечная история», «Происхождение мрака» и прочих).

День кита на краю земли

Собачья упряжка весело мчала нарты. Мы только покинули последний оплот цивилизации – село Рыткучи – и направились к краю Земли. Каюр Иван, совсем обрусевший чукча, служил при царской почте в Рыткучах. Смекалистый малый! В теплой малице невысокий мужичок узкоглазый и смуглый, бойко управлял собаками, прикрикивая:

– Хэч-хэч! Тах – Та-ах!

Научная станция «Провидение», куда меня направило Императорское географическое сообщество, располагалась в поселении Уэлен, чукчи называли его Черной землей. Уэлен находился на крохотном островке суши, окруженном по сторонам океаном. Бывало, там пропадали люди, но я не боялся трудностей. Будучи закоренелым холостяком, в свои тридцать лет я объездил Дальний Восток и Урал. А север всегда манил меня своей красотой. Да еще мой однокурсник по университету – Киреев Мишка, неплохой географ, куковал в Уэлене несколько месяцев. Меня ждала незабываемая встреча! В Москве меня более ничего не держало. Добираться пришлось на перекладных. Сначала на поезде, затем в бричках и повозках, а нынче годилась только собачья упряжка.

По сторонам мелькали пологие склоны и бесконечная тундра, покрытая белым ковром. Собаки лихо несли груженые нарты. Я спросил каюра о своем давнем друге, Мише Кирееве, но тот промолчал. Однообразный пейзаж заставил меня задремать. Иван остановил упряжку. Мела пурга. Ветер несся с моря. Он поднимал снежную поземку. Одна собака попала в белый круговорот. Иван не спешил спасать пса, а лишь покачал головой. Я видел, как поднялся столб снега, словно вулкан, одна из собак упала полностью заледеневшей.

– Что это было? – вскочил я.

Каюр спокойно сказал:

– Ничего, Евгений Николаевич! Здесь владения хозяина тундры – Этына. Он открыл тебе врата своей земли. Пока он милостив к тебе. Сейчас перепрягу сани, и поедем дальше. Хозяин взял свое. Если обратно соберешься, приготовь подарок Этыну…

– А то что? – усмехнулся я. – Не выпустит?

– Не знаю, захочешь ли вернуться, – сказал каюр.

Буря стихла. Мы тронулись в путь, когда мягкий серый сумрак окутал тундру. На небе заиграли изумрудные всполохи. Я невольно залюбовался.

– Этын доволен, – кивнул каюр. – Этын не злой дух, но ревнивый. Хозяин открывает ворота к Черной земле, к холодному морю, но не дружит с Кереткуном – богом морей.

Я, конечно, был заинтригован. Что я еще не познал из языческого наследия Чукотки? О прародителе всех чукчей – Вороне Кутха я слышал, изучая чукотский фольклор, но Иван говорил, что нынче в Уэлене другое божество. Меня не на шутку заинтересовало явление снежного водопада из земли. Каюр упрямо утверждал, что Этын взял свою дань. Нарты тронулись, оставляя за собой ровный след от полозьев. Скоро показалась невысокие темные сопки, припорошенные снегом, за ними прятался Уэлен.

Виды первозданной суровой красоты – грозные холмы, мрачное сизое небо, лежащее стальным пластом. Добраться тяжело, а выбраться еще сложнее. Море, казалось, наступало на узкую галечную косу, где примостилась кучка яранг, с капищем чукотских идолов на возвышении и деревянной избой с постройками – научной станцией. Живописный скалистый обрыв, с которого открывался величественный вид на темные воды Чукотского моря, производил незабываемое впечатление. У меня захватило дух от суровых просторов. Пока мы подъезжали к «Провидению», местные жители высыпали из своих яранг поглазеть на редкого гостя. Наконец долгое путешествие закончилось. Меня окружили чукотские ребятишки. Я покопался в походной сумке и протянул им шоколадку. Детишки с любопытством посмотрели на диковинку.

– Угощайтесь, это вкусно, – сказал я на ломаном чукотском.

Дальше изъясняться мне помог Иван, а после отвел собак в сарай, где на привязи в стойле жевал сушеный ягель молодой олень. Не успел я взять свои нехитрые пожитки, как дверь дома отворилась, и ко мне не торопясь вышел человек лет пятидесяти с окладистой темной бородой и уставшим взглядом. Так я познакомился с несменным начальником станции – Леонтием Петровичем Семёновым. Жил он в Уэлене лет двадцать, а то и больше.

– Мы ждали вас, Евгений Николаевич, – сказал Семёнов, – проходите в нашу скромную обитель.

– Спасибо, Леонтий Петрович, можно просто Евгений, – уточнил я, – вы не подскажете, Киреев Михаил у вас?

– Проходите, проходите, – не ответил мне Семёнов. – Мы тут с Вассой вдвоем время коротаем. Мне тяжело одному вести наблюдения. Васса вас проводит.

Я удивился. Какая Васса? Где Киреев и все полярники? Картограф, метеоролог? Навстречу мне вышла молодая женщина в скромном сером платье с пуховым платком, наброшенном на хрупкие плечи. Неужели жена! Я улыбнулся и поцеловал ее изящную маленькую ручку. Вассу нельзя было назвать красавицей, но что-то определенно в ней было: то ли поворот головы, то ли точеный профиль, то ли едва уловимый аромат лаванды.

– Евгений Николаевич Ильин, – представился я. – Этнограф из Москвы.

– Моя супруга, Васса Игнатьевна, – ответил за женщину Семёнов. – Ну что же вы стоите как вкопанный, голубчик!

Я минул сени и оказался в просторной комнате. Деревянные стены были увешены картинами в вычурных позолоченных рамках, круглый стол накрыт кружевной скатертью. Что меня удивило, так это отсутствие икон и жуткие статуэтки, вытесанные из камня, на полках буфета. Сундуки по углам комнаты, пара венских стульев разбавляли несколько мещанский интерьер. От громоздкой печки-буржуйки шло тепло. Горел очаг, в котелке что-то аппетитно кипело.

– Это вроде нашей гостиной, – улыбнулась мне Васса, – идемте, я покажу вашу комнату.

Я послушно проследовал за хозяйкой. Она провела меня через темный бревенчатый коридор.

– Здесь у нас радиорубка и метеокабинет, – сообщила Васса, приоткрыв одну из дверей.

Я увидел несколько столов, привычную аппаратуру любой полярной станции.

– Связи нет, – грустно сказала хозяйка, – после того, как утонул наш радист – Шварц, Леонтий Петрович не может наладить связь, ни с кораблями, ни с материком.

– Ну, а географ, господин Киреев, – начал я, – сейчас в Уэлене? Я знаю, что он работал здесь…

После продолжительной паузы Васса заметила:

– В поселении нет вашего друга. Нынче на станции только мы с Леонтием Петровичем.

Мне стало как-то не по себе. Мы прошли вперед, тянуло ледяным сквозняком. Даже стены, утепленные одеялами, не спасали ситуацию. В торце коридора я заметил дверь, закрытую ржавым засовом и навесной амбарный замок.

– Это кладовая, – объяснила Васса, – склад, если угодно, уголь, керосин, запасы есть. Но это вам, должно быть, не интересно.

– Отчего же, – я улыбнулся, – вы, Васса Игнатьевна, как вы оказались на научной станции?

– О-о, это долгая история, – ответила она и остановилась. – Вот ваши хоромы. Прошу…

Я пригнулся, чтобы войти. Потолки были низкими, но изба снаружи казалась намного меньше, чем внутри.

– Располагайтесь, – кивнула мне Васса. – Отдохните с дороги, я позову вас ужинать.

Она прикрыла за собой дверь. Маленькое окошко слабо освещало мою маленькую каморку. Я присел на невысокую железную кровать. Выложил из рюкзака нужные мне вещи: дневник для записей, карандаш, энциклопедию «Народы севера», часы, карманный фонарик и зачем-то старый, еще отцовский компас. Я везде его таскал с собой, будто талисман на удачу. Я протер глаза, усталость брала свое. Куда же подевался Киреев? Вот шельмец! Я завалился на мягкую кровать и крепко уснул.

Разбудил меня странный звук – сначала скрежет, затем тоненькое поскуливание, переходящее на протяжный вой. Волки? Нет, не похоже. Возможно, собаки выбрались из сарая и скребутся под домом? Вой прекратился, послышалось всхлипывание, жалостливое и по-детски трогательное. Боже, у меня галлюцинации? В комнате совсем стемнело. Я включил карманный фонарик и осмотрелся, вроде бы звуки шли из коридора. Вот, снова… эти всхлипывания, переходящие в какое-то бульканье и вой. Так недолго и сойти с ума! Похоже, плач ребенка.

– Евгений Николаевич, вы отужинаете с нами? – вдруг услышал я голос Вассы.

Она зашла ко мне, разгоняя горящей свечой полумрак:

– Вы чего в темноте? Вот же спички. На табурете за кроватью керосиновая лампа!

Я сконфузился из-за своих страхов, мало ли что могло почудиться, и поспешил зажечь фитиль. Вместе мы направились в гостиную.

– Сударыня, простите за бестактный вопрос, – не удержался я, – я слышал странные звуки, а может…

Васса остановилась, посмотрела на меня как-то настороженно и тихо сказала:

– Собаки, видно, скулят. За окном ветер не на шутку разыгрался. Кажется вам все, не берите в голову!

Мы вошли в гостиную. За столом чинно восседал Леонтий Петрович. Он нацепил круглые очки в тонкой оправе и изучал какие-то топографические карты.

– Присаживайтесь, – не отвлекаясь, сказал он, – налей нам, Вассочка, коньячку для бодрости. Из моих запасов. Знакомство отметим.

Я не стал отказываться, тем более, несмотря на пышущую печку, в доме было прохладно. После принятой рюмочки по телу разлилось долгожданное тепло.

– Скоро у местных чукчей праздник… День кита, – отвлекшись от карты, сказал Семёнов. – Тогда вдоволь всего будет, монтак попробуете. Завтра выходите пораньше, вам как этнографу должно быть интересно в обрядах поучаствовать?

– Непременно! – оживился я. – Удачно я подоспел. День кита – древний чукотский праздник, никогда не присутствовал.

И тут я вспомнил, что хотел спросить все время:

– Леонтий Петрович, где же все полярники? Я чего-то не пойму… Шварц утонул, ну а остальные, Киреев, к примеру, вернулись на материк? Тут у вас человек пять должно зимовать, как же так?

Семёнов переглянулся с женой. Васса испуганно опустила взгляд.

– Молодой человек, севера вам не курорт! Это не Ницца и швейцарские Альпы, – нахмурился Леонтий Петрович. – Здесь опасно. Ну, извольте: Шварц утонул в прошлом месяце, картограф Басин и метеоролог Лёвочкин без вести пропали. Пурга тогда мела жуткая. Вели климатические наблюдения… на берегу моря… я весь берег пробежал, к скалам наведался – никого! Каюр наш Иван ходил их искал, да что там! Всем поселением в бурю – не дозвались. Ну, а товарищ ваш, господин Киреев… Мы часто выясняли отношения. Вот намедни он собрал вещи и изволил поспешно уехать.

– Интересно, как у вас все выходит, – недоумевал я. – Нужно оповестить власти, узнать о Кирееве, добрался ли?

– Так, рация, голубчик, не работает, – ухмыльнулся Семёнов. – А за Киреева вы не переживайте. Тогда, кажется, кто-то из чукчей в Рыткучи ехал, вот и подобрали его.

– Как обидно мы разминулись! У нас по пути собаку из упряжки заморозило. Снежный столб, словно пламя, вырос перед нартами.

– Всякое бывает. Я грешу на подземные гейзеры или выбросы неизвестного газа, – пожал плечами Семёнов. – Другие думают, что хозяин тундры, Этын, куролесит. Кому как нравится.

Я немного успокоился. После ужина ушел в свою каморку, сделал записи в дневнике, полистал книгу. Никаких посторонних звуков, кроме привычного лая собак в сарае, я не слышал. Васса прошла по коридору, звеня связкой ключей, я сразу узнал ее легкие шаги. Скрипнула дверь в сенях. Потом все стихло. Я уснул в ожидании.

Начинался День кита. Серая полоска света переходила в сизый сумрак. Я, скучая, прошелся по галечному берегу. Море тихонько накатывало на камни, словно шепча что-то позабытое, похожее на древнее заклинание. Я долго прислушивался к его рокочущим отголоскам. Ко мне подошла Васса. Она была легко одета в какую-то тонкую меховую безрукавку. Мы какое-то время наблюдали за возвращением охотников на байдарах. Жители Уэлена вышли из своих жилищ. Старуха из самой большой яранги, жена местного шамана, появилась с теплящимися угольками и разожгла костер. Ей помогали другие женщины в праздничных кухлянках, они водили хороводы возле разгоревшегося пламени. Я не выдержал и осторожно накинул на плечи Вассе свой теплый пуховик. Она вздрогнула и посмотрела на меня. Серо-зеленые глаза ее казались бездонными, как сам океан, они манили загадочной темной поволокой. Я опешил и опустил взгляд:

– Расскажите, как вы оказались на этом краю земли?

Она вздохнула и отрешенно сказала:

– Я сама из Петербурга. Приехала с экспедицией на корабле с первым мужем. Любовь у нас была такая, что жить друг без друга не могли. В тот же год отправил Семёнов моего супруга на байдаре со звероловами кита гарпунить. Кит лодку перевернул, все в той байдаре погибли. А кит уплыл. С тех пор не люблю я День кита… грустно на сердце.

– А чего же не уехали обратно?

– Привыкла, обжилась… надеялась каким-то чудом, что муж вернется… не хотела верить, что нет его… тела так и не нашли. А я все ждала. Чукчи поклоняются хозяину моря Кереткуну. Я пошла к шаману – Нануку. Он мне раскрыл глаза, сказал, что Кереткун лишь посланник великого Древнего – Ктулху. Показал пиктограммы, там, в пещере. На капище есть идол Ктулху, вытесанный из камня. Мне были видения ночью. Подводный город, имя которому Р'льех, город исполинов, куда не добраться простому смертному. Я не видела Ктулху, но страшный голос шептал – твой любимый возродится со дна и кровь его будет холодна, а жилы стянуты тиной. Но мне было все равно, ночью я пошла на зов.

– И что же, что вы видели? – спросил я, замирая от любопытства.

– Я смутно помню, меня нашли на берегу. Платье было перепачкано илом, в волосах запутались водоросли… но я почти не помню ту ужасную ночь! Я не знала, что мне делать. Шаман камлал, что встречу свою судьбу здесь, в Уэлене… я и осталась… а тут Леонтий Петрович… знаете, а ведь мы с ним даже не обвенчаны… Заберите свою куртку, мне не холодно, а вы совсем окоченеете.

– Что вы! Не стоит! – возразил я.

Она безоговорочно сняла пуховик и отдала мне:

– Я, пожалуй, пойду.

Я не стал удерживать Вассу. Что же произошло в ту страшную ночь? Я открыл свой дневник, пролистал старые записи и наткнулся на некий культ Ктулху по всему миру – от далекой Полинезии и эскимосов Аляски до берегов Британии. Записи я делал неразборчиво, но, видимо, где-то мне уже попадалась эта информация. Я прочитал, что существуют даже человеческие жертвоприношения этому загадочному Ктулху. Тут же я поспешил на чукотское капище. Среди каменных изваяний у столба с непонятными иероглифами бродила юная чукотская девушка. На широком поясе ее кухлянки висел пекуль – женский нож, с черных волос свешивались нити с бусинами. Она мазала чем-то черным голову одного из истуканов, обвешивая его ракушками:

– Ваиргий, Кереткун! Добрый дух, Кереткун!

Заметив меня, она испуганно метнулась в сторону. Ее скуластое лицо поразило меня приятными чертами: маленький пухлый ротик, чуть вздернутый нос и раскосые глаза цвета неба. Васильковые незабываемые глаза! Какая редкость!

– Подожди, не бойся! – крикнул я.

Но беглянка даже не обернулась, она скрылась под пологом самой большой яранги. Чукчи внезапно оживились. К берегу пристали байдары с добычей.

– О-о-к! О-о-к! – кричали звероловы, что означало – удачный промысел.

Охотники были довольны. Они с трудом затянули на берег туши кита и нескольких моржей. В теле кита, покрытого морскими наростами, торчали десятки гарпунов. Голова его была прострелена из ружья. Чукчи со знанием дела начали разделывать тушу. Самый первый кусок мяса достался жене шамана, она отнесла его на капище, остальное стали делить на части. Чукчи взялись за руки, и ходили вокруг добычи, воздевая руки к морю:

– Тайныгыргын! Моргынан! Кереткун! Моргынан Ктулху! Не святой и не грешный! Ты с нами, мы без тебя!

Я удивился: грех или святость, по-чукотски это практически одно и тоже. Чувствовалось какое-то смешение ритуалов. Я подошел к большой яранге и заглянул внутрь. Под пологом я заметил каюра Ивана. Он махнул мне рукой. Собралось человек пятнадцать. Несколько чукчей затянули нудный мотив под монотонное постукивание в бубен. В центр яранги к открытому очагу вышла знакомая мне беглянка. Она начала пританцовывать под аккомпанемент бубна и размахивать пекулем.

– Это Инира, – протиснулся ко мне каюр, – дочь главного шамана Нанука.

Как раз того самого, про которого говорила Васса. Седой шаман в меховом балахоне с бахромой и кисточками сидел в углу яранги, скрестив под собой ноги, с закрытыми глазами. Его лицо, изрезанное глубокими шрамами, было сосредоточенно и спокойно. Инира кружилась возле очага, забавно опуская и поднимая руки. На ее запястьях что-то блеснуло – то ли браслет из рыбьей чешуи, то ли она прицепила себе что-то на руку.

– Это танец рыбешки, – подсказал мне тихо Иван. – Инира – первая красавица в Уэлене.

– У нее голубые глаза.

– Это знак Ктулху, – шепнул каюр.

Инира выполняла ритуал со знанием дела. Она раздувала угольки в очаге, ее движения были похожи на пугливую рыбку и завершались громкими возгласами:

– Анкы – келе! Кереткун! Дух моря! Кереткун!

– Кереткун! Йъаткольын гым, акаюм Ктулху! Не забудь нас в своих снах, великий Ктулху! – вторил ей шаман Нанук.

Его глаза тоже были светлые, прозрачные, как родниковая вода… и на запястьях Нанука серебрилась рыбья чешуя. Инира чем-то окуривала жилище, ароматный пряный дым окутал все вокруг. На шее шамана я заметил полоски слипшейся кожи, похожие на жабры. Это еще больше поразило меня. Верно, почудилось. Я не мог больше находиться в этом чаду! Прочь, прочь из яранги. Морозный ветер ударил в лицо, срывался мелкий снег. Я прищурился. Серое низкое небо давило на глаза. Вокруг меня сновали чукчи, они тащили куски разделанного китового мяса. От кита остался лишь ободранный остов, остатки пиршества обгладывали собаки. Мне стало жаль морского исполина и мерзко на душе. Особенно когда я шел мимо мясных ям – ывэрат, заполненными рулетами из моржовых туш. Я отвернулся, поморщился и вдруг заметил позади себя Иниру, дочь шамана. Она поравнялась со мной.

– Инира, – осторожно обратился я. – Не бойся, я лишь хотел спросить тебя…

– Я видела, как ты наблюдал за мной, господин, – тихо сказала девушка по-русски, оглядываясь.

Она поправила выбившиеся из-за капюшона волосы, и тут я отшатнулся – оттенок ее кожи был зеленоватый, а между пальцами – тонкие перепонки.

– Уходи отсюда, господин, – понизив голос, шепнула Инира. – Ты хороший человек. Уезжай с Черной земли. Так будет лучше.

– Кто ты? – вырвалось у меня.

– Лучше тебе не знать, господин. Бойся не меня. Бойся бородатого жреца. Завтра тебя привяжут к столбу, и волны заберут твою душу. Навсегда… и помни – белая женщина не такая, как мы. Но она – мать одного из нас. Такова воля Ктулху.

– Чья мать? Все чукчи поклоняются Ктулху?

– Нет, господин, только на Черной земле. Ктулху шепчет нам всем во сне. Когда Элькэп-энер засияет над Уэленом, великий Древний будет ждать своей жертвы. Тогда восстанет его посланник Кереткун. Так было и так будет. Ты хороший человек… я вижу… уходи с Черной Земли, пока не поздно…

Видно, чем-то приглянулся я северной красавице. Инира посмотрела на меня раскосыми голубыми глазами и убежала к самой кромке воды. Я вернулся на станцию. Леонтий Петрович работал в метеокабинете. Я тихонько постучал и зашел в радиорубку. Семёнов что-то черкал в книге наблюдений.

– Ну, что, аппаратуру не наладили, Леонтий Петрович? – спросил я.

– Нет, к сожалению, – почесал бороду Семёнов, – грешу на передатчик, полагаю, он неисправен.

– Нужно что-то делать!

– С кораблем у нас связи нет, до Рыткучи верст двадцать, каюр Иван всегда почту доставит. Справимся. Как управлюсь с делами, непременно закажу передатчик и разрядник. Радиста бы нам выписать откуда-нибудь, он бы и починил.

– Может, вам помочь?

– Если не затруднит, скоро восемь, пора делать замеры, – вздохнул Семёнов. – Вы, голубчик, сходите на метеоплощадку, в психрометрической будке снимите показания гигрометра, дождемера… Возьмите фонарь.

Я прошел по коридору, захватил в сенях переносной фонарь и вышел на улицу. Флюгер Вильда вертелся из стороны в сторону. Надвигалась буря. Будка располагалась на двухметровой высоте от земли. Рядом поблескивала железная мачта со стеньгою. Антенна была приспущена, как и полагалось в зимнее время. Когда я спустился с лесенки, у дома метнулась чья-то тень. Я поспешил внутрь, ветер сбивал с ног. В предбаннике я буквально наткнулся на Вассу, в сенях было тесно. Я чувствовал ее дыхание, глаза блеснули в полумраке.

– Позвольте пройти, – шепнула она, – я кормила оленя.

– Простите, – смутился я, пропуская ее вперед.

– Вас ждет Леонтий Петрович, – сказала, скрывшись в темном коридоре.

Я зашел к Семёнову, обменялся дежурными фразами, записал данные. В гостиной я остановился возле фигурок, пылившихся на полках. Они были весьма схожи с каменными истуканами на капище. А самая большая фигурка изображала жуткое существо на лягушачьих ногах с головой осьминога и тьмой щупалец на голове. В комнате появилась Васса.

– Прошу прощения, а кто увлекается древним культом? Я вижу здесь фигурки Ктулху, Кереткена и…

– Это Леонтий Петрович, – перебила меня Васса, – поставьте на место, он очень бережет свою коллекцию.

Тут я невольно вспомнил предостережения юной Иниры. Когда полярная звезда – Элькэп-энер – загорится на небе, будет жертвоприношение. Мне стало как-то не по себе. Ужинать я не остался, заперся в своей каморке, пытаясь уснуть. Слишком много впечатлений в День кита! Я ворочался с боку на бок, пока не услышал жалкие всхлипывания, переходящие то ли в кваканье, то ли мяуканье. Я быстро вылетел из комнаты. В полутьме что-то шлепнулось рядом со мной, склизкое и теплое, воняющее протухшей рыбой. Я включил свой карманный фонарик и чуть не лишился рассудка: рядом у стены сидело на корточках мерзкое существо, покрытое бородавчатой кожей, с большими рыбьими глазами навыкате и растянутым толстым ртом. Оно опиралось на лягушачьи лапы, растопыривая острый плавник на сгорбленной спине. Чем-то существо напоминало ребенка, но очень отдаленно, хотя взгляд можно было назвать осмысленным. За тварью тянулся мокрый след по всему полу от двери в кладовую. Я осторожно направился складскому помещению и услышал слабый стон. На ледяном полу лежала Васса. Лоб ее был рассечен чем-то острым. Я, оглядываясь на поскулившую тварь, поднял Вассу на руки и отнес на свою кровать. Неужели, это существо набросилось на нее? Когда я выглянул из комнаты, то твари нигде не было видно. Я промокнул Вассе лоб. Она застонала и открыла глаза:

– Слава Богу! – воскликнул я. – Что здесь происходит, сударыня? Я видел ужасного уродца, это адское существо набросилось на вас? Это оно выло по ночам?

– Это адское существо, как вы изволили заметить… моё дитя… нет, вы не ослышались… я просто поскользнулась. Повсюду его слизь.

Я схватил ее за плечи:

– Что происходит, в конце концов?

Васса присела на кровати, ее светлые волосы разметались по плечам, глаза горели непередаваемым блеском:

– Та ночь на берегу… дала свои плоды… во сне я видела покойного мужа, покрытого чешуей, зелеными наростами… он вышел из глубин и унес меня в холодные воды… через пару месяцев я поняла, что жду ребенка. Когда пришло время, ребенок родился совершенно обычным, Семёнов даже немного разочаровался, но младенец менялся на глазах, он превращался в глубоководного. Мы держали его в кладовой, на ночь иногда выпускали на волю. На станцию командировали научные экспедиции. Самое страшное началось, когда Леонтий Петрович стал читать мантры, а чукчи танцевали вокруг жертвенного столба… на капище, им нужны были новые жертвы, новые глубоководные!

– Вы хотите сказать, что все полярники были приманкой для культа Ктулху? Вы сами в это верите? А Киреев, Михаил Киреев? Что с ним? Неужели…

– Да! Да! Да! Теперь он один из них.

– Инира, дочь шамана, предупреждала меня об опасности. Кажется, я начинаю понимать – голубые глаза у чукчей не красивая мутация, а лишь начало превращения…

– Шаман Нанук – белый шаман, он лишь исполняет указания жреца.

– А жрец, выходит, Семёнов!

Тут я вспомнил чешую на руках шамана, перепонки на пальцах, сросшиеся жабры на шее Нанука. Меня передернуло от ужаса:

– Шаман и его дочь тоже глубоководные? А Кереткун, которому всегда поклонялись приморские чукчи?

– Кереткун лишь посланник. Глубоководные всегда были, есть и будут. Они среди нас, повсюду. А кто-то становится глубоководными после жертвоприношения. Сначала читают мантры, а затем бросают в море, откуда выходят они – уже глубоководные. Раса, поклоняющаяся древнему Ктулху. Этого не избежать.

– Так это была бы и моя участь? Нет-нет! А вы? Разве вы хотите переродиться в это существо?

Васса отрицательно замотала головой. Я схватил ее за руку:

– Бежим отсюда. Васса, послушайте, вы должны пойти со мной! Сейчас или никогда!

– Семёнов нас не оставит, пошлет Ивана в погоню.

– Стоит попробовать. А куда делось существо из кладовой?

– Я отпустила его к морю, – ответила Васса. – Ему там будет лучше, чем сидеть взаперти. Леонтий Петрович не хотел его выпускать. Надеялся вырастить живое божество, чтобы все уверовали еще больше. Хотел иметь власть не только над Уэленом.

В коридоре – никого. Заглянув в кладовую, я схватил ружье. Мы на цыпочках прошли мимо радиорубки. Теперь понятно, почему постоянно пропадала связь с материком. Я осторожно заглянул в приоткрытую дверь. Леонтий Петрович сидел к выходу спиной. На столе у него были расставлены фигурки Древних из гостиной. Он что-то шептал над ними. На его затылке я увидел острый плавник, совсем как у отвратительного отпрыска Вассы. Скрипнула половица. Семёнов резко обернулся: его глаза заволокло белой полупрозрачной пленкой, на щеках виднелись проступавшие чешуйки. Я схватил Вассу за руку и бросился в сени. За нами гнался Семёнов, его шаги гулко отдавались в темноте. Васса прихватила пару кухлянок и выскочила в сарай. Я перезарядил ружье. Навстречу ко мне, словно завороженный, несся Семёнов. Его лицо передернуло ужасной гримасой. Я отступил на шаг и выстрелил в дверной проем. Грузное тело Леонтия Петровича завалилось на бок. Я понял, что он жив.

– Евгений, ну, где же вы? Скорее! Мне нужна ваша помощь! – услышал я крик Вассы.

Я сбежал по ступенькам, собаки разрывались от лая. Васса вывела из стойбища испуганного оленя. Она торопилась впрячь его в грузовые нарты с широкими полозьями, обвитыми китовым усом. Я помог Вассе натянуть на оленя недоуздок, поправил лямки. Олень вздрагивал и тянул ноздрями морозный воздух. Васса была так близко от меня, я ощущал ее трепет. Я неумело стеганул вожжами. Олень нехотя тронулся. Мы ехали через весь Уэлен. От некоторых яранг поднималась струйка дыма – значит, очаг еще не потушен. На темном небосклоне низко висели далекие звезды, из-за туч вышла полная багряная луна. Васса подгоняла негромкими выкриками оленя, нарты ехали вдоль побережья. В свете луны на галечный берег накатывали пурпурные волны. Они вздымались все выше, у меня захватило дух от грандиозной ночной картины, когда узкая полоска суши оказывалась во власти бушующего моря. Волны отхлынули, из самих глубин мироздания на побережье выходили странные существа, их было много: с рыбьими плавниками, пупырчатой кожей и длинными когтями на лягушачьих лапах. Глубоководные! На некоторых остались лохмотья одежды, в других еще угадывались человеческие черты. Среди них наверняка были полярники. О, нет! Кажется, я узнал Киреева, он еще не принял ужасающий облик, он звал меня. Сам океан нашептывал мне присоединиться к их неспешному, даже торжественному шествию. На горизонте, там, где море сходилось с небом, появился исполинский торс Кереткуна с черным лицом, обмотанный моржовой шкурой. Он смотрел на красную луну, а воды вокруг заполнились плавающими китами. Васса зажмурилась, узнав в одном из глубоководных своего покойного мужа, позади него по колено в воде плелся их уродливый детеныш…

Нарты неслись слишком быстро. Я знал, что олень устанет, но самое главное было выбраться с Черной земли. Вот мы минули сопки с темными вершинами, и перед нами раскинулась бесконечная тундра. Прошло несколько часов пути. Олень выбился из сил, но все еще тянул нарты. Я обернулся назад и увидел вдалеке черные точки.

– Это Семёнов послал Ивана, – крикнула Васса, – я же говорила, нам не уйти! Каюр быстро нас нагонит.

– Давай попросим духа тундры – Этына – нам помочь, – обреченно усмехнувшись, сказал я. – Иван говорил, что Этын – добрый дух. День кита – не его праздник, он не подчиняется Ктулху. Отдадим ему оленя или хоть каюра Ивана пусть забирает… Боже, что я несу!

Васса громко рассмеялась. От безысходности. Я полез в карман, достал компас и бросил его в снег. Вещь была мне дорога, я надеялся что-то доказать себе этим поступком. Упряжка собак нагоняла нас. Все ближе слышался их звонкий лай и покрикивания Ивана. Значит, Семёнов точно жив. В полнолуние после Дня кита глубоководные вышли из глубин. Это выглядело ужасающе, у меня не нашлось бы слов, чтобы описать весь этот подводный апокалипсис. И сегодня я мог бы стать одним из них! Нет, нет!.. Вдруг нарты встали, олень дернулся и упал в рыхлый снег. Что же Этын? Ему нужна другая дань? Я выскочил из нарт, помог выйти Вассе. Взяв рюкзак, мы пошли вперед, где-то позади маячили черные сопки Уэлена и раздавался зычный голос Ивана. Мы бежали по снегу, взявшись за руки, в надежде сохранить последние минуты свободы. За спиной послышались возня, визг собаки, крик Ивана. Внезапно наступила тишина. Мы обернулись и встали, как вкопанные: огромный белый медведь, непонятно, откуда появившийся в бесплодной тундре, переломил шею каюру и разметал в разные стороны покалеченных собак. Я нащупал в рюкзаке перочинный ножик, но куда мне с такой игрушкой против медведя. Косолапый встал на задние лапы, мотая из стороны в сторону обмякшее тело каюра и оставляя следы кровавой расправы на снегу. После он бросил добычу, громко взревел, глядя на нас маленькими черными глазками, и развернулся в противоположную сторону – к морю. Важно ковыляя, белый медведь растворился в снежной поземке.

– Его послал Этын! – вырвалось у меня. – Спасибо доброму духу!

– А может, это и был дух тундры? – с облегчением спросила Васса.

Я наклонился и заметил, что в снегу что-то блестит. Мой компас. Этын вернул мне вещицу. На небе заиграли разноцветные сполохи, ярко горела полярная звезда – Элькэп-энер. Добрый знак. Мы поднялись с Вассой на возвышенность. За ней мирно спало село Рыткучи, высилось здание почты и домик управляющего. Дошли все-таки. Нас приняли и обогрели, удивляясь редкой удаче не замерзнуть в тундре. Об ужасах Черной земли мы никому не сказали. Больше я не интересовался северным фольклором, не грезил Днем кита, а переехал в Петербург и стал скромным преподавателем географии в университете. С Вассой в скором времени мы обвенчались. Страшная тайна соединила наши сердца навсегда. Мы старались не вспоминать о произошедшем, но иногда во сне я слышал наступающий рокот северного моря и видел уродливые силуэты глубоководных, восставших из пенных вод…

Александр Лебедев

Моя творческая карьера началась в 5 лет с небольшого фанфика на злоключения моряка Рутерфорда из знаменитой книжки «Водители фрегатов». С 2018 года я являюсь активным участником конкурсов на площадке «Квазар», и мои рассказы можно найти почти во всех его сборниках, а также стал участником дебютного выпуска фантастического журнала «Рассказы». Пишу преимущественно фантастику.

Тайна рыбного филе

Обычным июньским утром в деревне Обор, что расположена в районе имени Лазо Хабаровского края, на улице Дороша остановился покрытый бурой пылью японский седан производства компании «Тойота». Из передней левой двери выбрался молодой мужчина, одетый слишком уж по-городскому для этих модой забытых мест. Размяв затекшие после долгой поездки ноги, он принялся озадаченно озираться по сторонам. Стоит отметить, что автомобиль остановился в самом начале улицы – на пригорке, с вершины которого она тянулась далеко вниз, теряясь за поворотом. И по обе стороны посыпанной щебнем дороги, за перекошенными заборами из одинакового серого штакетника, не было ни намека на какое-либо жилье. Лишь поросшие сорняками дворы, за которыми чернел лес.

Пассажир «тойоты» спустился с пригорка к ближайшей калитке, заботливо запертой на заржавевший крючок, и побарабанил пальцами по выкрашенному в буро-зеленый больничный цвет почтовому ящику. Прошел к следующему двору, обнаружил еще один почтовый ящик, висящий на железном столбе, и осторожно заглянул в узкую щель. Затем просунул туда смартфон, сделал снимок содержимого и потом долго изучал его, выкрутив яркость экрана на максимум. Удивленно крякнув, он проследил взглядом по дороге до того самого места, где улица сворачивала за поросший жиденьким лесом холм. Почтовые ящики единого образца перед каждым двором, ряды штакетника и мертвая тишина – ничего более он не увидел.

Молодой человек пожал плечами, развернулся и направился к машине. Спустя пару минут «тойота» припарковалась перед одноэтажным зданием из белого кирпича, стоящим по улице 40 лет ВЛКСМ, и её пассажир незамедлительно вошел в деревянные выкрашенные в синий фирменный цвет «Почты России» двери. Внутри его ожидал вполне хрестоматийный деревенский почтамт. Воздух, напоенный купажом из сургуча, дешевой бытовой химии и бумаги, мерное гудение ламп дневного света, нечленораздельное бормотание то ли радио, то ли телевизора, скрытого за стойкой, и звон дверного колокольчика, сигнализирующего работникам, что в их сонное царство проник посторонний.

– Добрый день, – приветствовал незримых сотрудников «Почты России» посетитель.

– Драсьте, – буркнула всклокоченная голова, взошедшая над синей пошарпанной стойкой.

Голова застыла в старомодном полукруглом окошке, проделанном в стеклянной перегородке, увешанной календарями и ассортиментом предметов первой сельской необходимости. Молодой человек пару секунд смотрел на неё, примеряя ей образ Горгоны Медузы. Для Медузы щеки были все ж великоваты, а вот для тех забавных херувимов на стародавних картах, изображающих дующий из углов ветер, самый раз. Улыбнувшись столь остроумному сравнению, мужчина поинтересовался, кто в этом учреждении отвечает за разнос почты по адресатам.

– Го… – на автомате начала было отвечать несостоявшаяся Медуза, но бюрократическая паранойя сработала вовремя.

Нахмурившись, владычица почтамта гаркнула:

– А вы кто такой будете, чтобы я вам давала служебную информацию?! А?!

– Сухарев Андрей Владимирович, – вежливым деловым тоном отчеканил молодой человек, дисциплинированно растянув тонкие губы в улыбке. – Я представляю ГУ ЦКБ, департамент внутреннего контроля, Москва.

– Гэ… У… Цэ-ка-бэ… – встревоженно протянула голова, стремительно бледнея от столь зловещей аббревиатуры на устах.

В системе, где имя и фамилия носят сакральный характер для любого гражданина, стремящегося к максимальной незаметности – не сглазят, так жалобу какую-нибудь накатают – открытость и дружелюбие могли значить только одно. Человек, их проявляющий, имеет власть. И неизвестная аббревиатура, и мистическое сочетание слов «департамент – контроль – Москва» ясно свидетельствовали о том, что служебную информацию неожиданному посетителю выдать не только можно, но и нужно. Всенепременно и как можно скорее. Чтобы он не дай бог не заинтересовался чем-нибудь ещё.

– Гоша! К тебе пришли! – гаркнула голова и два напомаженных вареника под её носом то ли свело судорогой, то ли голова улыбнулась.

В дверном проеме за головой появился субтильный «мужчинка», как его мысленно охарактеризовал гость из Москвы. Узкие плечи скрывал тщательно ушитый форменный пиджак; растительность на длинном худом лице отсутствовала, за исключением тонких бровей, носивших следы регулярной работы пинцетом; в одном ухе чернело заросшее отверстие от «тоннеля», а мочка второго отсутствовала – ухо заканчивалось безобразным лиловым рубцом.

Гоша вцепился голодным взглядом в посетителя и тяжело задышал, ничуть не скрывая своих эмоций. Однако, когда молодой человек представился и обозначил цель своего визита, от энтузиазма почтальона не осталось и следа. Вжав голову в плечи так, что острый подбородок спрятался за воротом пиджака, сотрудник почты лишь судорожно кивал, не в силах произнести ни слова. Однако на вопросе про улицу Дороша его собиравшаяся машинально кивнуть голова замерла.

– С две тысяча тринадцатого года на этот почтамт поступило более трех тысяч отправлений в адрес граждан, проживающих по улице Дороша, и около пятисот отправлений было сделано с их же адресов. В том числе в прошлом месяце семьдесят два заказных письма, – уточнил Сухарев. – И по каждому отправителем получено уведомление о вручении. И кроме вас, Георгий, других разносчиков почты в Оборе нет.

Ошеломленный цифрами Гоша снова кивнул, и его влажные от ужаса глаза теперь были прикованы к шевелюре владычицы почтамта, которая, в свою очередь, буравила немигающим взором столичного контроллера.

– Так где же адресаты? – спросил наконец молодой человек.

– Марина Ивановна, – пролепетал «мужчинка», ища защиты у головы, которая ни в коей мере её давать не желала.

– Где адресаты, Гоша?! – рявкнула она в унисон представителю департамента.

– Что?! – удивился он и расплакался, выдувая из тонкого носа склизкие пузыри.

– Это она! – вдруг закричал он, пятясь назад в темноту подсобки. – Цыгане ей платят!

– Ой, Гоша, не жить тебе, гнида, – прошипела Марина Ивановна, не спуская глаз с посетителя.

Молодой человек с совершенно бесстрастным лицом наблюдал за разворачивающейся драмой, сути которой он пока еще не улавливал. Но смесь удивления и жгучего любопытства скрывать становилось всё сложнее. Шутка ли – целая улица без единого дома, но на тридцать три почтовых адреса которой регулярно доставлялась корреспонденция. И внезапно всплывшие посреди драматического разоблачения коррупции деревенского значения цыгане.

– А вы думаете, что раз из Москвы прилетели, теперь тут указывать мне будете?! – неожиданно преодолела страх перед начальством владычица почтамта и перешла в отчаянное наступление. – Да, цыгане там числятся! Страхом нас держали тут! А что такого?! Ну клали им письма туда, а они забирали куда-то! Что это теперь, преступление?! Хотите, чтобы Гоша к ним в лес ходил?! Да и нету их уже больше, цыган этих! Небось и писем-то получать некому!

– Цыгане? – переспросил Сухарев, выждав момент, когда всклокоченная голова наконец возьмет паузу, чтобы глотнуть воздуха для продолжения тирады.

– А корочку пусть покажет! – взвизгнул из подсобки Гоша.

– Документики-то, да! – подхватила Марина Ивановна и энергично прильнула к окошку, словно уверена была в том, что без труда протиснется в него.

– Документы у вас есть?! – возопила она угрожающе, вдохновленная внезапным бюрократическим озарением.

Молодой человек не стал дожидаться дальнейших проявлений пробудившейся в Медузе отваги и ретировался на пыльную улицу. Задумавшись, он подошел к машине с привычной стороны и, открыв дверь, некоторое время недоуменно взирал на водителя, который за время командировки уже к этому московскому недоумению привык и лишь молча ухмыльнулся.

– М-да, все страннее и страннее, – пробормотал Сухарев, обошел «тойоту» и сел с другой стороны.

– Перекусить бы! – предложил водитель.

Представитель департамента внутреннего контроля внимательно посмотрел на его похожее на луну лицо с плоским носом – водитель был родом из местной туземной деревни – и спросил:

– Слышал что-нибудь о цыганах?

– Дикие они, – как всегда лаконично ответил тот.

– Тогда поехали перекусим.

«Дело пахнет крупным мошенничеством. Фиктивные адреса, фиктивная регистрация – местные говорят, что в этом замешана банда цыган. Я еще муницпалов опрошу, а потом стоит краевые напрячь. Пусть Богданович пока банк пробьет. Если тут такой масштаб, можно слить весь портфель обратно или пересчитать дисконт».

С характерным звуком сообщение отправилось, несмотря на всего одно деление. Сухарев смахнул с экрана смартфона рамку корпоративного мессенджера и покосился на дымящуюся олдскульную тарелку с оранжевой каемкой, которую только что перед ним поставил Александр – так звали водителя, несмотря на совершенно не-александровую внешность.

– Рыба, – коротко обрисовал обеденные перспективы он и сел напротив с точно такой же тарелкой, на которой вперемешку с тушеными овощами лежали аппетитные ломтики белого рыбного филе без единой косточки.

Сухарев отложил смартфон в сторону и осторожно наколол маленький ломтик филе на древнюю вилку. Понюхал, поморщился – больше инстинктивно, ибо антураж придорожной кафешки для водителей-лесовозов не обещал совершенно ничего хорошего, – и положил в рот.

– Да ладно, – искренне удивился москвич и отправил в рот кусок побольше.

– Это ж сибас! – ответил Сухарев на вопросительный взгляд водителя. – Наисвежайший сибас. Я на Сардинии такой ел в последний раз! В Москву уже перемороженный привозят, мертвечина жесткая. А тут… Откуда?

– Да, странная рыба, – согласился Александр, осторожно жуя.

– У вас что, тоже водится такая? – принялся допытываться у водителя Сухарев.

– Нет, это не местная рыба, – со знанием дела ответил тот. – Тут река. Тут нет такой рыбы. И на море такой нет. Наверное, купили.

– Купили? – Сухарев ухмыльнулся, быстро очистил тарелку и подошел к высокому прилавку, за которым стояла хрестоматийная деревенская дева с роскошными русыми косичками, спадающими на плечи из-под пластикового продавщического колпака, и зияющими дырами на месте двух отсутствующих зубов в беззаботной улыбке.

– Прошу прощения, – обратился Сухарев к деве, – мне очень понравилось ваше блюдо. Хотел поблагодарить вашего ше… Повара.

– А это я! – искусно заливаясь румянцем смущения, ответила дева и принялась кокетливо теребить длинными мозолистыми пальцами косичку.

Молодой человек одарил повара обворожительной улыбкой и спросил:

– А где вы берете такую чудесную рыбу? Если я не ошибаюсь, это средиземноморский сибас.

– Си-бас? – переспросила дева и чуть замялась. – Ой, я не знаю, это хозяин у цыган брал с заимки. А сейчас и не знаю, где брать будет.

– А что, у цыган с заимки возникли перебои с сибасом? – уточнил Сухарев, заинтригованный столь разносторонним участием неких цыган в жизни местного населения даже больше, чем, собственно, редкой для этих краев рыбой на обед.

– Ой, ну вы что, не слышали? – девушка округлила глаза и, перейдя на шепот, выдала Сухареву страшную тайну. – Их же выгнали с заимки позавчера. Я сама с Сидимы, так что много не знаю. Но слышала: там весь Обор как один встали! Прямо революция! Махач был, выстрелы. Порезали кого-то. Насовали им…

Остросюжетный, по меркам придорожного кафе для лесовозов, рассказ занял некоторое время. Конечно же, очаровательный слушатель в столичном прикиде выражал неподдельный интерес и тщательно округлял глаза по случаю особо ярких эпизодов. Помимо интереса к описываемым событиям, слушатель проявил интерес и к косичкам, которые рассказчица теребила все энергичней, и смущенно скользнул умными (не то что у сидимских гопарей) голубыми глазами по небрежно зашнурованному декольте модной китайской блузки. И вообще он был таким милым и интеллигентным, но с большими загорелыми бицепсами, которые наполовину закрывали закатанные рукава клетчатой рубашки, что не ответить на пару дополнительных вопросов дева просто не могла. И спустя пару минут она с томной улыбкой провожала взглядом пылящий «краун», попутно составляя новый рассказ, что поведает вечером сестре, а в субботу – подругам на дискотеке. Рассказ о загорелом столичном красавце, агенте ФСБ (ну а кому еще нужны эти проклятые цыгане после грандиозного махача накануне), который глаз не сводил с её упругих…

Путь к заветной цыганской заимке пролегал по лесной дороге, уходящей на север от Обора. Дорогу пересекал неглубокий каменистый ручей. И именно на дне ручья совершенно незамеченными оказались самодельные шипы из толстой проволоки, пробившие оба передних колеса «тойоты».

Помрачневший Александр сдал назад, благо что у машины был задний привод, и съехал на обочину в кусты. Когда он обошел кругом автомобиль и оценил повреждения, из его немногословных уст вырвалось емкое и лаконичное ругательство. Затем на плоском лице воцарилось обычное спокойствие – он ждал указаний от пребывавшего в замешательстве столичного контролера.

Сухарев взглянул на экран смарт-часов, прикинул расстояние до Обора – сети, чтобы включить онлайн-карты, не было – и решительно зашагал через речку. Задерживаться еще на день в этой дыре ему не хотелось, а до цыган, если верить деревенской тавернщице – почему-то это слово показалось ему наиболее подходящим для рассказчицы из закусочной – тут было не более трех километров. Как от Третьяковки до Нескучного сада, каких-то полчаса энергичной ходьбы. Водитель, не имея возражений, подтянул дорогие джинсы, привезенные женой-челночницей из китайского Фуюаня, и поплелся через ледяной поток за важным пассажиром.

Через десять минут пути, когда дорога огибала лесистый холм, наверху, в кустах орешника, послышался шорох, и с металлическим звоном под ноги путникам упало нечто блестящее. Пока нанаец инстинктивно выхватывал из кобуры травматический пистолет и шарил узкими глазами в поисках источника шума, Сухарев наклонился и поднял металлический предмет с земли.

– «За отвагу. СССР», – прочитал он медленно вслух надпись на потемневшем от времени кругляше, и тут рядом упало еще несколько медалей.

Следом из кустов появилось смуглое исцарапанное лицо, принадлежавшее ребенку неопределенного пола. Большие черные глаза и широкие губы навели Сухарева на предположение, что это цыганенок. А уж когда ребенок заговорил, стало ясно, что это цыганская девочка.

– Эй, куда идете?! – звонко, с сильным восточным акцентом, выкрикнула девочка – на вид ей было лет двенадцать.

– На заимку, за рыбой, – ответил молодой человек, с любопытством разглядывая неожиданную обитательницу леса.

– Врете! Ваши пришли – всех побили, порезали, дома порушили, машины пожгли! Не стыдно вам? Вот медали, ордена! Мы в войне за вас сражались, а вы – неблагодарные!

– В войне? Это что ж, тебе девяносто лет? – усмехнулся Сухарев.

– Не мне, а дедушке Мише, – обиделась маленькая цыганка.

– Ну так покажи, где твой дедушка. Мы из Москвы, пришли разобраться, что тут происходит.

– Нет вам веры, русским.

– А кто тут русский? – удивился Сухарев и повернулся к луноликому водителю. – Вот ты – русский?

– Ага, – уверенно кивнул нанаец.

Представитель департамента контроля качества засмеялся, собрал валявшиеся на дороге медали и зашагал дальше по дороге, не обращая внимания на ругань и причитания юной цыганки. Водитель не отставал, но постоянно косился на бредущую сбоку по пригорку девочку, держа руку на кобуре.

– Следов много, – сказал он мрачно, поравнявшись с боссом.

– Ну так тавернщица так и говорила. В едином революционном порыве, или что-то вроде того.

– Мои дядья поехали за подмогой! Когда вернутся, вам всем не поздоровится! – сыпала угрозы тонким голоском цыганка, не отставая ни на шаг.

– Тут вообще много цыган? – поинтересовался Сухарев у нанайца, на что тот один раз отрицательно мотнул головой.

– В мою деревню азербайджанцы приходили, в рабство уводили, в лес, на промысел. Но мы от них отбились потом. Армяне приходили к соседней общине – мы и им помогли отбиться. А цыгане только в Хабаровске есть.

– Одни кавказцы, что ли, досаждали? – Сухарев хмыкнул. – А русские никогда так не делали?

– А русские – ленивые. Они сами там в рабстве были у азербайджанцев, как и мы.

Завибрировали смарт-часы на запястье. Сухарев достал из заднего кармана брюк черную лопату смартфона и быстро пробежал глазами пришедшие сообщения.

«Фамилии числятся русские, но на сканах паспортов рожи явно цыганские. По портфелю нужны прям доказательства по коррупционной схеме – только тогда можно на дисконт. По Обору только карты, там проценты и пеня в основном. Мы и так за полпроцента забрали весь портфель».

– Ну и зачем я здесь тогда? – недовольно фыркнул молодой человек и забарабанил пальцами по экрану.

«Сто с лишним человек зареганы по одной улице и оформили пятьсот карт, которые нам слили. В ДЫРЕ, куда ни один нормальный коллектор не поедет! Кто вообще портфель анализировал?! Я понимаю, что эти сто миллионов всего процент от портфеля, но мы не благотворительная контора, да? Пинай Богдановича, пусть накопает еще что-нибудь. Надо засунуть им обратно этот портфель по самую глубину души!»

– Заимка, – произнес Александр.

Дорога вывела на пригорок, с которого открывался весьма живописный для суровых таежных краев вид. Окаймленная лесистыми холмами, перед взором нежданных гостей простиралась зеленая долина удивительно правильной овальной формы, в самом центре которой блестело на солнце не менее правильное овальное озеро. Вокруг озера расположились различные постройки, в которых сразу узнавался цыганский стиль – колонны, башенки, нелепая смесь архитектурных элементов, которую язык не поворачивался назвать «эклектикой», и очень много лепнины, местами сверкавшей позолотой. Но то были дома у озера, принадлежавшие элите «заимки». Чем дальше от озера, тем жилища становились скромнее и тем больше появлялось хозяйственных построек.

Однако даже издалека было видно, что цыганский поселок постигло бедствие рукотворного характера. Роскошные золотые рамы окон ощетинились клыками разбитых стекол. Стены были изрисованы и обожжены. Черепица местами сколота, а часть крыш свидетельствовала о не так давно потухших пожарах. Между домами виднелись обугленные остовы внедорожников и грузовиков. Но самое необычное последствие «антицыганского восстания» лежало у подножия каменной ступенчатой пирамиды, возведенной на дальнем берегу озера.

– Статуя? – вырвался из уст Сухарева удивленный возглас.

Вдруг из кустов, среди которых все еще скрывалась девочка, осыпавшая проклятьями и угрозами непрошеных гостей, появилось гротескное существо, в котором сложно было с первого взгляда узнать человека. Да и со второго тоже. Низкорослый – не больше метра – гуманоид с непропорционально большой – раза в два больше, чем у Сухарева – головой, да еще и закутанный в одеяло, сшитое из сотен лоскутов, при ближайшем рассмотрении оказавшихся рыбьими шкурками. Гуманоид выбрался на дорогу, смешно переваливаясь из стороны в сторону, и уставил две пустые глазницы на оторопевшего Сухарева.

– Никогда не видел такой рыбы, – заключил нанаец, успевший не только наставить на гуманоида дуло пистолета, но и тщательно разглядеть его наряд.

– Это карлик-гидроцефал, – поделился своими наблюдениями сотрудник департамента контроля и нервно засмеялся. – В халате из рыбьей шкуры.

– Нанайцы шьют из рыбьей кожи хорошую одежду. Но не такую, – Александр неодобрительно покачал головой. – Очень злая одежда. Черная. Грубая.

Лицо карлика-гидроцефала было испещрено очень глубокими морщинами, но при этом отсутствовали даже намеки на какую-либо растительность. Ни единого волоска ни на подбородке, ни на бровях, ни на выпуклой, покрытой сеткой черных кровеносных сосудов, лысине. Бордовые глазницы были широко открыты, а откуда-то глубоко из выпяченной вперед грудной клетки доносился мерный хрип, словно карлик что-то напевал.

– Деда Миша! – из кустов выпрыгнула девочка, одетая в цветастый китайский комбинезон.

Она подбежала к самому необыкновенному деду на свете – из тех, что доводилось видеть гостю из столицы – и потянула его за рукав безразмерного балахона:

– Деда, пойдем!

Сухарев попытался представиться, но карлик-гидроцефал совершенно не воспринимал его речь и стоял, как вкопанный, даже не качаясь под напором пытающейся утащить его в кусты девочки. Тогда, исчерпав попытки наладить контакт с гуманоидом, Сухарев решил продолжить путь в поселок, но только он заступил за некую невидимую черту, как карлик-гидроцефал взвыл хриплым альтом, так что все внутри молодого человека сжалось от какого-то метафизического ужаса.

Он сделал шаг назад – и вой прекратился. Шагнул вперед – и снова назад. Загадочный дед оставался на месте и очень необычным способом заставлял оставаться на месте непрошеных гостей.

– Да ну ладно, – разозлился Сухарев и решительно зашагал вперед, стараясь не обращать на вой карлика внимание.

Однако это было очень и очень сложно, так как звук, что издавал старый цыган, пробирал до костей, а на пятом шаге из носа самым натуральным образом потекла кровь. Сухарев остановился, тщетно пытаясь собрать весь свой здравый смысл в кулак, чтобы противопоставить его накатывающему волнами страху. Вдруг в его мозгу что-то щелкнуло. Он вытащил из кармана пригоршню медалей и швырнул их в предполагаемого владельца. Вой, однако, не прекратился, и пришлось возвращаться. Не всегда интуиция «щелкает» правильно, подумал Сухарев.

– Что за чертовщина? – проворчал он, обращаясь к водителю, который и не думал идти за ним, пока карлик-гидроцефал оглашал окрестности мистическим воем.

– Говорит с духами, – ответил нанаец без тени иронии и четко поставленным хуком с правой заставил говорящего с духами замолчать.

Настал черед выслушивать пронзительный визг маленькой цыганки, от которого, правда, никакого вреда не было. Она отпустила руку «деда Миши» и запрыгала вокруг Александра, на ультразвуковых тонах пересказывая ему историю дедушкиных подвигов на Великой Отечественной войне и попутно взывая к патриотическим и сакральным чувствам «молодого русского начальника», который не может урезонить своего «узкоглазого». Сухарев никогда не бил инвалидов и никогда не видел, чтобы кто-либо бил инвалидов, тем более цыган-карликов-гидроцефалов, разговаривающих с духами, и потому внутри него бушевала буря самых противоречивых чувств: от смущения до странного эротически-экстатического восторга.

Испугавшись этих самых чувств, Сухарев поспешил отвести взгляд от распластавшегося в пыли ветерана, морщины на лице которого заполняла активно хлещущая из носа бурая кровь, и сделал несколько шагов по направлению к поселку.

Но тут за спиной послышался громкий рык двигателя явно не легкового автомобиля, а потом на пригорок въехал грузовик «митсубиши». Зашипев гидравликой, он замер перед душераздирающей сценой, преграждавшей путь. Следом на обочину выкатился японский внедорожник в полицейской расцветке, и из кабины выскочил приземистый, но очень внушительно выглядящий мужчина, одетый по форме. Он выплюнул из румяных щек трехэтажную лексическую конструкцию и, оценив, с кем следует вести беседу, подскочил к оторопевшему Сухареву, который уже не в силах был строить хладнокровного и таинственного контролера из столицы.

– А? – переспросил он бесцветным тоном у орущего во все горло полицейского.

– Глухой, что ли?! – разъярился еще больше тот и повторил вопрос.

Сухарев ответил. Но полицейскому требовалась расшифровка незнакомой аббревиатуры.

– Главное управление Центрального коллекторского бюро, – пояснил Сухарев. – У вас тут целая улица неплательщиков, которые в сумме нам должны больше ста миллионов рублей. Меня командировали сюда прояснить ситуацию.

– Коллекторы? – полицейский, у которого, как заметил Сухарев, отсутствовали погоны и жетон, презрительно сплюнул. – То одни мрази, то другие. Не деревня, а проходной двор.

С этими словами он развернулся, ухватил карлика за крохотную ножку и оттащил с дороги.

– Секундочку, – спохватился коллектор, – а может вы мне объясните, что тут происходит? Кто эти цыгане? Как у вас вся улица без домов оказалась? Откуда у них редкая и дорогая рыба? Мы подозреваем масштабную мошенническую схему с коррупционной составляющей…

Но полицейский больше не обращал на него внимания. Расчистив дорогу, он запрыгнул обратно в «патрол» и тронулся следом за грузовиком, продолжившим свой путь к поселку.

– Сюрреализм! – воскликнул молодой человек сокрушенно и шагнул в клубы пыли, оставшиеся за уехавшими машинами.

Нанаец, емко выразив отношение к происходящему на родном языке, послушно последовал за боссом.

Когда сотрудники коллекторского бюро приблизились к озеру, на той его стороне, у пирамиды, уже вовсю кипела работа. Несколько человек, включая полицейского, осторожно затаскивали в кузов массивную статую какого-то животного. Не обращая внимания на разгром, царящий вокруг, гильзы, пожарища и пятна крови, Сухарев припустил бегом по бетонной дорожке, проложенной вдоль отвесного берега озера.

– Кто это?! – спросил он, подбежав к грузовику.

Но его вопрос проигнорировали, трижды. Тогда молодой человек выхватил из кармана смартфон и с радостью заметил два деления и заветный 3G в левом верхнем углу экрана. Не LTE, но хоть что-то. Настройка трансляции в «инстаграм» заняла не меньше минуты из-за низкой пропускной способности сети, но вот наконец он оказался в эфире и, направив камеру на загадочную статую, принялся вещать.

– Я нахожусь в тайном цыганском поселении, в Хабаровском крае, в четырех километрах от деревни Обор. Здесь происходит что-то очень странное. Несколько дней назад жители Обора напали на цыган и сожгли их поселок, именуемый Заимкой. Сейчас вы видите, как они же под руководством участкового… Или начальника местной полиции грузят загадочную статую в кузов машины, чтобы вывезти…

– Эй, грай крав тумэ! – ворвался в эфир хриплый злой голос.

Сухарев развернул камеру и увидел на экране видавший виды пикап, из кузова которого выпрыгивали жгучие брюнеты в охотничьем камуфляже. У каждого было какое-то огнестрельное оружие: от обреза до карабина с оптическим прицелом. Они угрожающе горланили что-то на цыганском и настроены были серьезно.

Нанаец замер, оценивая ситуацию, и от греха подальше убрал свой травматический пистолет, незаметно выронив его за спину. Зато из-за его спины выскочила обрадованная девочка и бросилась к вооруженным людям, то ли с грустью, то ли с радостью что-то причитая на своём языке. Обняв одного мужчину, вооруженного двустволкой, она повернулась к коллекторам и потрясла в воздухе маленьким кулачком:

– Я вам говорила, что мои дядья вернутся с подмогой! Вам не жить, гаджо джюкелы!

– Ваше время вышло! – рявкнул полицейский, появившийся в кадре.

Он вышел вперед без всякого оружия навстречу семерым ощетинившимися стволами цыганам.

Сухарев продолжал снимать, поскольку куда-то бежать не имело смысла – от пули не убежишь, а просто стоять и бояться было давно не в моде. Есть камера – снимай, пусть даже это будут последние кадры в твоей жизни – вот девиз современного человека. И Сухарев снимал, проклиная свои трясущиеся от волнения руки.

– Теперь мы заключили с ними договор! – продолжал полицейский, простирая руку к озеру. – Теперь они наши покровители! И теперь мы будем приносить ему жертвы!

– Хас мэрно кар! – гневно ответил вышедший вперед цыган, которого только что обнимала девочка. – Вы – дерьмо. Вы недостойны их покровительства! Мы резали вас двадцать лет на убой, как свиней, и где ты был, пёс? Так иди и сиди в своей конуре еще двадцать лет. И передай, что мы вернулись, и наши братья дают Обору время до рассвета, чтобы привести десять человек для жертвы во славу…

Полицейский не дал договорить своему оппоненту. Издав подобие боевого клича, смутно что-то напомнившее Сухареву (но он не смог вспомнить, что), пузатый сотрудник правоохранительных органов ринулся с кулаками прямо на нацеленное в него ружье. Но выстрела не последовало.

Низкий трубный гул, оглушительный, пробирающий до костей, прокатился по Заимке, сотрясая здания и землю под ногами. За спиной коллектора вода озера вскипела, – он ясно это слышал – и что-то массивное метнулось мимо него к цыганам со скоростью молнии, воздушным потоком сбив Сухарева с ног. Черная, сверкающая алыми брызгами в лучах скатывающегося к вершинам деревьев солнца, масса хлестнула по вооруженным людям, вмяла их в бок пикапа и так же стремительно, как и появилась, исчезла в воде.

Когда Сухарев вскочил и направил камеру смартфона на озеро, то на видео попал лишь пенящийся водоворот, от которого во все стороны разбегались волны. Вспомнив про цыган, он обернулся. Все семеро были мертвы – удар чудовищной силы превратил их тела в кровавое месиво. Девчонка, однако, выжила. Она стояла на коленях в луже крови и причитала над обезображенным родственником. Полицейский, не успевший добежать до своего оппонента, тоже упал на колени и принялся кланяться в сторону грузовика, в кузове которого уже лежала накрытая тентом загадочная статуя. Его спутники делали то же самое, и все хором напевали какую-то околесицу, до боли Сухареву знакомую, но совершенно непонятно, откуда.

Закончив возносить благодарности – в этом коллектор не сомневался – неведомо кому, оборчане поднялись с земли. Полицейский, проходя мимо продолжающего вести кинохронику Сухарева, легким движением руки вырвал смартфон у него из пальцев и швырнул его в озеро. После чего сухо предложил подвезти до оставленной у речки «тойоты» и подлатать колеса.

Отказываться Сухарев не стал. Его психика оказалась перегружена нетривиальностью событий сегодняшнего дня, и он пребывал в глубокой прострации, чтобы как-то возражать.

Из окна полицейского внедорожника он увидел завывающего карлика-гидроцефала, который буравил пустыми глазницами озеро, перебирая сморщенными пальцами свои медали.

– Духи больше не отвечают ему, – с сочувствием произнес нанаец.

– А можно вопрос? – наконец пришел в себя Сухарев и обратился к полицейскому, крутившему руль. – Кто этот карлик?

Полицейский молчал. Про статую он тоже ничего не сказал. Про цыган, про девочку, про заимку, про чудовище, живущее в озере – все вопросы Сухарева упирались в молчание.

«Патрол» пересек речку и остановился возле «крауна». Полицейский молча помог Александру поменять оба колеса – одно на запаску из багажника «тойоты», а другое на «желток», лежавший во внедорожнике. Затем, прежде чем он уехал, к нему вернулось прежнее расположение духа, как там, на пригорке перед заимкой. Изрядно приправляя речь ругательствами, он пояснил, что коллекторам тут не рады и пообещал в следующую встречу запереть обоих на пятнадцать суток в участке. Но речь его после мистического молчания показалась Сухареву какой-то искусственной, бесцветной, и он, ни капли не стушевавшись, всё-таки задал последний вопрос:

– А сибас в закусочной будет?

– Сибас? – полицейский удивился и вдруг как-то по-особенному посмотрел в глаза коллектору.

И тому почудилось, что взор его достает до самого мозга.

– Да у нас теперь и устрицы будут не хуже, чем в Ницце, и лангусты с омарами, – добавил полицейский с удовлетворенной ухмылкой и уехал.

Сухарев машинально открыл дверь «тойоты» с привычной стороны и снова уставился на бледного нанайца, что-то бормочущего под нос.

– Сраный правый руль! – чертыхнулся сотрудник департамента внутреннего контроля и в сердцах захлопнул дверь. – Всё не как у людей!

Ирма Зарецкая

Творчеством занимаюсь давно. По образованию журналист. Пишу прозу и публицистику. Публиковалась в журналах: «Топос», «Другие люди», Darker, «Перископ», «ЖУР-НАЛ СТО-ЛИЦА», сборнике «ЛитКульта».

Аквариум

В аквариуме жил ребёнок. Малыш с жабрами акулы и хвостом ската был лишь отчасти человеком. Родители его – люди обеспеченные, целеустремлённые, генетически правильные и психологически совместимые, загорелись идеей завести химеру, посмотрев ретро синема о морском дьяволе и ловцах жемчуга.

– Хочу, – сказала Света.

– Будет сделано, – сказал Денис.

Рожать естественным путём отказались ещё в 60-х, ЭКО считалось прошлым веком, любые сбои хромосом исправлялись, даже менеджеры среднего звена могли позволить себе идеальное дитя из пробирки. А потом появилось химеротеринтство или монстротеринтство. «Вырасти монстра и полюби его», – гласил девиз первой в стране клиники. За каких-то полгода в городе их появилось четыре: в двух работали китайцы, в третьей – немцы, в четвёртой – русские. Света и Денис, ценившие качество и надёжность, выбрали третью.

Немцы были не коренными, а мигрантами – истинными арийцами, сбежавшими из гетто в Священном Европейском Халифате. С отличной родословной, склонностью к насилию, убийственной тягой к запрещённым экспериментам.

– Пусть будет мальчик, – сказала Света.

– Пацан – это хорошо, – сказал Денис.

Ребёнку решили не давать счастливого имени, ласкового прозвища, миленькой клички.

– А чем он занимается, когда вас нет дома?

– Тем, чем и при нас: кушает, какает, плавает, спит.

– А говорить он умеет?

– Нет, только щелкает, щебечет и свистит.

– А трюкам он обучен?

– Конечно! Он может прыгать через кольцо, вертеть обруч, зависать в воздухе, пускать ртом цветные пузыри, делать красивую стойку на голове и сальто.

– А ему не больно?

– Это же рыба.

– Не рыба, а млекопитающее. И вообще отдельный, специально разработанный для нас вид.

У гостей были свои монстры, но, как казалось Денису и Свете, – созданные без особой фантазии и какие-то обычные. Не страшные даже. А так – слегка пугающие.

Ребёнок рос с опережением: росли его пираньи зубы, крепла арапаймова чешуя, заострялись иглы и шипы, искрился разрядами хвост. В полгода у него вылупилось изо лба первое пупырчатое щупальце с когтистым клювом. Через неделю их стало тринадцать.

Света и Денис стояли умиленные перед аквариумом, любовались сыном, радовались его упитанности и хорошему аппетиту. По старинке делали селфи, снимали видео, сливали в сеть. Всерьез подумывали заказать у немцев крытый бассейн с подводным миром.

Однажды ночью спальню залило водой. Ребёнок выбрался наружу, вопя, махал глянцевыми тонкокожими крыльями, тельце его стало темно-фиолетовым от плача, а в точной копии Светиных глаз читались гнев, обида, испуг. Только переведя зрение в ночной режим, Денис увидел, что несколько осколков застряли у малыша в правом веке.

А в дверь уже звонил один из немцев. Он объяснил нерасторопным родителям, что сейчас будет немного больно: достал похожий на рейсфедер инструмент, вытащил кусочки злосчастного стекла, промыл воспаленный глаз, прочистил нос, выудив оттуда ещё два осколка. Пока Света и Денис оправдывались, сетовали на свою безалаберность и вечную занятость, роботы-строители вмонтировали в стену новый цилиндрический аквариум, в котором мог бы поместиться и самец песчаной тигровой акулы.

– Ребёнок не должен быть без присмотра, – сказала Света.

– Это в корне неправильно, – сказал Денис.

Немцы выписали малышу няню, обитательницу морских глубин – что-то среднее между афрорусалкой и морским котиком. А чтобы лучше понимать ребёнка, было решено приобрести ультразвук-переводчик.

– Есть хочу! Есть хочу! – переводил он.

Нянька кормила воспитанника протеиновыми батончиками, рыбным фрикасе, натуральным молоком, искусственным и соевым мясом, мелкими рыбами. Но ребёнку было этого мало. Просил он другого.

– Несмотря на хорошее питание, у него очень низкий гемоглобин.

Стали давать ему кровь свиную, телячью, рыбью, затем – человеческую.

Приходят после полуночи Света и Денис, а дом снова залит водой, но вода эта вязкая, густая, цвета слабой марганцовки. Бросились в детскую, так и есть: аквариум няньки пустой, а сытый сын в своём спокойно спит.

Подключившись удалённо, немцы дежурили по часам, сканировали мозговую активность ребёнка, просчитывали его биологические ритмы.

– В нём проснулся хаос, – нашли объяснение немцы. – Он идёт навстречу древнему зову.

– Мы предупреждали, что есть процессы абсолютно неконтролируемые.

– Не переживайте. Больно ему не будет. Он даже ничего не поймет.

– Эвтаназия – единственный выход. Это для вашей же безопасности. Яд начнёт действовать в течение часа.

– Мы хотим с ним проститься, – сказала Света.

– Оставьте нас наедине, – сказал Денис.

Десятитонник прибыл за полторы минуты, когда тактичные немцы снова вышли на связь, Света и Денис уже были в небе, через полчаса их встретил Великий океан. Закат на острове Кунашир был прекрасен.

– Они никогда его не найдут, – сказала Света.

– Конечно: их виза действует только в двух городах, – сказал Денис.

Если бы Света и Денис умели плакать, они бы заплакали, а так – только таращились на то, как лихо резвится сын в тёмной воде.

* * *

Море вспенилось. Поднялось вверх. Что-то огромное подбросило сирену в воздух, а потом вода расступилась, и животное исчезло. Туристы, отдыхавшие на пляже, утверждали, что у чудовища было рельефное тело человека, кожистые крылья и несоизмеримо огромная голова, на которой шевелились какие-то отростки. Всего за неделю были похищены и съедены монстром четыре особи.

Зоозащитники увидели в этом прямую угрозу экстремистского общества «Убивай не себя, а животных». Но из достоверных источников стало известно, что, согласно уставу организации, рождённые в искусственных акваториях непригодны для пищи, вивисекции и развлечений, и потому не представляют для сторонников движения никакого интереса.

В северной части Аравийского моря двумя днями позже были обнаружены останки семейства горбатых китов. Утром десятого августа вблизи Рифа Коммунистической свободы бесследно исчез «Наутилус-расстрига 666». И завершила кровавую неделю трагедия на пиратском острове Маврикий: два элитных судна-кашалота при невыясненных обстоятельствах и по малопонятным причинам одновременно поглотили друг друга, услышав странный потусторонний вой.

* * *

Ребёнок научился сам добывать пищу, чувствовать приближение добычи, а потом и внушать ей, что это её высшее предназначение – стать сегодня едой. Он научился контролировать ложный эмоциональный голод, находить ответы на многие вопросы, в том числе метафизического толка. Чем больше он употреблял животного, несинтетического белка, тем искусней и пытливей становился в своих догадках, теориях, познаниях его стремительно набирающий массу серого мозг.

Пубертатный период немцы вымарали намеренно: половое созревание вкупе с первобытными инстинктами привело бы к суицидальным побуждениям, множило б неуверенность, заостряло бы внимание на оболочке. Потому что невозможно было не заметить, что он хоть и плод родительской любви, но, прежде всего – домашний уродец, успешно завершённый эксперимент гениального сверхчеловека, модная аномалия, живой памятник чужой вседозволенности.

Ребёнок знал, что отрезанная пуповина – архаизм, нет никакой связи между ним и теми, кто захотел звать его своим сыном или создал. Но искушение проверить было слишком велико.

– Есть хочу! Есть хочу! – слышала Света.

– Есть хочу! Есть хочу! – слышал Денис.

– Я вас съем! – слышали немцы.

Нащупав нужную волну, монстр врубил свой зов. Сквозь помехи, шелест, свист, звериный рык, едва уловимое плачущее вибрато, бьющий с оттяжкой якорный канат, пробивались древнескандинавский и гэльский языки, канонический санскрит, развязная губная гармошка, детский смех, стаккато запрещённого митинга, печальная баллада и что-то невыносимо красивое, ослепляющее до снежной слепоты, давящее на затылок, сжимающее виски, делающее сердце гулким бездонным колодцем, туманящее разум.

Света и Денис нелепо улыбались, трогали друг друга, сначала нежно, а потом – жёстко и грубо. Кусали, плевали, царапали. Орали матом. Били посуду. Крушили мебель. Пили водку, закусывали чесноком, конфетами и сырой печенью. Выдавливали из себя слёзы, вспоминали как это, а потом и вовсе заплакали.

– Ты первая захотела от него избавиться!

– Нет, это была твоя идея!

– Ты никогда не называла его сыном!

– А ты принимал его за рыбу!

– Ты вообще не мужик!

– А ты очень тупая баба!

* * *

Монстр помнил всех, кого съел. Проживал их жизни. Перенимал опыт и вредные привычки, высасывал страхи, оставляя взамен своё знание. Люди, рождённые людьми; люди, созданные в лабораториях; животные, обладающие интеллектом; социализированные дикие виды; насекомые с IQ, превышающим показатель Эйнштейна; простейшие, умеющие пользоваться новейшими благами цивилизации – у каждого появился шанс обрести нового себя. Спастись.

На самом деле, многие давно мечтали о хаосе. Мечтали, чтобы в этом выверенном скучном мире появилось что-то необъяснимое и манящее. Уродливого и пугающего и так хватало – оно стало таким обыденным.

Ребёнок создал универсальный язык. Если правильно расставить акценты, можно достучаться до каждого.

– Мама и папа, со мной всё хорошо. Скоро мы будем вместе. Не волнуйтесь. Ваш сын.

– Он говорит как мы. Я понимаю его без переводчика, – сказала Света.

– Этого просто не может быть, – сказал Денис.

* * *

В городе поселился хаос. Он просочился в дома через сливы и вентиляцию. Оплёл паутиной все углы. Расцвёл грибком на кафеле. Осел конденсатом в ванной. Даже вдали от большой воды люди начинали слышать зов. Хорошо поставленный голос говорил им:

– Вы живёте неправильно. Вы создали химер, чтобы держать как рабов, домашних животных или подопытных. Вы называете нас монстрами, но на самом деле – куда хуже, чем мы. За нами – будущее. Каждый монстр возьмёт под опеку человека. Каждый монстр способен любить.

Голос этот был понятен любому жителю планеты, его невозможно было не услышать. Первыми к нему пришли молодые – сказали, что согласны на всё. Вслед за ними подтянулись зрелые, предлагая своё покровительство и поддержку в Думе правых, на Бирже коммунистов, в Церкви отрицания, Институте гендерного попустительства, в рядах провластной оппозиции. Он услышал каждого – всех принял, никому не отказал и торжественно освободил.

Были и те, кто не принимали новый мир. Призывали вернуть старые порядки. Вспоминали красно-коричневых идолов, иконописных царей, революционеров, хлебавших баланду с прокажёнными или спавших в шатре под открытом небом. Звучали даже фамилии: Гитлер, Сталин, Муссолини; понятия: ядерная зима, холокост, высшая раса. Ребёнок этих противников не съел – просто убил. Не сам. Чужими руками.

Света и Денис обрубили родительскую сеть, официально отписались от сына. Перестали ходить на работу. Отказались принимать вакцину, продлевающую жизнь. Забаррикадировали ванную и туалет. Перевели себя на безводное питание. Можно было так продержаться год. Обмануть время. Они отвинтили краны на кухне. Снова начали жрать мясо, пить вино или что крепче. На пике очередного нервного срыва Света переспала с двумя бывшими, Денис повадился ходить в виртуальный бордель.

– Он за нами придёт, – сказала Света.

– Не он, глупая, а они, – сказал Денис.

– Давай сбежим.

– Куда? Куда…

Немцы нашли лазейку: внушили посредством медиативной музыки, что Света подцепила одну из первых форм гриппа, которую разучились лечить. А Денису, что любое промедленье может её убить.

– Вколите мне что-нибудь: у меня кашель и насморк.

– Поторопитесь, у неё тридцать семь и три!

– Будьте спокойны, – ответили немцы.

* * *

А у монстра тем временем появилась целая армия почитателей. Повинуясь приказу, они доставили ему лучших строителей и учёных со всего мира. Некоторые пришли добровольно и были рады служить. Остальные, если сопротивлялись вначале, то, оказавшись с ним рядом, утратили волю. Он показал им, что делать. У них больше не осталось других стремлений и мыслей – лишь маниакальное желание воплотить его задумку.

Ему построили город. По крупице, пылинке, травнике, песчинке. По камешку. Город, о котором он знал ещё до своего рожденья. В городе этом из когтистых алтарей, рогатых монументов, расфокусированных небоскрёбов, падающих скал, поющих валунов, стеклянных пещер, бьющих светом шаров, прицельных близоруких молний, скошенных звёзд, луна никогда не выходила по расписанию, а солнце, обманывая само себя, было двуликим. В городе этом невозможно было потеряться, но, даже хорошо зная дорогу, легко заблудиться. Здесь не было по отдельности право и лево, юга и севера, востока и запада, весны и зимы, осени и лета, утра и полночи, вечера и полдня. Было всё и сразу. Одновременно, но при этом на две жизни назад, на одну смерть вперёд. Город состоял из тысячи других городов, но на самом деле был одним. Он делился, распадался, множился, рассыпался, вырастал, проседал, исчезал навсегда. Потом становился таким, каким был. Никто не видел его настоящим: для всех чужих глаз только лишь кислотная иллюзия, новая страшная сказка, сладкий сон, мрачный глюк, плохой трип, поучительный миф. Железная дорога соединялась с ипподромом, переходящим в горбатую радугу и скоростное шоссе над обрывом, в небо с перевёрнутыми цепеллинами, покинутую космическую станцию, планету, где можно быть мёртвым и уметь дышать, безвременную петлю, растянутую на две затяжки. Он никогда не повторялся, меняя свой мир. Великий океан вновь стал ловушкой, лабиринтом морока, страха и воды. Его город нельзя было найти на карте, потому что все законы навигации работали против тех, кто искал. Он принимал всех и никого, только избранных, которых не было в природе. Потому что во всей Вселенной и других соседних – выдуманных и настоящих – был только он один. И самое страшное было для мучимых грёзами – не разбиться, быть съеденными заживо, уйти на дно, заключенными под вечную стражу в своих кошмарах, а проснуться и всё забыть. Будто ничего и не было. И потому он давал им возможность приблизиться, почувствовать себя первыми, показав одно из отражений. Сумрачное. Искажённое. Всё из сполохов холодного синего цвета. Нечистой пены. Ледяных червоточин. Пепловых шлейфов. Подводных пещер. Дымчатых статуй. Дремавших чудовищ. Замерших до старта турбин. Или наоборот – размеренное янтарное тягучее безумие, когда никогда не наступит завтра, но уже наступило вчера: и чёрные волны, и чёрные камни, и чёрные скалы, и чёрный корабль, и чёрная вода, и чёрное бесконечное небо такими были всегда – даже тысячу лет назад.

«Если ты не видел Его города, то и вовсе не жил…» – говорили идущие навстречу зову. Его преданные рабы. Верные, ровные, правильные. Не умеющие больше отдавать приказов, а только выполняющие их. Его дети. Неразумные, наивные, чистые. Вечные служители культа. Его культа.

Иногда, совсем ненадолго, он забывался идеальным сновиденьем с настоящими красками. Просыпался обновлённым, молодым, бодрым и, конечно, голодным. Выходил на охоту, будто бы в первый раз.

* * *

Света и Денис, пройдя три этапа перевоспитания, два перепрограммирования, приехали домой. Немцы построили им небольшую квартирку в аквариуме. В ней было всё, что нужно для счастливой и спокойной жизни: несколько раздельных комнат, душевая, клозет, столовая и веранда. Они не пытались бежать – промытые мозги воспринимали происходящее как норму.

Ребёнок сам составлял их расписание: часы полезной работы, общий семейный досуг, визиты гостей, прогулки на свежем воздухе, в иллюзорной реальности, отдельно – минуты гнева, умиротворения, радости; мечты о вечной жизни, мысли о смерти. Всё для баланса. Особенно ему нравилось их кормить.

– Есть хочу! – кричала Света.

– Есть хочу! – кричал Денис.

Николай Скуратов

Уральский писатель, работающий в жанрах пост-хоррор, мистика, вирд, сюрреализм. Публикации в бумажных и электронных изданиях: «Настоящая любовь» (журнал Redrum, № 7, 2016), «И о том, что грядет» (сборник «Квазар. Weird fiction», 2016), «Брат 57» (журнал Darker, февраль 2017), «Мама» (сборник «О любви», альманах «Если б я был писателем», 2017), «Помни меня» (альманах Discworld, выпуск III/2019), «За железной дверью» (альманах «Чемоданъ», № 1, 2019), «Дредноут» (журнал «Аконит», № 6, 2019), «Яйцеклетка» (антология русского хоррора «Происхождение мрака») и других.

Житие

Степь была полна смертной тоски и мрака, на вонзающихся в жирное небо трубах сверкали у горизонта алые огни. Тошнота, стоявшая в студенистом животе Павлова, грозила расплескаться, бурлила, перекатывалась, тянула к земле, и каждый раз, когда внедорожник, невзирая на свою импортный мягкий ход, подпрыгивал на ледяном асфальте, Павлову казалось, сейчас из его глотки забьет фонтан. Обычно, если желудок его начинал бунтовать, он принимал две-три стопки водки, и все успокаивалось, но не теперь. Чувствуя, как яростная олигархическая кровь, кровь особого сорта – особого человека, несется в его венах, Павлов думал о том, что ему это просто очередное испытание. Всю жизнь он проходил их, одно за другим, пройдет и нынешние, с божьей помощью, конечно: неприятности на предприятиях, неразбериху с финансами и, самое главное, гнев Cверху – перенесет, устоит перед напором, как раньше, тут без вариантов; а тошнота – мелочь, надо лишь перетерпеть, еще не блевать ни в коем случае, потому что блюют лохи и слабаки, но он – Павлов, человек-сталь, вросший костями-железобетоном в недра земли – не вырвешь.

Машину тряхнуло, и из живота Павлова вышел ком воздуха, прополз через пищевод, выбравшись изо рта со звуком, словно кому-то вспороли горло. Павлов зажмурился, на полные малиновые губы олигарха нашла улыбка. По всей его сытой жирности, обернутой в дорогой костюм, пробежала волна удовольствия, даже тошнота пошла на убыль, из чего Павлов заключил, что испытанный метод работает. Теперь он мог смотреть на окружающее живее, с неким интересом, и по привычке его взгляд упал на смартфон, лежащий на сиденье. Пропущенные звонки от множества высоких лиц множились, но они будут ждать, пока Павлов не решит ответить. Он давно уже не тот, кто ищет встреч и устанавливает связи, нет, это за толику его внимания областные чинуши и терпилы поменьше готовы перегрызть друг другу глотки.

Открыв бар, Павлов решил налить себе еще водки, но по громкой связи из головной машины кортежа пришло сообщение.

Говорил начальник охраны Коломиец:

– Там дорога перекрыта, Юрий Сергеевич. Они.

– Они? Уверен? – Павлов качал головой и наливал водку, а, налив, опрокинул в себя.

– Они. Своими глазами вижу.

– Говно, – сказал Павлов.

Открыв небольшой сейф, он вынул оттуда пистолет, запасную обойму сунул в карман пальто. Совсем как в старое время.

Готовясь к бою, Павлов улыбался, но в животе, под ложечкой, пылал ком дикой ярости.

Ситуация на его крупнейшем заводе потребовала экстренного вмешательства. Он приехал туда лично, заранее предупредив директора, что если застанет бардак, закопает в землю всех, начиная с него самого. И чтобы со смутьянами разобрались сами, а то ему недосуг, да и не по рангу. Дирекция подсуетилась и вместе с местной полицией повязала зачинщиков забастовки, которых отвезли в отдел, в особую комнату, где, пока Павлов и лебезящий директор, похожий на глисту, осматривали цеха и вели беседы с работягами, избивали дубинками и палили электрошокерами. Воспитательные меры продолжились и после отъезда Павлова с завода, впрочем, недолго. Десятерых задержанных за руки за ноги выволокли из залитой кровью комнаты во двор и бросили мерзнуть. Еще живых облили водой, пока оставив в покое. Звонок с отчетом о проделанной работе поступил прямо от областного прокурора, который не преминул поинтересоваться, как дела у семьи. Павлов послал его на хуй.

Настойчивая мысль вертелась в мозгу, чем отплатить директору за его старания: ведь, сука, все равно обосрался. Уже когда Павлов собирался уезжать, думая, что ситуация под контролем, из толпы серых, сутулых работяг с гнило горящими глазами безжизненных существ, которые еще что-то делают чисто по недоразумению, вышел старик и захрипел, тыча пальцем в Павлова:

– Подымутся, кто в землю ушел. К отмщению зовут. Не сбежишь.

Павлов кивнул охранникам, которые вытащили старика из цеха на холод и бросили перед горящими фарами на обледенелый бетон. Старик корчился и хохотал, от него несло псиной и гнилью, помойкой и дерьмом, и этот запах породил в памяти Павлова какое-то неясное движение, в той области, куда он не заглядывал многие годы. Там хранились его ранние воспоминания, картины детства и юности на городской окраине, о доме, где он жил, о самом дне. Старик будто явился из темных смрадных глубин его прошлого, чтобы над ним поиздеваться. Сев за руль одного из внедорожников, Павлов наехал на старика, прошелся двумя колесами, потом дал задний ход, даже из кабины слыша, как хрустят под днищем кости. Сколько раз он проехал по телу? Павлов не помнил. Закурив, он выбрался, наконец, из машины и увидел толпу работяг, стоящих в воротах цеха, и белого, как снег, директора. Заместитель опустился на карачки возле него, выплевывая остатки обеда.

Павлов курил и смотрел на то, что осталось от старика, на обрывки грязной робы и свитера под ним, содранную кожу, выдавленные внутренности, еще дымящиеся на морозе, разодранную волосатую промежность, мозг, напоминающий салат оливье, и торчащие обломки костей. Бросив окурок, Павлов поддел лежащий возле его ботинка глаз мыском. Глазное яблоко, желтушное, с прожилками, обрывками мышц по краю, откатилось в лужу быстро застывающей крови.

– Сюда иди, – выдохнул Павлов, зовя директора. Тот посеменил, как боящаяся наказания собачонка, и встал, согнувшись, и пар от его дыхания сносило декабрьским ветром, а уши в свете фар рдели, как флажки.

Павлов, до того смотревший в сторону, перевел взгляд на лицо директора. И директор смог близко разглядеть Его, красивого человека с лоснящейся розовой кожей, правильными чертами лица, правда, шрамы в нижней части щеки у подбородка чуть портили вид, но это на первый взгляд, в этом даже было свое благородство, и думалось, в общем, что с такой головы надо лепить бюсты и увековечивать, и вот директор, осознав, что видит Павлова холеное, недосягаемое совершенство, заключил, как мелка его жизнь и какой жалкой может быть смерть, на какой тонкой грани сейчас он стоит, готовый сорваться, и здесь никакие оправдания уже по помогут, ничего не поможет, ибо перед этой властью, за которой стоит иная власть, любое уменьшается и теряет смысл, все слова и все вещи, а остается только это, невыразимое, остекленевшее, темно-серые глаза змеи, которые не моргают никогда и смотрят сквозь, не видя, но давая возможность заглянуть в бездну самого ада, и сам Павлов – ворота в него, едва приоткрытые. Директор хотел зажмуриться, лечь и просто умереть, но слишком боялся пошевелиться.

– Еще раз обосрешься так, я убью твоих детей, прикажу сделать шашлык, и ты его съешь на камеру, – выдохнул грязно-холодным Павлов, повел рукой, делая жест, такой смутно знакомый этой повадочкой. – Усек, пидор?

Директор не мог ничего сказать, только кивал, держа в голове четкое детское воспоминания о гопниках, наводивших ужас на его район.

– Ссыкун ты. – Тут на полные губы-вишни Павлова прыгнула усмешка, за которой показались нечеловеческие жемчужные зубы, и директор тоже заулыбался, еще не понимая, о чем речь. Павлов дернул головой куда-то вниз. Директор опустил лицо, и тут ему стало ясно, почему его штаны такие мокрые и горячие. Хотя моча быстро остывала на ветру.

Павлов сел в машину, и вскоре кортеж из пяти внедорожников выехал с территории завода и покатил по степи, по тоске костяной и праху падших и растворившихся без имен, по спрессованным веками теням безвестных добывателей чужого счастья. Иной раз весьма остро чувствовал Павлов их стон, исходящий из глубины мерзлой земли, твердой, словно гранит, и во снах виделось ему, как под слоями ее, под щебнем и асфальтом лежат мертвые и стонут от тяжести, от боли, от неудовлетворенности и никогда не утихающего зуда правды. Жаждут они мести, грезят в своем посмертии о справедливости, которой на этих безжизненных просторах никогда не было и не будет. Просыпался Павлов весь мокрый, и его тело дрожало и колыхалось, пока он осматривал спальню, ее углы и пространства: нет ли их, не пришли ли за ним? А иногда и видел стоящих во мраке с горящими черными нимбами на головах жрецов и святых горькой, как полынь, пустоты, и чувствовал зов из места, о котором почти забыл. И все чаще наяву, на встречах или банкетах, среди подобных себе вдруг замирал и, уставясь в ничто, словно медитировал, не отвечая на вопросы и пропадая из вещного мира. Казалось тогда Павлову, что громадная рука, длинная-предлинная, тянется и хватает его, тащит через серую мглу к страшной цели, предупреждая: не пойдешь, силой заставлю. Духовник же ничего путного сказать не мог, бормоча свое традиционное, тошнотное о смирении, искушении дьявольском и покаянии, а сам был всегда почти пьяный, и несло от него немытыми шлюхами, от которых его отрывал очередной визит олигарха. Надолго это – видения, сны, тревоги, материальный страх перед тем, что не в силах Павлова, – вдруг исчезало, давая его жизни течь своим чередом. И каждый раз, крестясь и взывая, Павлов надеялся, что больше не вернется эта дурнота и морок, что голоса мертвых замолчат навеки. Никто не знал о его тайном ужасе, никому не давал он повода сомневаться в себе. Подарить врагам такое оружие значило погибнуть в тот же миг.

Но сейчас не было ни грамма страха, а в голове гремело воинственно и жарко. Толкнув дверцу, Павлов выскочил наружу. Ветер подхватил полы его расстегнутого пальто, вышиб слезу из глаза. Охранники уже готовились, в руках их были автоматы и помповые дробовики, словно волки, они ждали приказа нападать, и их глаза светились желтым, предчувствуя смерть.

– Э-э-х, сучара! Блять! – гаркнул разгоряченный водкой Павлов, вдыхая полной грудью, потом сплюнул и увидел перед собой фигуру Коломийца. – Чо там! Показывай! Порешаем чо! – Павлов взмахнул пистолетом. Решать он собирался только один способом.

Коломиец пошел впереди, и вскоре топающий враскоряк Павлов увидел их, стоящих поперек дороги плотной толпой, облезлых мертвецов, черных, серых, грязных, с коркой засохшей крови, дерьма и трупных соков. Ледяной ветер дул в их сторону, дергая за обрывки одежды, но всем им, восставшим, он был нипочем, да и что мог бы сделать и больший ветер мертвецам, которые свою муку при жизни хлебнули сполна? Павлов вспомнил хрип старика и цыкнул слюной через передние зубы. Этим его не взять, не такие пугали и еще не таким, и где они все.

Коломиец покосился на шефа, остекленевшим взглядом впившегося в толпу.

– Считаю до трех, – проревел Павлов. – Не отвалите, вам кранты.

Мертвецы не шевелились. Откуда они явились, где нашли силы, чтобы прорвать давящую на них земную тяжесть, как взломали ее и вышли из мучительного плена? Мысли в голове Павлова бродили в кромешном мраке, безмолвные и злые, как будто отражения помыслов тех, кто явился свершить месть.

Почти минуту лишь ветер дул и свистел, поднимая легкую поземку, а потом Павлов скомандовал:

– Вали их нахуй!

Стоящие по обеим сторонам от головной машины бойцы открыли огонь из всех стволов. Грохот рассек и разорвал смертную ночь на клочки, во вспышках Павлов замечал корчащиеся тела, летящие во все стороны кости и дубленое земными ядами мясо. Ничего в мире не осталось, никаких звуков, кроме этого адского гвалта, кувыркающихся гильз и острой пороховой вони. Мертвецы нападали, рвались к живым изо всех сил, но никому не удалось преодолеть свинцовый шквал. И как только последний пал, стало тихо, так тихо, что Павлов решил, что оглох. Выматерившись, он посмотрел на свой разрядившийся пистолет. Сколько прошло времени? Ему казалось, что вечность, кем-то спрессованная в секунды. Бойцы, на всякий случай перезаряжаясь, готовы были снова воевать.

Коломиец сказал:

– Кажется, все.

Павлов пошел вместе с ним вперед, отпинывал со своего пути кости, перешагивал через остовы тел.

– Нет больше? – спросил он, озираясь.

– Нет. – Коломиец крутил головой. Левая половина его лица была обожжена на войне и выглядела страшно, но этого бывший краповый берет не стеснялся, свое увечье носил с гордостью. – Ехать надо. Могут другие быть.

Павлов чувствовал даже разочарование, сейчас ему хотелось настоящей крови, месива, адреналинового безумия. Мертвые не дали ему этого.

Однако здесь пришла к нему мысль, что ведь другое важно: не смогла смертная сила одолеть его, проклятие старика не взяло. Значит, защита по-прежнему с ним.

– Едем! С дороги уберите это…

Бойцы стащили в стороны части тел, чтобы те не мешали проезду, и кортеж двинулся дальше. Павлов глушил водку и думал о своей силе, и чем больше думал, тем сильнее в его мозгу что-то визжало. Это как будто обезумевшая мартышка на поводке, которую тычут острой палкой бесконечно, или кот, зажатый дверью, или его собственное нутро, готовое взорваться. У въезда в город кортеж остановился возле поста ГИБДД, откуда торопливо вышли полицейские. Выстроившись в шеренгу, они упали ниц перед машиной Павлова, а когда он высунул наружу свою правую руку с золотой печаткой, по очереди вставали и, подойдя, целовали его загрубевшие костяшки, затем возвращались и снова падали ниц. Убрав, наконец, руку, Павлов приказал двигаться дальше и не видел уже, как губы одного полицейского стали темнеть и коробиться, темнота эта полезла по лицу, разветвляясь, порождая по пути волдыри и рытвины, поры раскрывались, высвобождая кровь и сукровицу; полицейский принялся кричать, извиваться на земле, и уже в конце из него полезло что-то черное, похожее на ком громадных червей. Другие полицейские стояли, наблюдая за червями, они ничего не собирались с ними делать.

Проспавшись, утром Павлов полечился ледяной водкой, весь день решал дела, потом отправился в свой особняк, где вместе с женой сходил в баню, где потрахался до тошнотной слабости во всем теле, а вечером, посмотрев на своих детей-поросят, сказал, чтобы катились все в жопу. Ударил жену несколько раз лицом о край стола и заперся в своем кабинете, глядя через камеры на экране ноутбука, как та ползает, плюясь кровью, по гостиной. В тот вечер он не уснул, просидев до утра в кресле и пялясь в пустоту. Не случилось и на следующий день, и на следующий. На четвертый, отменив все дела, Павлов отправился вместе с супругой, чье лицо было черно-сине-желтым, с носом, заклеенным пластырем, на свадьбу к губернаторской дочери. Торжество было пышным, шумным, Павлов привычно варился в этом липком бульоне, делая вид, что все понимает, но он ничего не понимал, почти ничего не слышал из-за визга в голове и низкого, неразборчивого голоса позади него. Этот голос что-то шептал ему, о чем-то пытался сказать, но Павлов никак не мог расслышать, потому за столом, в окружении друзей и коллег, чьи лица были покрыты шрамами, часто свежими, пытался уловить послание с той стороны. Взгляд Павлова, эти ясные адовы глаза на красивой голове, были устремлены в ничто, словно у поэта, который забыл строки на публичном чтении. В конце концов он встал из-за стола и ушел в туалет, где, закрывшись в кабинке, сидел в тишине и пытался понять, что говорит голос по ту сторону визга. Время от времени принимался бить себя по голове и материться, пробуя заткнуть проклятый шум. Однажды, ударив по виску слишком сильно, увидел следующее: ему лет четырнадцать, и он стоит перед большой ямой в земле, вокруг которой камни, слякоть и куски вывороченного экскаватором асфальта; в самой же яме рыжая грязная вода, плавает мусор и страшно воняющая мертвая псина; ослабевший, Павлов трогает ножевую дыру в своем боку и чувствует толчки горячей крови; они идут, они близко, те, что «розочкой» поправили ему лицо и убили его корешей, там, за домом – близко; оборачиваясь, Павлов видит выруливающие из-за помойки, заваленной мусором, фигуры, слышит их злобный лай и, открыв рот во всю ширь, ревет в ответ, и готов драться до последнего, но падает, когда подламываются ноги; вяло машет ножом, а они приближаются и становятся полукругом, и слышит только слюнявое гавканье; впрочем, оно быстро перетекает в крики боли и ужаса, когда что-то из ямы отдает им приказ, эти начинают бить друг друга ногами, кусать, рвать пальцами, сплетаясь телами в смертельном танце последней своей драки; и Павлов, решивший, что у него галлюцинации от кровопотери, смотрит на то, как раздирают друг друга, некоторые уже будучи мертвыми, его враги; и впервые слышит – да, это произошло тогда, – низкий голос, бормочущий из чернильной массы, заполняющей в сознании Павлова мир. И вот они окончательно мертвые, он поднимается и обходит изувеченные тела, улыбаясь легко и непринужденно своими полными красивыми губами, и боли нет, и кровь, льющаяся из раны в боку и лица, не имеет значения. Теперь за его спиной всегда будет покровитель, то, чему нет названия, нет имени, оно спасло ему жизнь, открывая дорогу к успеху; из этого места, где в грязи рождались и умирали его предки и умрут все его сверстники, Павлов поднимется до самых вершин. С мыслями об этом он опустился на колени прямо в глинистое месиво и пал ниц перед громадной ямой, наполненной водой и мусором; и то, что было там, ответило.

В соседней кабинке кто-то срал, Павлов слышал, как в воду падают куски дерьма и шипит выходящий из кишки воздух. Визг в его голове стал немного тише, Павлов протер глаза, пощупал онемевшее лицо и выбрался из своей кабинки. Постояв, он рванул дверь соседней, но там было пусто, исключая кучу свежих экскрементов в унитазе. Наклонившись, Павлов зачерпнул эту массу пригоршней и швырнул в стекло над раковиной, с удовольствием наблюдая за результатом. Через минуту, с лицом, вымазанным дерьмом, он вышел из туалета, пересек зал, где танцевали гости, и покинул здание.

Водитель посмотрел на Павлова, влезающего на заднее сиденье, и решил ничего не говорить, потому что знал, что бывает, если хозяин злится.

– Куда вас отвезти, Юрий Сергеевич?

Павлов назвал адрес. Водитель хотел переспросить – куда? – но и тут предпочел не испытывать судьбу. Внедорожник тронулся с места, уползая в декабрьскую вьюжную темень. Ехать пришлось не меньше трех часов, пока машина окончательно не затерялась в тонущих в грязи и снегу окраинах города с их неубранными помойками, вонючими подворотнями, покосившимися домами-бараками, облупившимися панельками и изрытыми, искореженными неизвестной силой дорогами, точнее, пародиями на них, похожими на раздавленных, с вылезшими потрохами грязи громадных червей. Внедорожник пробирался через эти дебри, нырял в глубокие, заполненные водой и льдом колеи, расплескивая рыже-черную жижу, и водитель боялся, что, несмотря на мощный движок, импортный автопром не сдюжит и застрянет в этой стране кошмара. Павлов терпеливо ждал конца и указывал, где повернуть, где быстрее проехать. Он до сих пор отлично знал дорогу, да и здесь почти ничего не изменилось с той поры, как ему было шесть, десять, четырнадцать лет.

Наконец въехали на пустырь, который Павлов велел пересечь по диагонали. Водитель, мокрый от напряжения, повел машину куда указано, думая о строительном мусоре, металлоломе и скрытых ямах на пути: вот здесь точно застрянем и без крана уже не выберемся. Но пустырь смогли проскочить без потерь и очутились между двумя старыми панельными пятиэтажками, похожими на руины храмов мертвых божеств, где Павлов сказал остановиться.

Водитель огляделся. Свет фар обозначал уродливые кривые деревья, кусты, похожие на иглы дикобраза, глубокие следы от колес там, где разворачивались машины. Дальше свет не доставал, все утопало во тьме.

– Юрий Сергеевич, – дрожащим голосом позвал водитель, – куда вы? Ведь тут нельзя. Не сюда вам.

– Сюда, Витек. Сюда. – Павлов сбросил пальто и посмотрел на водителя своими серыми, пустыми, как бутылки, глазами, горевшими на измазанном говном лице. – По кругу ходим. И возвращаемся. Я вернулся.

Водитель втянул голову в плечи. Ему хотелось бежать отсюда без оглядки, не быть свидетелем тому, что готовилось.

Павлов открыл дверь и вышел, там стал раздеваться.

– Ты езжай, Витек. Забудь сюда дорогу.

– Но… – Водитель прикусил язык. Говорить что-то было бессмысленно.

Павлов скинул костюм, швырнул его на полузастывшую грязь, оставшись в трусах, майке и обуви. Его рыхлое жирное тело колыхалось, как студень, от каждого движения кожа покрывалась пупырышками на холодном ветру. Избавившись от туфель и носков, Павлов ступил в грязь босиком, его белые голые ноги точно замерцали на фоне исконной черной плоти земли. Трусы и майку он отбросил с отвращением, точно они были чем-то нечеловеческим. Водитель расскажет об этом другим людям, но потом, сейчас он только наблюдал. Павлов махнул ему и отправился в темноту, за незримую ширму, которую не могло разрушить сияние фар. Водитель видел его, пока жирная белая фигура хозяина не исчезла.

Между тем он шел, отлично ориентируясь в первозданном мраке, счастливый, свободный и точно знающий, чего хочет. Его истинная цель уже рядом, цель, к которой он стремился с того дня, когда нечто из ничто спасло ему жизнь, дав ключ к тайнам жизни. Ни деньги, ни власть не имеют для Павлова больше никакого значения, а имеет все это, топкая ледяная грязь, гнилые листья, мусор и запах застарелой мочи и рвоты живущих на дне людей. И запах помойки, на которой гниют объедки, тоже его запах, собачье дерьмо, на которое он наступает, чувствуя, как оно продавливается сквозь пальцы, его плоть и его причащение. И мертвая старуха, три дня пролежавшая у контейнеров и порядком обглоданная бродячими псами, встает, чтобы идти за ним, хромая и теряя куски плоти. Она почти скелет, но сила веры толкает ее к той же цели, о которой она ничего не знала при жизни, ни единого дня в своих трудовых и рабских годах. Псы, что ели ее, рычат и трусят следом, хватая за концы рваных кишок, волочившихся по грязи.

Павлов проходит мимо помойки и направляется к яме в земле, той самой, где впервые услышал голос, и визг в его голове стихает, открывая другую музыку: голоса увенчанных черными нимбами знакомых теней, пришедших из невообразимых глубин. Вот они. Стоят вокруг ямы и ждут его, приветствуя ледяным своим молчанием, при этом мысли их, которые Павлов еще не умеет читать, выходят в явь, превращаясь в дикий, выворачивающий наизнанку смрад разложения. Павлов приближается к яме, заполненной водой и мусором, в ней уже кипит жизнь; взбивают лапами пену трупы кошек и собак, и хозяин, на чей зов явился Павлов, верховный жрец его, выходит явиться своей пастве. Падая на колени, Павлов затем плюхается на живот, исторгая из своего нутра пронзительные овечьи крики, чье эхо разбегается по дворам и закоулкам, кое-где в окнах даже зажигается свет, но люди, смотрящие в них, не видят ничего, им не дано видеть истинный мрак. Мертвая старуха подходит к яме и падает ниц, подобно Павлову, и за ней все мертвые, еще не потерявшие плоть, сходятся к одной точке, к центру мира, где лежит вопящий без остановки олигарх; кожа его грубеет, руки и ноги укорачиваются, втягиваясь в тело, становящееся еще больше и жирнее, и растет оно в длину, пока не превращается в громадного червя с человеческой головой. Старухи, старики, гопники, убитые и изнасилованные школьницы и женщины, брошенные в кустах с перерезанными горлами, новорожденные, оставленные в мусорках, мужчины, удавившиеся на дверных ручках от безысходной жизни, – все они стремятся сюда, потому что пришел час поклониться хозяину и верховному служителю его червю. Тьма изливается из ямы с водой, обретая свойство материального, и уже течет во все стороны пенными ядовитыми потоками, поглощающими любую вещь или плоть на своем пути, мертвые обретают покой, а власть живых крошится, сыпется, пока ее не разносит ледяными ветром, и так продолжается, пока не остается ничего, даже ничто исчезает без следа.

Андрей Волохович

Начал писать в 2016 году под впечатлением от нескольких прочитанных рассказов русскоязычных авторов. Активный участник различных сетевых конкурсов, публикации можно найти в онлайн-журнале Darker, сборниках «From Russia with horror. 100 Horror Drabbles».

Ид ерв

– А ко мне на выставку сегодня заявился Денис Юрич Верховцев, представляешь? Изъявил желание купить «Причастие».

Артём провёл рукой по волосам лежавшей у него на коленях сводной сестры. Между пальцев заструилась угольно-чёрная река.

– Ах да, я же, наверное, не рассказывал о нём. Один из этих, богатых. Олигарх, во. Приватизировал, значит, наш завод. Вообще, процесс ещё идёт, но уже всё решено, остались какие-то мелочи, так что будем теперь работать не на государство, а на одного жирного богача-капиталиста.

Сестра молчала, безучастно глядя в окно.

– Он, поверь, Еване, действительно необъятный, – через силу усмехнулся Артём. – Помнишь, смотрели с тобой «Кавказскую пленницу»? Вылитый Бывалый.

Они посидели в тишине ещё немного. Снаружи погас последний фонарь. На улице валил непрерывным потоком снег, еле слышно посвистывал ветер в невидимых щелях.

– Так вот, – опять нарушил вязкое молчание Артём. – Пришёл я, значит, в ДК, развесил картины, народ ходит, смотрит, всё как в прошлый раз. Лидка из упаковочного цеха похвалила «Оленя». Приятно. Не зря, значит, замерзал, пока рисовал его, не зря выписывал пастель из Нарьян-Мара. Жаль, в нашем захолустье её не достать. А затем подошел он. Представился. Я даже не сразу понял, что это именно он, но когда таки дошло, аж затрясло всего. Чего, говорю, желаете, товарищ Верховцев? А он, значит, в ответ: «Не товарищ я тебе уже почти десяток лет, ты что-то совсем от жизни отстал». Вот наглая рожа! – Артём сжал кулаки. – Эх, был бы он простым мужиком, я бы ему вломил… А так я мигом вылечу с завода, и всё, больше некуда податься, только и останется к ненцам прибиться. Рыбу ловить.

Артём усмехнулся своим мыслям, легонько толкнул Еване в плечо:

– Что, примут нас твои родичи? Заодно, может, расскажут, что с тобой сотворили…

– Ид ерв, – ответила она.

– Чёрт, ты опять…

– Ид ерв.

– Еване, не надо.

– Ид ерв!

Девушка вскочила с кровати, подбежала к окну, и, вцепившись ногтями правой руки в край створки, принялась дёргать её в попытках открыть. Обрубок левой при этом бился о стекло, оставляя на нём красные следы. Артём один прыжком пересёк спальню и крепко обнял сестру, не давая ей пораниться. Бросил случайный взгляд на улицу… И вздрогнул. Под окном стоял человек. Свет из окон первого этажа окрашивал охрой стоящего на улице приземистого и широкого старика в тёмной малице и меховой шапке. Он смотрел прямо на Артёма и улыбался.

Воспользовавшись заминкой, Еване врезала ему локтем под дых, вывернулась из захвата и побежала прочь, однако тут же, запнувшись о собственную ногу, упала и захныкала. Артём подхватил лёгкое тело на руки и перенёс на диван.

– Ну что ты опять начинаешь, – шептал он ласково. – Только посмотри на себя, теперь вся зарёванная, и шов опять кровоточит. Сейчас я перебинтую твою культю, и отдыхай. А я пойду, посижу немного с бутылкой, отмечу, значит, первый успех. Хотя, честно говоря, теперь отмечать не слишком хочется.

Еване тихонько всхлипывала в ответ, узкие глаза смотрели жалобно и печально. Проходя мимо окна, Артём не удержался и глянул на улицу. На первом этаже погасили свет, и теперь казалось, будто вся вселенная состоит из кружащегося, серого в темноте, снега. И в этой вселенной нет никаких улыбающихся стариков-ненцев из рыбацкого поселения.

* * *

Он оторвался от бутылки после полуночи, когда даже ветер, словно устав гонять по улицам снежные барханы, перестал насвистывать заводные мелодии под козырьком окна. Провёл мутным взглядом по кухне. Алкоголь выделил неприглядные детали, выставил напоказ пожелтевшие драные обои, сквозь прорехи в которых виднелся растрескавшийся мёрзлый бетон. Старая плита, краска облупилась, превратилась в изрезанное засухой пустынное плато. Можно, конечно, подкрасить, но куда денется ржавчина, господствующая под её поверхностью? А новую где достать? За огромные деньги заказывать из Нарьян-Мар – ближайшего крупного города, расположенного сотней километров западнее.

Ради чего вообще приходить каждый день на этот хренов завод и по десять часов разделывать рыбу, если платят копейки, да и те некуда тратить?

Нет, понял Артём, хватит. Так дальше продолжаться не может, это не жизнь. Нужно что-то делать, как-то выбираться отсюда, из этой дыры, болота, где нет ничего, кроме снега и рыбы. И картины могли бы стать отличным подспорьем для новой жизни.

Он взял «Причастие», поставил перед собой на стул. Простейшая грубая рамка, дерьмовый, но купленный втридорога холст, немного потрескавшаяся в одном углу краска. Но всё это было неважно. От картины веяло неудержимой силой. Там, на плохоньком холсте поднималось из озера… Нечто. Нечто настолько объёмное и живое, что, казалось, руку протяни – и коснёшься блестящей сапфировой кожи, розоватой присоски на осклизлом щупальце, выпуклого круглого глаза с двумя зрачками. Контрастом озёрному идолу служили обезличенные схематичные фигурки коленопреклонённых людей в одинаковых серых робах. Многие ряды фанатиков выстроились на берегу пенящегося озера, наблюдая явление своего божества.

Верховцев, конечно, прав, написано мастерски, тут Артём был абсолютно согласен. Его смущало лишь одно: он совершенно не помнил, как нарисовал эту вещь. Картина словно появилась однажды утром сама собой. Что, впрочем, нельзя было назвать поводом не воспользоваться открывшимися возможностями.

Кивнув своим мыслям, он кое-как встал из-за стола. Пошатываясь, отирая плечом стену, чтобы не упасть, поплёлся в свою комнату. Проходя мимо спальни сестры, не удержался и заглянул в приоткрытую дверь. Еване лежала лицом к стене и дышала размеренно и глубоко. Перебинтованная культя была вытянута вдоль тела белёсым червём, слишком коротким, чтобы кто-нибудь мог спутать его с полноценной рукой. Артём зажмурился, на глазах выступили слёзы.

– Я найду эту мразь, – прошептал он, сжав кулаки. – Непременно найду.

* * *

Художник спал. Но сон его был неспокоен. Тяжелое, прерывистое дыхание служило аккомпанементом странному танцу, исполняемому словно находящимся в руках мастера марионеток телом. Руки и ноги дёргались резко и беспорядочно. Пальцы царапали грудь, пытаясь выпустить что-то находящееся внутри. Веки трепетали крыльями бабочек.

С раскрытых губ сорвался протяжный, наполненный болью, стон, и тело художника поднялось с кровати. Оно подошло к окну, туда, где треногим идолом высился мольберт с уже готовой бумагой. Осторожным и плавным движением пальцы обняли кисть. Другая рука доставала краски. Мелькнувшая в рваной дыре посреди тяжёлых чёрных туч луна осветила на мгновение тёмную комнату, посеребрила лицо художника, чьи глаза были закрыты, а руки с поразительной лёгкостью сновали по мольберту, творя новый шедевр.

* * *

За кружевными занавесками агонизировал ноябрь, рассыпался очередной вьюгой, хотя ещё утром небо было ясным. В кабинете же стояла жара, Артём явственно ощущал, как она давит на виски, перемешивает мысли, кипятит мозги, превращая содержимое головы в дымящуюся кашу, неспособную к размышлениям. Ёрзая на чудовищно неудобном стуле, он терпеливо ждал, пока ежеминутно вытирающий сырой от пота лоб лейтенант соизволит обратить на него внимание. Среди волнообразных завалов папок и бумаг, в углу массивного, под стать хозяину, стола примостилась скромная табличка с надписью: «Участковый инспектор милиции, Анискин В. И.».

– Сейчас-сейчас, – пробормотал Анискин, заполняя какую-то форму. – Ещё немного, и я займусь вами, гражданин…

– Сычёв.

– Да, верно, помню ваше заявление. Но, честно сказать, порадовать нечем. Расследование, конечно, ведём, но подозреваемых пока не имеется.

– Как это не имеется, – выдохнул Артём. – Вы чем вообще занимались почти три недели?

Участковый оторвался от бумаг, глубоко вздохнул и снова вытер лоб тыльной стороной ладони. Потянулся до хруста в спине, выдернул из розетки шнур от обогревателя. Тряхнув короткой, но густой бородой, уставился на Артёма тяжелым взглядом из-под кустистых бровей.

– Слушай, парень, давай начистоту, я понятия не имею, кто мог покалечить твою сестру. Городок маленький, никаких маньяков тут не имеется точно. Если, как ты говоришь, сама она не пила и не имела любящих выпить друзей, то зацепок у нас никаких. То есть, совсем. Не мог же случайный человек с улицы сотворить такое без каких-либо причин. Сам подумай.

Ярость захлестнула мгновенно, огромной удушливой волной. Артём вскочил, ударил по столу, одним движением смёл на пол стопку бумаг. Голос сорвался на крик.

– Это всё? Моей сестре оторвали руку! Она видела что-то настолько жуткое, что тронулась умом! Почему вам плевать? Она постоянно бормочет про какого-то Ид ерва, кто или что это такое? Выяснили? Это ваша работа! Никаких, сука, подозреваемых и зацепок? Да у вас под боком целое стойбище этих подозреваемых живёт!

Лицо Анискина побагровело. Сжались огромные кулаки, хрустнул в руке карандаш, но участковый сдержался и продолжал говорить показательно спокойным тоном.

– Ненцы? С чего бы мне их подозревать? Они – миролюбивый народ. Насколько я знаю, Ид ерв у них – нечто вроде духа хранителя, озёрный повелитель, но это ничего не даёт.

– Не даёт? Да у них же все бабы увечные, вам ли не знать! Кто без носа, кто без глаза, ничего не напоминает? Тем более, оказывается, сестра говорила о каком-то ихнем духе. Если вы не видите здесь связи, то в милиции вам делать нечего.

– Ты мне ещё тут поуказывай, щенок, – прорычал Анискин, вставая из-за стола. – Предлагаешь мне всех их арестовать? Заходить в каждый чум, вытаскивать целые семьи – и на скамью подсудимых, отличная мысль. Да, ненцы странные, дикий народ, свои обычаи, но я ни за что не поверю, что они могли сделать это с твоей сестрой, пусть даже она сама из их рода.

– Да послушайте…

– Нет, не стану! Они просто ловят рыбу. Поставляют её на завод. Всё. А твою сестру медведь подрал, вот официальная версия следствия. Теперь выметайся отсюда, пока сам в обезьяннике не оказался за хулиганство и вандализм.

* * *

Снизу дома казались маленькими серо-чёрными коробками, хотя до них было рукой подать – достаточно подняться на холм, и снова окажешься в городе. Здесь, у подножья, ветер с каким-то особенным наслаждением вздымал клубы снега, кружился в безумной пляске, образовывая миниатюрные вихри, то вдруг затихал, позволяя увидеть искрящуюся тундру с её редкими скелетами деревьев на многие сотни метров вперёд.

Холод проник своими цепкими пальцами даже под тёплую ушанку, заставив Артёма поёжиться и перевязать тесемки, прижав наушники поплотнее к ушам. Да, определённо становилось прохладнее, скоро придётся заменить перчатки на столь нелюбимые варежки, а место удобных ботинок на ногах займут валенки. Пропустив очередной резкий порыв ветра, Артём чертыхнулся, подтянул опоясывающий полушубок ремень и продолжил двигаться к казавшимся нелепыми кочками посреди бескрайней снежной пустыни чумам.

Возле неспешно гниющих пустых деревянных бараков, куда советское руководство хотело переселить ненцев, он остановился, прижался к стене одного из них. Выглянул из-за угла, осторожно, как заправский шпион. Ближайшие чумы, внешне ужасно похожие на индейские вигвамы, находились всего в паре десятков метров от бараков, но Артём был уверен в безопасности своего временного укрытия – ненцы почти никогда не покидали своё стойбище без особой нужды. Алкоголь ещё властвовал над разумом, раздувал тлеющий огонёк неприязни и подозрений в настоящее пламя. Полупустая бутылка с огненной водой оттягивала карман.

Где-то вдалеке заухала сова, и её тревожный крик будто послужил сигналом. Встряхнувшись, Артём сбросил задумчивое оцепенение, оторвался от стены барака и уверенно зашагал вперёд.

В поселении было удивительно тихо и безлюдно. Россыпь небольших остроконечных чумов, окружавших три объёмных, метров десять в диаметре, купола, казалась безжизненной, словно какой-то великан налепил куличиков из снега, воткнул туда прутики и ушёл, оставив своё творение на милость ветров. Сбившиеся в кучу ездовые олени спали, изредка всхрапывая во сне. На другом конце стойбища послышался детский смех, но и тот сразу же стих.

Скорее всего, мужчины были на охоте или рыбалке, как и подходящего возраста подростки. Это значительно облегчало дело. Артём перелез через нарты, выставленные вокруг поселения на манер ограды и, осторожно отогнув у ближайшего чума нюки – оленьи шкуры, служившие как стенами, так и дверьми, заглянул внутрь. Пустая люлька, обшитая шкурами, кухонная утварь, тлеющий очаг возле вертикального центрального шеста, выполнявшего, очевидно, функцию несущей балки. И ни одного человека. Несколько следующих жилищ также оказались пусты.

Удача улыбнулась ему спустя пару минут. Из неисследованного чума вышла пожилая женщина с розоватым кровоточащим шматом мяса в руках. Цветастый пояс колыхался на ветру, словно был сделан из бумаги. Услышав скрип шагов по снегу, она повернулась к Артёму, и он скривился от отвращения: у ненки отсутствовала часть нижней губы, сквозь прорехи виднелись розоватые после недавней трапезы зубы, а левую щёку обвивали убегающие вниз, на шею и под ворот расшитой узорами ягушки, уродливые черви шрамов.

Поняв, что незваный гость не собирается уходить, она что-то вопросительно прошамкала, между зубами скользнул рваный, словно кленовый лист, язык.

Подойдя вплотную, Артём навис над коренастой женщиной и угрожающе прошипел:

– Кто и зачем изувечил Еване? Отвечай!

– Не, не, рушский, не, – ненка замотала головой, тихо звенели пришитые к шапке резные монеты.

Резким ударом он выбил из её рук мясо, окрасившее при падении ближайший сугроб оттенками розового. Схватил женщину за ворот, затащил её в чум, не обращая внимания на сопротивление и жалобные выкрики.

Внутри было жарко, от перепада температур на мгновение закружилась голова, и мокрая от растаявшего снега ягушка выскользнула из рук. Ненка попыталась воспользоваться шансом, на четвереньках поползла к выходу, подволакивая ногу, но оправившийся Артём, коротко рыкнув, пнул её в бок. Возмущённо звякнули монеты, шапка слетела с начинающей седеть головы и приземлилась в углу пёстрым меховым свёртком. Артём перевернул хрипящую от боли женщину на бок, оседлал, прижав коленями бордовые от мяса руки.

– Всё вы, с-сука, понимаете. Хитрые твари. Когда удобно, так «русский не-не», а как почуете наживу, сразу «да-да».

Кое-как стянув перчатку, он залепил ненке пощёчину. Взвизгнув, она дёрнулась, сплюнула кровью на дощатый пол. По изуродованной щеке потекла мутная слеза. Узкие глаза округлились от страха.

– Ещё раз, тварь, – прорычал ей в лицо Артём. – Моя сестра. Еване. Кто с ней это сделал и зачем?

– Еване… Еване отдалась Ид ерв. Ид ерв принял её. Выполнил желание…

– Где обитает этот Ид ерв? Где его найти? Даже не думай врать – убью!

Он замахнулся снова, теперь уже кулаком. Однако ненка, открывшая было рот, вдруг закусила окровавленную губу и уставилась куда-то через плечо Артёма. А потом сильные руки обхватили его поперёк туловища, подняли в воздух, швырнули на доски.

От падения перехватило дыхание. Тело выгнулось, приподнялось на локтях, пальцы заскребли по полу. В поле зрения показались две коренастые широкие фигуры, укутанные в оленьи шкуры.

– Идите… Сюда. Твари, – прохрипел Артём, сжимая кулаки, но сильный удар по голове прервал готовящуюся тираду. Следующий удар пришёлся в живот. Третий он уже не почувствовал.

* * *

– Ты прости молодых, – бормотал старик, протирая лоб Артёма мокрой прохладной тряпкой. – Не рассчитали силы. Горячая кровь. Хоть и холодное время.

Лёжа на дощатом полу чума, Артём бессмысленно смотрел вверх, на сотканный из шкур, словно из лоскутов, купол, изредка переводя взгляд на казавшегося знакомым старика. Как и у многих других, его лицо было загорелым от мороза, морщинистым, но каким-то неуловимо добрым, расслабленным, в отличие от вечно сосредоточенных соплеменников.

– Но и ты дурак. Зачем полез? Ещё и пьян. Мог бы спросить у меня. Всё бы рассказал, как есть. Думал сам зайти, да не решился.

– Погоди, – прохрипел Артём. Каждое слово провоцировало вспышку боли в затылке. – Так это ты под окнами стоял позавчера ночью?

Старик кивнул, отжимая тряпку в наполненную водой посудину.

– Надо беречь Еване. Она много просила и много дала. Ид ерв был доволен. Но для неё это оказалось чересчур. Не выдержала.

С трудом приподнявшись, Артём схватил старика за рукав и притянул к себе. Узкие разноцветные глаза остались спокойны.

– Что с Еване? Кто такой Ид ерв? Что вообще происходит? – шёпот переходил в крик и обратно. Ненец покачал головой.

– Нет времени. Слишком долго объяснять. Лучше поймёшь сам.

Он вырвался из слабых пальцев Артёма, взял его за грудки и одним движением поставил на ноги. Положил ему на плечи свои тяжёлые ладони, встряхнул, приводя в чувство.

– Идти можешь?

Прислушавшись к ощущениям, Артём вяло кивнул.

– Тогда иди на озеро. К утёсу. Там всё узнаешь. Торопись, уже почти началось.

* * *

Ветер норовил толкнуть в бок, в грудь, в спину. Жестокими злыми порывами сбить с ног, повалить в снег и не давать подняться. Щёки и голые пальцы – перчатки остались в чуме – горели, словно на них пролился кипяток. Изредка ветер забирался под капюшон и принимался свистеть и выть, громко, тоскливо, и от этого хотелось завыть самому, упасть на колени, проклиная бескрайнюю молочную тундру, давящую своими размерами, заставляющую чувствовать себя единственным человеком на земле.

Темнело. В оставшемся позади стойбище ненцев спали олени. Запорошенные остроконечники чумов искрились, как новогодние гирлянды. В городе закончилась смена «Рыбпромсева», и люди, должно быть, уже расходились по домам, шагали по единственной улице, обсуждая… Скорее всего, ничего не обсуждая, спешили в квартиры, в тепло – отдохнуть от тяжёлого дня, чтобы завтра с новыми силами начать очередной, в точности такой же. Тусклое, как лампочки в цехах, солнце готовилось быть поглощённым частоколом деревьев на горизонте.

Неожиданный порыв ветра царапнул лицо, высек из левого глаза слезу, неспешно покатившуюся вниз по щеке каплей раскалённой лавы.

Шатаясь, то и дело припадая на одно колено, Артём медленно продвигался к цели. Уже виднелось впереди множество движущихся фигурок, маленьких и жалких, словно массовка «Причастия». Одна из фигурок стояла на вершине бугристого, уродливого, сужающегося к основанию, утёса, остальные же выстраивались в шеренгу у самой кромки воды.

Озеро казалось большим, неровным по краям зеркалом. Для него будто не существовало ни снега, ни бушующего ветра – поверхность воды была идеально гладкой. В озере отражалось небо. Гораздо темнее, чем настоящее, почти чёрное, какое бывает глубокой ночью. В озере отражалось солнце. Белый, чуть сплющенный круг – он колыхался и рябил, едва заметно меняя очертания и цвет. В озере отражались звёзды. Созвездия, не существовавшие прежде, не отмеченные ни на одной астрономической карте…

Озеро манило. Приглашало разгадать какую-то тайну. Артёму пришлось закрыться капюшоном, словно шорами, чтобы не видеть чёрную непрозрачную воду, не ощущать тянущего чувства в животе, побуждающего окунуться туда и больше никогда не выходить на берег.

Обойдя по широкой дуге скопление опустившихся на колени ненцев, Артём спрятался за снежным барханом по другую сторону утёса так, чтобы оставаться незамеченным для остальных, но самому видеть всё. На каменистой вершине утёса, в трёх метрах над уровнем воды, на самом краю стояла ненка, и, когда она переминалась с ноги на ногу, из-под подошв её пимов летели вниз мелкие камушки. Падали в воду и будто растворялись в ней, не оставляя после себя ряби или кругов.

Ждать пришлось недолго. Выстроившееся вдоль берега племя затянуло не то песню, не то молитву на одной низкой грудной ноте. В это время женщина на утёсе не спеша разулась, отставила пимы в сторону, а затем одним движением скинула ягушку, оставшись полностью обнажённой. Пышная, высокая, полногрудая, с развевающимися на ветру длинными распущенными волосами и приятным молодым лицом, она неизменно притягивала взгляд, как бы Артём не пытался сосредоточиться на чём-нибудь другом.

После того, как соплеменники замолчали, женщина выкрикнула несколько непонятных слов и, взяв заранее приготовленный нож, быстро полоснула им по ладони.

– Твою мать! – выдохнул Артём, и тут же закусил губу, надеясь, что никто этого не услышал.

Ненка вытянула руку над озером, и алые капли сорвались с растопыренных пальцев.

Вода в месте их падения пошла рябью, забурлила, вспучилась горбом, непроглядным и чёрным, как космос. Этот горб рос, высился, словно вода перестала быть жидкой – превратилась в расплавленное стекло, которое теперь осторожно формировал опытный стеклодув. Достигнув высоты третьего этажа, волна качнулась назад, беря разгон, а затем обрушилась на дрогнувший от такого напора утёс.

Когда вода схлынула, разбросав вокруг чёрные капли, плавящие снег и лёд до самой промёрзшей земли, людей на утёсе стало двое. Одним из них являлась совершенно невредимая ненка, что, опустившись на колени и, прижав руки к груди, тараторила какие-то заговоры. А перед ней стояла хрупкая светловолосая девушка в белом одеянии. Тонкие пальцы её усыпали перстни, а черты лица были столь прекрасны, что их хотелось разглядывать бесконечно, забыв о своей миссии, о Еване, о еде и питье, о воздухе для дыхания – обо всём на свете, лишь бы наслаждаться созерцанием абсолютного совершенства как можно дольше…

Но вот она пошевелилась, и наваждение исчезло. Тени, полутени ложились на щёки как попало, складки одежд казались неестественными, похожими на мятый картон, повёрнутая на бок голова была почти треугольной – тот, кто сотворил эту голову, явно имел слабые понятия о перспективе. Намётанный глаз Артёма улавливал мельчайшую фальшь раньше, чем мозг успевал её осознать. Пустышка, подделка, реплика. Талантливая зарисовка неопытного художника, выдаваемая за подлинное произведение искусства. Совсем как… все его картины. Кроме последних, написанных в беспамятстве.

Подделка под человека схватила ненку за волосы, дёрнула наверх. Вскрикнув, та подчинилась. Они стояли друг напротив друга – и разница между настоящим живым существом и, пусть искусным, но лишь подобием, становилась всё более очевидной – удивляло лишь, почему ненцы не замечали этой неправильности, продолжая поклоняться ей.

Тем временем фальшивка взяла ненку за руку и, растянув на мгновение губы в холодной безжизненной улыбке, распахнула пасть – это была именно пасть, полная коротких острых зубов, разрезавшая снежно-бледное лицо поперёк от уха до уха – и с хриплым воплем вгрызлась в её пальцы.

– Что за херня! – вскрикнул Артём, не заботясь уже о том, что кто-нибудь может услышать. Это казалось фантасмагорией, кошмаром, настолько неправдоподобным выглядело происходящее. Неужели Еване тоже…

Мысли прервал громкий стон боли. Ненка всхлипывала, баюкая на груди искалеченную руку. Из обрубка безымянного пальца под напором хлестала красная струя. Она попадала на белоснежные одеяния облизывающей перепачканный рот девушки и тут же впитывалась, не оставляя на ткани ни малейших следов.

Слизнув с губ необычайно длинным и тонким языком последнюю каплю крови, фальшивый идол вновь потянулся к женщине. У Артёма перехватило дыхание. Не в силах больше смотреть, он опустил взгляд на озеро. На озеро, теперь ставшее безупречно прозрачным. На озеро, у которого не было дна, а внизу, под толщей воды, находилось то, что являлось истинным совершенством, в отличие от своей бездушной академической аватары, то, что предпочитало скрываться от чужих глаз, не надеясь найти человека, который поймёт суть вещей, осознает истинно-божественную красоту, достойную поклонения, и примет её в своём сердце. И божество посмотрело на человека тысячей прекрасных глаз.

Вскрикнув, художник рухнул на снег, задёргался, словно в припадке. Взгляд Бога обжёг тело, глаза, разум. В голове замелькали разные образы, полные немыслимых сочетаний цветов, изображающие странные, несуществующие вещи, иные миры, один из которых был родиной высшего существа, сошедшего в своей бесконечной милости на Землю, чтобы принести людям счастье и застрявший здесь вместе с этими дикарями.

Божество транслировало в разум художника свои мысли, свои желания и мечты, как прежде, когда его тело, не в силах сдержаться, принималось зарисовывать фантасмагорические образы. И теперь художник молил только об одном – стать проводником воли своего нового повелителя, положить всю свою жизнь на служение Ему. И бог милостиво согласился.

– Ид ерв не любит, когда на него смотрят. Удивительно, что ты жив, – произнёс знакомый уже старик, присаживаясь на снег рядом с Артёмом.

– Так вы всё-таки знаете, что девушка ненастоящая? – удивился лежащий на спине парень. Ветер утих. Снежинки, неспешно кружась, опускались на лицо и столь же неспешно таяли. Перед глазами таяли образы, показанные Богом. По всему телу разливалось приятное тепло, приносящее неодолимое желание жить. Жить и творить, запечатлеть, задокументировать Его величие.

– Конечно. Старики всё знают. Она для молодых. Иначе боятся. Не чтут традиций. Хотят уйти.

– Как давно он здесь?

– Очень. Русские пришли за годы до моего рождения. Ненцы за века до русских. Ид ерв был раньше. Ид ерв манит, хочет поклонения. Мы охраняем, не даём.

Старик замолчал, растирая щёки. Где-то в стороне слышались разговоры возвращающихся к стойбищу ненцев, скрипели салазки единственных нартов, в которых везли окровавленную, но гордо улыбающуюся женщину. Глупые аборигены, если бы они только знали…

Откашлявшись, старик продолжил:

– Ид ерв принял тебя. Ты теперь можешь желать. Только подумай, сможешь ли оплатить цену. Мы – народ скромный. Нам бы рыбы побольше. Да чтобы русские не трогали лишний раз. Вот этого и желаем. Взамен отдаём то, что нужно ему. Обычно это немного.

– Ну да, – усмехнулся Артём, – пальчик-другой, ухо, язык. Ни хрена вы не понимаете. То, что вы даёте – просто объедки, унизительная сделка, богу приходится творить чудеса, лишь бы не умереть с голоду. С другой стороны, а как иначе? Других людей здесь нет. Но ничего, я это исправлю…

С этими словами он поднялся и зашагал к городу, не обращая внимания на возгласы оставшегося позади старика. Во рту стояла горечь. На глаза наворачивались слёзы от злости, от иррациональной обиды на ненцев, сотни лет назад обнаруживших Бога и посмевших оставить его себе. Нет, так нельзя! Всё это время на земле жило настоящее божество, которое, в отличие от Иисуса и Будды, можно увидеть, в которое можно не только поверить, но и лично убедиться в его существовании, а они скрывали это от человечества. Еретики! Все они будут наказаны. Но это потом. Сейчас Богу нужны люди, нужна паства, нужна… пища. И Артём готов помочь, готов стать мессией, проводником Его воли. Готов стать Его первым иконописцем.

* * *

Едва он переступил порог, Еване кинулась на шею, зашептала, покрывая лицо горячими поцелуями:

– Живой, живой! Ид ерв принял тебя, как же хорошо, я так волновалась! Я ведь это всё ради тебя. Не могла смотреть больше, как ты мучаешься, как угасаешь, становишься таким же, как остальные. Пустым и никчемным. Ты не такой, я знаю, ты талантливый и видишь мир совсем иначе, у тебя большое будущее, и нужен был лишь небольшой толчок…

– Я знаю, Еване, – улыбнулся Артём, ничуть не удивившись её чудесному выздоровлению. Божество одаривает своего апостола и его близких, это очевидно. Теперь он действительно видел иначе благодаря своему покровителю. Видел её желание: помочь брату открыть новые грани таланта. Видел безграничную сестринскую любовь.

Он крепко обнял её, прижал к себе хрупкое тело.

– Больше ни о чём не беспокойся, Еване. Меня действительно ждёт великое будущее, нас обоих.

В спальне затрещал телефон. Звонил человек Верховцева, спрашивал, можно ли забрать картину на следующей неделе.

– Конечно, – ответил Артём, улыбаясь. – Пускай он присматривает целый выставочный зал. Работ будет ещё много. Одна лучше другой. Люди должны это увидеть. Люди должны узнать.

Эрик Керси

Давно увлекаюсь фэнтези и почти столько же мучаю Word. Есть публикации в различных сборниках. Активно участвую в «Пролёте Фантазии», который люблю всем сердцем. Планирую перейти к крупной прозе.

Семя

«…и мы видим непостижимые аномалии, которые мы как будто с ужасом осознаём благодаря ловким намёкам, в невинности которых мы едва ли можем усомниться, пока напряжённый глухой голос говорящего не внушает нам страх перед неведомым…»

Г.Ф. Лавкрафт

Мечтал ли он о лете? Конечно, мечтал. О своём холодном лете. Когда дыхание на выдохе превращается в иней, птицы, вылетая из-под крыш, падают камнями, а солнце белое, как льдина, преломляется в тысячах кристаллов так, что глазу больно.

Он говорил, что не чувствует тела. Холодные ноги перебирали шаги, словно отточенный механизм, но земли под ними он не ощущал.

– Неудивительно, – вторила я. – Саму холод пробирает. Живёшь от горячей похлёбки до вечернего костра.

А по ночам он нежный, как кот: целует мои пальцы, руки, поднимает взгляд, и я могу рассмотреть в его больших серых глазах янтарные вкрапления. Белая кожа, точно из алебастра, становится горячей и влажной, льнёт ко мне, греет меня, пока трескучий костёр слизывает мрак.

А после всё по нотам: утро забирается в мягкие спальники, трясёт и будит, как верный пёс, поднимает в путь.

– Трогаем! – командует Марк, группа становится на лыжи и выдвигается.

Экспедиции никогда не обходились без проблем. Кроме этой. То ли стылая тишь Северной Земли, то ли опытность Марка – что-то вселяло спокойствие. Дом больных и брошенных стариков-зданий, белых медведей и утопшей в снегах зубастой техники будто уступал сильнейшему: ветры стихали, толстый наст, местами твёрже льда, не давал провалиться, а костры и примусы были жарче обычного.

…

Но иногда, лишь изредка, я слышу вой… Словно плач животного, поймавшего смертельную рану.

По ночам, когда снаружи стихают звуки, и мы с Марком упаковываемся каждый в свой мешок. Тогда сквозь навалившуюся дрёму я слышу ЕГО.

– У-у-у-ум-м-м-м, – доносится издали, с вершин Туманных гор – каменного хребта, что длинным шрамом пересёк восток острова. – У-у-у-ун-н-н-н-нх-х-х-х…

Звук растягивается эхом и тает в морозном воздухе, страх вышагивает по телу ногами-иглами и облизывает нутро холодным языком. Тогда я, дрожа, как струночка, выбираюсь из пасти спальника и в темноте палатки нащупываю мешок Марка. Вот он, рядом. Парень протягивает руку, сжимает мои пальцы, поправляет растрёпанные волосы. И этого хватает, чтобы я снова уснула.

«Хорошо, милый. Ты спокоен – и я спокойна».

А затем мне снится сон.

Один и тот же.

Раз за разом. Будто чей-то дурной коготь вычерчивает его в моём мозгу.

Там есть лес, тёмный и густой, как старое болото, а я парю над ним. Ночное небо уставилось на меня единственным белым глазом, и я крепко жмурюсь. Страшно. Сейчас упаду!

Ныряю под кроны ещё сонных деревьев, и грязно-зелёные листья с шумом смыкаются над головой. Внизу, в самом сердце чащи, пахнет гнилью и сыростью, мокрой землёй, дубовым мхом и… разложением.

В этом месте, только здесь, деревья причудливо корявые и голые, скрюченные даже в стволах, будто от стыда перед одетыми в листву собратьями. И мне ничего не остаётся, как послушно идти по тропке, поросшей живым бархатом. Иногда в босые ноги больно упираются осколки желудей и старых веток, а порой куртка цепляется за шершавую кору. Но я иду, уверенно выбирая дорогу, словно знаю это место, словно здесь уже была…

И я была. Я точно знаю, что через несколько шагов увижу прогалину, освещённую тусклым изумрудным светом. Откуда он? Кажется, что это серебро луны растворяется в лесных красках и облачается в волны тумана, плывёт, несёт меня течением к тому, кто терпеливо ждёт.

Ему некуда спешить. Больше некуда.

Я останавливаюсь, когда различаю спинку бурого кресла. По обе стороны на подлокотниках спокойно лежат дряхлые руки, а над спинкой возвышается седая лысеющая голова. Пальцами правой руки он перебирает большие красные бусины браслета: уцелевших осталось не так много.

Я слышу прерывистый хрип. Сперва я боялась этого звука, но быстро поняла, что старик не ярится, а плачет. Он болен. В его теле разбухает хворь, пожирает нутро. Тело чахнет, последние дни старца сгорают в бессилии, и мне его бесконечно жаль. Он плачет и молит своих детей прийти к нему. Кто-то. Ну хоть кто-нибудь! Он слабеет. Умирает. Ему не выжить без помощи. Старик взывает к своим чадам, но никто не приходит. Он заклинает, обещает отдать всё, что у него осталось, за последнюю встречу, но ответа не последует. Все отвернулись от немощного угасающего отца. Его жизнь будет оборвана здесь, в одиночестве. Я это знаю. Он это знает. И плач старика тонет в скулеже ветра.

Из последних сил большим пальцем руки он продавливает очередную бусину, и та лопается, как тонкая глазурь, из которой вытекает алая жижа.

Старик отсчитывает дни.

И дней осталось немного…

Каждое утро проходит в слезах и объятиях Марка.

– Странная, – еле слышно шепчет. – Опять твои сны? Не бойся, я же рядом.

Да. Рядом. Но о снах мы не говорим.

Как и о ночном вое. Словно для группы из четырёх человек это табу.

Кроме нас в экспедиции по проекту WWF участвует Роберт – американский профессор экологии кафедры биологии альма-матер, и Борис – главный специалист природопользования Ростовской области.

Что же до Марка… Интрижка с Марком закрутилась давно, на последних курсах универа. Он сирота, воспитывался в детдоме, да ещё и был обладателем столь выразительной внешности, так что девчонки со всех курсов и потоков липли к нему смолой, наперебой спешили одарить любовью.

Вот только аристократично бледный светловолосый парень выбрал скромную сокурсницу – меня. Два года прошли как в сказке. Кафе, парки и посиделки дома в его компании становились красочными, будто детские сны.

Но после каждый занялся своим: я осталась в Омске, с роднёй, Марк рванул в Питер, и лишь спустя четыре года мы откликнулись на один и тот же проект.

Списались. Вспомнили. Загорелись.

– Жанна, – негромко сказал он при встрече, – почему я уехал? Почему такой дурак?

– Не всё же в Омске торчать, – улыбалась я. – Брал штурмом Северную столицу. Так и надо! Так и становятся главными экспедиторами.

Но про себя думала: «Дурак».

О сползающем в море Куполе Вавилова трубили все СМИ, да так громко, что не слышал только глухой. Именно исследование тонущего ледника погнало на архипелаг две экспедиции. Первая обследовала остров и прилегающие акватории на вертолёте. Нашей же задачей было исследовать тело ледника здесь, внизу. Мы станем свидетелями умирающего Севера, что рассыпается перед хищным оскалом глобального потепления. Страшно… Реальность всегда страшнее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.