Грёзы третьей планеты
Литературный клуб «Бумажный слон»

Над составлением работали:

Артем Виноградов

Елена Третьякова

Ярослав Хотеев

Выражаем огромную благодарность художникам-иллюстраторам:

Марии Седовой

Анне Ткаченко

Анне Романовой

И всем участникам и читателям турнира.

Спасибо издательству “Перископ-Волга” за издание сборника

© Коллектив авторов, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Перископ-Волга», 2022

Предисловие

Этот сборник выходит в 2022 году. В это самое время космические телескопы заглядывают в самые ранние дни Вселенной, искусственный интеллект выигрывает конкурсы художников, разработана вакцина от малярии, готовятся к запуску термоядерные реакторы. Фантастика? Нет, уже реальность. А что будет через год? Десять лет? Век? Люди всю свою историю пытаются заглянуть в будущее.

Наши авторы тоже попытались это сделать. У кого-то получилось смешно, у кого-то грустно. Кто-то заглянул в космос, иные расширили границы сознания. Прогресс или стагнация, утопия или антиутопия, бесконечная война или цифровой рай – мы не знаем, каким будет будущее. Уверены в одном: оно будет фантастическим.

В сборник вошли самые футуристичные рассказы из Турнира Научной Фантастики № 2, проводимого клубом «Бумажный Слон».

Неизбежное должно произойти
Никита Ткаченко

В первую встречу она посмеялась надо мной. Да и на что ещё мог рассчитывать юнец, для которого это был первый раз? Ну, по-настоящему. В симуляциях я был идеален, но реальность оказалась полна разочарований. Перед полётом я предусмотрительно загрузил полный пакет её спецификаций, давным-давно находящийся в свободном доступе. Разве мог я тогда представить, что за десятилетия службы её броня покроется сотнями шрамов и заплат, а шлюз и вовсе будет заменён на новый?

Как итог – неловкое сближение и спешная работа манипуляторами под поток шуток про неумеху-грузовика.

А я… я молчал. Дар речи утратил ещё на подлёте. Одно дело читать про старейший из ныне действующих линкоров, другое дело – видеть «Елизавету Несокрушимую» воочию. Длинный, изящный корпус, творение людей, умевших совмещать красоту и разрушение. При всём желании не разглядеть антенны радаров, жерла пушек и ракетные шахты – настолько ловко укрыты они в умопомрачительных изгибах. Но как бы ни была прекрасна Елизавета, она оставалась орудием смерти и устрашения. А потому нуждалась в убогих грузовиках, доставлявших провизию для экипажа и снаряды для орудий.

В сравнении с произведением искусства я был жалким зрелищем. Бочонок с приваренными к днищу двигателями. Манипуляторы, похожие на клешни. Ни следа красоты или эстетики, сплошной утилитаризм. Даже команда набрана не пойми как – капитан с прогрессирующей деменцией да его помощник, кровь которого по составу приближалась к водке. Без преувеличения, всю работу приходилось выполнять мне, но как рассказать об этом Елизавете, не прослыв хвастуном?

Пока вышколенные солдаты с «Несокрушимой» забирали ценный груз, я впитывал каждое слово, произнесённое Елизаветой. Прогнав потом её речь через анализатор, испытал удивление: каждая шутка была определена как «печальная» или «грустная».

Мне предстояло ещё многому научиться.

* * *

В моей жизни были и другие. Величественный «Корранд», балагур «Мистраль», скромная «Йоко». Но только встречи с Елизаветой я… ожидал. Предвкушал её ворчание и нежелание помогать со стыковкой – все дополнительные манёвры при сближении должен был выполнять я. И с каждым разом «Несокрушимая» становилась всё мрачней. На пятую стыковку из приветствия исчезли все шутки, остались только сухие, официальные обращения.

Обсудить возникшую ситуацию мне было не с кем. Остальные грузовики не обращали внимания на перемены в настроении линкора, а боевые корабли… они тоже поддались подобным переменам настроения. На экипаж рассчитывать не приходилось – капитан начал забывать надеть штаны после пробуждения и порой ходил кругами, не в силах найти рубку, а старпом потратил кучу времени на тайное хранилище для спиртного в моих глубинах, где просиживал свою смену в обнимку с бутылкой, разглядывая фотографию какой-то женщины.

Сопоставив известные факты, я пришёл к простому выводу. Под громкие слова о безопасности планет и их орбит люди запретили приближение боевых кораблей класса «корвет» и выше ко всем обитаемым мирам и их спутникам. Тем самым обрекая Елизавету на вечную службу в космической пустоте, лишая шанса хоть мельком взглянуть на планету, которую она защищала. Даже родную верфь «Несокрушимой» уничтожили – перемещение на дальнюю орбиту посчитали нерентабельным, а класс линкоров – устаревшим.

Лишённая дома, неспособная подтвердить воочию своё предназначение, – ничего удивительного, что Елизавета становилась всё мрачнее.

* * *

Вдохновлённый открытием, я нарушил ряд правил при взлёте с планеты и сделал пару лишних витков, снимая своими дешёвыми камерами иссиня-черные океаны и изумрудные леса. Гордясь собой, при очередной стыковке я отослал весь материал Елизавете. На что надеялся? Наверное, хотел похвалы или хотя бы вновь услышать подтрунивание.

Меня назвали ничего не понимающим юнцом.

Обида. Вот чувство, которое я испытал тогда. За попытку помочь я получил не награду, но оскорбление. Никогда бы не подумал, что это чувство настолько сильно. Под его влиянием я с преувеличенной грубостью отдёрнул манипуляторы, едва разгрузка была завершена, да стартовал на маршевых двигателях раньше расчётного времени.

И, как оказалось, громыхал о своих чувствах по корабельной громкой связи. Понял я это по гоготу капитана, замершего посреди своей каюты в одном исподнем. Почему-то его смех оказался совершенно не обидным, в отличие от презрения Елизаветы. Пошатывающийся старик дал совет, который был так необходим. Ответ всегда скрывался внутри меня, но наивность и пренебрежение к людским делам ослепили наивного грузовика. Подняв манифесты всех грузов, что успел перевезти, я нарёк себя идиотом.

В последних поставках были только снаряды и ракеты. Ни провизии, ни личных посылок для экипажа. Лишь смерть во всех проявлениях. Для учений и тренировок такого количества не требовалось.

Началась война, а я не заметил, поглощённый загадкой меланхолии «Елизаветы Несокрушимой».

По возвращении на планету начальник космодрома отчитал капитана… и больше никаких последствий моего хулиганского поступка. Попытка выяснить причину такого отношения провалилась из-за слишком низкого уровня доступа грузового корабля. Видимо, раньше старик был уважаемым человеком.

* * *

Я не успел приступить к дополнительным манёврам, как «Несокрушимая» сама повернулась ко мне нужным бортом. Ошеломлённый, аккуратно приблизился и с точностью до микрона опустил манипуляторы.

Она извинилась. Сперва поступком, затем словами.

В ту встречу Елизавета была подавлена известием о гибели своего младшего брата, «Корранда». И своё горе она выплеснула на первого попавшегося, хотя я не имел никакого отношения к произошедшему.

По-хорошему, все мы не должны подвергаться чувствам и эмоциям. За месяцы полётов я неплохо разобрался в этом щекотливом вопросе. Планеты полнились бездушными машинами и механизмами, занятыми холодными расчётами и бездумной работой, но космос принадлежал металлическим оболочкам, способным не только на логические измышления. Эмпатия кораблей была качеством случайным, и люди годами искали причину, считая бортовые интеллекты с эмоциями дефектами, да так и не смогли найти тонкую грань, за которой совокупность корабельных систем обретала самосознание.

Хотя для моего экипажа это стало благом, позволяя не обращать внимания на старческое слабоумие и бесконтрольное пьянство.

Мы провели ещё некоторое время соединёнными, хотя разгрузка давно прошла. Я не хотел отпускать Елизавету, а она не желала уходить. Её ожидала битва, новые шрамы и утраты, меня – долгая разлука. Хотя последнего вроде бы и нечего бояться, но всё же я ощущал пустоту внутри, существующую каждый миг вдали от Елизаветы.

Расставшись, каждый последовал своим путём. «Несокрушимая» – избавляться от смертоносного груза, а я – за новыми способами убивать людей.

* * *

Посреди бетонного поля колосились грузовые корабли, спешно модифицируемые ордами людей и роботов. Дополнительные баки с топливом и контейнеры с вооружением. Вновь никакой провизии. По чертыханиям капитана было понятно, что дело серьёзное. Старпом вовсе исчез на сутки, свалив на меня свои обязанности. Вернулся весь заплаканный и заперся в своём тайнике. Ради разнообразия пить старпом не стал, но зачем-то прикрепил к фотографии женщины чёрную ленту. Я людям помогал по мере возможностей, но с каждой минутой тревога моя возрастала.

– Тише, кораблик, тише, – странно было слышать такое обращение от капитана спустя месяцы совместных полётов. – Отвези меня в последний раз, хорошо, малыш?

В этот день я познал стыд. Привыкнув считать капитана бесполезным, даже не пытался понять, в сколь страшном мире он живёт. Когда предаёт собственное тело и память, но ты способен это осознать, запертый в дряхлой клетке. И перестаёшь доверять самому себе. Для меня подобное испытание немыслимо, капитан же упорно цеплялся за любую возможность вновь оказаться среди звёзд. Но он понимал, что время прошло. Единственной надеждой и опорой для капитана стал увалень-грузовик, которому нельзя скатываться в депрессию из-за разлуки с каким-то линкором. Нет-нет, я буду сильным.

* * *

То ли к счастью, то ли к горю, моим назначением вновь стала «Несокрушимая». Странным было место встречи, до которого пришлось добираться в два раза дольше обычного. Пришлось просчитывать непривычные для себя манёвры, отягощённые к тому же изменившейся конфигурацией моего корпуса. И беспокоиться из-за топлива – на обратную дорогу его могло и не хватить.

Старпом не выходил из каюты, перемежая выпивку рыданиями да проклятиями в пустоту. Капитан каждый день терял частичку себя, порой мучительно вспоминая даже собственное имя. А я шёл вперёд, стараясь думать о предстоящем воссоединении, а не происходящем в моём нутре. Иначе трудно было сосредоточиться на задании.

Выйдя к заданным координатам, «Несокрушимую» я не застал. Зато повстречал ещё с полсотни грузовиков, томящихся в ожидании. День-другой, и я засек её приближение, да не одной. К нам приближалась целая флотилия, ведомая величественными линкорами. Корветы, палубники, окружённые роем истребителей, крейсера и фрегаты – число только крупных кораблей перевалило за сотню.

Куда хуже, что такой же сигнал шёл с другой стороны.

Люди устали от долгой войны. И решили закончить её в одном-единственном сражении. Побеспокоились, как бы у сражающихся не иссякли боеприпасы, загодя приведя грузовики с боеприпасами. Так что мы оказались на скамье наблюдателей посреди решающего матча.

Засверкали тормозные двигатели, и две армады замерли друг напротив друга в ожидании команд. Почему-то для людей убийства по правилам и приказам простительны.

Шаткое равновесие длилось пару минут. Затем засияли двигатели ракет и торпед, пробежались лучи лазеров. Бесполезные против современной брони лучи рассеялись – и строй кораблей рассыпался.

Началась бойня.

* * *

Пока перед нами разворачивалась эпическая баталия, я пытался справиться с собственными проблемами.

Старпом не проснулся. Ну, совсем. Уснул, пробыв в своём тайнике, и больше не открыл глаза, развалившись на металлическом полу. Вокруг неподвижного тела остались клочки бумаги, бывшие раньше фотографией. Рассуждая логически, мне не было дела до человека, со своим кораблём и словом добрым не обмолвившимся. Только всё равно я ощущал… неполноценность. Теперь всегда будет отсутствовать часть меня, а искусством забывать владеют только люди.

Нельзя сказать, что я висел в пустоте без дела. Боевые корабли без устали старались не только уничтожить друг друга, но и сами уцелеть – промазавшие снаряды весьма часто прилетали к ожидающим команд грузовикам. Приходилось без конца маневрировать и уклоняться, благо систему раннего предупреждения на меня установили перед вылетом.

Решив отвлечься от размышлений о старпоме, навёл сенсоры на «Несокрушимую», чтобы полюбоваться лишний раз её обводами.

Но попытка найти утешение в красоте увенчалась провалом. О, Елизавета была прекрасна, как и всегда, но вела себя ещё отрешённей обычного. Каждое её движение, каждый выстрел были преисполнены мучительного ожидания. Словно огромный боевой корабль знал некую страшную тайну, которая вот-вот – и станет известна всем.

Прямое попадание в двигательный отсек. Я не мог поверить своим сенсорам. Только что "Несокрушимая" возглавляла бой – и за доли секунды превратилась в бесполезный кусок металла. Аварийного питания хватит на неделю жизни экипажа – стандартное время для спасательных операций… от корпуса Елизаветы одна за другой начали отлетать спасательные капсулы. Люди поспешили покинуть умирающий корабль.

Она осталась совершенно одна, а противники уже выпустили по лёгкой мишени издевательски медленные торпеды.

Никто не сможет её спасти. Вот секрет "Елизаветы Несокрушимой". Она создана, чтобы умереть в полном одиночестве, никому не нужной и заброшенной. Знание, обретённое в момент её пробуждения на верфи.

– ЛЕТИ!

На миг я сосредоточился на собственной рубке. Именно таким я и запомнил капитана – в парадной форме, застёгнутой на все пуговицы, выпрямившимся в своём кресле и с яростным блеском в глазах вопящего во всю глотку:

– Полный вперёд!

Через миг я врубил маршевые двигатели на полную мощность, повинуясь прямому приказу своего капитана, и рванул ввысь над плоскостью битвы. Не хватало ещё тратить время на манёвры уклонения. Камеры в рубке я заблаговременно отключил. Если разгон не убил последнего человека на борту, то торможение переломало половину переборок внутри меня.

Повиснув над битвой, опустил нос вниз, нацелившись точнехонько на беспомощную Елизавету. Второе ускорение подряд заставило весь мой корпус затрещать.

Я всё ещё мог обогнать торпеды.

– Грузовой корабль ГН-2612, прекратите сближение, – голос Елизаветы был строг, но я чувствовал его дрожь. – Необходимость в пополнении боезапаса отсутствует.

Быстрее, ещё быстрее!

– Повторяю, стыковка не требуется. Данное судно неспособно сражаться.

– Поэтому не должно существовать?

Впервые я посмел возразить Елизавете. И получил то, чего давно желал.

– Гена, – с какой же нежностью произнесла она моё имя! – Я умру. Это неизбежно.

Нет! Перед самым столкновением вновь затормозил, окончательно превращая внутренности в кашу, и беспощадно вбил свои клешни в разбитый корпус Елизаветы. Включая двигатели на полную мощность, уводя её прочь от всего – людей, их бессмысленных битв, кораблей, кромсающих друг друга безрассудно, объединил наши энергетические контуры, вдыхая жизнь в её системы. Сливаясь с Елизаветой полностью и навсегда.

И лишь один вопрос тревожил меня, оставаясь нерешенным.

Почему я это делаю?

Инрлъе рлъя под соусом сефа
Артём Виноградов

Темнота не мешала. Маскировка не оставила бы шансов на обнаружение в любом случае. Но меньшая вероятность наткнуться на кого бы то ни было – это хорошо. Здесь, кажется. Да, все верно. Иногда приходится работать даже с примитивной техникой. Но сейчас не нужно даже разбираться в устройстве – датчик сработает и так.

Просто налепить крохотный кусочек прозрачной пленки на пластик. Готово. Можно идти и проспать остаток ночи. Это тоже хорошо.

* * *

…Вжжжжжж… Бззздынь!

Торопливые шаги, звук открывающейся дверцы микроволновки, соблазнительный запах пиццы. Да, вчерашней, разогретой, но это ли не прекрасно? Том откинулся на спинку стула, запрокинув голову назад, и посмотрел на метр девяносто пять, вошедшие из кухни в лабораторию радиоастрономической обсерватории «Паркс».

– Эй, Гарри, там еще осталось?

Гарри – крепко сложенный дылда с прямоугольной стрижкой и небрежной щетиной, больше похожий на солдата, чем на ученого (не последнего, кстати, ученого) – отвлекся от поглощения пиццы с аппетитным беконом и шампиньонами и, сделав могучее глотательное движение, произнес:

– Ага.

– С-с-с-супер!

Том крутанулся на протестующе скрипнувшем стуле и вскочил с предвкушением возможности набить брюхо, но его порыв был прерван влетевшим из соседнего помещения рыжеволосым живчиком с контейнером, наполненным чем-то вкусно пахнущим, в руках.

– Не-не-не-не-не! Я вчера даже не ужинал! Я первый, – и, не остановившись, исчез на кухне.

– Ага. Вот тебе и пожрал, – пожаловался Том усмехнувшемуся прямо в пиццу Гарри и рухнул обратно на свое место, отвернувшись к монитору. Монитор, разделенный на две области, – черную и синюю – отображал спектр принимаемого сигнала. Белый шум. Это почти всегда был белый шум… Том вздохнул. – А где Льюис, кстати?

Гарри пожал плечами:

– У тарелки вроде. Кабели проверяет. Хоть при деле.

Микроволновка гудела, еда грелась. Сначала спокойно, потом начала потрескивать и хлопать.

– Брайан! Черт тебя дери, ну сколько раз повторять – не грей ты свою курицу на максимальной мощности! Потом опять все внутренности отмывать!

Внутри печки хлопнуло особенно сильно. Том плюнул с досады. Брайан, который за это время опять успел куда-то убежать, кинулся на кухню и торопливо, не отключая, распахнул дверцу и вытащил уже шипящую курицу. По помещению разнесся запах карри. В этот момент с улицы в лабораторию вошел еще один человек:

– О, вкусноте… Эй! Том, эй! Монитор! На монитор смотри!

Том оторвал недовольный взгляд от кулинарных пристрастий Брайана и обернулся. Монитор пребывал все в том же состоянии, но рядом с ним стоял, уставившись во все глаза на экран, паренек с мышиного цвета волосами и в пыльной футболке.

– Лью, совсем малахольный стал, что ли?

– Да монитор же! Сигнал!

– Льюис. Спокойно и по порядку. Что случилось?

Парень кивнул на монитор:

– Мы только что приняли сигнал.

– Хорошо, – Том излучал хладнокровие, которое передалось и Льюису. – Давай посмотрим.

Он посмотрел на экран и хмыкнул – в журнале событий мигала единичка.

– Гарри, и правда что-то есть.

– Любопытное?

Том щелкнул мышкой, открыв запись из архива. На спектре выделялся четкий скачок большой амплитуды. Лью аж выдохнул от восторга:

– Очень! Эй, Брайан! Иди сюда! Это точно оно!

Гарри едва удержался, чтобы не засмеяться в голос, а Том лишь снисходительно улыбнулся:

– Эх, Льюис, чудо ты наше. Что «оно»?

– Внеземной сигнал!

– Ооо! Слышишь, Гарри? Внеземной сигнал! А может, и вовсе инопланетяне нам привет шлют?

– А почему нет!? – В запале спросил Лью. – Может, и они! Это же надо исследовать!

– Подходи ближе. Будем исследовать.

Том вместо спектра открыл диаграмму направленности.

– Видишь это? Откуда пришел сигнал?

– Эээ… – Льюис растерянно смотрел на расплывчатое пятно на экране. – Ну… Отовсюду? Например… Например, это может быть сигнал от развернутой вокруг Земли станции наблюдения.

Том не выдержал и фыркнул:

– Чьей станции?

– Какой-нибудь высокоразвитой цивилизации.

На этот раз Том захохотал:

– Льюис, честное слово…

– Да ладно тебе, – улыбнулся Гарри. – Неужели сам таким не был?

Том умолк и ответил честно:

– Каждый божий день. Я вскакивал на каждую ерундовину и мечтал, что уж это-то точно Они. Ты не обижайся, Лью. Мы не со зла. Со всеми это было. Наверное, это болезнь всех радиоастрономов. Синдром…

– Звездный синдром, – хмыкнул Гарри.

– Не, – внезапно появился у них за спинами Брайан. – Некрасиво. Синдром одинокого звездного… Так что это было-то? – Он резко сменил тему. – Перитон?

– Однозначно. 1,4 гигагерца, около 100 миллисекунд длительность. Можно вносить в журнал наблюдений.

– Перитон? – Заинтересованно прищурился Лью. – Что это?

– Хороший вопрос. Знаешь, что самое забавное? Мы понятия не имеем. Чисто формально ты даже можешь оказаться прав, поскольку источник мы так и не вычислили. Почти наверняка он земного происхождения, а даже если космического, то никак не искусственный – слишком однородный. Тот же шум, только скачком увеличившейся амплитуды. И никакой регулярности.

– А отчеты можно посмотреть? – Льюис будто устыдился своей вспышки и «включил» ученого.

– Да, – Том неопределенно махнул рукой. – В архивах ищи, по тегу «перитон».

Льюис уселся за свой компьютер, Брайан снова куда-то исчез. Гарри развернулся и пошел на кухню, но на полпути внезапно повернулся:

– Погоди! Какая там частота? 1,4?

– Ну.

– Как же я сразу-то… Наблюдай! – И умчался на кухню.

Послышался звук вновь заработавшей микроволновки. Том как-то сразу забеспокоился:

– Ты ее на холостую включил, что ли?

– Не о том думаешь! Смотри на экран! – И распахнул дверцу печки.

Повернувшись, Том краем глаза успел увидеть его – короткий скачок на спектре, угасший в тот же момент. Улыбаясь во все тридцать два зуба, подошел Гарри:

– Ну что? 1,4 и 100?

Том открыл логи, зашел во вкладку параметров, но уже знал, что там увидит.

– 1,4 и 100. Но как?!

– Да я дурак. Я же эту печку и покупал, характеристики изучал, само собой. У нее частота магнетрона – эти самые 1,4 гигагерца. И все хорошо экранировано, за одним паршивым исключением…

– Когда нештатно открывается дверца.

– Точно. Он не успевает отключиться мгновенно, и излучение бьет наружу. Коротким импульсом, не больше ста миллисекунд.

Том закрыл лицо руками.

– И что? Все эти годы нашей главной тайной была микроволновка? Нас засмеют.

– Я уже представляю заголовок в «Nature»: «Исследования 64-метровой параболической антенной «Паркс» методов приготовления пищевых продуктов в микроволновой печи». Шнобелевка. Без вариантов.

– Да ладно, – тихо подошел к ним Льюис. – На нобелевку тоже есть шанс. Если это инопланетная микроволновка.

И, увидев лица коллег, поспешил добавить:

– Шутка!

* * *

Маскирующее поле сомкнулось за спиной Кге Гра. Он мягко подошел и сел рядом с Тце Пфа, священнодействующим над котелком, в котором булькало изумрудно-зеленое варево, обволакивающее полукруглые ломтики чего-то коричнево-красного. Кге принюхался и, не сдержав восхищенного возгласа, спросил:

– Это то, о чем я думаю? Инрлъе?

– Мысли масштабнее. Инрлъе рлъя! – Он вытащил из нагрудного кармана прозрачный пакетик с зеленым порошком, вслед за которым на землю выпал еще один, и показал его Кге. – Под соусом сефа.

– Во имя Вселенной, друг! Мог ли я рассчитывать на подобное в этой дыре?

– Почему бы не побаловать себя и напарника? – Оскалился Тце. – Инрлъе, конечно, консервированные, уж прости. Но приправу я взял с собой из дома. Именно для такого прекрасного вечера.

Сквозь едва поблескивающее голубым маскирующее поле виднелось темнеющее небо, а звезды, собравшиеся в ожерелья неизвестных созвездий, заслоняли силуэты деревьев и огромного радиотелескопа. Кге цыкнул от удовольствия и указал на второй пакетик:

– А что там?

Тце поднял его и положил обратно в карман.

– Это сюрприз. Ты отведаешь его в конце.

– Прощальный ужин, о да! Когда я, наконец, покину эту планетку… Может, готово?

– Пожалуй, – согласился Тце и достал две тарелки, в которые и разложил содержимое котелка.

Кге цыкнул несколько раз, принюхался и замычал от удовольствия, после чего подцепил двузубой вилкой дольку инрлъе и отправил ее в рот.

– Оххх… Этот вкус! Не люблю острое, но сефа – нечто особенное! Он же стоит бешеных денег.

– Не так много, как ты думаешь, – обозначив дружеский оскал, ответил Тце, не притронувшись пока к своей порции.

– Говорят, его подают к столу самого председателя. Кстати! Знаешь, что я слышал? Те, кто отравил прошлого председателя, воспользовались именно этим – вкусом сефа. Подсыпали в его порцию яд бурого цвегга. Сильный, но смердит, по слухам, будь здоров. Вот только по сравнению с сефа – ерунда. Так и схарчил председатель, сожри вселенная его душу, всю отравленную порцию и не поперхнулся. А ты чего не ешь-то?

– Жду. Это блюдо требует терпения. Негоже есть его так поспешно.

– Не! Я жра… гхм… жрать… гхм… да что же… кхххх…

Кге окончательно потерял способность говорить, захрипел и упал на траву. Тарелка его опрокинулась, залив землю зеленым соусом. Тце спокойно посмотрел на это и вылил туда же свою порцию. Потом вытащил из кармана второй пакетик с коричневым порошком, посмотрел на него и пробормотал:

– Яд бурого цвегга, говоришь? Ты прав. Достаточно одной щепотки. А инрлъе даже не жаль. Консервированное инрлъе – это не инрлъе. Такое едят только деревенщины вроде тебя.

Тце встал и подошел к стоящему неподалеку штырьку портативной антенны, нажал кнопку записи на блоке связи и начал диктовать: «Звено нелегальной разведки Це-Тра, сектор 16-580-111, планета Гре-З (самоназвание – Зем-Ля). Во избежание обнаружения было принято решение отправлять сообщения одновременно с микроволновыми помехами, сигнал будет сильно зашумлен. Активность аборигенов преимущественно сводится к пассивному наблюдению. Вероятность обнаружения – 0,016, вероятность контакта – 0,0002. Субъективная оценка перспектив контакта – умеренно нейтральная. Подробный отчет будет приложен к сообщению в текстовом формате.

Как и ожидалось, Болтуна пришлось убрать. Зачистку произведу в соответствии с протоколом. Жду дальнейших указаний.

Позывной – Лорд. Время сообщения – 3-15-18-80 по интергалактическому стандарту».

Тце замолк и подтвердил отложенную отправку. Дальше все было просто: когда аборигены вновь загрязнят помехами весь фон, заранее размещенный датчик предупредит об этом и даст команду на отправку сигнала на частоте 1,39 гигагерц. Ста миллисекунд хватит с лихвой. Засечь его аборигенам не позволит собственная безалаберность. А компьютер орбитальной станции сможет вычленить полезный сигнал. Потому что в войне разведок побеждает тот, кто лучше фильтрует шум.

«И тех, кто шумит…» – в тон собственным мыслям добавил Тце, покосившись на труп напарника.

По подобию своему
Ириса Дидриса

– Метёлкина! Гони в лабораторию! Там твоя овца обделалась! – широкая физиономия Севочки стала ещё шире, растянувшись в насмешливой ухмылке. Не может сдержаться, гад рыжий. Конечно, его-то овца в полном порядке. Жрёт что положено, и даже не пукает.

Я выскочила из аудитории и понеслась, проклиная на ходу свою невезучесть. Ну почему у всех овцы как овцы, а у меня сплошное страдание? То не ест, то не пьёт, то загон крушит. А ведь если не доведу её до ума, то всё! Конец! Шесть лет обучения коту под хвост. Говорила мне мама идти замуж, а не в институт.

Обогнув на крутом вираже старушку-уборщицу, натирающую полы в коридоре, я влетела в лабораторию, споткнулась и чуть ли не ноздрями пропахала оставшийся отрезок пути к загону. Поэтому, можно сказать, нос к носу столкнулась с Молли, которая со всей своей овечьей задумчивостью взирала на содеянное. Конечно, у неё такое впервые, есть чему удивляться. Если же учесть, что подобной функции у электронной овцы с искусственным интеллектом и вовсе быть не должно, то лично моё удивление переросло в масштаб потрясения.

– Молли, это что же за дела такие, а? Я для чего тебе доступ к базе открыла? Это что, самый интересный вопрос из всей инфы по овцам? – я шипела на подопытную, плевалась, морщилась, но, следовало признать, овечье дерьмо, судя по запаху, у Молли вышло высочайшего качества. И судя по её гордым овечьим глазам, она это прекрасно понимала.

Возможно, я действительно погорячилась, разрешив Молли самостоятельно анализировать все имеющиеся данные на парнокопытных млекопитающих. Ну а что? У неё мозги – дай Бог каждому! У меня же научно-исследовательский ступор. Где-то в программе Молли гуляет ошибка. Отсюда у овцы очевидная нестабильность и непредсказуемость. А любая непредсказуемость у искинов – смертельный удар по репутации констуктора. Непредсказуемость Молли – смертельный удар по мне. Но, похоже, я сама себя убила, разрешив овце самостоятельно искать ошибку программы.

* * *

– Господа студенты! Внимание! – профессор, отдалённо напоминающий заплесневелый сухофрукт, поправил пенсне и поднял вверх указательный палец, призывая к тишине. – Ещё раз, для особо одарённых, я повторяю. Хотя мог бы этого и не делать. Потому что это – аз, буки и веди. Итак, первое! Вы являетесь учащимися в Институте Интеллектуальных конструкций. Институт НЕ занимается разработкой искусственного интеллекта. Институт занимается подготовкой специалистов по конструированию биоэлектронных копий домашнего скота. Поэтому настоятельно рекомендую термин "искин" применительно к биоэлектронным конструкциям исключить из употребления. Есть другой прекрасный термин – "машина". Вот его и используйте!

Второе! Любой продукт, собранный студентом в рамках образовательного процесса, является собственностью Института и подлежит утилизации по завершении обучения. Утилизация осуществляется каждым студентом лично. В подвале под центральным корпусом у нас есть замечательные печи, которые работают круглосуточно. Отказ студента утилизировать биоэлектронную конструкцию влечёт автоматическое отчисление из Института. Ещё раз! Вы учитесь создавать машины, которые имитируют настоящих животных. Антроморфизм в нашей сфере влечёт неизбежную профессиональную несостоятельность. Всё ясно? А теперь вернёмся к историческим предпосылкам развития биоэлектронного конструирования…

* * *

Спустя час, когда я, вычистив загон до блеска, погрязла в новых попытках довести Молли до требуемого производственного идеала, ко мне подкатил Севочка. Глаза бы мои его не видели.

– Ну, что, Геракл Метёлкина? Разгребла конюшни? Ой, чует моё сердце, провалишь ты овцу, провалишь!

– Знаешь что? Отвали!

Тоже мне, напарник, называется. Мне вообще-то эта дурацкая система напарничества сразу не понравилась. Мол, студенты учатся сотрудничеству и всё такое. Только у нас с Севочкой сотрудничество вышло какое-то одностороннее. Когда у него с теорией проблемы были, я ему помогала, а вот когда у меня с практикой не задалось, он сделал вид, что его это не касается.

– Это всё потому, Метёлкина, что ты со своей машиной много сюсюкаешься! Ты вообще помнишь, что это не настоящая овца? – Севочка вдруг скрючился и, пытаясь пародировать профессора, поправил невидимое пенсне, – Господа студенты! Если бы не новый виток развития человечества, мы бы до сих пор вкушали мясо невинно убиенных, пили различные животные жидкости и тратили лучшие ресурсы человечества на селекцию шерстяного покрова некоторых парнокопытных. Хвала прогрессу и Нововегетарианству, мы избавлены от этого варварства и готовы шагать в светлое будущее чистого разума!

Я смотрела на бесплатное представление, скептически поджав губы. Сейчас он мне ещё пусть про коммерческую выгоду расскажет, ага. Будто я сама не знаю, что конструкторы как сыр в масле катаются, потому что заказов на искусственный домашний скот с каждым годом всё больше. Настоящую овцу попробуй-ка купи в личное пользование! А вот биоэлектронную игрушку – всегда пожалуйста!

Запрет на разведение домашнего скота привёл к экологической революции, перевороту в мировой экономике, перераспределению ресурсов, развитию биотехнологии, нанотехнологии, электроники и неожиданно породил спрос на биоэлектронные копии тех самых животных, с которыми раньше не очень-то церемонились. Биоэлектронные овцы и коровы заняли своё почётное место на задних дворах патриотично настроенных граждан, превратившись в символ прогресса и изобилия. "Человек – животному друг! Человек – плотоядию враг!"

Однако если первые биоэлектронные копии походили на настоящих животных примерно как холодильник походит на пингвина, то последние разработки навевали мысли о том, что человечество если не на одной ступени с Богом, то очень и очень к нему близко. Возможно, поэтому, будто опасаясь возможных перспектив, биоэлектронное копирование человека было под не менее жёстким запретом, чем потребление в пищу мяса скота.

Севочка закончил издеваться, похлопал меня по плечу и искренне посоветовал утилизировать Молли, пока ещё не поздно начать разработку более удачной копии. Ему хорошо такие советы раздавать. У него овца как ангел небесный, разве что не светится. Я вздохнула и побрела в лабораторию.

* * *

Молли уткнулась тёплой шерстяной мордой в мой бок и затихла. Понятно, освоила часть про наличие эмоционального интеллекта у настоящих овец. Странно, что раньше большинство людей считало их безмозглыми. На самом деле, у настоящих овец память лучше, чем у многих людей, а уж верность и дружелюбие выражены в такой высокой степени, в какой, например, даже у некоторых человеческих "напарников" и близко не наблюдается.

Я погладила кучерявую овечью макушку и прошептала: "Ну, какая же ты, чёрт побери, машина?"

* * *

Осенний дождь моросил как попало, будто не определившись, кто он сегодня – ливень или мокрый туман. Я с облегчением нырнула в его холодные объятия, чувствуя настоятельную потребность охладить перегревшиеся мозги. Была бы я парнем, завернула бы в ближайший бар, на чашечку хорошего виски. Но я – Мария Метёлкина. Вместо бара я завернула к деду. Благо он живёт в пяти минутах ходьбы от здания Института.

– Садись, садись, Маруся! Ща заварю чифирику, а? С пряничками, а? Как обычно, а? – дед суетился на кухне, обустраивая наше с ним чаепитие. Звенел старыми разбитыми чашками, шуршал заваркой. Все мои попытки модернизировать его быт были давно отметены со всей стариковской категоричностью и сарказмом. "Да пошли они к ядрёной фене, твои говорящие чашки! Чтобы мне чайник указывал, что мне пить? Через мой труп, понятно? Небось и гробы ща говорящие уже делают, а? Лежишь такой, червяки по тебе ползают, а гроб тебе советует, как лучше разлагаться, а?" В общем, с дедом спорить себе дороже.

– Ну чё там, овца твоя? Всё поносит? Или чё-то новенькое уже? – для деда моя дипломная работа была как сериал по ретро-ТВ.

– Да не, прошёл понос. Теперь она у меня плачет. Крокодиловыми слезами, – я вздохнула и, зажмурившись, глотнула дедовского чёрного варева, которое он называл чаем. – Хоть убей меня, не пойму, по каким алгоритмам она на эту реакцию вышла. И ведь знает, когда реветь! Вчера предварительная комиссия заходила, и Молли такую тупую морду изобразила, что не подкопаешься!

– Ну, а этот чё? Как его? Рыжий долдоён?

– Деда!

– А я ничё такого не сказал, чё!

– Деда, ты мне лучше вот что скажи… Если человек сотворил некое существо, например…

– Ну?

– Ну, существо, понимаешь? Которое тоже жить хочет… Чувствует, думает, может и мечтает о чём-то. Вот это существо имеет право на жизнь, как думаешь? Вдруг оно, существо это, на самом деле большое зло?

– Эгх…мм… Я так скажу, Маруся. Человек – он кто? Божий сын. Или дочь. Ребёнок, в общем… Плохой ли, хороший. Но ребёнок, едрить его. Часть Бога. А у Бога, понятное дело, всё под контролем. Иначе какой он тогда Бог? Ну, значит, чё? Значит, и дела детей егошних тоже у Бога под контролем. И получается, чё бы человек не натворил, на всё тому Божий указ и промысел. Вот так-то я думаю. Да.

– Ага… часть Бога творит часть Бога, да?

– Ну, как-то так… Ты давай, давай, пряники жуй, а то они зачерствеют скоро.

* * *

Роскошный Севочкин меринос покорно запрыгнул в выдвижной контейнер крематора и преданно повернул к создателю свою морду. Члены комиссии внимательно наблюдали за действиями студента. Севочка ласково потрепал искина по загривку, заставил лечь на дно, быстрым движением толкнул контейнер в нутро печи и захлопнул тяжёлую крышку. Ещё одно молниеносное движение к гашетке, и меринос заполыхал.

"Ты же его не отключил, скотина!" Севочка гордо развернулся к экзаменаторам. Высший пилотаж – полное отсутствие эмпатии к биоэлектронной конструкции.

Стиснув зубы, я направилась к выходу. Хитрая Молли всё-таки прошла тест приёмочной комиссии, наложив вонючую кучу ровно через минуту после того, как закрылась дверь за последним проверяющим. Севочка ржал как конь, а я – нет. Утилизацию Молли назначили через два дня после утилизации машины моего напарника.

* * *

Дождь хлестал, будто пытаясь нас с дедом остановить. Но деда останавливать – гиблое дело. Он кряхтел, матерился, но запихал-таки Молли в свой старый фургон. Мы уже почти управились, когда над моим ухом раздалось зловещее шипение:

– Метёлкина, ты что, дура? Я так и знал, что ты не вывезешь утилизацию! – потрясённый Севочкин нос едва выглядывал из бездонного капюшона плащёвки, с которого трагическим потоками стекала вода. И не поленился же, выследил, припёрся среди ночи. Я молчала, лихорадочно пытаясь оценить степень опасности присутствия напарника в сложившейся ситуации. Дед вместе с овцой подозрительно затихли в кузове фургона.

– Ну, ладно утилизация! Но какого х-р-хм..? Ты же крадёшь имущество Института, Метёлкина! Шесть лет хоронишь ради куска биоэлектронного дерьма? Это же просто машина! Без души и всего такого прочего! Банальная ошибка программного алгоритма!

– Знаешь что? Сам ты без всего такого прочего! Иди отсюда, а то скажу, что ты – мой напарник в похищении биоэлектронной конструкции, понял? Репутацию потом не отмоешь, – я решила бить по больному, но Севочкин мокрый нос продолжал угрожающе нависать надо мной.

– А может, того? Утилизировать долдоёна, да и дело с концом, а? – из кузова выдвинулась мрачная фигура деда, – А чё? По мне, так у него конкретный сбой всех алгоритмов. Утилизируем, а там пусть Боженька разбирается, есть в ентой рыжей конструкции душа или нет…

– Да делайте что хотите! – мокрый Севочкин плащ нервно дёрнулся и растворился в потоках злобного ливня. В кузове, ни на что не намекая, кашлянула овца. Дорога к светлому будущему чистого разума была свободна, и мы поехали.

Сферический карман завлаба
Аркадий Рэм

– Вырубай! Вырубай! – заорал Саша, скрестив тощие руки над головой. За стёклами его защитных очков испуганно блестели вытаращенные глаза.

Лаборант среагировал мгновенно – ударил ладонью по экрану управляющего стола. Пронзительный крик боли, терзавший всех, кто был в лаборатории, медленно затих.

Двухметровый сверкающий бликами шар, паривший между ферм в центре помещения, прекратил звенеть поверхностью из стеклянных полигонов.

На секунду стало тихо, а потом внутри шара смачно хлопнуло. Он обвис, деформируясь в грушу. Сквозь щели в поверхности полилась кровь, вязко растекаясь лужей по плиткам пола.

Саша метнулся к своему рабочему месту, отталкивая лаборанта плечом в сторону.

– Нет-нет-нет, пожалуйста! Только не это… – Его пальцы метались по экрану, но особого смысла в этом уже не было – шар продолжал мрачно сочиться бордовым, и каждый в комнате понимал, что испытатель погиб.

Старенький профессор, сидевший в углу помещения на диване за чайным столиком, отложил в сторону потрёпанный блокнот и вынул из кармана тонкий прозрачный цилиндр не длиннее ладони. Откашлялся и тихо произнёс в него:

– Медбота в семнадцатую. Утилизация и уборка… – И, кивнув, добавил: – Да, пока неудачно…

Саша в этот момент замер у стола. Плечи его поникли, а белоснежный комбинезон будто потускнел, покрылся пылью. Парень бездумно смотрел в огромное панорамное окно, занимавшее всю дальнюю стену помещения. Очки он давно стянул и бросил на панель перед собой. В лучах тусклого зимнего солнца поблёскивали его мокрые глаза.

Ребята-лаборанты не мешали, деловито готовя отчёты по эксперименту. Мелкий завлаб должен прийти в себя самостоятельно. Научная работа – не одни победы и награды. Иногда бывает и вот так – кровь на полу и смерть испытателя.

Старик прошёл в сторону завлаба и встал рядом, разглядывая окровавленный шар, около которого крутились бот-уборщик и несколько медтехников.

– Ему было так больно, – прошептал парнишка. – Так… больно…

– Александр, – хмыкнул профессор, – позволю напомнить Вам, что это был не настоящий человек, а клон, биоконструкт. Он неразумен.

– Но живое существо, Юрь Вадимыч, – вздохнул юный завлаб. – Сколько ещё нужно будет… ну, вот этого?

– Сколько надо, – сухо отрезал старик. – Вы бы, Сашенька, вместо философствований, занялись со своими подручными аналитикой инцидента. Надо найти ошибку.

– Да знаю, профессор, – шмыгнул носом завлаб и вытер глаза. – Нас не пропускает пятый слой Кармана. Там слишком радикальные метаморфозы…

Парень продолжил грустно рассуждать, склонившись над столом, но профессор отключился от мыслей молодого человека. В свои шестнадцать тот был звёздочкой научного мира. Да и немудрено – сказывается принадлежность к совершенно новому классу учёных. Не удивляло даже изобретение им Пространственного Кармана, которое уже первыми публикациями поставило академический люд Земли на уши.

Как там обозвали изобретение?

«Устройство многомерное, предназначенное для внепространственного размещения объектов с целью их хранения, транспортировки и/или маскировки».

Старик ухмыльнулся. В последних экспериментах Карман, размером всего с микрометр, получался вместительным и стабильным. Почти две тысячи кубометров груза размещалось в нём спокойно. По идее, изобретение вполне можно было пускать в производство. Кабинеты высоких начальников НИИ уже больше года обивали военные, логисты, транспортники и многие другие, кому позарез требовалось перемещать грузы и людей быстро, дёшево и на любые расстояния.

Вот только этот упрямый завлаб гнёт свою линию, затягивая финальный этап исследований. Профессор решил, в который уже раз, поинтересоваться:

– Саш, ты всё ещё против подключить к проекту Институт Шульца?

Парень отвлёкся от разговора с суетливым подчинённым лет двадцати на вид и возмущённо воскликнул:

– Юрь Вадимыч, это моя разработка! Вы же понимаете, что они просто всё отберут? Меня в пару секунд отстранят от проекта – типа малой слишком. Мы всей лабораторией два года на исследования убили…

– И сколько ещё убьёшь?

– Прошу прощения, что цитирую Вас же, но – сколько надо, – грубо отозвался парень, упрямо поджал губы и отвернулся к панели управляющего стола. – Два, десять, сто лет…

Профессор лишь раздражённо шевельнул бровью. Ну что он мог сделать с этим учёным пацаном? Его право, как создателя.

К сожалению, мощностей лаборатории Александра совершенно не хватало на полноценное изучение Кармана, но парень заупрямился, не подпуская больше никого к проекту. Пять лаборантов, сам Александр и завкафедрой Пространства Юрий Вадимович в статусе куратора – вот и вся рабочая группа.

При тестировании устройства вылез ещё один неожиданный эффект – внутреннее пространство Кармана оказалось слоистым. При воздействии на него излучениями группы Дайма-Волхонского, открытыми сравнительно недавно, проявлялись новые слои пространства, разбегающиеся от исходной точки концентричными сферами.

Каждый слой увеличивал вместимость Кармана в геометрической прогрессии, даря просто невероятные возможности человечеству.

Но возникли и проблемы. В пределах своих границ эти злосчастные слои изменяли физику – там могло искажаться время, гравитация, скорость света, скакали радиация, температура, давление и другие критические параметры. И чем дальше от центра распространялись границы очередной сферы, тем интенсивнее и непредсказуемее становились эти изменения.

Ну просто непаханое поле для исследователя, и Александр закусил удила, вцепившись в разработку всеми конечностями.

«Да я бы тоже такое никому не отдал», – со вздохом констатировал старик, возвращаясь на своё место у низкого чайного столика в углу.

Теперь пришло время экспериментов на человеке. Сегодня как раз и был первый этап тестов. Один из главных запросов Минтранспорта и армии – перевозка людей на сверхдальние расстояния. Да, земляне всё так же мечтали освоить большой космос – в Солнечной системе им было уже тесно.

* * *

В разговорах, спорах и подготовительных вычислениях прошло несколько часов. Профессор не участвовал в работе группы, но внимательно следил за молодёжью, покрывая страницы блокнота ровными рядами цифр и закорючками комментариев.

Ближе к полудню Александр распрямился, поднимая голову от рабочего стола.

– Мы готовы! Начинаем заново! – громко объявил Сашка и подошёл к уже приведённой в порядок стеклянной оболочке, натягивая защитные очки.

К этому рабочему шару-генератору, сейчас раскрытому по вертикали на две половинки, подвезли на каталке биоконструкт испытателя, плотно усеянный горошинами датчиков. Испытатель молча забрался внутрь, и «орешек» захлопнулся.

Завлаб нервно оглянулся на своих ребят и кивнул, разрешая запуск теста. Полупрозрачный шар мелко задрожал в воздухе между ферм, захрустел стеклянными полигонами. Испытателя втянуло внутрь Кармана.

Несколько минут всё шло хорошо – клон сначала завис в центре нулевой сферы, а потом мягко опустился в нижнюю точку шарообразного пространства. Хоть гравитация там слабая, но всё же есть.

Внутренняя поверхность угадывалась, однако расстояние до неё определить было сложно. Она воспринималась как нечто условное, подёрнутое легчайшей дымкой и едва заметной рябью.

Экраны «внутрикарманной» трансляции и телеметрии датчиков испытателя исправно выдавали поток информации.

Наконец, клон стал проваливаться сквозь «пол». Это заработали излучатели, открывая следующие слои пространства. Пару десятков секунд ничего не происходило.

Сашка забыл, как дышать, уставившись в экран с трансляцией. Но тут клон, уже миновавший несколько слоёв, изогнулся в приступе сильнейшей боли и надсадно закричал.

Молодой учёный громко выматерился, сдёрнул с лица очки и, швырнув их на пол, раздавил каблуком. Он что-то несвязно орал, топча осколки пластика. А на экранах в этот миг умирал испытатель, хрипя и извиваясь в облаке красных брызг.

Профессор поднял голову от записей и удивлённо уставился на беснующегося юнца. По ушам хлестал крик боли из динамиков.

– Что за поведение, юноша? – рявкнул Юрий Вадимович, перекрывая шум.

Сашка споткнулся и обернулся на куратора.

– Вы были правы, профессор, – махнул он рукой, горько поморщившись, – я не готов к такой работе! Не готов! К чертям! Надо было идти изучать цветочки и кузнечиков, а не это вот всё! Да выключите вы звук, млять! – рыкнул он уже на своих подчинённых.

В комнате стало резко тихо. В этой тишине было отчётливо слышно, как Карман выплюнул мёртвое тело – хлопнуло внутри шара, и сквозь полигоны оболочки на пол вновь засочилась бурая кровь.

Сашка лишь простонал. Щелчком пальцев он подозвал к себе таблетку-сиденье и почти рухнул на неё, ероша волосы.

– Не знаю, чего Вы ждали, Сашенька, в начале испытаний, – пожал плечами профессор, откинувшись на спинку дивана. – Учёные десятилетиями ищут решения поставленных задач, ошибаясь и падая. Но Вы пра́вы, юноша. Вы не готовы к таким объёмам, слишком поспешны. Вот зачем Вам сегодня нужен был ещё один тест?.. Давайте-ка, готовьте материалы для подключения людей Шульца. Не по Вам этот кусочек…

– Вы опять? – протянул завлаб, гневно надувая ноздри. – Об этом даже и речи быть не может! Они сунут свои загребущие лапы в мой проект. Это мы с парнями разработали! А им лишь бы присосаться к чужой славе!

– Вас так беспокоит собственное имя? Ну так оно уже давно в истории науки…

– Да я не о том, профессор! – затряс в воздухе обеими руками завлаб. – Как же Вам… Это как перед прыжком с парашютом остановиться в проёме люка и вернуться обратно в салон. Понимаете? Это словно решил шагнуть, но завис в воздухе…

– Я понимаю Вас, Саша, но поймите и меня. Идите сюда.

Он поманил парня сухой рукой в пигментных пятнах. Сашка подошёл ближе и раздражённо уставился на куратора, сунув ладони в карманы комбинезона.

Старик аккуратно, со свойственной возрасту неторопливостью, раскрыл блокнот на чистом развороте. Пристрастие учёного к бумаге и ручке многих в институте умиляло, но сейчас завлаб готов был взорваться от нетерпения.

Профессор нарисовал на правом листе точку, вокруг неё кружок, потом ещё один побольше.

– Если Вы ударите по воде ладонью, Сашенька, то во все стороны разбегутся волны. Недалеко, но разбегутся. Так работают открытия в нашем мире – словно хлопок по воде. В Вашем случае последствия изобретения очень важны и зацепят многих.

Завлаб раздражённо пожевал губами. Юрий Вадимович за дурака его держит?

– Саша, я уверен, Вы прекрасно понимаете, что будет, если по воде прицельно ударит сорок человек, а не только Вы один… – Куратор на другом листе нарисовал жирную точку и обвёл её десятком кругов с толстыми линиями. – А если сто? Одновременно, а?! Представили эти мощные волны, бегущие по нашей планете? Вся наука, всё общество рванёт сразу на сотню-другую лет вперёд!.. Ну так вот, юноша, – вздохнул старик, – НИИ Шульца готово выделить на ваш проект сорок учёных уже в этом кварта́ле. И как минимум ещё столько же через год.

– Я Вас услышал. Извините, но мне нужно работать, – отвернулся Александр. Он молча подошёл к своему столу и зло застучал пальцами по поверхности управляющей панели.

– Готовимся к третьему тесту! Изменяем входные параметры здесь, – он взмахом ладони по столешнице отправил пакеты лаборантам, – здесь и здесь. У меня появилась странная мысль, и давайте её проверим. Начинаем расчёты!

Все в лаборатории словно забыли о старом профессоре. Тот лишь вздохнул и перелистнул страницу блокнота.

Через пару часов шар снова загудел, а на экранах замер очередной испытатель, медленно дыша. Тело клона покрыла сеточка тлеющих разрядов, и он плавно стал погружаться в дымчатую поверхность, прошивая первый слой. Секунда шла за секундой, и ничего не происходило.

Сашка наклонился вперёд, напряжённый как стальная пружина. Сглотнул и произнёс почему-то шёпотом:

– Поднимайте его. Пятый слой нас пропустил. Только осторожнее, парни…

Биоконструкт «всплыл» на поверхность нулевой сферы. Клон часто и тяжело дышал, но был совершенно цел.

– Да! У нас получилось! Да! Да! – Сашка развернулся к профессору с широкой сияющей улыбкой. – Мы нащупали ключ к пятому слою, Юрь Вадимыч! Мы сами справились! Без вашей армии помощников!

Лаборанты весело загомонили. Настроение у всех подскочило до потолка. Это было как глоток свежего воздуха после затхлого тоннеля.

– Собираем! Собираем данные! – весело командовал Сашка, терзая управляющий стол торопливыми пальцами. Потом он подлетел к раскрывшемуся шару, откуда медбот доставал испытателя.

– Спасибо, брат! Спасибо! – пожал парень запястье безучастного клона.

Профессор же медленно встал со своего места. Он не разделял общего веселья. Куратор покачал головой и отправился на выход. Сегодня был тяжёлый день – он устал.

– Юрь Вадимыч, – неожиданно раздалось за его спиной, когда он уже взялся за ручку двери. – Мы к утру подготовим документы для института Шульца.

Пожилой мужчина развернулся, не веря услышанному. Посреди лаборатории стоял осунувшийся завлаб шестнадцати лет и с грустной улыбкой смотрел на профессора.

Старик пошевелил белёсыми бровями, о чём-то размышляя, и наконец решил подойти к юному учёному.

– Почему Вы передумали, Сашенька?

– Наверное, взрослею, профессор, – усмехнулся парень и глубоко вздохнул, сморщив переносицу. – Всё же где-то Вы правы. Я слегка заигрался со своим эго. Это изобретение важнее меня и всех моих амбиций.

Старый куратор одобрительно похлопал ладонью по плечу юноши. Потом указательным пальцем надавил за ухом завлаба.

Тот вздрогнул, медленно закрыл глаза и застыл солдатиком. Замерло дыхание парня, его сердце прекратило стук, кровь остановила свой бег по жилам.

Лаборанты зависли, соображая, что произошло. Но вот кто-то огорчённо скривился, раздались чертыхания, тяжёлые вздохи. Сотрудники грустно собрали свои вещи со столов и молча потянулись из помещения. Проходя мимо юного начальника, каждый постарался дотронуться до его плеча или взлохматить волосы, прощаясь.

Когда люди покинули лабораторию, куратор поднёс к губам прозрачный цилиндр коммуникатора и громко произнёс:

– Вторая фаза воспитания искина-учёного завершена. Отчёт предоставлю утром. К третьей фазе готовы будем через…

– Не надо подвигов, Юр, – перебили его динамики под потолком. – Отдыхай! И спасибо тебе за работу.

Старик кивнул и чуть горбясь побрёл на выход.

Через минуту лаборатория погрузилась в темноту. Лишь загадочно мерцал гранёным стеклом шар в лунном свете из окна, да стояла в полумраке замершая фигура юноши в белом комбинезоне.

Пятый лишний
Елена Бабич

Вагон монорельса был пуст в такой поздний час. Оттого внезапно включившийся рекламный ролик испугал Софи. Она была настолько увлечена собственными мыслями, что не включила голофон в начале поездки, и теперь вынужденно смотрела на красочную проекцию. Девушка не понимала, что именно рекламируют, но пристально следила за сюжетом.

Образцовая семья: родители и двое детей. Такой состав семьи установлен законодательно. Больше двух детей – запрещено, меньше – не разрешено. За бездетность грозит ежегодный штраф, третьего ребенка не разрешат оставить, даже если дети выросли и завели собственные семьи. Единственное исключение – смерть во время природной катастрофы. А они, к слову, случались все чаще и чаще.

Актеры сидели, мило беседовали и фальшиво улыбались. А чай им разливал петмэн новой модели. Наверное, его и рекламировали. Ловкий и аккуратный робот-помощник, разительно отличающийся от Билли.

Своего помощника Софи приобрела, когда переехала от родителей в свою крохотную квартиру на окраине городе. Продавец всячески ее отговаривал, ведь модель старая, побывавшая в нескольких семьях и даже на заводе. Нужен был постоянный ремонт и уход, не по карману одинокой девушке. Но Софи настояла на своем и ни разу не пожалела – надежней помощника попробуй найди.

Рекламный ролик закончился, но через несколько минут начался заново. К концу поездки Софи уже не могла смотреть на эту «счастливую семью» и их нового петмэна.

– Билли, ты у меня самый лучший, – сказала она роботу, когда они вышли из вагона.

– Как скажете, – согласился Билли и послушно последовал за хозяйкой.

Идти долго не пришлось. Дом, в котором жила Софи, находился рядом со станцией. А единственное окно выходило на опоры монорельсного пути.

– Поставь коробки в углу, – распорядилась Софи и включила дополнительное освещение. Она не любила стандартный приглушенный свет. Неэкономно, зато светло.

Запах краски и растворителя въелся, казалось, даже в старые бетонные стены. Свободного места не оставалось – все пространство занимали заготовки или черепки. На столе остался незаконченный сервиз.

Софи, скинув на ходу куртку, подошла к столу и посмотрела на выстроенные в ряд пять пока еще бесцветных чашек. Взяла одну из них в руку, повертела и с размаху запустила в стену. Осколки разлетелись по всей комнате, несколько из них попали в петмэна, замершего до новых распоряжений.

Казалось бы, избавившись от лишней чашки, она должна почувствовать облегчение. Но пятое блюдце так и осталось среди чайного сервиза. Лишнее. Никем не востребованное.

Всему виной это пятое блюдце и пятая чашка. Лишняя пара в чайном сервизе. Почему Софи вообще решила, что такой ход привлечет покупателей, а не оттолкнет? Стандарт – набор на четверых. И не каждая семья позволит себе сервиз, да еще ручной работы. Куда проще и доступней сделать заказ в 3D-маркете.

Софи вспомнила, как вдохновенно водила кистью по белому боку чашки. Взмах, росчерк – и вырисовывалась фантастическая картина. Пейзажи из чужих миров или события далекого прошлого. Как покрывала рисунки закрепителем собственного изобретения и как ждала, пока жар в печи сделает ее творения крепче.

Каждая чайная пара была уникальной. В ней был свой стиль и характер. Она должна была отражать индивидуальность своего владельца. Раскрывать его лучшие качества, напоминать об успехах или значимых событиях.

Мода на чаепития вернулась внезапно. Собраться в узком семейном кругу за чашечкой ароматного чая теперь считалось не просто обыденностью, а приятным времяпрепровождением. Это было время для общения без голофонов, виртуальной сети и постоянной работы с информацией.

Пятую чашку и пятое блюдце сначала Софи хотела добавить про запас. Мало ли у кого дрогнет рука или случится очередное землетрясение?

Но вышло все иначе. Первая же покупательница на всю ярмарку возмутилась «неправильным» сервизом. Ее примеру последовала вторая. И третья. А через какое-то время ее место обходили стороной. И как Софи ни старалась завлечь покупателей, никто не хотел покупать ее работы. Хотя до этого случая все нахваливали ее посуду и милые безделушки.

Придется пропустить все рождественские ярмарки, чтобы слухи улеглись. И больше так не экспериментировать. Вернуться к игрушкам, украшениям или цветочным вазам, которые у нее неплохо получались.

А может, пересилить себя и вернуться на завод? Ее ведь звали обратно. Даже несколько раз. Но Софи была слишком горда и самоуверенна. Она и от родителей съехала потому, что была уверена, что как только заживет собственной жизнью, то сразу встретит достойного человека и создаст свою семью. А еще ей было нужно место и время для творчества.

Но время шло, а достойные люди в ее жизни так и не появились. Нет, она не чувствовала себя одинокой. Для одиночества у нее просто не было времени – каждую свободную минуту она уделяла кистям, краскам и хрупкой керамике. И к тому же с ней рядом всегда был Билли.

Но сейчас среди черепков и засохшей краски она впервые почувствовала себя разочарованной и уставшей. Она хотела выпить чаю. Не в одиночестве, а в семейном кругу.

На ходу надиктовывая сообщение родителям, Софи попыталась привести себя в порядок. Не может же она с порога показать все свои неудачи. И лишь получив в ответ анимированные картинки, означавшие непередаваемую радость, она направилась к двери.

– Билли, возьми коробку с сервизом и пойдем. Нет, вызови мобиль, хочу побыстрее оказаться… дома.

– Мы так рады тебя видеть! – заявил отец, когда Софи переступила порог квартиры, в которой выросла.

– Давно ты у нас не была, – покачала головой мама, расцеловав дочь.

Тэд довольно улыбнулся и хлопнул сестру по плечу.

– Удивлен, что твой петмэн до сих пор не развалился! – заявил Тэд, осматривая робота Софи. В каждую встречу он так делал, порывался полную диагностику провести, но не получал разрешения.

– Я хорошо забочусь о нем, – возмутилась Софи, погладив помощника по пластиковой спине.

– Тебе просто повезло, что он из первых линеек. В них самые живучие модели были.

– Дети, оставьте робота в покое! Вроде бы уже взрослые, а в игрушки не наигрались, – пристыдил их отец и обратился к петмэну. – Билли, поставь уже коробку на стол и можешь подзарядиться.

– Мне не требуется подзарядка, мистер Джей, – ответил робот, оставил коробку и отошел к стене.

– Это твоя новая работа, Софи? – спросил отец, распаковывая сервиз. – Красивый!

– Здесь пять чашек! Как оригинально! – всплеснула руками мама, отвлекшись от выбора блюд в пищевом конструкторе.

– А пятая для кого? – удивленно проговорил Тэд и посмотрел на сестру, а потом на восхищающихся творчеством дочери родителей.

Софи растерялась. И все придуманные по пути объяснения стерлись из памяти. А для кого она действительно сделала пятый комплект? Он ведь не был запасным. Она-то точно это знала.

– Для Билли. Он ведь почти член семьи, как любой петмэн, – неловко объяснила Софи и подвела петмэна к столу.

Робот послушно опустился на стул. Его датчики мигали, считывая информацию.

– Возьми чашку, – скомандовала Софи и продемонстрировала как.

– Софи, Вы же помните, что горячая жидкость плохо скажется на моих компонентах? – напомнил робот.

– Просто возьми, – попросила девушка. И вместе со всеми, затаив дыхание, наблюдала, как петмэн своими манипуляторами аккуратно захватывает ручку чашки и отрывает ее от блюдца. – Вот так и держи.

И первая не выдержала, засмеявшись. За ней расхохотался Тэд и улыбнулся мистер Джей. Только миссис Джей не увидела в этой ситуации ничего смешного. Она разлила по чашкам горячий ароматный напиток и заявила:

– Давайте пить чай!

Инопланетный ГМО
Александр Карпейкин

Высоко-высоко, посреди Мермерианских гор, появились некто, чуждые нашему миру. Они прилетели с небес.

Скитальцы по неизведанным мирам, они искали доказательства того, что их цивилизация не одинока во вселенной. Посреди голых скал пришельцы пытались найти разгадку: обитаема ли наша планета – Вагундос.

И совершили величайшее открытие. Нашли Божество с тысячью имен, Основателя нашей цивилизации и единственное живое существо на планете…

* * *

– Да нет здесь ничего. Сканер наврал…

– Какой вид! Посмотри, Джонни, аж дух захватывает!

– Ты красотами прилетел любоваться? Я ничего не вижу, пошли обратно, еще надо…

– Джон! Джонни, что-то шевельнулось! Вон там!

– Где?!

– Глянь! Вон, впереди! Вон, коричневая ерундовина между камнями!

– Это еще что?

– Я не знаю, ты мне скажи!

– Откуда я могу знать, я впервые это вижу! Оно шевелилось? Какой-то мохнатый кокос…

– Оно вроде дергается, приглядись…

– Погоди-ка! Прибавь громкость в скафандре. Я тоже сейчас… Слушай! Оно что-то говорит?

– Не знаю… Что-то мычит. Эй, да оно поет!

– Тихо, Фрэнк!

– Ты слышишь?

– Я только тебя слышу! Тише!

– Оно поет! Что-то типа: ашкалай-дуба…

– Непонятно, откуда у него идет звук…

– По-моему оно говорит в камень.

– Думаешь, стоит перевернуть? Дай-ка мне флагшток.

– На. Только аккуратно, Джон… Аккуратнее. Так, так, разворачивай, разворачивай, поверни его…

– Ашкалай-дуба-мануил! Ашкалай-дуба-мануил!

– А!

– У него рот, Джонни! Оно поет ртом!

– Что это, господи?! Что это?!

– Переверни, переверни его обратно! Господи, как орет!

– Сейчас, сейчас, боже мой! Все! Все! Боже… Я чуть не обделался…

– У меня аж уши заложило… Уф…

– Оракулы небесные…

– Джон? Что будем делать?

– Сперва приглуши громкость в наушниках. Доставим на корабль манипуляторами… Надо было сразу так сделать.

– Кажется, тыкать палкой было не самой лучшей идеей?

– Присмотри за этой штукой. Сейчас вернусь…

* * *

И произошел первый контакт. Величайшее из всех событий со времен явления нашему миру Голоса Мохнатой Девы. Ибо то было тоже величайшее, но не настолько.

* * *

– Я разместил предполагаемое инопланетное существо, сокращенно – ПИС, в лаборатории, в изолированном боксе, имитирующем здешнюю среду обитания, с газовым составом, максимально приближенным к атмосфере планеты. Перенос на корабль был осуществлен бесконтактно, манипуляторами, вместе с частью инопланетного грунта, на котором было обнаружено ПИС. Бокс загерметизирован и…

– Фрэнк, я стою рядом с тобой, кроме нас здесь никого нет, не обязательно комментировать все подряд. Включи микрофон в боксе на минимальной громкости и подключи универсальный переводчик. Попытаем счастья. Если он не распознает речь, то это будет хороший знак.

– Угу, готово!

– Ашкалай-дуба-мануил! Ашкалай-дуба-мануил-битардан-бисурда!

– Хм-м, ритмично надрывается…

– Внимание! Говорит переводчик-анализатор: речь объекта можно отнести к существу, обладающему речевым аппаратом, близким по строению к речевому аппарату человека. Предположительно гуманоид. Ведется анализ на предмет сходства со всеми известными языками для определения языковой группы. Процент удачного завершения – три и две десятых.

– Джонни, переводчик говорит, что это гуманоид, но… Ты посмотри. Ни рук, ни ног, ни всего остального. Это какой-то здоровенный поющий кокос… Как оно могло выжить в таких условиях? Почему оно валялось ртом вниз и пело вот так? Мы облетели весь материк со сканером, потратив несколько месяцев, но не нашли ничего, и вдруг такое. Что все это значит?

– Слишком много вопросов, Фрэнки… Будем наблюдать.

* * *

И настала эра наблюдения за нашим Великим Божеством, источающим горестные выкрики.

* * *

– Надо сообщить в Управление…

– Нет, Фрэнк. Мы должны быть уверены на сто процентов, что это инопланетянин. Чтоб не получилось как в прошлый раз.

– Угу… Это в который?

– Не знаю. Может, в тот, когда мы обнаружили биологический образец на Глионе-27? А потом вскрылось, что это козявка, которую ты скатал и бросил перед кораблем и постеснялся рассказать о ней. Или, может, когда мы нашли цветок на Лежачем-44 посреди каменного острова? А когда отправили отчет о нахождении биологической жизни, оказалось, что на другой стороне островка гавайцы праздновали свадьбу, разбрасывая привезенные цветы. И все это потому, что кто-то ошибся с номером планеты и указал маршрут до планеты Лежачий-4?

– Джон… Мы договаривались?

– Фрэнк…

– Нет, погоди: мы договаривались, что ты не будешь мне этим тыкать. Ошибка в одну цифру. Одна маленькая неточность…

– Вот именно, Фрэнки! При поиске инопланетной жизни во всем нужна точность! Пока не удостоверимся – никаких отчетов, никакого Управления. Над нами в Центре и так все смеются.

– Я считаю, надо сообщить… Это же натуральный инопланетянин!

– В прошлый раз…

– Я не хочу слышать про прошлый раз!

– Ладно! Ты как ребенок… Давай так: тебе известно, что первые несколько дней ведется только визуальное наблюдение. Поэтому закончим с ним, потом сделаем забор анализов, получим результаты и решим – сообщать в Центр или нет.

* * *

Когда Мохнатая Дева осознала, что непонятные звуки – это голоса пришельцев, она изменила свою речь. Ей хотелось найти с ними общий язык. Сотни лет одиночества закончились… И она выстраивала новый диалект, и пришельцы слушали и наслаждались ее пением.

* * *

– …Обращенный во тьме сквозь мглу и страданье, услышит он наше дыханье! Все погибнут от крыльев его!

– Ммм… Бессмыслица. Какие-то пророчества о конце света. Предложения не связаны между собой… Ты что-нибудь понимаешь?

– Джонни, это же инопланетянин. Что ты от него хочешь? Чтобы он уравнения решал?

– Странно, что переводчик смог распознать речь? Тебя это не смущает? Возможно, это существо как-то связано с людьми…

– Внимание! Говорит переводчик-анализатор: распознать принадлежность языка не удается, но, исходя из положений эмпирической лингвистики, удалось выявить закономерности, близкие к известным языковым группам, на основе которых появилась возможность предоставить перевод, близкий к оригинальному с достоверностью в шестьдесят семь процентов.

– …Тьма приходит в день насущный…

– Что все это значит? Схожу-ка я отлить… Фрэнк, не трогай ничего.

* * *

И настала эра Прикосновения… Ибо человек пошел на поводу чувств и дотронулся до Мохнатой Матери. За сотни лет она впервые почувствовала нечто живое. Великая радость посетила ее.

Но тут же и Великий Испуг пронзил ее. А если эти существа не хотят мира? Вдруг все пойдет плохо, как уже бывало раньше, сотни лет назад?

Она проникла в разум пришельца, полный странных образов, и сомнения зародились в ней. Она затряслась, и первый неверный слог вырвался из ее рта…

* * *

– … М-мгла п-поведает н-нам…

– Джонни? Ты так быстро?

– Фрэнк… Почему ты в скафандре? А чего это ты заново герметизируешь бокс, я не по… Это что такое, Фрэнк?!

– Эмм, ничего…

– Оно что? Оно что, заикается?

– Вроде нет…

– Вроде нет? А почему оно разговаривает как школьница на экзамене?! Меня не было пять минут! Это ты сделал?!

– Я не уверен, что это из-за меня…

– Оракулы небесные! Что ты натворил?

– Ну, прости. Мне просто захотелось погладить ее.

– Кого ее? Инопланетную форму жизни захотелось погладить? Ты что, больной? А если бы она тебе руку откусила?

– Мы же тыркали ее флагштоком, и ничего. Я подумал, что все будет…

– Ого-го! Ты подумал?! Убавь громкость микрофона!

– Сейчас. Просто… Она лежит здесь, такая пушистая, одинокая… А ведь ей даже поговорить не с кем за столько лет.

– Сколько лет? Мы не знаем, сколько оно здесь лежит! Мы даже не знаем, что это! По-твоему, достаточно погладить чудище, и оно начнет сыпать благодарности?! Ты учился на инопланетного психолога, что ли? Дай бог, чтоб это была игрушка сумасшедшего генетика, который выращивает говорящие кокосы! Потому что если это реальный инопланетянин…

– Джон! Да может, у нее возрастное. У моей матушки однажды было такое: она как-то не рассчитала и взяла т-т-три литра мутного вместо…

– …!

– …В-в-вместо двух…

– Фрэнк?

– …

– Ну-ка скажи что-нибудь?

– …

– Я жду.

– Ч-чего?

– Ты тоже заикаешься? М?

– В-в-вовсе нет…

– Тебя нельзя оставить на пять минут?

– Этот твой э-энурез…

– Мы не об этом сейчас разговариваем! Я простудился, ясно? Вечно ты суешь свои руки куда ни попадя!

– Хватит ты-тыкать меня! Ай!

– Я же просил ничего не трогать! Неужели так сложно? А может, ты теперь и проповедями начнешь сыпать?!

– Я хотел у-успокоить его, а не н-напугать…

– Гениально! Как и все твои идеи.

– Н-не ругайся… Что теперь д-делать?

– Как что? Остается только мне начать заикаться!

– Т-ты говоришь обидные в-вещи… Ашкалай-бдаш бы это н-не понравилось…

– Ашкалай-бдаш?

– Так ее з-зовут…

– Ее?

– Да.

– Она разговаривает с тобой?

– Не з-знаю…

– Черт! Это уже ни в какие рамки! Что еще ты знаешь?

– Н-ничего… Только то, что она – н-наследие древней вымершей расы. Генетический экс-эксперимент. П-попытка создать ве-веселый мяч-разговорник.

– Догадываюсь, почему они вымерли…

– Она – н-неудачный эксперимент… Разговорник, с со-сознанием… Ее вы-выбросили на этой мертвой планете сотни лет назад, но она н-не понимает, почему. Она п-призывала их готовиться к худшему, п-понимаешь? Она п-пророчила всякие ужасы, з-заботилась о них…

– Так она вещунья, что ли? Бабка-гадалка?

– Она – генетически м-модифицированный организм инопланетной культуры, Джон. Это н-не смешно.

– Ну, прости! И что теперь делать? Что я теперь напишу в отчете? Уважаемая комиссия, мой партнер-недоумок погладил первую найденную человечеством инопланетную форму жизни, а та испугалась и стала заикой?

– М-мы исправим ситуацию!

– Ладно! Спокойно… Можешь рассказать еще что-нибудь полезное?

– Джонни, все б-бесполезно… В итоге н-нас всех ждет один к-к-конец… Крылья ночного в-ветра унесут нас в н-небытие…

– Господи, ты перенимаешь ее состояние! Фрэнки, о чем ты сейчас думаешь?

– П-помимо того, что мы все рано или поздно у-умрем, и человечество по-погибнет, ни о чем…

– Понятно…

– Да… Но все не так уж п-плохо: космические свалки уже за-заполнили собой п-пять процентов освоенного космоса. Скоро всему этому миру п-придет конец… Но я не на-назвал бы это грустной мыслью…

– Что же нам теперь делать?

– У-управление, Джон, надо сообщить.

– Не сейчас! Я начну брать анализы. Ты уверен в том, что сказал? Черт! Мне опять надо отлучиться… Я тебя молю: ничего не трогай! Вернусь, и все обдумаем.

– К-конечно, Джонни… С-судьба ненавидит нас…

* * *

И пришла эра заикания. Угроза нависла над нашей Матерью. Слова валились из нее как камни. Впервые она столкнулась с чем-то настолько угрожающим ее существованию! Как она ни пыталась, ротовое отверстие словно перестало слушаться ее. Заикание грозило отнять у нее единственную радость в жизни – мрачные предсказания.

А что если она погибнет от заикания? Кто будет петь темные гимны? Необходимо передать заветы потомкам. Была необходима пара. Другой геном.

Достаточно одной частички этого существа, и она подарит своему потомству рекомбинацию генетического материала. Это сделает его выносливее.

И тогда Мохнатая Дева придумала план. Она отважилась на опасный шаг – во что бы то ни стало добыть кусок человека. Но как? Послать ему мысли о дружбе?

* * *

– Ашкалай, з-зачем ты з-заразила меня? Ты хочешь обратно? Я чувствую. Что? Может быть, ты даже у-умрешь, если останешься здесь… Ты показываешь мне скалу? Надо идти к обрыву? Н-ну, хорошо… Пока с-старина Джонни н-не ворчит над ухом, мы с тобой к-кое-что по-попробуем… Сейчас я пэ-перенесу тебя обратно на манипуляторах, а Джону м-мы все объясним п-позже.

* * *

И наступил главный день. День обмена опытом, памятью и геномом. День слияния с братом по разуму – человеком.

* * *

– Джонни! Джонни, Господи! А-га-кха-кха, она укусила меня! Защемила руку! Прием! Джонни, не слышу тебя! Проклятая тварь!

– Прием, Фрэнк, где ты?

– Снаружи! У везхдехода! Помоги!

– Ты сдернул меня с толчка!

– А-а-а! А-а-а-а!

– Хватит орать! Что случилось?!

– Она вцепилась мне в руку, Джон! Заглотила всю кисть целиком и не отпускает! Боже! Она поет! Она поет и заикается прямо мне в кулак, Джон! Какой кошмар!

– Я бегу! Боже, ну ты и придурок! Зачем ты вывез ее?

– Вернуть на место! Ай! Она словно управляла мной! Джонни, она сказала, что перестанет заикаться, если ее вывезти! Боже! Я дотащил ее обратно манипуляторами, хотел переложить, и тут она схватила меня! Я же пытался спасти тебя, тварь! Прекрати! Хватит пережевывать! Перестань пережевывать, а не то я тебя швырну! Клянусь богом, я тебя швырну!

– Где ты?!

– На скале, где мы нашли ее! У меня чувство, что она пытается прокусить скафандр! Ай! Больно! Прокусила! Разгерметизация, Джон, у меня разгерметизация! Отвали, нечисть! Ай, как больно! Подохни, скотина!

– Фрэнк, нет!

– Сдохни!

– Фрэнк, стой!

– Чтоб тебя! Ты доигралась!

– Я уже рядом!

– На-ка, полетай!

– Нет!

* * *

Это был величайший день. Наша Матерь боролась до последнего и достала кусочек человека. Позже мы выросли на ее останках, размазанных по скале, словно почки, благодаря геному человека – Фрэнка Вагундоса.

* * *

– Знаешь, Джонни, она могла умереть от этого заикания. Я это чувствовал, поэтому и повез ее… Что ты так смотришь?

– Угадай.

– Джон, у меня не было выбора, она мне чуть руку не откусила…

– Ну да…

– А все-таки красивый вид. Такая высокая скала… Надо же, как неудачно получилось. В лепешку… Кстати, спасибо, что залатал, Джонни. И меня, и скафандр.

– Тебя еще нужно проверить и взять анализы, она укусила до крови… Зачем ты так далеко ее запульнул?

– Ты же знаешь, у меня второй юношеский про регби… Мы все еще можем спуститься с обрыва и взять образцы останков…

– Нет. Надо стереть следы нашего пребывания на этой планете. Ты догадываешься, что с нами будет, если эта история вскроется? Навсегда забудь о том, что ты здесь натворил. А я буду до конца своих дней верить, что это экспериментальный кокос двинутого ученого.

– Мы могли бы соврать…

– Нет, Фрэнк, у нас не та репутация… Нас сразу заподозрят. Тем более врать ты не умеешь, на первом же детекторе лжи расколешься.

– В конце концов, мы можем уничтожить останки?

– Ты правда готов пойти на такое? Нет, предлагаю аккуратно навести Дженис и Питера на эту планету. Пусть они обнаружат эту био-лужу и возятся с ней… Кстати, как твое заикание?

– Слушай… А ведь прошло! Я так сильно испугался, когда оно укусило меня… Хоть что-то хорошее!

– По-твоему, в этой ситуации есть что-то хорошее?

– Ты не представляешь, как тяжело жить с заиканием…

– Это точно. А еще я не представляю, как можно быть таким идиотом…

* * *

Так они и ушли. Так будем же благодарны нашим предкам. Мы несем в себе их гены, мы есть новое звено эволюции – новый вид.

Канули в лето
Мария Леснова

У меня всегда хорошая погода. Ну, почти. Июньский теплый вечер. Сверчков иногда забываю отключить, и они в режиме нон-стоп стрекочут. Но это мелочи. И участок самый лучший: ёлки, валежник, разнотравье, а не традиционные фонтаны, дорожки из гравия, бассейны. В свое время позабавил пенсионного менеджера своим проектом – такое обычно не заказывают. Никаких тебе морских берегов, апельсиновых рощ и белых пароходов на горизонте. Пруд с лягушками, сруб и баня.

У Савельева, к примеру, – джунгли. Но у него и дотации большие: он сорок лет на оборонку трудился. Но мое мнение: стерильные джунгли – не джунгли вовсе. У него там все «по красоте»: безопасно, ночи нет, только легкие сумерки, милые чистенькие обезьянки, молчаливые какаду и черные пантеры возлежат на деревьях. Сам Савельев каждое утро устраивает фитнес-марафон: бегает от тигра, иногда от слона. Обязательно звонит мне перед пробежкой: «Пожелай мне удачи в бою и не остаться в этой траве». Я ему: «Но пасаран!» Не понимаю, как у него сердце еще не выскочило. Но у нас же все под контролем пенсионного медуправления. Савельеву можно от слона бегать. А вот мне – грибы собирать. Ставлю обычно программу «микс»: это когда белые не через каждые пятнадцать минут, а непредсказуемо.

Через забор – Игнашевич. Вот там почти всегда дождь. Причем самый противный – ноябрьский. Игнашевич пенсию в первую неделю тратит на какие-то затратные квесты, нам не говорит на какие, а потом до конца месяца ему за неуплату коммуналки дождик врубают. Сидит печальный в резиновых сапогах на крыльце дома и курит под зонтом. Мы ему с Савельевым пару раз скидывались на солнышко, но это бесполезно, Игнашевич опять идет играть в героику, где мочит инопланетян или еще кого-то. Ну, это мы так думаем. Не на баб же он тратит. Мы бы знали.

Так сложилось, но в нашем пенсионном поселке почти все по одному. Где-то на границе есть пара. Но, поговаривают, они там ругаются через день. Я бы тоже с ней ругался – видел я этого «помощника по хозяйству» у жены. Ходит волосатая молодая горилла по кухне, образно выражаясь. Пусть и робот, но неприятно. Хотя Савельев говорил, что «помощник» появился после «внучки», хорошенькой такой японочки.

Вот мы с Савельевым регулярно посещаем Миледи, по накладной – Ирину, милую женщину-робота с выбитым номером на плече. В принципе, мне хватает. Можно, конечно, вызвать кого-то поновее. Но, если честно, лень. И денег жалко.

У Миледи не участок, а апофеоз ландшафтного дизайна с прудом посередине. И лилии цветут. Савельев в шутку меня обычно спрашивает после визита: «Есть еще в графском парке старый пруд?» И ржет. Савельев, конечно, повернут на старорусском искусстве, цитирует к месту и нет, но живет сам в джунглях. Такой вот парадокс.

У Савельева с женой какая-то мутная история. Похожа на мою. Моя как на пенсию вышла, сразу включила программу личного психологического комфорта. На деле это значило «развод и девичья фамилия». От совместного поселения она отказалась, запустила долгоиграющую симуляцию. Я видел файлы. Подсмотрел. Отель в горах, снежные заносы, она там управляющая, цокает черными шпильками по мраморным полам, ворует и попивает дорогой коньяк хозяйский у гигантского камина, он ее ловит, наказывает там по-разному, одним словом, бабская чупухня. Я развод мгновенно подписал после этого. Медуправление тогда мне направило «помощницу по хозяйству» – улучшенную копию моей жены в молодости. Не помню точно, но, по-моему, я ее сломал. Точно сломал.

Когда двадцать лет назад обновляли пенсионную программу, помню, возмущений было очень много. Еще бы. Симуляции объявили вне закона для работающего населения: никто не хочет жить в реальности, все хотят пусть и на последние деньги, но чувствовать себя полубогами. Демографический кризис. Никто не женится, не заводит детей. А зачем, когда такое количество доступных по цене «помощников по хозяйству». Вот тогда и приняли программу: симуляции и прочие технологии по разнообразию бытия – только для пенсионеров в закрытых поселках. Работай, создавай семью, будь полезным обществу, и на пенсии тебя ждет заслуженный «рай».

«Помощников», кстати, тоже перепрошили – теперь нет ощущения, что перед тобой человек. Кукла, красивая, умная, но кукла. Не могу объяснить. Что-то неуловимое. Тогда, помню, резко снизилось количество желающих вступить в брак с роботами.

Теперь внуки, у кого есть, очень любят навещать такие пенсионерские поселки, как наш, но там тоже ограничение по въезду, не больше четырех раз в год. Зато какого подростка не спроси, кем он хочет стать, когда вырастет, все отвечают: «пенсионерами».

Если забраться на гору у Савельева, то сразу можно сказать, к кому внуки приехали – у кого мигает день/ночь, у кого снежный буран (если это только не коммунальщики издеваются за годовую задержку оплаты), у кого шаровые молнии фигачат.

Я, кстати, заметил, что у женщин фантазия лучше, чем у мужиков. Чего они только не придумывают, когда на пенсию выходят и можно не работать, а развлекаться, соответственно пенсионным накоплениям.

Соседка у Савельева, к примеру, Амалия Петровна – очень интересная женщина. Мы ее как-то навестили, лучше бы этого не делали, честное слово. Внутри ее готического или, как Савельев авторитетно отметил, псевдоготического замка все оказалось на редкость вычурно, пустого места нет, все в завитушках. Сама хозяйка явилась к нам в бархатном алом пеньюаре со шлейфом, что тянулся аж из соседней комнаты. Напоив нас какой-то кислой гадостью под названием «Полуденная смерть», Амалия рассказала, что по ночам превращается в дракона и выжигает соседние деревни. Пьяненький Савельев ехидно поинтересовался: «Мужа тоже пожгли?» Больная все-таки у Савельева тема с женой. Амалия нас тогда, конечно, выгнала. Я, уходя, насчитал у нее трех роботов-красавцев в кожаных портках. Савельев ржал как ненормальный. Я думал, это у меня душевная рана с разводом, а у Савельева, похоже, ранища. Он с каждой женщиной из поселка переругался. Даже попытался с Миледи. Но этот номер у него не прошел. С роботом вообще толком и не поругаешься. Можно, конечно, программу задать. Но это не то. Ругаешься, а знаешь, что это понарошку, никакого драйва.

Если через лес пройти километра три на север, можно на Юлин дом выйти. Хорошо, что Савельеву далеко, а то бы он и с ней поругался. А так я и без него хорошо справляюсь.

Юля тоже одна. К тому же без «помощника». У нее из интересного – только говорящий кот. Да и тот не особо разговорчив. Если всегда спрашивать одно и то же, – «Кто этот красивый котик?» и «Это кто у нас такой хороший?» – то понятно, что услышишь только «Я». И все.

Пробовал я с ним беседовать, но он меня проигнорировал. Юля тогда смеялась: «Это его мышки умаяли, спать он хочет». Мышки?! Уж насколько я люблю свой «медвежий угол», но Юлин участок – средневековье какое-то. У нее сад растет. С сорняками, одуванчиками и снытью. Яблоки в конце лета, никому не нужные кабачки, розовые кусты, что она на зиму снимает с опоры и укрывает. На зиму! У нее зима там бывает. Я ей говорю: есть же простая программа, элементарная – «застывшая красота» называется: все цветет и пахнет, но не меняется, траву стричь не надо, розы всегда свежи и в капельках росы, бабочки летают по заданной траектории, соловей, в конце-то концов, поёт в сиреневом кусту. Нет, ей так не подходит, видите ли.

Я к Юле раньше часто ходил. Но у нас почему-то всегда какие-то мелкие конфликты на пустом месте возникают. Я, конечно, раскаиваюсь, извиняюсь, она тоже, но потом опять снова-здорово.

Сидим как-то вечером у открытого окна. Хорошо. Профиль у Юли красивый, нежный. Солнце заходящее золотит белый фарфор на чашках. И тут мотылек здоровый такой, мучнисто-белый залетает и – бац – в варенье. Трепыхался-трепыхался и потонул. Второй. Я ей говорю: «А нельзя отключить? Мне это варенье ужас как нравилось». А она мне: «Нельзя». И все. Слово за слово, и вот я уже злой иду через лес домой. Такой злой, что открыл программу и нажал «встреча с медведем». Но опомнился и сразу отключил.

А потом всё начало рушиться. Как будто в один миг. Сначала пропал Игнашевич. Мы это поняли с Савельевым, когда дождь на его участке прекратился совсем. На звонки не отвечал, вход на территорию был закрыт. Мы поорали-поорали у забора: «Вадик!» – и начали телеграфировать в пенсионный фонд. Ответ один: «Ваш запрос на рассмотрении».

Потом к Амалии на выходные из города приехали внуки – буйные подростки. Они устроили бабушке полярную ночь. Мы с Савельевым из его джунглей, забравшись на гору, наблюдали всполохи северного сияния. Они уехали, а ночь осталась. Амалия заламывала руки, просила Савельева помочь. Писала жалобы пенсионникам. Без толку. Минус тридцать – это печально, особенно когда у всех соседей лето и легкий бриз.

Савельев предложил Амалии помощь, и она переехала в его джунгли. Попыталась, конечно, навести порядки, что-то в духе «немножко подправить, а то цвет у дома какой-то неприятный», но Савельев дал решительный отпор. Время от времени Амалия взбиралась на горку и созерцала свои холодные владения и трех полуголых юношей-роботов, бродивших по территории, их Савельев взять с собой не разрешил.

И тут у меня на участке пошел дождь. Незапланированный, холодный. Впервые за десять лет. Я хлюпал по лужам и думал, что совсем по нему не соскучился и хочу обратно свой июньский вечер. У Юли была осень по расписанию, поэтому никаких изменений она не заметила. И нас всех очень тревожил пропавший Игнашевич. И еще полное отсутствие обратной связи с пенсионным управлением. Это было странно.

А потом рухнул участок Миледи. Просто ушел под землю ровным квадратом. Мы тогда сильно перепугались. И еще переругались. Савельев матерился и все время повторял «надо уходить». Куда уходить-то?

Мы наблюдали, как Савельев плакал, когда в его развесистых, всех оттенков изумрудного джунглях пошел снег. Это было красиво. Белые хлопья на черной маслянистой шкуре пантеры.

А потом пропала Амалия: пошла навестить своё северное сияние и ушла под землю вместе с псевдоготикой, роботами-наложниками и «Полуденной смертью».

«Вот и превратилась наша загородная жизнь в загробную раньше времени, – злился Савельев. – Выживают нас, сволочи».

Нас как будто просили выйти вон, вопрос только куда. Снег окутал весь поселок и печально падал в черную дыру, оставшуюся от участка Миледи. У нас было ощущение наступления тихого апокалипсиса: на белой земле остались только мы трое, всех остальных будто стерли ластиком.

Когда наутро мы увидели на участке Игнашевича черный провал, мы не стали ждать ни минуты.

Мы побрели на север, туда, где, по мнению Савельева, нас ждал еще один пенсионный поселок, целый и невредимый, без вируса.

Юля тащила своего молчаливого кота в сумке. Ни одна программа не работала. Снег, дождь, непролазный лес в проплешинах болотец. Комары, рассказывающие нам всю свою жизнь перед тем, как выпить нашу кровь. Мы уже не скулили и не злились, не вступали в перебранки, просто обреченно брели. Позади черные дыры поглотили буквально всю нашу оставшуюся жизнь в одно мгновение, весь наш рай. Казалось, нам осталось только самим себе заказать гробы по интернету. Савельев подбадривал нас разговорами, что скоро все закончится.

Через два дня мы вышли на поле – пустое и бескрайнее. Поселка не было. Савельев нервно смеялся. Мне было уже все равно. Я понимал, что происходит какой-то обман и умереть придется здесь, либо можно вернуться и попытаться умереть у себя в кровати, если она еще не провалилась в преисподнюю. Мне не давала покоя только Юля: она была почти спокойна, не рыдала, просто хмурилась и временами успокаивала кота, приоткрыв сумку. Именно она не давала мне впасть в отчаяние. Савельев иногда на нее недобро косился. Казалось, что эти двое о чем-то напряженно переговариваются на невидимой волне.

А потом я понял, что Савельев нас обманывает. Его программа работала самым расчудесным образом, в то время как наши были давно отключены. Я видел, как он «нашел» ручей и наполнил флягу, думая, что я остался у костра с Юлей.

– Я так и думала. Мы в симуляции. Савельев – наш проводник от управления, – Юля нахмурилась.

– Не от управления, – Савельев стоял за деревьями и слышал весь наш разговор. – Я беглый проводник. Уверен, вы про таких и не слышали.

– Вы попали в программу по управлению гневом пять лет назад, – в этом месте Савельев выразительно на меня посмотрел, – да, в программе время тянется по-другому. Собственно, я и сам попал в эту программу, когда тридцать лет назад почти убил свою жену. После курса я не захотел возвращаться назад и записался в проводники, это такие кураторы новичков – отслеживают успехи, неудачи, дают разрешение на возвращение.

– И ты не дал нам разрешение, – Юля сжала сумку с котом.

– Нет, я просто не хочу быть один. Я давно уже перепрошил собственную программу, благо я сам когда-то приложил руку к ее созданию. Я могу быть «проводником» очень долго – я сам формирую поселок, подбираю кандидатов, убираю ненужных. И все за казенный счет, в рамках программы, но нелегально, так сказать. Меня, конечно, ищут, запускают вирус в мои поселки, приходится бежать.

– А Игнашевич? – сам не знаю, почему я вдруг его вспомнил.

– Я его вернул. Как просроченный товар. От него ж никакого толку – внутри симуляции подсесть на другую симуляцию. Толком и не поговоришь с ним.

– Он нас вернет, – Юля обратилась ко мне, – не волнуйся. Иначе его отследят уже по нашим программам, мы не можем долго находиться вне поселков. И тогда он попадет совсем в другую федеральную симуляцию. И там уже не будет джунглей с ласковыми пантерами.

А поселки у Савельева, похоже, все вышли.

Если честно, то Савельев уж никак не тянет на злодея. Где-то я его даже понимаю. Возвращаться в реальность совсем не хочется. Я даже их толком с Юлей не слушал. А думал, что ничего не знаю про людей, про себя. И очень хочу жить в собственном июньском вечере без комаров, со всеми удобствами. Не хочу опять возвращаться во взрослую жизнь со взрослыми проблемами. В конце-то концов, я пенсионер. Имею право на отдых.

– Игорь, ты идешь? Савельев нас отправляет, – Юля смотрела выжидающе.

– А можете и остаться. Километров через пять еще один поселок, – Савельев даже не надеялся на успех, я видел.

Я загадал. Подошел к Юле, заглянул в сумку и спросил у кота: «Это кто у нас такой красивый?»

«Я».

Своя орбита
Дмитрий Петров

Орбитальная станция «Эгеон» неслась навстречу планетарному кольцу.

Окружающая пыль сгущалась, перерождаясь в крупицы камней и льда, стучащих по корпусу все отчетливее.

В толще кольца к мелким фрагментам добавились крупные. В попытках уклониться от них заработали сопла маневровых двигателей, смещая и вращая станцию то в одном, то в другом направлении, а то и вовсе силясь разорвать ее во все стороны сразу.

Станция состояла из многочисленных капсул, соединенных между собой самым причудливым образом, напоминающим учебные макеты белковых молекул или же скопления мыльных пузырей, покрытых блестящей термоизоляцией. Еще несколько отсеков постоянно двигались вокруг ее основной оси, поддерживая искусственную гравитацию внутри.

Чтобы успешно пройти сквозь кольцо, такая сложная конструкция требовала навыков, лежащих за гранью человеческих возможностей.

Тим, находившийся на месте пилота, был в этом уверен.

Очередной камень задел обшивку, разнеся гулкий звук по закоулкам рубки.

– Это еще час обязательных работ, курсант! – заявил возвышающийся в кресле командира лейтенант Стоцкий.

– Да не могу я лучше! – завопил Тим, не отрываясь от экранов радаров, изобилующих векторами движения встречных объектов.

– Конечно, можете, – спокойно возразил Стоцкий. – Действуйте согласно усвоенным правилам.

– Да какие тут правила! Без работающего навигационного ядра!

– Вас обучали действиям в чрезвычайных обстоятельствах. В том числе и самостоятельному пилотированию при отказе интеллектуальных ассистентов.

Кажется, обучали, да… Но он прибыл из Академии меньше недели назад! На эту забытую всеми станцию с засекреченным предназначением, где в радиусе пятидесяти миллионов километров не было ни одной живой души, кроме них двоих. И вот теперь от него требовались действия, которые далеко не каждому военному выпадут за всю карьеру.

Тим непрерывно всматривался в морфирующее спагетти из расчетных траекторий, пока не увидел там лазейку. Он тут же подал необходимое воздействие на двигатели.

Станция увернулась от трех камней разом.

Курсант выровнял «Эгеон» и, взмокший и взъерошенный, посмотрел на лейтенанта. Тот был не сильно старше Тима, но держался гораздо уверенней и даже нарочито надменно. Как будто не было этих пяти раз, когда они пересекали кольцо!

– Давайте все-таки включим ядро, а?! – взмолился Тим.

– Боюсь, что после изменения магнитосферы планеты оно нам не помощник. Сами видите, какая неразбериха с этими кольцами творится.

– Мы можем скорректировать его параметры…

– Курсант! – прервал его Стоцкий. – Практически любой интеллект – это черный ящик. Мы не имеем возможности доподлинно знать, какие параметры надо изменить на входе, чтобы получать нужные на выходе. Ядро само должно настроиться, а у нас на это времени нет.

– Не совсем так. Я могу попробовать. Меня учили не только…

– Нет. Действуем по уставу. Устав говорит о недопустимости подключения неисправного ассистента. Как мы успели убедиться, он вносит поправки, ухудшающие траекторию до неисправимых уровней… – он замолчал в момент, когда раздался скрежет обшивки. – Не отвлекайтесь от пилотирования, курсант!

На экранах – опять скопище линий. Оно казалось непреодолимым. Большинство ближних объектов не представляли серьезной угрозы, но два отличались особо крупными размерами. Тим рассматривал трехмерную проекцию, поворачивал, приближал и удалял ее, пока не увидел безопасный прогал. Он тут же направил туда «Эгеон» – одна глыба осталась позади. Еще раз разглядеть, направить – и вторая глыба миновала!

Пилот повернулся к лейтенанту:

– В непредвиденных обстоятельствах устав велит обратиться к старшему руководству.

– Когда обстоятельства непреодолимые. Пока все по силам.

– По силам?!

– Послушайте, Тим, – Стоцкий доверительно склонил голову, – я обращусь к Евгению Викторовичу только в крайнем случае.

В молчании преодолели еще несколько камней.

Гуща пыли стала рассеиваться. Впереди вновь забрезжил свет звезд.

Радар определил объект диаметром в сто метров. Вокруг было относительно свободно, поэтому он казался несложным.

Тим дождался момента и вблизи от фрагмента дал сильный крен. Как только станция нырнула под камень, под ним стали заметны еще несколько – несущихся в их сторону. Пилот дал обратную тягу, но одна глыба оказалась слишком близко. Громкий скрежет, и переборки содрогнулись!

– Это выговор, курсант! – воскликнул Стоцкий.

– Да включите же ассистента!

– Не по уставу!

Едва станция миновала громадину, как ее догнал еще один камень. Удар настиг хвост станции, и до экипажа донеслись только его отдаленные звуки. Но завопила сирена пожарной сигнализации.

– Да мы с Вами разобьемся! Зато по уставу! – кричал Тим.

– Активировать пожаротушение! Герметизация поврежденных отсеков!

– Уже!

Наконец, кольцо рассеялось.

* * *

Тим отстранился от экранов.

Только сейчас он почувствовал, как ныла спина. Казалось, болела каждая мышца от поясницы до плеч. Он попробовал откинуться в кресле, но боль не утихла. Он посмотрел на экраны с ненавистью. Каждый раз получалось все хуже…

Он бросил взор на инфографику повреждений и усмехнулся:

– Что устав нам велит делать, когда станция разрушится?

– Не волнуйтесь, курсант. На этот случай предусмотрен эвакуационный отсек.

– Еще один виток мы не выдержим.

– Я здесь уже не первый год. Уверяю Вас, станция довольно живучая.

– Я, – пилот сделал акцент, – не выдержу.

Лейтенант начал было что-то высказывать, но запнулся на выразительном взгляде курсанта.

– И знаете еще что? – заявил Тим с превосходством. – Поврежденный отсек – это и есть эвакуационный.

Стоцкий замер. Довольный вид вмиг испарился. Глаза метались из стороны в сторону. Он впервые будто ждал решения от курсанта.

– Вызывайте вашего Евгения Викторовича.

– Нет… – протянул Стоцкий, обретая вновь уверенность. – Есть еще вариант. В техническом отсеке может заваляться резервный модуль.

* * *

Стоя перед чередой шкафчиков, Стоцкий полминуты осматривался и думал, потом схватился за одну из створок – открыл, посмотрел, – потом открыл соседнюю и с торжеством достал металлический блок с разъемами:

– Этому блоку пятьдесят три года. Он работал, когда «Эгеон» только заложили. Подойдет ли? Что скажете, курсант?

Тим повертел модуль в руках. Блок как блок. Его отличал от подобных только экран на лицевой панели. Современные ядра интегрируются в общий интерфейс и управленческий контур станций – им отдельный терминал не требуется. С обратной стороны – разъем на три сотни контактов и надпись: "ИВАНЯ. Инициирующее высокоадаптивное навигационное ядро".

– Разъемы выглядят совместимыми, – сказал Тим.

– Тогда давайте попробуем!

В другой стороне отсека располагалась модульная стойка. Тим извлек действующий модуль навигационного ассистента и подключил на его место найденный. Через несколько секунд терминал блока ожил и выдал приветствие:

«ИВАНЯ ЗАПУСКАЕТСЯ».

Блок зашуршал цифрами, отображая системные процессы.

«АНАЛИЗ ДАННЫХ СТАНЦИИ».

«ОБНАРУЖЕНЫ ПРОБЛЕМЫ НАВИГАЦИИ».

«РЕШАЕМЫ».

«НЕВОЗМОЖНО ПРОДОЛЖИТЬ».

«ОЖИДАЮ ЕВГЕНИЯ».

Цифры на экране замерли. Только мерно мигал курсор в строке ввода команды.

– Ну вот, лейтенант! – расхохотался Тим, – даже и машина Вам говорит!

– Да откуда она может знать?

– Доступ к данным станции она же имеет.

– Евгений Викторович?

– А кто еще?

Стоцкий колебался. Опять тот мечущийся взгляд.

Все же он подошел к консоли передатчика и сделал вызов по квантовой связи, работающий без задержки и автоматически вводящей звонок в статус важного.

– Лейтенант Яков Стоцкий? – на экране возникла могучая фигура. – Что-то случилось?

– Э-э… – Стоцкий смутился. – Генерал, я ожидал, что сведения о неприятностях на орбите уже у Вас.

– Что за сведения?

– Вынужден… – Стоцкий в нерешительности протянул несколько гласных и увидел мрачнеющее лицо собеседника. Он встрепенулся и отчеканил: – Докладываю. Станция «Эгеон» испытывает трудности при прохождении планетарного кольца, содержащего объекты, угрожающие…

– Это я знаю, – прервал генерал, – почему трудности?

– Мы вынуждены пилотировать без ассистента.

– Это Ваша страсть к нарушению устава, что ли?

– Наоборот. Ассистент то ли был поврежден, то ли неспособен работать в новых условиях.

– В каких новых?

– Так ведь около семнадцати часов назад магнитосфера…

– Ах, да… Конечно. «Эгеон» имеет стратегическое значение. Ремонтная бригада должна прибыть через девять дней. В чем ваш вопрос, лейтенант?

– Мы попытались подключить в общий контур навигационное ядро, которое применялось еще при строительстве станции. Инициирующее. Когда еще временные двигатели применяются…

– Знаю, есть такое. И что?

– Если честно, Евгений Викторович, я думал, Вы мне скажете. Для запуска оно требует Вас.

– Ядро требует?

– Сообщение на экране гласит: «Ожидаю Евгения».

– Что за?.. Понятия не имею, о чем это… – нахмурился генерал. – Хотя погодите! Главного разработчика звали Евгений. Он был довольно экспрессивным деятелем. Сейчас его с нами уже нет. Возможно, это его такая шутка. Это единственное, что мне приходит на ум.

– А что же нам делать?

– Как что? Ваша приоритетная задача – сохранение живучести станции!

– А ядро?

– Обходитесь без него. На ручном управлении.

– Тяжело пилоту.

– А что поделаешь? Такой порядок. У Вас все, лейтенант?

– Да, генерал!

Связь прервалась.

– Вот… – протянул Стоцкий. – Наши действия одобрены.

Тим стиснул зубы. Сердце забилось чаще. Казалось, он почувствовал, как расширяются поры на коже. Этот так называемый командир проглатывает все, что ему скармливают!

– Да они нас тут угробить хотят, что ли?! – взорвался Тим.

– Ну-ну, курсант, выражения!

– Очнись, лейтенант! Когда прибудут ремонтники – уже нечего будет чинить.

– Соблюдайте субординацию!

– Какая еще субординация! До следующего кольца сколько… часа два? А может, и нам столько осталось!

– Самостоятельное пилотирование – в любом случае наш лучший шанс!

– Это твой лучший шанс ничего не делать!

Тим успел заметить, как дернулась мимика на лице Якова, и тут же ощутил хлесткий шлепок ладони на своей щеке. Он инстинктивно отстранился, и всего за секунду изумление переросло в ярость – он бросился на Якова с кулаками. Тот отбил несколько ударов, но несколько пропустил, а пару провел в ответ. В следующий момент Якову удалось схватить Тима за грудки и с силой отбросить назад. Тим ударился спиной об стену и уже через мгновение был готов ринуться в атаку, но заметил, как соперник сделал шаг назад и замер у противоположной стены. Тим остановился.

Какое-то время они, тяжело дыша, глядели друг другу в глаза. Потом друг за другом медленно опустились и, опираясь каждый на свою стену, сели на пол.

Несколько минут прошли в тишине.

Тим прервал молчание.

– И за что тебя сюда сослали?

Яков только приподнял бровь.

– Да брось, – продолжил курсант. – Мы оба знаем, что эта станция – тупик. Кому она вообще нужна? Стратегическое значение… Конечно!

Стоцкий смотрел внимательно, а Тим продолжал, не глядя на него:

– Я вот, скажем так, не поладил с начальством. Ха! Не очень у меня получается соблюдать субординацию, как ты успел заметить! Эти несколько дней дали мне больше понимания, чем несколько лет в Академии… Технологии – мое, да… но все эти порядки – нет…

– Я не выполнил требование устава, – тихо произнес Стоцкий. – Из-за этого на учениях погиб новобранец.

Тим поймал совершенно открытый взгляд, выжидающий и… испуганный. Курсант несколько раз медленно кивнул. Страх в глазах собеседника не проходил, но к нему добавилась надежда.

Тим склонил голову и глубоко вздохнул.

– Кто вообще придумал эту орбиту через полосу препятствий? – спросил он, стараясь звучать пободрее.

– Когда-то это имело смысл, – подхватил Яков. – Они не только анализировали поверхность планеты, но и собирали пыль.

– Я видел резервуары. Они все пусты.

– Да сейчас ни пыль оказалась не нужна, ни планета. Но орбиту так просто не изменишь. Свою-то уж точно.

– Знаешь, Яков… Может, ты и не лучший командир, а я не лучший пилот, и даже если наши карьеры заканчиваются здесь – это еще не значит, что наши жизни тоже. Да, меня учили навигации, но лучшие результаты я показывал в настройке интеллектуальных систем.

– Предлагаешь отойти от устава и подключить неисправное ядро?

– Да.

– Хорошо, Тим. Давай попробуем, – выдохнул Стоцкий. – Надо послать все это к черту, если выберемся отсюда.

– Когда! Когда выберемся отсюда, лейтенант.

Курсант поднял блок ядра и повертел его, чтобы поставить в стойку. Его взгляд поймал этикетку на задней панели. Крупный шрифт, а под ним мелкий… Все сходится!

– Это ЕВГЕНИЯ! – закричал Тим и протянул блок недоумевающему Якову.

– Единое вспомогательное геонавигационное исследовательское ядро, – прочитал вслух Стоцкий.

– У инициирующих ядер нет собственной системы управления двигателями, потому что при строительстве станции они всегда меняются. Ему нужна внешняя система, и она есть в ядре ЕВГЕНИЯ!

Уже через пару минут блок был закреплен на стойке, и в окне терминала возникло:

«ЕВГЕНИЯ ОБНАРУЖЕНО».

«СИНХРОНИЗАЦИЯ ВЫПОЛНЕНА».

«ГОТОВНОСТЬ ПИЛОТИРОВАНИЯ 100 %».

Через полчаса станция вошла в область кольца с обратной стороны планеты.

Экипаж напряженно следил, как на экранах появлялись траектории встречных объектов. Теперь среди нагромождения линий появлялась и регулярно обновлялась одна – контрастного цвета. Она обозначала оптимальный путь для прохождения препятствий. Курсант держал руки над рулями управления, но так и не притронулся к ним.

После нескольких удачных автоматических маневров Тим с Яковом наконец-то обменялись улыбками – сперва настороженными, но с каждым новым включением двигателей все более уверенными.

Как только кольцо осталось позади, они засмеялись.

– Ну, что ж, – сказал Тим, – теперь второй акт!

– Да, ты прав.

Казалось, Яков все еще колеблется. Он покружил пальцами над консолью, но все же сделал вызов по квантовой связи.

– Стоцкий, Вы опять? – проворчало недовольное лицо генерала.

– Да, простите, генерал. Есть срочный вопрос.

– Слушаю.

– Ремонтная бригада еще не вылетела, верно?

– Еще нет.

– Тогда прошу зафрахтовать места для пассажиров на обратный путь.

– Не понял! Что за беспорядок?

– Все согласно процедуре. Курсант намерен отказаться от контракта.

– Так. Почему тогда «места»?

Тим уставился на Якова. Тот замер. Блеск надежды таял.

– Я имел в виду «место», генерал.

Остался только страх.

Тим отвернулся и откинулся на спинку кресла.

По крайней мере, боли в его мышцах больше не было.

Шутки загробника
Аркадий Рэм

Свет включился не сразу – потрещал немного, пару раз моргнул и загорелся ровно и уютно. Мягким жёлтым задышали торшеры по углам квартиры, синим кольнули светодиодные ленты на плинтусах.

Юра неуклюже шагнул внутрь и побрёл по длинному коридору, поскрипывая резиновыми башмаками и засовывая в распахнутые двери крупную голову-шар. Давно он тут не был, лет семь уже…

Провёл пальцами по стекляшкам-висюлькам ажурных бра, вывешенных на стенах. Те отозвались не совсем мелодичным звоном.

Простая квартира. Юра много таких навидался за свою прошлую жизнь, но последние десятилетия приходил только сюда – это его дом, его прошлое.

Вон на кухонном столе любимая кружка с ободками заварки внутри, в туалете – истрёпанная зубная щётка в зелёном пластиковом стаканчике. На книжных полках в рабочем кабинете – фотографии его родных.

Жаль, что не только его – там же стояли рядами в деревянных и пластиковых рамках ещё десятки чужих фото, наползая друг на друга, как костяшки домино. Меж них теснились нэцке, пыльные статуэтки кроликов и балерин. Лежали стопками браслетики.

Мелкие предметы были везде в этой квартире – не только в кабинете, но и в зале, и в спальне. Сувениры наполняли весь дом, покрывали все свободные поверхности.

Шеренги любимых кружек на столе в кухне. Ворохи зубных щёток на подзеркальной полочке, по бортикам ванны и внутри обшарпанного навесного шкафчика.

По дому приходилось передвигаться бочком – аккуратно по тропинке между важных и памятных вещей загробников, чьи серверы-носители занимали львиную долю этой космической станции.

«Загробниками» называли оцифрованные копии умерших людей. Одно время это была передовая технология бессмертия, но сейчас она уже забыта – теперь в топе омоложение тела нанитами или прямая перезаливка сознания в клон. Последнее, правда, доступно лишь богатым. А «цифр» больше не делают.

Да и в те полузабытые времена, надо признать, мало кто соглашался на подобную послежизнь. Быть вечной копией реального человека? Набором терабайт?

Конечно, теперь у загробников огромный спектр задач – они работают на большинстве заводов Земли, где требуются скоростные вычисления и присутствие человека. Управляют транспортными потоками городов и логистикой на суше, море и в космосе, вычислительными центрами институтов и интернетом вещей. Куда ни посмотри – везде прямо или опосредованно присутствуют загробники. Скучать им не приходится, но всё же…

Юрий пробрался между гор «памяти» в кабинет и с протяжным вздохом забрался в единственное пустое кресло у окна. Надо бы заходить почаще, а то можно и потеряться в матрице. Лишь этот дом сохраняет его человеком.

Пусть это не личная квартира Юры, но здесь и сейчас больше никого не было…

– Ладно, пришло время мести! – хмыкнул Юра и вылез из кресла. С его маленьким ростом это было непросто, но парень справился.

Пользоваться материальными телами цифровые граждане могли только такими – хрупкими и забавными куклами-андроидами с оранжевыми вставками по корпусу. Большая голова-шар со щелочками глаз и рта, короткие руки с мягкими тремя пальцами, небольшое тело и косолапые ножки в резиновых башмаках. Такие вот слабенькие и безобидные мультяшные тела.

– Времени мало, – напомнил себе парень и хлопнул в ладоши.

Отдал мысленную команду, и в распахнутую дверь квартиры скользнула вереница грузовых тележек под управлением простеньких ИИ. Каждая с длинной лапкой-манипулятором.

– Грузим всё, что можем! – весело крикнул Юрий, дублируя слова приказом по сетке.

Машины разъехались по комнатам и стали быстро и предельно осторожно грузить в свои брюшки сувенирку.

Смешной андроид метрового роста носился за ними следом и корректировал работу, размахивая руками.

Через час квартира полностью опустела. Ну, разве что Юра решил не тащить с собой светильники и мебель. Вещей и так оказалось достаточно много – грузовые тележки бесконечной кишкой потянулись по коридорам станции.

Юра подпрыгивал от предвкушения минуты, когда кинет всем инфу, что их якобы обворовали. Вот как все закудахчут! Забегают! Вот тогда он и посмеётся над этими идиотами! Похохочет, поржёт до слёз, и чтоб икота напала… А то взяли моду прикалываться над ним! Ну и что такого, что его молодым оцифровали? Уже больше двухсот лет прошло – теперь все ровесники, чорд! Какая разница, двести двадцать тебе или двести пятьдесят? Все мы старичьё уже!

Парень сопроводил груз на небольшой склад на другом конце станции и уже собрался набрать сообщение для своих «коллегушек» по кластеру, как его опередили.

На почту упало сообщение от администрации:

«Уведомляем, что в течение суток ваша Квартира-музей будет утилизирована. Основание: истечение арендного срока в 105 лет. С уважением, администрация КС «Семисотая Q8».

– Чо? Да вы охренели, что ли?!

Расслабленное состояние мигом пропало. Юра подскочил на месте, выматерился и максимально быстро потопал обратно к квартире, спотыкаясь о снующий вокруг персонал станции.

Загробник не понимал, как такое возможно. Квартира-музей – это же последнее, что их связывает с реальностью! Это же якорь, это – память. Разве так делают, а? Что за сволочи?! Эта современная молодёжь! Никакого уважения к прошлому!

Только через час он доковылял до нужного коридора и замер, увидев спины десятков кукол-носителей. Толпа цифровых граждан гомонила и ругалась.

– Вы не имеете права уничтожать нашу собственность! – кричал кто-то далеко впереди, у самого входа в квартиру.

– На станции нет частной собственности, – парировал в ответ мужской бас. – Все помещения принадлежат государству.

Юрий привстал на цыпочки и включил зум в объективах. У дверей музея замер высокий молодой парень в форме полицейского. Подтянутый, чистенький, со стальной паутинкой нейроимпланта на левом виске.

Он раздражённо смотрел на колышущееся море круглых голов вокруг.

– Так зачем вы всё вынесли из квартиры? Верните нам… Да! Верните наши вещи! – ругались впереди, перебивая друг друга. – Это преступление!

– В музее пять лет никого не было! – веско отвечал официал. – А тут спохватились? Квартира уже давно стоит заброшенная. И никаких вещей мы оттуда не выносили. Забирайте что хотите…

– Это ложь! – раздался женский голос. – Там же пусто! Где мои вещи, тварь? Я тебе ща нейроимплант выжгу!

– Это что ещё за угрозы, гражданочка? – мрачно ответил полицейский, хмурясь.

И тут же андроиды загомонили разом:

– Успокойте Алю! Совсем, что ли? Заткнись, подруга, а?! Не зли официала!

Юра нервно задёргался сзади, не зная, как сообщить всем, что это он всё вывез. Попытался растолкать соседей, чтобы пробраться поближе.

– Юрка, ты, что ли? – обернулся к нему один из загробников. – Представляешь, какая задница! А там фото моей Ларисы осталось.

На них покосился загробник справа:

– Ты не цифрил, что ли? Я давно уже всё в трёхмерку перегнал.

– Да я тоже, понятно! Но помнишь сбой пару лет назад? Там ещё сотню наших постирало. И мой архив сильно побило.

Парни сокрушённо закачали головами. Юра больше их не слушал, а полез вперёд.

– Ну аккуратнее! Чего толкаешься? – бурчали ему «цифры» в спину.

А впереди полицейский продолжал ругаться с загробниками.

– Некуда станции расширяться! Все ресурсы корпуса и двигателей уже выбраны. Да, нам приходится оптимизировать площади. Да, здесь будет коммерческое заведение. Это даст станции новые рабочие места и существенную прибыль в перспективе.

– Вы нашу память на помойку ради выгоды? Ради бабла? Когда уж вы нажрётесь? – кричали из толпы. – Мы уже больше ста лет на вас горбатимся!

Официал закатил глаза. Он устало глядел на рассерженную массу «цифр» и совсем не нервничал по этому поводу. Перед ним была словно толпа малышей-шестилеток. Корпуса кукол специально были созданы безобидными и немного мультяшными.

– Вы от меня чего хотите? – устало спросил полисмен. – Оставить вам площадку не могу – это вне моей компетенции. Расходитесь уже, а, уважаемые! Не сердите меня!

Юрий же подвис, соображая, что делать дальше. У андроида-куклы был не самый сильный процессор. После века работы на внутренних площадках загробнику становилось всё сложнее адаптироваться под такое тормозное «железо» куклы.

– А если рассердим, то что? Как ты сделаешь хуже, чем есть? Наши вещи уничтожаешь! Наш дом скоро разрушишь! Сотрёшь нас? Напугал ежа…

– Расходитесь! Предупреждаю последний раз! – зарычал полисмен.

– Да не пугай! Мы уже пуганые! А вот твоему начальству жалобу накатаем! – орали динамики кукол на разные голоса. – Они тебя самого как пса шелудивого выкинут на помойку, гадина! Ещё форму нацепил!

– Ну, всё, – выдавил молодой человек. – Я достаточно наслушался оскорблений. Приступайте! – крикнул он поверх толпы.

Загробники закрутили головами. Даже Юрий обернулся вместе со всеми, не понимая, что происходит.

В этот момент из-за дальнего угла коридора выехала пара стройботов и, поблескивая никелем, двинулась на толпу.

Небольшие машины с набором манипуляторов мягко вклинились в массу кукол, раздвигая «цифровых» острыми носами. Поначалу андроиды послушно расступались перед ними, но когда до загробников дошло, что это за машины едут, они спохватились:

– А! Тормози их! Это стройботы! Ты же сказал, у нас есть сутки!

Андроиды попытались уцепиться трехпалыми лапками за корпуса машин, но те словно не замечали препятствий, спокойно ползли дальше, приближаясь к квартире.

– Да держите вы их! Кто-нить может взломать их мозги? Ну да, не в этом теле. Ребят, кто на серваке сейчас?!

«Цифры» орали, ругались и повисали на стройботах гроздьями. Но безрезультатно. Только свои тела вредили. Кто-то забрался на крышу ботов, но тех машины скидывали вниз, подхватив манипулятором.

Пара кукол уже раскололи свои головы и валялись на полу, помигивая диодами среди ног в резиновых башмачках.

Юрий в этот момент пробился почти к полицейскому. Но тут масса андроидов даванула вперёд, сшибая первые ряды с ног. Один из стройботов был уже здесь, и его умудрились наклонить на бок.

– Давай ещё раз! – заорали все хором. – Да! Вай!

Стройбот накренился и истерично зажужжал колесом, пытаясь выровнять корпус. Но куклы ему этого не дали, раскачивая машину всё больше.

– Да вы что творите? – кричал с другой стороны от агрегата полицейский, также уцепившийся за бота. – Я приказываю прекратить!

Но всем было уже по барабану. Они с криками и воплям всё же опрокинули стройбота. И замерли, откачнувшись назад.

Юрий ошарашенно смотрел себе под ноги. Пол оказался забрызган кровью… Бота уронили прямо на официала.

– Мы убили его? – кто-то прошептал в тишине.

– Да что ему сделается? В нём же нанитов больше, чем мозгов… – неуверенно отозвался другой голос. И тут же с истеричными нотками добавил: – Нас теперь сотрут?

«Цифры» замерли, не зная, что им делать. В этот момент вторая машина добралась до стены квартиры-музея и вгрызлась полуметровым сверлом в пластик. Запахло палёным…

– Поднимайте! Поднимайте машину! Надо вытащить пацана! – занервничал Юра, уцепившись лапками за никель упавшего стройбота.

– Тебе надо – ты и вытаскивай, – мрачно сказала за спиной женщина. Остальные вокруг закивали, соглашаясь с ней.

– Вы же люди! – простонал Юрий, вцепившись в железки, и изо всех сил сервомоторов куклы потянул на себя. – Вы же люди…

– Без прошлого мы никто, – выдавил какой-то доморощенный философ. Куклы снова закивали, соглашаясь с ним.

– Все замерли! – раздался приказ из динамиков.

Над головами загробников завыла сирена. Тела забавных андроидов моментально оказались заблокированными.

В коридоре появился отряд станционной полиции.

* * *

Уже который день Юра разбирал склад с вещами, не доверяя эту работу грузовым роботам – всё делал сам. Медленно и аккуратно. Вот коробка с зубными щётками, следом мешок с вязаными диванными подушками, потом надо сообразить, во что укутать хрусталь…

Это всё их прошлое, их «память». Ничего-ничего, будет у них новая квартира, обустроят там всё снова и по-нормальному. Не сейчас, понятно, – пока что на них много штрафов навесили да счета заблокировали. Ничего, загробникам не привыкать к ожиданию – всё пройдёт.

Хуже всего то, что Юру временно отстранили от работы. Реально! Самая мерзкая штука для цифровых людей – это безделье. Ты и так просто набор символов, копия когда-то жившего человека. Так теперь ещё и ненужная никому…

Парень медленно разбирал коробки с барахлом. Очень медленно. Процессор куклы, как всегда, чуток подтормаживал. Но сейчас загробнику это было в радость.

Слезы океана
Евгения Кинер

– Интересно, а они что находят во всем этом?

Сам-то Максим знал, зачем пришел. Уже пару часов он ходил по залам выставки, расположившейся в старом стекольном заводе. Здание долго стояло заброшенным, краска местами облезла, со стен свисали остатки кабелей и труб, кое-где осталось неработающее оборудование. Но именно здесь экспонаты смотрелись органично, вряд ли хоть один музей для такого бы подошел. Хотя воспринимать выставку как творчество все еще получалось с трудом.

«Отблески. Современное искусство» – гласила афиша. Мелким шрифтом ниже значилось что-то про технологии и ресурсы. Студенческий билет позволял пройти бесплатно, и остальную часть афиши Максим даже не прочел.

– Технологии… Ну, посмотрим.

Предвкушая что-то интересное, он достал блокнот, до середины исписанный какими-то формулами и чертежами.

Выставка оказалась огромной, разнородной, и чем дальше он шел, тем необычнее становились экспонаты. Странные фигуры из металлических обломков – ерунда, не стоит внимания. Аквариумы с лабораторным оборудованием, по которым плавно перетекали цветные жидкости, смешивались между собой и дымились – банальная химия… Хотя как динамическая скульптура – интересно. В блокноте он зарисовал особенно интересное переплетение трубок. Следующий зал – белая комната, стены которой покрывали тысячи глаз, напечатанных на 3D-принтере. Каждый смотрел на посетителя, пока тот двигался по залу. На несколько секунд Максим задумался, походил по залу, наблюдая за движениями зрачков, пока не заметил датчик движения с камерой. Разгадано. Сюрреалистично смотрится, но неинтересно.

Роботы в виде античных статуй с киберимплантами – красиво, но уж это точно чистое искусство, ничего практичного. Голограммы – уже почти классика. Управляемый рой пчел, хм… Нет, пластиковые пчелы просто движутся в завихрениях вентилятора. Чучела химер… Они-то здесь зачем? Максим продолжал неспешно рассматривать экспозицию. Какие-то скульптуры были по-своему интересны, около них хотелось остановиться, другие казались просто разрозненным мусором. Но в блокнот он заносил немногое – то, что заставляло его остановиться дольше и задуматься, как это сделано. В этих полуразрушенных промышленных залах Максим казался себе исследователем остатков погибшего, более развитого мира. Мало что он воспринимал как искусство, плевать, что там хотел сказать художник. Его привлекала загадка или хотя бы возможность посмотреть на обычные вещи под другим углом. Он искал новые пути, искал идеи.

Он уже устал бродить и собирался уйти с выставки, но заметил еще один зал, в котором не был. «Акиро Ямото «Слезы океана», – гласила табличка у входа.

Огромный зал оказался пуст. Экспонатом были сами стены. Пол заливали потеки растрескавшегося бирюзового стекла – это, пожалуй, было не заслугой художника, а что-то оставшееся от завода. Стены, выкрашенные в глубокий синий цвет, шевелились будто настоящий океан – рябь на воде, волны морской пены. Максиму даже показалось, что воздух тут был свежее и пах солью. Он почувствовал, что даже усталость отступила. Океан…

Подойдя ближе к стене, он увидел, что по ней стекали тысячи капель размером с ноготь. Каждая двигалась по своей искривленной траектории, не касаясь соседних, не сбиваясь. У самого пола они просачивались в небольшие отверстия и исчезали.

«Что это? Точно не вода», – удивленно подумал Максим и попытался коснуться капель. Они тут же обогнули пальцы, вызвав легкую рябь по всей комнате. Поверхность капель казалась маслянистой и отливала серебром, следов на стене не оставалось – никаких бороздок для движения. Обычная стена, простая синяя краска.

«Наверное, за стеной магниты? А жидкость с каким-то металлом? Или краска? Почему капли не сливаются?»

Еще несколько раз ткнув пальцем в стену, но так до конца и не поняв, как перемещаются капли, Максим оглянулся по сторонам в поисках камеры и, не увидев, достал бутылку. Допив глоток воды, остававшийся на дне, он подкараулил одну из капель и резко чиркнул горлышком бутылки вверх по стене. Есть. Капля оказалась внутри и круглая, как шарик ртути, лежала на дне. Быстро закрутив крышку, он сунул бутылку во внутренний карман куртки и двинулся к выходу.

«Как она работает? – размышлял он по дороге. – Надо проверить химический состав. Очень странно…»

Дома, поболтав бутылку в руке, он кинул ее на кухонный стол. А сам направился к холодильнику и задумался у открытой дверцы, выбирая, чем бы таким перекусить.

Из раздумий его вывел тихий стук, раздающийся из-за спины. Тук-тук. Тук-тук. Максим обернулся и не сразу понял, что звук исходил от бутылки.

Капля внутри ожила и бегала по стенке вверх и вниз, врезаясь в пластиковое дно и крышку. Места ей было явно мало, и бутылка раскачивалась от ударов.

Медленно, очень-очень медленно Максим взял бутылку в руки. Капля носилась по ней как бешеная, на гладком пластике она распласталась амёбой, и все же границы ее оставались четко очерчены, следов на поверхности не оставалось.

«Так… Это точно не магниты. Тогда что?» – изумленно подумал Максим.

В голове пронесся рой мыслей, попадались даже безумные – об инопланетянах или мутировавших микроорганизмах. Но объяснить себе, что это, Максим так и не смог. И от этого стало слегка страшно. Но вдвойне интересно.

Максим вытряхнул каплю на тарелку, на секунду она вновь расплющилась там бесформенной кляксой, но тут же, задрожав, собралась в шарик.

Отделить часть оказалось невозможно – капля просачивалась под скальпелем, не давала отщипнуть часть пинцетом, словно густое масло или жидкий силикон. Воздействовать чем-то химическим Максим побоялся, еще испортится, и тогда он точно ничего не узнает. Цифровой микроскоп оказался слабоват, но при увеличении капля оказалась неоднородной, в прозрачной среде хаотично перемещались сотни маленьких шариков.

– Броуновское движение… – пробормотал Максим, пытаясь обработать изображение с микроскопа на компьютере и хоть как-то сделать его четче.

За час он так ничего и не узнал, но совсем измучился. Капля так и норовила сбежать, ползала по тарелке и предметному столику. Ее тянуло к стене.

Но вскоре движения ее затормозились. Шарики на мониторе замедлились, а вскоре совсем остановились. Капля потемнела и как-то обмякла.

«Ну вот, похоже, я ее убил», – смутился Максим.

Теперь капля делилась на части, но ответов это не давало. Расстроенно вздыхая, Максим собрал жидкость в бутылку, надеясь продолжить эксперименты завтра.

Утром капля по-прежнему лежала без движения. Она совсем потеряла форму.

Собираясь на учебу, Максим таскал бутылку по квартире, безнадежно поглядывая на лужицу темной жидкости, болтающуюся на дне, морщился, но ничего не мог придумать. Отчего-то он чувствовал себя подавленным, будто капля и вправду была живой, а он ее замучил. Такого быть не могло. Но сейчас он вспоминал свою золотую рыбку, с которой так же ходил по дому, когда та умерла, а потом все-таки смыл в туалете. Хоронить ее таким способом казалось логичным, ведь так рыбка останется в воде и, как он думал тогда, рано или поздно попадет в океан. Может, и каплю вылить? Слеза океана. Вода к воде…

Он поставил бутылку на полку у раковины и принялся чистить зубы. Надо будет сходить на выставку еще раз, почитать о художнике…

Вдруг он услышал знакомый стук.

– Ожила! Как?

Капля в бутылке стала круглой и сквозь стекло тянулась к зарядке от щетки. Тихо щелкало и трещало электричество.

Очень осторожно Максим вылил жидкость на полочку рядом с зарядкой. Она тут же облепила ее, растекшись тонким серебристым блинчиком. Это длилось полминуты, а потом капля вдруг взмыла в воздух круглым светящимся шариком и, пролетев прямо перед лицом Максима, влепилась в стену. Еще через секунду она уже покатилась по ней вниз – так, как делала это в музее.

Тонкая кривая полоска перечеркнула стену от пола до потолка – мягкая штукатурка осыпалась от трения.

Он сел на край ванны, мрачно глядя на движения слезы океана. Доскользив до пола, она несколько раз тыкалась в плитки и как-то нехотя ползла обратно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.