Слон меча и магии

Рыбки и революция
Борис Крамар

Такая общая власть, которая была бы способна защищать людей от вторжения чужеземцев и от несправедливостей, причиняемых друг другу, и, таким образом, доставить им ту безопасность, при которой они могли бы кормиться от трудов рук своих и от плодов земли и жить в довольстве, может быть воздвигнута только одним путём, а именно путём сосредоточения всей власти и силы в одном человеке или в собрании людей, которое большинством голосов могло бы свести все воли граждан в единую волю.

Томас Гоббс. Левиафан

За окном Цистерны лежит бескрайнее звёздное небо. Мириады огоньков.

Лисситы мне рассказывали, что звёзды – это глаза наблюдающих за нами богов. Люди все самые страшные и стыдные дела стараются делать в темноте, но от наших создателей и покровителей нам не спрятаться. Падающие звёзды – боги, которым в происходящее хочется вмешаться. Звёзды затухающие – боги, которым представление надоедает.

С Цистерной всё наоборот. Глаза привыкают, иллюзия рассеивается, и ты понимаешь, что на самом деле внутри не просто мерцающие огоньки. Это рыбки. Сотни тысяч аллерских радужных аретт. У каждой на плавнике – по блестящей латунной кнопке. Кажется, эти насильно приколотые украшения их совсем не беспокоят. Ирма считает, что боль в плавниках они не чувствуют.

Это мы – их боги. По словам Ирмы, они не способны осознать наше присутствие.

Ирма Рётэс, создательница Левиафана, сейчас стоит позади меня. На стене перед ней – резная доска. Доску изготовила я; я назвала её Скрижалью, но вместо букв на ней сложные узоры. Сейчас пальцы Ирмы резво бегают по этим узорам, вбивают в них композицию.

Композиции ей пишет мой брат, Годдри. Он стоит рядом со мной. Мы пялимся в окошко. Рыбки неспешно плавают туда-сюда. Косяк кажется мне раздробленным на множество разрозненных стаек. В Цистерне они чувствуют себя в безопасности. Там никто и никогда не рыбачит. Там нет хищников.

Кроме тех, что создаёт Рётэс.

Я бросаю взгляд на Годдри. Он не отрывает глаз от рыб; они его пленили, он ими зачарован. Мне приходится осторожно потрепать его за плечо. В тусклом свете масляных ламп я вижу на его впалых щеках блестящие дорожки слёз. Сердце сжимается. Он плачет часто, по поводу и без, такой уж он, хрупкий, и с годами мне на его слёзы смотреть легче не становится.

– Ты готов?

Он кивает в ответ, потом делает шаг назад, ещё один, разворачивается и быстро взбегает вверх по лестнице. Проводив его взглядом, я подхожу к Рётэс. У неё на лбу блестят капельки пота. Она одной рукой водит по медным линиям, второй – достаёт шарик рилума и закидывает его в рот. Её зрачки расширяются. Я облизываюсь: тоже хочется.

На столе перед ней лежат шесть листов бумаги; они исписаны убористым почерком лорда Адафи, начальника дворцовой стражи. Описаниям сопутствуют схемы: обведённые кругами имена, сплетённые волнистыми стрелками в сложную сеть. Рядом с некоторыми стоят восклицательные знаки. Поверх доклада Адафи Рётэс развернула свиток, на котором Годдри начертал композицию. Вертикальные линии, простенькие символы, акценты, апострофы. Рётэс и Годдри выдумали целый язык. Мне он не понятен, но он предназначен не для меня.

Медь под пальцами Рётэс начинает светиться. Теперь мир в окошке Цистерны вновь походит на звёздное небо, потому что кнопки в плавниках аретт тоже светятся и с лёгкостью затмевают блеск рыбьей чешуи. Дух захватывает. Но движение бесчисленных огней пока остаётся случайным. Рётэс ещё не закончила.

Я оставляю её одну и поднимаюсь вслед за Годдри на второй этаж. Он, перегнувшись через перила, смотрит в Цистерну. Отсюда вид открывается на другое окно – оно сделано в верхней части резервуара, и оно гораздо больше иллюминатора внизу. Сквозь это окно Годдри видна львиная доля косяка.

Мне на ум приходят другие сравнения. Рой светляков, вспугнутый проезжающим через поле ночью всадником. Золотая пыль в просеиваемом старателем песке. Блёстки в туши, которой лисситские женщины красят себе щёки.

А кнопки в плавниках светятся всё ярче. Годдри отходит вдруг от перил, встаёт рядом со своей огромной деревянной доской и берёт в руки кусок угля. Затаив дыхание, я продолжаю наблюдать. Мы так долго к этому шли…

* * *

Никогда раньше не видела зал для аудиенций настолько полным. За столом нет ни одного свободного кресла, придворные расположились двумя длинными рядами. Во главе стола, прямо напротив нас, сидит Принц. Стол на том конце сужается, а пол там слегка приподнят, из-за чего кажется, что наш правитель как бы дальше и выше нас.

Присутствует в зале и ещё один важный человек: он расположился в углу, в тени, и одет он в простенький серый халат. Посол из Лисса. В последнее время все самые важные решения принимаются в его присутствии.

На благородном лбу Принца залегла глубокая морщина. Он хмур: меня это радует, потому что он хмурится только тогда, когда размышляет о чём-то всерьёз.

– Госпожа Рётэс, – говорит он. – Простите меня; мои учителя не слишком много времени уделяли натуралистике и алхимии. Мне сложно поверить, что рыбы способны вам что-то рассказать.

Рётэс подобна натянутой тетиве. Она отвечает так бойко, словно пытается Принца словами расстрелять.

– Ваше Высочество, вы правы. Рыбы глупы. Дело не в самих рыбах. Речь идёт о сложнейшем поведении, которое они способны демонстрировать. Поведение отражает отточенные веками базовые способы коллективно реагировать на опасность. Я думаю, что с тем же успехом я могла бы использовать пчёл или муравьёв.

– И почему же вы используете не их?

– Муравьи слишком малы и деликатны. И я очень чувствительна к пчелиным укусам.

Он смеётся.

– Повторите, пожалуйста, что именно делают рыбы?

– Залог безопасности аллерской аретты – быть среди себе подобных. Большие группы аретт демонстрируют очень сложное и слаженное поведение. Стаи аретт реагируют на опасность, как единый организм. Поодиночке они глупы, слабы, ничтожны; вместе они превращаются в нечто большее. Суть моего открытия, Ваше Высочество, в том, что это «большее» способно гораздо быстрее человека просчитывать различные варианты поведения с целью выбрать наилучший механизм для выживания.

– И тем не менее эти рыбы погибают от хищников и попадаются в сети. Не так ли?

– Конечно. Потому что условия, в которых они находятся, не идеальны. Рыбы не обладают всей необходимой информацией, и у них крайне ограниченный арсенал реакций.

– То есть, госпожа Рётэс, вам понятны мои сомнения.

Рётэс кусает губу. У неё щёки горят. Перенервничала. Боится, что теперь что-то не так скажет, боится, что он уже отказал, забыла, как хотела всё это объяснить.

– Ваше Высочество, – слышу я собственный голос. – Разрешите.

– Разрешаю, госпожа Янтарная.

– Ваше Высочество, вы, конечно же, правы.

(Он любит такое слышать, особенно – от женщин.)

– Постарайтесь, однако, забыть о рыбах. Рыбы – инструмент. Поведение, которое они демонстрируют, может быть использовано в целях, которые самих рыб не касаются. Рыбы выступают фишками, нанизанными на струны самых больших в мире счётов. Всё, что им нужно, – вопрос и информация, на основе которой они должны дать ответ.

Рётэс врезается обратно в разговор.

– Мы можем дать им эту информацию, – говорит она. – Мы можем перевести на понятный им язык интересующие нас задачи…

– Я видел приложенный вами список.

– Нас не интересует мнение отдельных аретт. Нас интересует холодная, отточенная веками воля к жизни, которая связывает их вместе и диктует им поведение в случае опасности. Между рыбами в стае словно возникает невидимая связь. Вот что нам нужно.

Её голос опять окреп.

– Мы нашли способ подчинить эту волю себе. Мы нашли…

– Ян-нааа, – перебивает её плаксивым тоном Годдри. Я протягиваю руку, сжимаю ободряюще его плечо. Он закусывает губу: глубоко, до крови. На нас все смотрят. Рётэс еле заметно кивает.

– Я прошу вас простить моего брата, достопочтимые, – говорю я. – Он гениален, но болен.

– Идея Левиафана принадлежит мне, – продолжает Рётэс. – Но это брат госпожи Янтарной вдохнул в неё жизнь. Без него у меня годы ушли бы на расшифровку ответов…

– Не переживайте, дамы, – кивает Принц. – Позвольте мне немного подумать.

Он быстро оглядывается на лиссита в углу. В зале на миг воцаряется тишина; её нарушает только сопение некоторых из советников Его Высочества. В будущем я буду возвращаться к этому моменту в мыслях: между Принцем и послом в тот момент проскользнуло невербальное согласие.

– Вы нашли способ научить стаи аллерских аретт решать задачи, которые людям не под силу. Так?

– Так, – кивает Рётэс.

– Почему не под силу?

– Левиафан беспристрастен: он даже не знает, о чём идёт речь в задачах, которые мы ему даём. Мы моделируем проблему, переводим её на понятный ему язык, он даёт нам ответ. Предсказывает итоги, вычленяет несоответствия. Более того, он огромен и может на любую проблему взглянуть целиком. Ваше Высочество, о таком инструменте веками мечтали алхимики и натуралисты…

– И шефы государственной разведки, – вставляю я.

– Мы всегда стремимся понять мир, систематизировать его. Левиафан проверяет системы на прочность.

– И этот язык, на котором вы с ним говорите, – это язык страха.

– Да. То, на что аретты привыкли коллективно реагировать. Опасность.

– Вы верите, что можете смоделировать любую проблему. Что он, соответственно, любую проблему может решить.

– Да, – яро кивнула Рётэс. – Любую.

– Приложенные вами записи – единственное доказательство?

– Мы готовы провести любые тесты, что вы потребуете.

– Таким образом, ключевой вопрос сегодня… в том, что вы хотите сделать его больше.

– Да. Тогда он станет быстрее. Эффективнее. Сможет решать проблемы государственного масштаба.

– Например?

Она глубоко вздыхает.

– Два года назад госпожа Янтарная, – она кивает мне, – подавила самый яростный и страшный мятеж в истории Аллеры. С того самого дня лорд Адафи, – отвешивает она поклон лорду, – старательно выявляет целую сеть предателей, шпионов и прочих врагов в наших рядах. Если собрать всю информацию лорда Адафи, выложить её в виде схемы, передать её Левиафану – он скажет, к кому следует приглядеться и куда ещё ведут ниточки.

– Госпожа Янтарная, вы с ней согласны?

Мне вдруг сильно захотелось рилума.

Действительно. Уже два года прошло со смерти Марва. Когда-то я пообещала, что каждый, кто тогда вышел на улицы с жёлтыми знамёнами «свободной Аллеры», будет висеть. Странно, что в итоге выполнение моего обещания берёт на себя Ирма Рётэс со своей чешуйчатой ордой.

– Да. – Киваю.

– Как любопытно, – хмыкает Принц. – Очень любопытно. А что по поводу рилумного вопроса?

Вот оно. Я ждала этого. Уже почти час тут болтаем, и всё шло к этому моменту. Есть только одна проблема, которую Принц без нашего Левиафана действительно не в состоянии решить. Только одна проблема, которая для нашего славного города реально имеет значение. Только одна проблема, в которой заинтересован устроившийся в тени лисситский посол. Я гадаю, о чём он сейчас думает.

– Рилумного вопроса, – повторяет Рётэс. Я пинаю её в лодыжку под столом.

– Я так понимаю, вы сами начали употреблять рилум в ходе вашей работы. Я даже помню, как лично подписал на это разрешение.

– Да. Он нужен мне для передачи модели Левиафану.

– Тогда, несомненно, вы понимаете, что мы желаем нарастить его добычу.

Лиссит в углу скрещивает руки на груди с еле слышным шорохом. На миг взгляды всех присутствующих фокусируются на нём. Он молчит. Я думаю о рилуме; рот наполняется слюной. Думаю о мощи, курсирующей по моим венам. Думаю о чёрном, дымном небе Аллеры, о кашляющих детях, о воде, которая жжёт кожу.

Как странно, что в округе вообще остались ещё водоёмы, в которых можно найти аллерских аретт.

– Но мне говорят, что воздух становится всё хуже и что, якобы, мы рискуем что-то там обрушить, – говорит Принц. – И что новые шахты открывать нельзя. Более того, надо закрыть старые. Ирма Рётэс, может ли ваш Левиафан решить такую проблему?

– Да, – говорит она. – Да. Только он и может.

– Как?

– Он скажет, где рыть, чтобы ничего не обрушить, – с ходу выдаёт она. Рётэс ничего не знает о разработке рилума, но её вера в её детище непоколебима. – Он скажет, как соблюсти баланс… в воздухе… чтобы не сделать воздух хуже. Он проверит предсказания ваших советников. Отринет ложные. Поддержит верные.

Принц медленно кивает.

– Мы с Годдри рады будем заняться такой проблемой.

– Прекрасно, – говорит принц. – Хорошо.

Вдоль стола пробегает коллективный выдох.

– Вы даёте…

– Рабочих, деньги, ресурсы, стражу. Всё, что пожелаете. Хорошая работа, госпожа Рётэс. Надеюсь, вы откроете в истории Аллеры новую страницу.

– Конечно, – зачарованно говорит она. – Благодарю вас, Ваше Высочество.

Она победила. На выходе из зала мы трое тесно и долго обнимаемся. Годдри радостно мычит. Он обкусал себе ногти до мяса; я нежно оборачиваю его руку платком.

* * *

Рилумную проблему Принц всё-таки оставил на потом, решив нас сначала проверить на вещах попроще. Сегодня мы ищем для Адафи прорехи в его паутине теней.

Кнопки в плавниках уже не просто сверкают, они сияют, словно раскалённые добела, и вдруг это спокойное звёздное небо приходит в движение; сотни тысяч рыб в едином порыве сливаются в горящий поток. Невозможно себе представить, что ещё секунду назад там вообще были отдельные аретты. Есть только стая. Косяк. Левиафан Рётэс. Она бы меня скромно поправила, мол, без Годдри всё это невозможно, но идея и воплощение её в жизнь – её заслуги. Мой брат – переводчик.

И сейчас его костлявая рука приходит в движение; на светлой доске появляются первые угольные росчерки. Он делает заметки на каком-то своём, сокращённом варианте аллерима, в котором схем и иероглифов больше, чем слов. Горящий поток продолжает метаться в Цистерне из стороны в сторону.

Ирма встаёт рядом со мной. Подошвы её тканых тапочек почти не производят шума. К вспотевшему лицу прилипло несколько выбившихся из-под полосатого платка прядей волос. Мы созерцаем танец косяка. Я думаю о волшебстве. О том, что, пусть я и могущественнее её в сотни раз, мне такой красоты не создать никогда. Я вообще не из тех волшебниц, кто что-то создаёт.

У неё слегка трясутся руки.

– Очередной рубеж, – шепчет она.

Я киваю. Они впервые смогли перевести на язык Левиафана что-то настолько сложное. Всё начинается с информации; в данном случае им её предоставил лорд Адафи, заведующий дворцовой стражей. Они превращают информацию в лишённую лишних деталей модель: имена заменяются на номера, передвижения и действия – на типовые уравнения. Так люди – и всё, что люди Адафи на этих людей собирают, – превращаются в точки, двигающиеся по схематичной карте Аллеры с чёткими временными интервалами. Это – модель.

Модель Годдри переводит на язык угроз. Превращает её в систематичный, сложный ужас, который ареттам понятен и на который аретты должны отреагировать. Опасность нереальна, но они все в неё верят: Рётэс передаёт её через кнопки в плавниках. И тогда Левиафан отвечает. Левиафан соображает, как защититься от зубастых барракуд, аллигаторов, птиц.

Защищаясь, он решает проблему. Всё, что остаётся, – интерпретировать танец. На это пока способен только Годдри.

Мы с Рётэс ещё несколько минут наблюдаем за мечущимся косяком. Пара десятков огоньков из него выпадает; они тонут, гаснут, словно падающие звёзды. А потом, в один судьбоносный миг, Левиафан успокаивается и меркнет; косяк разлетается вновь на крошечные группы. Мы поворачиваемся к Годдри. Доска вся исписана; он стоит там с заметно уменьшившимся куском угля и пялится мимо нас на Цистерну.

– Получилось, Годдри? – спрашивает Ирма.

Он кивает.

* * *

На следующий день нам приходит весточка от лорда Адафи. Рётэс и Годдри с помощью Левиафана выявили среди подозреваемых сразу дюжину шпионов. Ему стоило только слегка надавить – и все признались.

Весточка написана сухим языком, но восхищение читается между строк. Левиафан нашёл последовательности, несовпадения, противоречия, о которых никто из его людей никогда бы не подумал. Адафи сожалеет, что не замолвил за нас Принцу словечко. «Я рад, что вы справились своими силами, и приложу все усилия для того, чтобы Ирма Рётэс, Годдри и их детище и впредь получали все необходимые им для успешной работы ресурсы…»

Такие обещания от людей вроде Адафи многого стоят. Рётэс, правда, недовольно пробурчала, что она, мол, не для этого Левиафана создавала. Она словно забыла, как выпрашивала у Принца деньги и людей. Обещаниями Рётэс ради своих целей сыпать горазда. А теперь плюётся: всё-то у неё было ради большой и чистой науки, а не политических игр.

Но я ей на это не указываю. Рассвирепеет. Бурчать она горазда, но от задачек Адафи и Принца она отказаться не посмеет. Судьба её детища – в их руках. Та многотысячная стая украшенных металлическими кнопками рыб, что населяет Цистерну, – результат почти десяти лет экспериментов.

Я волей-неволей к Левиафану тоже тесно привязана. Через брата. В сливках аллерского общества Годдри никогда не было места; его терпели только из-за меня. В работе с Левиафаном он обрёл смысл жизни. Мне теперь больно даже вспоминать о его жизни до того, как в неё ворвалась Ирма Рётэс со своими рыбами. Там – четыре стены, которые я повелела смягчить толстыми атласными коврами. Там – неразборчивые крики, беспричинный плач, боязнь света, музыки, людей. Мама с папой никогда не хотели признавать, что Годдри вообще существует. Это я нашла ему место. Можно сказать, вырезала это место, пробила для него путь.

Записку Адафи я читаю, стоя на балконе. Убрав смятый листок в карман, я осторожно отцепляю маску и немедленно морщусь: воздух сегодня кажется особенно едким. Мне хочется рилума, но свою норму на сегодня я уже проглотила. Решаю покурить, чтобы заглушить желание. Трубочки с драколистом мне доставляют из Лисса; они, скорее всего, приходят в тех же сундуках, в которых Принц получает золото. Я зажигаю трубочку щелчком пальцев, отчего тоска по рилуму только усиливается. От раструба поднимается тоненькая струйка дыма. В моём поле зрения она вьётся по соседству с гораздо более плотной и густой близняшкой. Я смотрю на север, и там, окружённая трущобами, стоит Шестнадцатая Рилумная Шахта; это из её плавилен поднимается жирный чёрный дым. Он не вьётся завитками, не клубится, нет, он настолько плотен, что словно бы льётся снизу вверх масляным потоком, течёт, пока не достигает небес, где впадает в непроглядный потолок туч.

Я смотрю на Шестнадцатую Рилумную, на окружающие её стены, на горы отработанной руды. Курево кажется мне пресным, и я роняю трубочку в бездну за перилами. Я думаю о людях, которые корпят там, у печей и плавилен. Думаю об их семьях, которые никогда не видят солнца. Думаю об «аллерском кашле». Все эти мысли мне очень хочется отогнать куда-то вглубь, куда-то за цветастый занавес витиеватых речей Принца. Но я не могу. Годы, когда я могла просто закрывать на всё глаза, остались в далёком прошлом. Теперь я просто глотаю рилум, практикую своё искусство и наблюдаю.

У меня с Шестнадцатой особая связь. Она открылась два года назад. Тогда люди вышли на улицы – с камнями, с топорами, молотками, кольями, скалками, всем, что попалось им под руки. Они покрасили свои тряпичные маски (на настоящие, вроде моей, Принц денег для народа не выделяет) в жёлтый цвет и выступили против открытия шахты. Марв, мой муж, командовал городской стражей. Он посчитал своей обязанностью лично встать между стражей Аллеры и бунтовщиками, чтобы попытаться предотвратить кровопролитие и заставить людей разойтись по домам. Но он просчитался.

В чём бы его план ни заключался (а на этот счёт мне рассказывали разное), нужных слов он не нашёл. Ему разбили голову пущенным из пращи камнем.

До конца дня много чего ещё произошло. Стража не справлялась. Принц приказал придворным чародеям подавить мятеж. Только один из нас воспротивился; его лишили статуса, рилума и изгнали из Аллеры. Остальные послушались. Одна пошла гораздо дальше других.

Госпожа Янтарная обожралась рилума, вышла в город и ударила по населению магией, которую училась применять против внешних угроз. Госпожа Янтарная – вот та плеть, которой Его Высочество осадил восставших. В тот день я была бурей; я хлестала их градинами размером с голубиное яйцо, заливала потоками кипящей воды, сбивала с ног порывами обжигающего ветра. Я играла с воздухом и звуком; била их по ушам, пока те не начинали кровоточить. Я раз за разом сминала их ряды. Сносила баррикады. Взрывала камни, которыми они пытались в меня бросаться, и осколки резали им пальцы и выбивали глаза.

Я победила. Город стоит, порядок непоколебим, Шестнадцатая, а за ней и Семнадцатая с Восемнадцатой начали вносить свою лепту в обогащение нашей казны и очернение нашего неба. Что изменилось? Принц стал чаще читать с трибун свои речи.

«Рилум – кровь нашего города, основа нашего процветания, залог нашей мощи; блеск нашего золота и дым наших печей одинаково хорошо виден и с запада, и с востока, и с севера, и с юга… Вы славите меня, как героя Аллеры, но истинные герои – в шахтах, это люди из железа, люди, которые проливают пот и кровь ради нашего с вами будущего…»

Я знаю, что в это не стоит вслушиваться. Но мне всё равно очень хочется каждому его слову кивать. Рилум – не просто залог мощи Аллеры; он – залог моей мощи, моей власти, моего богатства. Я выбрала сторону задолго до того, как раздавила революцию; я выбрала её в тот день, когда впервые положила в рот тёмно-зелёный шарик волшебной соли.

Я непроста вспоминаю мятеж. В письме Адафи моё внимание привлекают следующие строки:

«Госпожа Янтарная, результаты, полученные Ирмой Рётэс, выявили также пару источников, утверждающих, что в трущобах под нашими ногами опять распространяются вредные идеи. Кажется, урока, который вы преподали врагам Аллеры два года назад, было недостаточно. Мы ожидаем, что подстрекатели опять надоумят мирное население Аллеры вступить в конфронтацию с силами Его Высочества. Я уже запросил разрешение на стратегический запас рилума, который в случае необходимости будет Вам предоставлен».

Меня тошнит от слов, которыми он пользуется. Или, может, от самой себя.

«Я просто мстила за Марва».

Но с тех пор я столько раз уже успела подумать о том, что он возненавидел бы меня, увидев, что я в тот день учинила.

Шестнадцатая Рилумная всё дымит. Окружающие её белые стены возвышаются неприступными монолитами над косыми домишками черни. Она стоит на самой богатой из разрабатываемых нами жил. Но рилума в округе Аллеры как грязи. Дайте Принцу волю – и он бы приказал увеличить число шахт в десять раз. Но шахтёры качают головами: говорят, нельзя, начнутся осадки, оползни, Аллера провалится. Другие смотрят в небеса и морщатся; сейчас уже сложно отрицать, что рилумный дым никуда не уходит, он собирается в густые тучи и остаётся над нами висеть непроницаемой пеленой, пока его не разгоняет удачно подувший ветер. Третьи жалуются, что колодцы портятся один за другим. Неужто мы не можем нарастить производство? Неужто предел достигнут?

А если есть какой-то путь, при котором и люди будут здоровы и счастливы, и рилума мы сможем производить в три раза больше? Мне так хочется верить, что Левиафан этот путь и впрямь найдёт.

И путь этот станет моим искуплением.

* * *

Каждый день Левиафану скармливают новые проблемы. От Принца пока не поступает ничего. Вероятно, выжидает, проверяет, насколько детище Рётэс на самом деле достойно доверия. Придворные аристократы, советники Принца, министры – от этих нет отбоя. Многие благородные лорды и леди желают знать, с кем им изменяют их супруги, и приносят списки из всех возможных кандидатов; некоторым Левиафан указывает сразу на несколько имён, некоторых – успокаивает. Людей беспокоит, кто из их слуг и подчинённых может за ними следить в пользу других придворных; по сравнению с задачей лорда Адафи их подозрения – детские игры, и Годдри их на язык рыбьего ужаса переводит в считаные минуты. Особенно смешными историями Рётэс делится со мной. Мы обе живём во дворце; я переехала сюда по приглашению Принца после смерти мужа, она – безопасности ради после начала работы над Левиафаном. Мы регулярно уединяемся по вечерам в чайной и приказываем принести нам бутылочку вентисского красного.

– У мужика отвратительная кожа, – говорит она, – просто всё лицо в чирьях. Он вбил себе в голову, что это какой-то знак от богов, и пытался нас уговорить это проверить. Право, мне хочется попросить Принца дать нам право накладывать вето на определённые просьбы. Я не понимаю, почему мой проект должен служить мелким капризам придворных, которые для Аллеры сделали в сотни раз меньше, чем я.

Она сильно изменилась в последние недели. Внешне – похудела, осунулась, слегка высохла. Это рилум на неё так действует. Без него она неспособна говорить с Левиафаном через Скрижаль. Но при этом глаза у неё теперь беспрестанно горят, и голос окреп, и гордости в ней теперь столько, что самому Принцу впору было бы занять немного. Но я прощаю ей эту слабость; у неё есть на неё право.

(Хорошо, что Годдри рилум не требуется. Я бы не позволила.)

– Как Левиафан может разобраться в его чирьях?

– Ну, мужик думал, там есть какой-то узор, который никто не видит.

– И что, вам реально пришлось это сделать?

– Да. Годдри, кстати, понравилось эту проблему переводить. Но самое смешное, что смысл в итоге был. Видишь ли, нам с Годдри пришлось изобразить карту его лица для Левиафана.

– Мне кажется, я никогда не пойму, как вы это изображаете.

– Практически всё можно свести к последовательности простых сигналов, Яна. Мы показываем им акул, крокодилов, барракуд – животных, на которых они реагируют по-разному. Мы создаём в их умах местность. Карта превращается в заросли водорослей…

– Не суть важно. В чём была польза?

– В том, что до сих пор нам не приходилось детально рисовать им местность. А теперь пришлось. И нам, скорее всего, придётся поступить так же, когда мы будем создавать модель для проблемы Принца.

– Ха!

Я делаю глоток вина.

– Мне начинает казаться, что он передумал.

– Надеюсь, что нет, – улыбается Рётэс. – Думаю, что и ты тоже.

Я смеюсь. Она права.

* * *

Он не передумал.

Мы опять сидим в Красной зале. На сей раз советники Принца отсутствуют – все, кроме лисситского посла, который по своему обыкновению расположился в углу.

Сшитые в толстенький манускрипт документы Принц вручает ей лично. Рётэс зачарованно их перелистывает. Я сижу рядом, барабаню нетерпеливо пальцами по набалдашникам подлокотников кресла. Годдри взял в руки старенькую карту Аллеры и уже чертит что-то на чистом листе бумаги; ему недавно подарили свинцовый карандаш, и он его очень любит. Он полностью проигнорировал Принца, но тот на такие вещи не обижается. Ещё в зале присутствует глава канцелярии Принца, который, судя по мешкам под глазами, над этими документами всю ночь сидел.

– Госпожа Рётэс, хотелось бы услышать ваше мнение, – говорит Принц. Ему не сидится, он расхаживает взад-вперёд по зале. Резкий контраст с послом в углу.

– Нам придётся очень хорошо подумать, Ваше Высочество, – отвечает Рётэс.

– Но вы справитесь.

– Бесспорно, Ваше Высочество. Мы можем это смоделировать. Левиафан даст ответ. Но нам может потребоваться несколько попыток.

– Сколько вы хотите времени?

– Хотя бы месяц, Ваше Высочество.

– Мы дадим вам три, – раздаётся из угла поразительно высокий, резкий голос. Рётэс вздрагивает. Я никогда раньше не слышала посла. – Но ответ должен быть надёжным.

Принц кивает. Мне кажется, на миг его лицо искажается в злой гримасе. Гордость, что ли, задета?

Рётэс улыбается.

– Вы очень щедры, – говорит она. – Я гарантирую вам ответ в течение трёх месяцев. Как видите, мой партнёр уже занят.

– Вижу!

Принц подходит вплотную к Годдри. Он смотрит на схему, над которой мой брат работает, и качает головой.

– Я подозреваю, что рилумный вопрос сложнее, чем все остальные, – говорит он.

– Намного, – подтверждает Рётэс. – Здесь, по сути, сразу две проблемы. Первая – о рилуме, его добыче, инженерных задачах. Вторая – о людях. Как найти компромисс. Как создать стабильную систему. Углублять ли существующие шахты, сколько рыть новых, где, кого переселять, куда, куда сливать отходы…

Она мечтательно прикрывает глаза.

– Ваше Высочество, выражаю своё восхищение: здесь много поразительной информации. Например, тут есть исследования мастера Брига о воздухе. Яна, оказывается, на Семнадцатой Рилумной у него есть возможность собирать дым в колбы; он потом проверяет его воздействие на крысах… Я и не подозревала, что этим кто-то вообще занимается.

– Да, мы всегда рады предоставить средства талантливым умам, – отмахивается Принц. – Так расскажите же мне, как к этому подойти? Как вы будете это решать?

Посол опять подаёт голос:

– Как вы найдёте способ приумножать богатство и мощь вашего города, не залив при этом его улицы кровью строптивой черни?

Она морщится. Я протягиваю руку, касаюсь доверительно лежащей на столе ладони. У Рётэс руки грубее моих; она гораздо больше ими работает. Она нервно облизывает губы, потом, наконец, отвечает:

– Ваше Высочество, милорд, мы рассмотрим разные подходы. У нас две проблемы, две стороны одной медали. Есть немало характеристик… цифр… которые для двух проблем являются общими. Мы можем создать как одну цельную картину, так и две относительно простых, но тесно связанных друг с другом. Нужно удостовериться, что они дают один результат вне зависимости от формулировки.

Несколькими резкими движениями она собирает разбросанные на столе бумаги обратно в одну цельную стопку.

– Ваше Высочество, разрешите приступить?

Они с послом переглядываются и синхронно кивают. Рётэс и Годдри собирают документы и уходят; руководитель Канцелярии следует за ними. Я немного задерживаюсь.

– Госпожа Янтарная, – наклоняет Принц голову, – вы всё ещё в них верите?

– Всецело, Ваше Высочество.

– Янтарная, – это посол. – Вы должны знать, что, если вы когда-нибудь пожелаете сменить род деятельности, для вас открыты возможности в войсках Империи Лисс.

Мне с трудом удаётся сохранить спокойствие.

– Благодарю вас, милорд. Но я служу при дворе Принца.

– Сейчас решать ничего не будем, – говорит Принц. – Но имейте это в виду. Может, и впрямь настанет день, когда для поддержания порядка в Аллере больше не нужно будет ваше постоянное присутствие.

* * *

Когда Рётэс и Годдри берутся за что-то новое, за ними всегда очень интересно наблюдать. Они успели научиться работе с Левиафаном: они с ареттами уже давно на ты. Они освоили инструменты, которые в последние десять лет создали. Они знают, что делают. Но каждая новая задача для них – новое испытание, неизведанная территория, предел, который необходимо преодолеть. Они с утра до ночи сидят за рабочим столом, пишут, чертят, общаются вполголоса, и я даже завидую Рётэс, потому что она с моим братом способна поддерживать диалог гораздо лучше меня.

Я наблюдаю за ними и думаю о том, что у них всё получится. И меня это злит. Я нахожу причины отсутствовать.

Моё участие в проекте с самого начала было минимальным: я просто помогла Рётэс сесть на рилум и начать управлять силой, которую он в человеке открывает. Ей никогда не стать настоящей волшебницей: она слишком поздно начала его принимать. Но обретённых ею умений хватает на связь с Левиафаном через Скрижаль и латунные кнопки. Теперь, когда колёса проекта Ирмы Рётэс прочно встали в предназначенную для них колею, когда ей вручили, наконец, самую большую и важную задачу, мне рядом с Левиафаном делать нечего. Моя польза ограничивается моим авторитетом.

Я часто выхожу покурить на тот самый балкон, с которого открывается вид на Шестнадцатую Рилумную. Выхожу анализировать свою злость. Копаться в себе.

Выдыхаю дым и думаю о том, что улицы полнятся людьми, страдающими хроническим кашлем. Дворец стоит на холме, воздух здесь чище, а Принц к тому же на всех придворных закупает в Лиссе тяжёлые резные маски. Нас убеждают, что они не пропускают внутрь «тяжёлые эфиры», но вечный запах города я даже в маске всегда чувствую.

Пускаю кольца, закручиваю их в спиральки, провожаю взглядом; на фоне нашего чёрного неба они быстро исчезают. Думаю. Почему я злюсь?

Тогда, два года назад, Аллера подошла к красной черте. И загорелась. Народный гнев с одной стороны, высокомерная ярость Принца – с другой; и обе стороны кричали людям напротив «да как вы смеете?». Пламя и кровь, камень и железо, вездесущая медь и, конечно, рилум; адская алхимическая смесь. Марв попытался их примирить. Он верил, что стража должна защищать людей, попытался защитить их от самих себя, проиграл. По крайней мере, именно в таком духе Принц вещал потом с трибун.

Думаю, на самом деле Марв защищал чернь от тех, кто готов был их за рилум начать убивать. От лисситов. От солдат. От меня.

Рилумные шахты продолжают открываться, лисситы продолжают рилум вывозить, богатство, о котором Принц так много говорит, по-прежнему существует только где-то в ценных бумагах и в спрятанных сундуках; в народе тихо зреет новый мятеж. Они – как плод, кожура которого вот-вот лопнет под набухшей плотью. И что тогда?

Тогда – раздави их, Янтарная, сокруши, ты ведь на моей стороне, моя власть – твоя власть. Послужи мне опять шипастой плетью.

Но, конечно, тут случилась Ирма Рётэс со своим волшебным ответчиком на все вопросы. Дай мне информацию, я дам тебе решение. Послужу тебе, Высочество, только позволь мне жить мечтой. Рыбки расскажут, как ты должен и народ умаслить, и лисситов обрадовать. Напишут тебе удобный рецепт. И ты можешь довольно погладить свой мужественный подбородок и провозгласить себя мирным, мудрым правителем.

Вот оно. Мне не нравится, что Принц – жулик. Он даже не пытался искать мирный выход: возможность подвернулась сама. Но плеть-то знает, что ухоженная рука ни на секунду не выпускала её рукояти.

Докуриваю, разворачиваюсь, выхожу в свои покои. Почти одновременно с этим в дверях появляется посыльный из Цистерны.

– Госпожа Янтарная, – кланяется он. – Госпожа Рётэс просит вас срочно прибыть в Цистерну. Передаёт, что ей нужна ваша помощь.

* * *

– Ну что? Что не так?

Лёгкая дрожь в голосе Рётэс выдаёт охватившую её панику. Я пробегаюсь пальцами по Скрижали, тщательно имитируя деятельность. Я никак не могу ей помочь, но я должна хотя бы сделать вид.

– Насколько я могу судить, со Скрижалью всё в порядке, – изрекаю наконец, с важным видом почёсывая затылок. – Но я чувствую, что энергии ты попыталась через неё прогнать очень много…

(Ничего такого я не чувствую. Магия работает не так. Но Ирма, подобно многим алхимикам, понятия не имеет, как работают те инструменты, которые она сама не создавала.)

– …что неудивительно. Вы связали Рилумную Проблему в одну огромную модель?

– Да, да, – кивает она. – Я почти пятнадцать минут передавала её Левиафану.

– И что? Ощущала себя нормально от начала и до конца?

– Да, Яна. Да!

– Сколько ты приняла рилума?

– Полшарика утром. Как обычно. Ты думаешь, теперь этого не хватает?

– Я бы не делала поспешных выводов, – качаю головой. – Ирма, со Скрижалью и рилумом всё в порядке. Ты уверена, что ошибка не в модели?

– Вопрос не в этом, – нетерпеливо качает она головой. – На ошибочную модель Левиафан всё равно обязан ответить.

– А он вообще никак не отреагировал?

– Вообще никак. Он как будто нас не услышал.

– А кнопки светились?

– Да.

– Значит, всё работало правильно, – сообщаю я, пожимая плечами.

– Этого не может быть, – упрямо возражает Ирма.

Мы ещё с минуту препираемся и приходим в конце концов к тому, что ей следует попробовать принять утром побольше рилума. Я оставляю её одну и поднимаюсь на второй этаж, к Годдри. По пути я с трудом подавляю улыбку. Может, судьба меня услышала. Принц сухим из воды всё-таки не выйдет. Хочешь не хочешь, а, когда опять дойдём до точки кипения, ударить плетью придётся и, будь уверен, кровь на рукава попадёт, пусть даже это и Янтарная на улицах крушит неблагодарный народ…

Но, едва взглянув на Годдри, за эти свои мысли я испытываю жгучий стыд. Он сидит у перил, вцепившись в стойки руками и прижавшись к ним лицом: словно узник в клетке. Он смотрит в основное окно Цистерны, разглядывает мириады неспешных, тусклых огоньков. У него подрагивают плечи. Я опускаюсь рядом с ним на колени, приобнимаю, позволяю ему уткнуться в своё плечо. Совсем как в детстве.

Пусть оно всё-таки сработает. Пусть он вечно сможет работать с Левиафаном. До того, как стайки рыбок Ирмы ворвались многоцветной стаей в его жизнь, Годдри жил в темноте. Ему нельзя туда возвращаться.

* * *

Рётэс получает разрешение на увеличенную норму рилума. Принц их подписывает лично. В тот же день он подписал и кое-что ещё. Я прихожу в Цистерну; в потайном кармане плаща у меня лежит скрученный в тугой свиток приказ. Он жжёт мне кожу.

Они взъерошены, взбудоражены, глаза у них красные; у Годдри искусаны ногти, у Рётэс – губы. Они чертят, скрипят по бумаге свинцовыми карандашами, пишут, шелестят листками. Перерабатывают модель, придумывают новые вопросы, излагают выданную им Канцелярией информацию на новый лад. Рётэс не хочет этого вслух признавать, но ошибка должна быть в том, что они Левиафану сообщили. Не вижу другого объяснения. Они что-то напутали. Может, рыбы успели в этом процессе поумнеть и просто отказались проблему решать.

Может, они поумнеют настолько, что осознают себя как нечто большее – не просто волшебного ответчика, не просто олицетворение деревянных счётов… Какой была бы первая их мысль? Попытались бы они найти способ сбежать из Цистерны? Я размышляю над этим, наблюдая за учёными, и мну в пальцах свиток с подписью Принца; даже не знаю, когда я успела его вынуть.

Надо признаться. Надо сказать.

– Рётэс.

Она отрывает глаза от бумаг. Я маню её. Годдри не замечает. Ему не нужно знать; ему, в общем-то, будет всё равно.

Ирма встаёт, разминает ноги, приближается ко мне. Я взмахиваю свитком.

– Принц назначил меня куратором вашей работы.

Она всё мгновенно понимает.

– Вот оно как. Ты думаешь, он так быстро потерял в нас веру?

– Нет. Я думаю, он перестраховывается. – Я пожимаю плечами. – До сих пор вы не ошибались. И, мне кажется, на него сильно давят лисситы.

Рётэс кивает.

– А я-то думаю, чего это ты с утра тут сидишь. Ну, Яна, лучше ты, чем кто-то из Канцелярии.

Мне тоже хочется верить, что так лучше.

Они большую часть дня работают над правками, потом Рётэс идёт к Скрижали, а Годдри – к своей доске, и вскоре в служащем рыбам домом резервуаре загораются знакомые огни. Я смотрю в окно Цистерны, задержав дыхание. Жду. Но рыбы не пускаются в свой сложный танец. Им не страшно.

Если им не страшно – значит, Рётэс и Годдри опять всё неправильно перевели на их странный язык угроз. Не вижу другого объяснения. Сложная попалась проблема.

– Придётся переработать с самого начала, – ломающимся голосом объявляет Рётэс. – И надо бы поговорить с Канцелярией. Может, они ошиблись.

Не думаю. Если в Канцелярии и впрямь кто-то ошибся, Принц их отправит на эшафот. И они там прекрасно об этом знают. Но я только улыбаюсь, киваю, произношу дежурные воодушевляющие фразы. Им нужна моя поддержка.

* * *

Неделя пролетает незаметно. Потом – ещё одна. И ещё.

Рётэс и Годдри помаленьку превращаются в призраков. Они не останавливаются. Принц ясно даёт им понять, что у них нет права на перерыв, пока не будет получен результат. Мне каждый вечер нужно отправлять ему отчёты, в которых я вовсю выгораживаю Ирму и брата. Он должен понимать, что я их буду защищать. Но ему от меня нужна не правда. Людьми вроде Принца и Адафи никогда не движет наивная любовь к правде.

Ими движет страх. В некотором роде они – как те же рыбы. Я гадаю, что будет, если в Цистерну посадить много-много людей с медными кнопками во лбах. Научимся ли мы реагировать на угрозы вместе, как стая, как косяк?

А ведь это забавная мысль.

Что же произошло два года назад? Как они вышли на улицы? Как их марш начался и где бы он закончился, не встань я у них на пути?

Принц и Адафи тогда так и не нашли подстрекателей. Не обнаружили лидеров. Их враг остаётся безликим.

Чаще всего эти мысли приходят ко мне на балконе, когда я курю и разглядываю город. Мне он с каждым днём кажется всё чернее, страшнее, беднее. Трубы изрыгают всё больше дыма.

До меня доползают слухи. Адафи предлагает акции устрашения. Другие советники – наоборот, демонстративные подачки. Принц всех успокаивает: Ирма Рётэс вот-вот предложит решение. Исправит ошибки прошлого. Нет таких проблем, с которыми её Левиафан не справится. А то, что решения до сих пор нет, так это объяснить легко: она просто очень ответственно ко всему подходит.

* * *

На пятьдесят пятый день решения всё ещё нет. Вечером, когда Рётэс и Годдри сдаются наконец и готовятся поймать хотя бы несколько часов сна, я спрашиваю Ирму:

– Может, он просто слишком глуп?

– Что?

– Может, тебе не хватает рыб? Вся суть Цистерны – от маленьких стаек ты перешла к тысячам. Может, тебе нужно больше?

– Нет, – отмахивается она. – Нет. Если бы вопрос был в скорости, мы бы всё равно увидели реакцию. Нет, Яна, мы не испытываем недостатка в ареттах… Они просто отказываются меня понимать. Не знаю, почему…

Совсем скоро они уже мечутся на своих койках: они в последние несколько недель в Цистерну переселились.

Возвращаюсь во дворец, тоже думаю лечь. Но мне не спится. Я выхожу на балкон в одной ночнушке. Смотрю на город, в котором выросла, которому клялась в верности. Смотрю на дома и вспоминаю, как легко их было сминать. Смотрю на улицы, вижу толпы, которые мановением руки валила наземь.

Толпа – удивительное явление. Я только сейчас понимаю, что в действиях толпы организации и взаимного понимания было куда больше, чем есть у Принца и его клики. Эта мысль для меня становится открытием. В ней даже порядка больше; да, они крушили, рвали, метали, но у них была цель, и они в едином порыве поднялись, чтобы её достичь.

(А что Принц? Больше, больше, больше. Меняй зелёное на золотое.)

Они отреагировали на угрозу. Они посчитали, что у них нет другого выхода. Они станцевали жаркий боевой танец. Их тактика оказалась проигрышной; они не знали, что на камни и палки Принц ответит янтарным пламенем.

Адафи думает, что они вот-вот восстанут вновь. Мне сложно в это поверить. Они ведь знают, что против них выйду я. Они знают, что им по – прежнему нечем мне ответить.

* * *

На сто второй день у Принца кончается терпение. Мне приходит новый приказ. Я читаю его один раз, второй, третий; мне кажется, на глаза вот-вот навернутся слёзы, но они остаются сухими. В Цистерну я прихожу с комком в горле.

Рётэс выглядит ужасно. Она сидит на полу у своего рабочего стола, спиной привалившись к его ножке. На меня она бросает один убитый взгляд.

– Ничего не получается, Яна, – стонет она. – Я не понимаю.

Молча шествую к её столу. Осматриваю кипы бумаг.

– Попробуй ещё раз, – роняю я.

– Что?

– Ещё раз, Ирма. Я хочу увидеть.

– Почему?

– Принц не очень доволен.

Она прикрывает на миг глаза. С лестницы доносятся шаги. Годдри. Он выглядит немногим лучше. Волосы торчат во все стороны, одна рука в крови; не знаю, как он поранился, и с трудом подавляю желание сейчас же к нему подбежать и поухаживать за ним.

Но сейчас на кону стоит кое-что поважнее.

– Пожалуйста, – говорю я. – Попробуйте ещё раз.

– Он не даст ответа. Яна… я думаю, что, может, решение…

– Я знаю, – я обрываю её взмахом руки. Она нервно сглатывает.

– Но если я ему это скажу, Яна, он же убьёт меня. Он же убьёт Левиафана!

– Тебя – вряд ли, – качаю головой. – Левиафана – да.

Рётэс начинает плакать.

– Пожалуйста, Рётэс. Я должна это увидеть.

Она со стоном поднимается на ноги. Годдри убегает обратно наверх: до него дошло только то, что они опять открывают с Левиафаном связь. Пальцы Ирмы падают на Скрижаль. Мало-помалу кнопки в плавниках начинают сиять. Свет набирает силу.

Достигает предела.

Они практически неподвижны. Им всё равно.

– Мы не можем до них достучаться, – шепчет Рётэс свою мантру. – Они отказываются понимать. Может, нужно больше аретт…

Ей очень сильно хочется поверить в эту очевидную ложь. Знаю, каждое моё слово для неё – как ушат холодной воды. Но я не останавливаюсь. Продолжаю рубить правду.

– Нет. Он всё понимает.

– Нет, нет…

Я кладу руку на окошко, наклоняюсь вперёд, почти прижимаюсь лицом к стеклу. По ту сторону проплывает несколько рыбёшек. Стеклянные глаза смотрят на меня с полнейшим безразличием.

– Он всё понимает.

– Понимает?..

– Я вижу два варианта, – шепчу я, а с другой стороны несколько рыб бьются мордочками об окно, и мне кажется, что они меня тоже слушают. – Может, решения просто не существует. А может, оно есть, но он не собирается его тебе открывать. Подумай, Ирма. Я уверена, в твоей модели Принц – индивид, народ – просто серия цифр. Сколько там людей, чего они требуют, сколько умирает, сколько рождается. Твой Левиафан, – киваю я рыбам, – увидел в них себя. Наверное, эта опасность существовала всегда. Чем больше проблемы, которые мы решаем, тем выше вероятность, что мы увидим в них себя. Как в зеркале…

Она подпирает бока руками.

– Да что ты в этом понимаешь, Яна? Это просто рыбы…

– Я знаю, что я права. Теперь остынь и слушай меня.

Набираю воздуха в лёгкие.

– Если ты хочешь его сохранить – если ты хочешь выжить – поправь модель, которую всё это время пыталась ему скормить. Выброси из неё лисситов. Выброси Принца с его запросами. Оставь людей. Оставь рилум и всё по его добыче, но включи всё, что когда-либо от меня слышала о том, как я училась его принимать. Это первое. И второе. Собери всех своих работников и подмастерьев, которым доверяешь, и запрись в Цистерне. Никого не впускай, пока я не вернусь.

Одного у Ирмы Рётэс не отнять: соображает она быстро. Она кивает мне. Возможно, какая-то её часть рада, что кто-то берёт на себя ответственность, кто-то принимает решения. Она находит в себе силы спросить:

– Когда ты вернёшься?

– Не знаю.

Со второго этажа на меня смотрит Годдри. Я улыбаюсь ему.

– Если задержусь, позаботься о моём брате.

Она некоторое время молчит. Я достаю из кармана атласный мешочек; внутри стучат друг о друга рилумные шарики. Закидываю один в рот. Горько. Это вкус власти.

Я покидаю Цистерну широким, уверенным шагом.

* * *

К дворцу я иду узенькими аллерскими улочками. Маску я сняла. Я дышу отравленным воздухом города, слушаю его голоса, под ногами у меня чавкает его грязь, и отовсюду на меня смотрят его глаза. Кто-то смотрит с укором, кто-то – с ненавистью, кто-то – с непониманием. Госпожа Янтарная снизошла к смертным!

А во мне бушует рилум, и мысли мои снова витают в том страшном дне двухлетней давности. Кто-то бросает в Марва камень. Всё начинается не с камня и не им заканчивается, но он – кульминация, потому что это он даёт людям сигнал. Это он говорит: пора. Это он призывает к порядку, потому что порядок – в общности, в народной воле, в едином порыве. Камень – символ.

Его омывает кровь моего мужа. Жертва на алтаре революции.

Марв пытался их помирить. Пытался их остановить. Пытался стать мостом между мирами, трещина между которыми слишком разрослась.

Предаю ли я его память? Я позволю ему самому об этом судить. Если два года назад всё ещё можно было исправить, то сейчас – нет. Об этом позаботилась я, Янтарная, когда стала плетью Принца. Может, когда впервые начала принимать рилум.

Впереди над крышами маячат башенки дворца. Я ускоряю шаг. Каждое лицо, что я вижу, врезается мне в память. Надеюсь, чутьё не подвело Адафи. Я чувствую их волю к жизни, я чувствую, что пламя ещё не до конца угасло, что они готовы опять восстать.

Принц считает, что им для нового восстания нужен лидер.

Но это не так. Сейчас им, как ареттам Ирмы, нужна угроза. И она уже здесь, она постоянно висит у них над головами. Гремучая смесь из ядовитого рилумного дыма и золота Лисса.

Теперь кто-то просто должен бросить камень.

Рилум поёт в моих ушах и жилах. Я разбегаюсь, и каждый мой шаг поднимает тучи пыли; мне кажется, я расту, возношусь. Энергия бурлит во мне и вокруг меня, выплёскивается наружу янтарным гало. Стражники не знают, открывать ли мне ворота или нет; они не успевают принять решение, и я попросту пробиваю их насквозь.

Я – падающая звезда. Ударяюсь о дворец, и всё вокруг тонет в яркой вспышке. Мир трещит по швам. Целая секция дворца валится вовнутрь. Ревёт разгорающееся пламя, кричат люди, большинство бежит от меня, кто-то – ко мне, звенят колокола, и посреди всего этого стою я, Янтарная. Стою и жду. Принца, лисситскую гвардию, других придворных магов – жду их всех, со всеми готова встретиться. У меня для них послание. За моей спиной рождается новый Левиафан Аллеры, и я – вестница его.

Барон любит тебя
L. Zengrim

Печь нашей хаты горяча, но не горячее отцовского гнева.

– Сними руки, хорёк, – строго прогудел отец. Голос его шершав и низок, будто весь в нагаре.

Я послушно отдёрнул ладони от печки. Тёмные отпечатки пальцев на белой глине сразу поблёкли от жара. Как если бы печь хотела поскорее избавиться от моих следов. Я сжал зубы.

– Отчего же твои ладошки потны, хорёк? – раздался позади хриплый смех, ввинчиваясь под самые рёбра. – Мараешь печь, кормилицу нашу?

В горле пересохло, стало саднить.

– Они сами, – выдавил я. – Очаг же свят, как свято таборянство.

– Таборянин, если умысла злого не имеет, руками не потеет, – сделался чугунным голос отца. – Мокрые руки случаются у воров, зрадников и трусов. Украл чего? Предать свой табор решился?

– Ни в коем разе, – сглотнул я. Сглотнул не потому, что виновен, а оттого, что знаю каждое слово наперёд.

– Так боишься меня, что ли? – хмыкнуло сзади.

Боюсь, боюсь, заложный подери! Как же до чёртиков боюсь. Не впервой, уже проходили – но снова холодела спина, и вновь мокли ладони. Молвят, привыкнуть можно к чему угодно, но боль – другое дело. Подчас ожидание боли, знакомой по дурному опыту, только усиливает её.

И никакой привычки к ней нет.

– Молчишь? – выдохнул отец, хрустнув то ли шеей, то ли запястьем. – Ну молчи. Рот твой меня не боится, стало быть, раз правды не раскрывает. Да вот ладошки – что псина в течку. Сдают тебя с потрохами, хорёк… Но ответь-ка: кем прихожусь тебе?

Я опешил, услышав новый вопрос, что доселе не звучал перед печью.

– Батькой, – растерянно выпалил я.

Звякнули заклёпки отцовского пояса. Истерично скрипнули половицы под тяжёлыми сапогами.

– Нет-нет, ссыкливое ты отродье, – в нос дало куревом; меня замутило, – барон я тебе, а не батька. И если таборянин духом слаб, то кому его поучать, как не барону? Ты сразу родился сломленным, хорёк. Жалким. Но твой барон выправит тебя – ведь таков его долг перед табором. Вышколит, вышкурит, выдернет из этой обёртки настоящего мужчину. Даю тебе слово барона, слово Саула.

Я что есть мочи вжал кулаки в печное зерцало. Хотелось просочиться сквозь глину и кирпич, закопаться в угли, чтоб никто не нашёл… Или – хотя бы – устоять на ногах.

– Ничего-ничего, хорёк, – голос Саула стал обманчиво-мягким, – всем ведомо, что страх лечится любовью.

Рассекая воздух, свистнула нагайка.

– А барон любит тебя!

* * *

Гуляй-град неумолимо брёл по Глушотскому редколесью. Выворачивал стволы гранитными лапами, буравил холмы тяжеловесным кованым брюхом – но продолжал брести. С грохотом, скрежетом. Голова его, вырубленная в камне наподобие старческой, бесшумно кричала, раззявив закопчённый рот. Горб же, колючий от труб, дымом пачкал рассветное солнце, а окна рвали лес какофонией звуков.

Кузни гремели молотами, казармы – оружием и таборянской бранью, а нижние клети, где помещался скот, озверело мычали. Только горнило, средоточие пленённых душ, трудилось молча: с кротким рокотом томились в нём бесы, двигая гранит и раскаляя кузни. И лишь изредка, как бы взбрыкивая, озлобленные бесы поддавали жару чрезмерно. Тогда оживал на мгновение гранитный старческий лик, и рот, чёрный от сажи, скалился пламенем. Поднимался над лесом вороний грай.

Птичьи крики заставили вздрогнуть, и я зашипел от боли. Куртка из зобровой кожи, грубо сшитая и ещё не разношенная, скоблила лопатки при каждом резком движении. А спина ещё сочилась сукровицей, и та, подсыхая, клеем липла к рубахе.

Но двигаться приходилось: табор жаждал урожая. И все как один бодро сбирались на скорую жатву, осматривая сталь и чернёный доспех. Жёны, одетые в цветастые туники, заплетали мужьям боевые косы, что змеями сползали с затылков. Молодым таборянам помогали матери и сёстры.

Моей жене и сёстрам повезло – их не существовало. Матери повезло меньше: та умерла при родах.

Сбираясь сам, я еле успевал. И только-только подвязал к перчатке щит-крыло, когда появился отец.

Саул вошёл на плац-палубу, и таборяне зароптали. Барон был одет в рубиновый кунтуш, подвязанный клёпаным поясом. У бедра неизменно покоилась нагайка, от одного вида которой зудит моя спина.

– Ну что, уроды, готовы потоптать южаков? – гаркнул Саул в угольную с проседью бороду.

Таборяне взорвались гомоном, потрясая кулаками.

Барон одобрительно тряхнул головой, и блестящая, с аршин длиной коса свесилась с его бритого черепа. Саул обвёл таборян колючим взглядом, и я потупил взор, чтобы не встретиться своими глазами с его – такими же чёрными.

– Глушота нашептала, что южаки не шибко нас уважают, – продолжал барон, – крадутся по нашей земле, как шелудивые мыши. Думают, табор не видит дальше своего носа. Думают, здесь можно затеряться, слиться с Глушотой…

Таборяне засвистели, обнажая зубы.

Барон поднял ладонь, и толпа смолкла. Ладонь у отца жёлтая, мозолистая и – как всегда – на зависть сухая.

– Но южаки забыли, что табор – это и есть Глушота. И слиться с ней можно единожды, – отец оскалился, – удобрив наши леса. Костями и кровью!

– Костями и кровью! – вторили лужёные глотки таборян.

– Костями и кровью, – терялся мой голос в общем хоре.

Довольный собой, Саул тыкнул пальцем куда-то в скопище рубак.

– Нир! – позвал он. – Поведешь уродов в бой. Сегодня ты асавул.

Чёрная масса таборян расступилась. Нир, сухой и узловатый, что старая рогатина, по привычке пригладил вислые усы.

– Ну и ну, барон. Уж думал, не попросишь, – ответил он равнодушно.

По толпе прошёл смех. Нира поздравляли, но тот оставался скуп на слова.

– Сталбыть, барон, не уважишь нас своим участием? – донеслось откуда-то с краю. Это козье блеянье я бы узнал из тысячи.

– А что, Цирон, – фыркнул отец, – тебя на коленки посадить? Страшно без барона рубиться?

Цирон сплюнул в пальцы и вытер о брюхо. Он обрюзг и зарос, что медведь в спячку. Мало того, что головы не брил, так ещё и взбрыкивал напоказ. Из зависти он вскипал или ради авторитета, но барон его не трогал.

Ведь четверть всего табора приходилась Цирону роднёй.

– Я-то знаю, где таборянину самое место, барон. Так-то знаю! – прихрамывая, Цирон вышел вперёд. – В сече ему место, так-то. А кто отсиживается на палубе, тот нежный становится. Как молочный южак, так-то.

Толпа стала бурлить, зазвучала пёстрая брань. Цирон со злорадной усмешкой приложился к бурдюку.

Говорили, он кормил своего зобра дурман-грибами, а потом пил его мочу. Так якобы проходила боль в увечном колене.

– Молчать! – гаркнул Саул, изменившись в лице. – Приберегите ругань для южаков, сукины дети. Их хаять надо, а не друг друга. А кто забылся, тот своё получит. Даю слово барона.

Цирон весь побагровел, но перечить не решился. Его толстая мохнатая лапа судорожно сжала бурдюк.

– А непослушных барон прощает, – вдруг улыбнулся отец. – Спесь простительна, коли налегаешь на поганки!

Плац-палуба взорвалась хохотом, и свисты недовольных захлебнулись в этой волне. Сквернословя себе под нос, Цирон растолкал таборян и скрылся. Отец же что-то оживлённо объяснял Ниру, тыча в кусок пергамента.

До меня ему дела не было. К счастью.

* * *

Когда Гуляй-град с чудовищным грохотом встал, вспахав землю гранитной бородой, из чрева его повалили таборяне. Всадники хлестали наподобие крови – только мглистой, живой, что меняла направление, загибалась кольцами и тут же рассыпалась на брызги, чтобы вновь слиться в единый поток.

Бородатые, в чёрной коже и с чёрными же крыльями. Жестокие дикари с развевающимися на ветру косами – вот кошмар всех людей на юге. Но ещё страшнее, когда дикаря несут пять берковцев плоти, курчавого меха и обитых сталью рогов.

Пять берковцев чистой злобы с кумачовыми глазами. И таковы все зобры. Даже мой ничем не примечательный Храпун.

Впереди на своём буланом, седеющем старике гнал асавул Нир. Даже сгорбившись в седле, он казался очень худым. Отчего-то не делали его толще ни зобровая куртка, ни широкие кожаные крылья, укрывавшие тело от лопаток до запястий.

– Илай, дери тебя Пра-бог! – звонко вскричал Нир, склонив голову; седая коса захлопала по крылу. – Уводи правый бок свары, назначаю тебя асбашем!

Рыжекосый Илай поравнялся с Ниром – на рыжем же зобре, молодом и резвом. На плече у Илая отдыхал увесистый клевец.

– Почём Пра поминаешь, асавул? – пророкотал асбаш Илай, заглушая топот сотен копыт. – Слышу! Куда гнать?

– Чрез перелесок! – Нир махнул вправо. – До реки и по течению!

– Знатно, знатно! – только и ответил Илай. Высоко подняв клевец над головой, он очертил им полукруг в воздухе. Вскоре рыже-буро-чёрная масса зобров и их наездников раскололась надвое, и правый фланг отстал. Умчался в сухой сосняк на западе и затих.

– Цирон, Пра-божий ты выкидыш! – вдруг снова завопил Нир.

У меня свело живот, когда солнце закрыл вороной зобр Цирона. Чудовищный зобр. Гигант среди зобров.

– Звал, старик? – проблеял лохматый Цирон.

Я ненавидел его. Даже сейчас с нездоровым удовольствием я представлял, как в его тучную спину врезается южаково копье. Как он неуклюже валится с зобра. Как копыта вслед топочущих превращают его тело в кусок фарша…

– Будешь асбашем, – ответил Нир. – Уводи левый бок!

Я ненавидел его не за то, какой он таборянин. Не за то, что перечит отцу или не бреет голову…

– Давно бы, так-то! – Цирон на ходу отпил из бурдюка, обливаясь и плюясь.

– Встретимся на тракте! – вскричал Нир.

Махнув булавой над патлатой башкой, асбаш Цирон увёл левый фланг. Нас осталось около тридцати, а его ватага отдалялась быстро. Но даже когда он превратился в маленькую чёрную точку – не больше мухи – я всё ещё желал ему подохнуть.

Сегодня, завтра, в следующем году – не важно.

Но лучше всё-таки сегодня.

Была у меня раньше подруга. Михаль. Озорная девица с большущими тёмными глазами. Как у совы.

Все таборяне, как мальчики, так и девочки, растут вместе. Так и мы с Михаль росли вместе: в одно время учились объезжать зобров, выделывать шкуры и охотиться в лесах Глушоты. Мы стали близки. Ближе, чем с другими таборянами.

Ближе, чем с отцом, – подавно.

Быть может, это и злило его? Или его ненависть ко мне не имеет под собой почвы? Я не знаю.

Но когда мы с Михаль решили стать ближе… Ближе, чем просто друзья… Отец нам не дал.

Я помню, как он привёл меня на нижние палубы, в зобровый хлев. Специально выбрал момент, когда животные паслись за Гуляй-градом. Там было грязно – до рези в носу воняло силосом и навозом. Тростник на полу был нечищеный – настолько, что лип к сапогам.

– Зачем мы здесь, барон? – спросил тогда я, привыкая к темноте. В каком-то стойле мычал напуганный зобрёнок.

– Не догадываешься, значит, хорёк? – отец улыбнулся так паскудно, как умеет только он.

Он провел меня в стойло, откуда раздавалось мычание. Театральным жестом отомкнул дверцу…

Меня затошнило.

В куче душного сена копалось огромное нечто. Розовое, мохнатое, оно пыхтело и будто жаждало зарыться в несвежий стог, разбрасывая в стороны какие-то рваные тряпки. Тогда отец подбавил в фонаре огня – и я оцепенел.

На сене блестело заплаканное лицо Михаль. С заткнутым тряпкой ртом, с кожей белее молока.

Она лежала мертвецом, боясь пошевелиться, но взгляд её был прикован ко мне. В совиных глазах не мелькнуло ни мольбы о помощи, ни какого-то подсознательного стыда. Осталась лишь ошеломляющая пустота.

– Так-то, паря! – закряхтело большое мохнатое нечто. – Посмотри, как трахаются таборяне!

И это был Цирон. Потный, волосатый с ног до головы подонок, который выбрал в жёны Михаль.

Отец тогда сказал, что это урок. Что привязанность к женщине – слабость. Но я…

– Хорёк! – крик асавула выдернул меня из омута воспоминаний. – Гляди по сторонам!

Обломанный сук чиркнул по куртке, и пришлось пригнуться. Перейдя на рысь, ватага асавула вошла под полог леса. Под копытами хрустели сосновые ветви, замшелые камни разлетались в стороны. Зобры фыркали, но упрямо пёрли через сосняк, взбираясь по песчаной насыпи.

– Гото-о-овсь! – протяжно заорал Нир.

Впереди забрезжил свет, и зобр асавула сиганул вперёд. Исчез за насыпью. Вслед за ним исчезали другие таборяне – один за другим прыгали в небытие. За холмом слышался шум сечи.

– Давай, вперёд, – прошептал я Храпуну, вынимая из седельной сумки сулицу с трёхгранным наконечником. – Ну!

Когда Храпун оттолкнулся от насыпи, солнце на миг ослепило меня. А следом тряхануло о землю так, что я чуть было не выронил сулицу. Впереди бушевал бой, навязанный Ниром.

На тракте рядком встали фургоны, запряжённые ишаками, – не меньше дюжины. А около них, теснимые разномастными шкурами зобров и чёрными крыльями таборян, толклись южаки. В сверкающей стали, с броскими значками и ярко-синими плюмажами на заострённых касках, они виделись чем-то игрушечным. Чем-то, что никак не годится для доброй сечи.

Справа, в голове южаковского каравана, поднимался столб густого дыма. Там бесновалась ватага Илая. Чёрное натекало на синее, обнимало, перемешивало и натекало с новой силой. Слева же раздался зубодробительный треск. Верно, Цирон со своими парнями обрушился на южаков тыл. Наступил синим на хвост, отрезав путь к бегству.

Битва разлилась на три стычки. Разделяй и снимай урожай – вот удел таборян.

Я ударил пяткой в бок Храпуну. Зобр с рёвом влетел в прогал между таборянами и оказался в самой гуще. Один южак попал под копыта и сразу сгинул. Другой встретился с толстым лбом Храпуна и, пролетев пару саженей, глухо отзвенел по фургону.

Вокруг была каша: таборяне бились верхом, давили и секли пеших южаков. Те вопили и отступали, пытаясь сохранить строй меж повозок. Они кололи копьями, тыкали длинными клинками куда придётся, взводили арбалеты… Краем глаза я заметил серебряную косу Нира. Он спрыгнул на землю и грациозно, как цапель, крутился среди южаков, размахивая заговорённым мечом. Гибкий, словно плеть, он изгибался как мечу было не положено: ходил волнами, струился по воздуху, огибая щиты. Нир часто-часто звенел о нагрудники и каски, но порой и тракт пачкал.

Горячей южаковой кровью.

Но Нир был в меньшинстве. Подняв Храпуна на дыбы, я замахнулся. Сулица коротко ухнула. Какой-то усатый южак – аж с кучей перьев на макушке – выронил клинок. Удивлённо уставившись на конец древка, торчащий в паху, он рухнул под ноги асавулу. И больше не поднялся.

Южаки дрогнули, попятились – и старик достал второго кряду, полоснув по ногам.

Новую сулицу я метнул вслепую – в ту же стайку южаков, скучковавшихся, как замёрзшие воробушки. Попал или нет, я не заметил. Остатки нашей ватаги, что только спустились с насыпи, с грохотом врубились в их ярко-синее пятно. Пятно ответило воплями, щедрыми брызгами, стонами и затем бульканьем. Пока его не домололи в костную муку, смешав с песком.

– Брысь из сшибки, хорёк! – рыкнул на меня сосед-таборянин. Решив было возразить, я скоро передумал, когда обух его топора чуть не вмазал мне по виску.

Я крутанул Храпуна, и зобр выбился на открытое пространство. Склонившись за третьей сулицей, я вдруг покачнулся. Что-то, сравнимое с ударом дубины, жахнуло по плечу и теперь не давало распрямиться.

Неловко изогнувшись, я разглядел блестящий наконечник, торчащий под мышкой. А за крылом – голубое оперение арбалетного бельта.

– Пся крев! – выругался я, обламывая наконечник. Под курткой становилось мокро и горячо.

Я завертел головой, прикрываясь крылом как щитом, но так и не разобрался, откуда прилетел бельт. Пока не увидел синий росчерк, промелькнувший прямо перед носом. Наискось, в какой-то пяди от холки Храпуна.

С крыши фургона спрыгнул силуэт. Белый с синим.

– Не уйдешь, – сплюнул я и развернул зобра. Пальцы нащупали на поясе кистень.

Храпун бодро прорысил по тракту и с наскоку вклинился между фургонами. Полетели щепки, у самого уха заржал ишак. Тот самый южачишко взвизгнул и, оборвав поводья ишака, шмыгнул за угол.

Он петлял между фургонами, что-то верещал, но не тут-то было.

Я настиг его через три повозки. Погнал Храпуна по дороге, а сам обежал с борта и у другого фургона…

«Звяк – хрясь – звяк», – отозвался мой кистень, попав в мягкое. Южак закружился на пятке, будто в нелепом танце. Плюхнулся в песок неуклюже. Задёргался, захрипел. Песок окрасился в славные цвета мести. Синие перья на смятой каске стали пурпурными.

Щёки горели, а сердце так и лопалось от возбуждения. Приятное чувство! Я перевернул южака на спину носком сапога.

– Тьфу! Мозгляк вшивый, – поморщился я. Мальчишка был сильно младше моих лет. Волос что стружка, а подбородок гладкий, точно у девки. И только под носом, где стало красно от крови, что-то пушилось.

Слабая добыча. Даже голову забрать постыдно.

Отец опять поставит к печи.

Итого полторы головы. Усач с сулицей в паху и мальчишка с пробитым черепом. Две с половиной головы, если бросок наугад кого-то задел…

Но Пра-бог требует больше голов.

* * *

В хвосте каравана я встретил лишь досаду.

Ватага Цирона давно разобралась с южаками и теперь лениво добивала раненых.

Зря, выходит, потратил время, затыкая паклей раненое плечо.

– Остался кто? – как бы мимоходом спросил я у таборянина, сидевшего возле трупа.

– Из южаков-то? – уточнил тот, примеряясь, где рассечь шейные позвонки. – Не-а, всех забили. Разве что в колымаге той.

Не отвлекаясь, он ткнул в сторону последнего фургона. Возле того полукругом столпились таборяне, а сам фургон скрипел и раскачивался. Он отличался от других. Лазурный кузов с золотистыми узорами, бесполезные фигурки на покатой крыше… Перед резными ко́злами валялись ишаки. Три или четыре туши – только по ногам считать. По ним, окоченевшим в странной позе, точно валуном прокатили.

Храпун подо мной встревоженно засопел.

Я вздрогнул, приметив зобра-переростка Цирона. Вороное отродье приткнулось к нарядному кузову, тяжело дыша. Окосевшими глазами зобр бессмысленно блуждал по песку, а из ноздрей и пасти капало багровым.

«Дурман-грибы, – подумал я. – Переел и расшибся, бедная тварь».

Но если зобр здесь, то…

– А это у нас кто, а?! – проблеяло в толпе. Кишки мои скомкались от неприятного предчувствия. Но Цирон обращался не ко мне. Пришпорив Храпуна, я медленно двинулся к колымаге, и таборяне расступились, чтобы не напороться на рога.

В тот же момент Цирон, перемазанный кровью, дёрнул на себя дверцу фургона. Та каркнула, плюнула стеклом из оконца да повисла на одной петле. Цирон захохотал и сунул лапищу внутрь, а когда хотел выдернуть обратно…

– Сын грязной собаки! – закудахтала старуха, вцепившись Цирону в лицо. – Не позволю! Людоеды!

Асбаш зашипел и ударил кулаком женщине под грудь. Та раскрыла сморщенный рот и обмякла.

– Стерва, – процедил Цирон, выбросив старуху как какой-то мусор.

В кулаке его алел нож.

– Тётушка Дита! – внезапный визг резанул по ушам.

Но старуха так и осталась лежать у колёс, маленькая и жалкая в пышном ворохе юбок.

– Да-да, сучка, – Цирон слизал кровь с лезвия ножа; щёки и лоб были исцарапаны, – теперь твоя очередь.

Он одним рывком выволок из колымаги что-то неведомое. Я было подумал, что это пуховое облако. Сразу затем – что большой лебедь. Но всмотревшись, расширил глаза.

Это была девка. С волосами цвета мёда. С кожей, как впервые белённая печь.

Тонкое, невесомое создание. Живое украшение – лучше двух с половиной добытых голов. Даже сотни голов!

– Какая ты у нас невинная, прям-таки молочная, – Цирон осклабился. – Сейчас мы тебя исправим, так-то!

Асбаш схватил девку за локоны и рывком поднял на ноги. Та закричала.

– Нет, нет! – крик сменился плачем. – Не надо! Мой дядя заплатит…

– Тс-с-с, – Цирон сжал ей губы пальцами, да так, что лицо её исказилось до неузнаваемости, – таборянам золото ни к чему! Дашь что другое, так-то?

И тогда я увидел её глаза. Огромные. Больше, чем у Михаль. Похожие на два янтарных диска – и ещё не пустые.

В отличие от Михаль.

– Асбаш, – вставил я, подъезжая ближе, – что ты делаешь с добычей барона?

Цирон резко сорвал с девчонки платье, оставив её в исподнем. По щекам её крупными ручьями потекли слёзы.

– Кто это у нас тут клювик разинул? – проскрежетал асбаш. – Хорёк! Никак вякалка выросла?

– Барон получает всю добычу, асбаш, – пропустил я его укол. – И только барону её делить меж равными.

– Да ну? – он глухо рассмеялся. – Дык я только попробую, стоит ли добыча делёжки. Неужто Саул огорчится, если я подготовлю ему девочку?

Таборяне из ватаги молчали, обступив нас кольцом. Видимо, они никак не могли решить, что сейчас главнее: правда боевого командира или правда барона, которого здесь нет. Чтобы придать словам веса, я подвел Храпуна вплотную к асбашу.

– Отпусти добычу, – в груди застучало, когда он оказался так близко. От ненависти вперемешку с тревогой. – Или я…

– Или что? Расскажешь папочке? – Цирон уронил девку на колени лицом ко мне. – Отпущу-отпущу… Только сперва покажу тебе, хорёк… Снова покажу, как трахаются таборяне!

В голове помутилось, и взор застила пелена. В ушах мычал испуганный зобрёнок. Кричала Михаль. Ревела девка с янтарными глазами. Михаль с глазами пустыми.

Я оттолкнулся от седла и приземлился с тошнотворным хрустом.

Сапогом о колено Цирона.

Асбаш взревел обожжённым медведем, оттолкнув девчонку. Припал на больную ногу, взревел ещё… И снял с пояса булаву.

– Я тебя проучу! – он разгрыз свой бурдюк зубами, сделал жадный глоток. – Ноги переломаю!

Асбаш рубанул булавой по земле – и выбил вмятину с голову младенца. Мне снова свело живот.

Сжав кистень в мокрой ладони, я пожалел о своей горячности.

Цирон бросился вперёд, невзирая на боль. Я увернулся – и литое навершие булавы разнесло колымаге борт.

Асбаш прихрамывал, но плотный полукруг таборян не давал разминуться. Кистень приходилось вращать над макушкой, а не у плеча, как я привык. А Цирону было плевать: глаза его стали от грибов рубиновыми, точно кунтуш отца. Расцарапанное лицо, грива свалявшихся волос, косматая борода.

Если таборяне вселяют ужас в южаков, то асбаш Цирон вселял ужас в меня.

Я ударил кистенём сверху вниз, но асбаш отбил колючий шар крылом. И нипочём!

– А теперь я! – зыкнул он и взмахнул плашмя.

Я отскочил вновь – и прогадал. Крыло задело за дверцу фургона, отчего я потерял целый миг.

И ровно его одного хватило, чтобы булава окончила бой.

Мне чудилось, я летел по воздуху много секунд. А когда упал навзничь, весь мой мир сжался до звезды, пылающей в боку. Тело наивного хорька скукожилось до парочки рёбер, разбитых в щебёнку. Раскалённую щебёнку, жгущую до потери сознания.

– А это было быстро, так-то? – Цирон торжествовал.

В глазах плыло, в ушах гудело. Единственные звуки моего нового крошечного мирка – этот безумный гуд и блеяние асбаша.

– Сначала я ноги тебе хотел переломать, ведь батенька твой барон как-никак. Просто проучить, как в тот раз с Михалкой, – Цирон, ухмыляясь, закинул булаву на плечо. – Но я передумал. Исколочу тебя до полусмерти, так-то. Чтоб лежал ничком да срал в портки, пока не сдохнешь.

Асбаш поднял булаву высоко-высоко. Так, что навершие затмило солнце.

– К бесу тебя и твоего батьку, хорёк, – Цирон стал неожиданно спокоен. Как сырая могила. – Курва твой Саул, и законы его курвины.

Вдруг Цирон выпучил глаза и покачнулся. Булава выпала из лапищи, вонзившись в песок у моего уха.

Асбаш повернулся медленно, как замороженный, – и я увидел, как вместе с ним повернулось и копьё, вбитое меж лопаток.

– Так-то… – выдавил он, но договорить не успел. Гибкий меч Нира, скачущего верхом, отсёк асбашу голову.

Уродливой лохматой птицей она спикировала наземь. И не успело тучное тело поднять пыль, я услышал холодный голос асавула:

– Барон любит тебя, Цирон.

* * *

Хата мерно покачивалась в такт шагам Гуляй-града. Прибитая к полу мебель едва-едва поскрипывала, сидела прочно. Только звякали фонари на зобровом жиру да плескалась вода в кадке.

– Вот так сыпь и обматывай, – шептало кротко. – Больше ничего не надобно. Мы Пра-богом избраны: у таборян всё скорее заживает, чем у южаков. Но решишь схитрить – высечем до крови.

Я распахнул веки и увидел самую нелепую картину в своей жизни. Надо мной нависли две девицы: одна с глазами тёмными, точно глубокий колодец, другая – глядящая янтарём. Одну я знал давно, но воспоминания о ней комом оседали в горле. Другая казалась незнакомой, но разве так бывает в таборе?

– Очнулся. Я же говорила, – отрешённо отметила Михаль, привстав с лавки подле моей постели. На ней было простое бурое платье и чёрный капюшон с длинным шлыком – вдовья одежда. – Как твоя плоть, хорёк?

– Ломит в груди, – честно признался я и вдруг опешил. – Цирон…

– Растаскан волками по Глушоте, как и велит закон, – сухо ответила Михаль. – А я, как велит закон, должна оплакивать своего мужа. Но ты поправишься скоро.

– Храни тебя Пра, Михаль, – я посмотрел на неё со смесью благодарности и стыда, но скоро отвёл взгляд.

– Я ни при чем, хорёк, – она улыбнулась, но в этой улыбке не было ничего. – Благодари Нира, что оказался рядом, а особенно – барона. Это он выбирает, кого наказывать, а кого одаривать.

– Одаривать? – я замялся.

– Ты, верно, ослеп, раз добычу не видишь, – Михаль толкнула незнакомку в плечо, и та взвизгнула, чудом не упав.

В больном сознании что-то отозвалось на этот визг, под ложечкой засосало. Я вдруг вспомнил то ли пуховое облако, то ли лебедя. И почувствовал, что только последний мозгляк не узнал бы эти медовые локоны и кожу белее печи. Я покосился на девку и обозвал себя дважды мозгляком.

Нет, печь ей в подмётки не годилась, как бы нова ни была.

– И… – я потерялся, закашлялся. – Что мне с ней делать?

– Мне почём знать? – Михаль пожала плечами. – Барон наградил тебя за честный делёж, вот ты и решай. Хочешь – сделай из неё портниху. Или посади на цепь, как забавного цуцика. Думаю, на цуцика она очень похожа – такая же милая, но бесполезная.

– Да как ты… – южачка задохнулась от возмущения, и губы её сжались в тонкую нить.

– А надоест – утопи в кадке, – невозмутимо закончила Михаль. – Лишний рот всегда лишний.

Южачка расширила глаза и побледнела пуще прежнего. Теперь и молоко покажется жёлтым на её фоне.

– Разберусь, – нехотя ответил я.

– Разберёшься, – кивнула Михаль и вышла.

Оставшись наедине, мы с южачкой минуту глядели друг на друга. Я в её янтарные глаза затравленного зверя, а она – в мои чёрные таборянские. Её переодели в простецкую шерстяную тунику до колен, в какие рядили лежачих стариков.

– Ты меня убьёшь? – всхлипнув, выдала она.

– А надо?

– То есть не убьёшь? – она утёрла нос каким-то малюсеньким платком. Чудна́я.

– Пока не решил, – я сел в кровати и поморщился. Рёбра были туго стянуты полосками зобровой кожи. – Но будешь мешаться, выброшу в окно.

– Врёшь, – янтарь её недобро сверкнул. – Мужчина не может поднять на женщину руку. Только если он не палач и так не решило Панское собрание, разумеется. А собрание созывают только при условии…

– Ты несёшь бред, – нахмурился я. – В таборе ничего такого нет и не было. Хочешь жить в таборе – живи по законам табора.

– Дикарь! – она недовольно сложила платочек уголком и посмотрела на меня свысока. – Да будет тебе известно, что пан Казимир приходится мне дядей. И когда меня не найдут на тракте, когда он поймет, где я… Он сам явится меня спасать! И приведёт сюда тысячу драбличей, понял?

– И мы их растопчем, – пообещал я. – Слава Пра-богу, что наслал на ваши города Коневал. И все ваши кони издохли. А те, что не издохли, сделались такими слабыми на хребет, что и мозгляка не поднимут! – меня взяла такая гордость за Пра, словно я сам раздувал моровые ветры по его указке. – Один таборянин стоит сотни южаков.

– А вот придёт дядя Казимир, тогда и посмотрим.

– Пусть приходит, – фыркнул я. – А то чего ж южаки целый век Глушоту по границе обходят?

– Дикарь, – выплюнула она. Уже не так уверенно.

– Южачка, – съязвил я.

Девчонка зыркнула в сторону – туда, где в стол был воткнут тесак для разделки мяса.

– А если я тебя убью? – сощурилась она.

– Ну… Тебе натянут ошейник и потащат на цепи за Гуляй-градом, – я усмехнулся. – Наутро от таких только цепь и остаётся. Глушота забирает.

Южачка замолчала, потупила взор и спросила, глядя в никуда:

– И на сколько я здесь?

– Навсегда, – без сомнений ответил я.

Я услышал, как протекает крыша – капли медленно, одна за другой срывались с потолка и тихо стучали об пол. Неужели в Глушоте дождь?

– На-всег-да, – по слогам произнесла южачка, будто пробуя это слово на вкус.

«Кап, кап, кап», – стучала вода.

Стекая по белым, почти молочным щекам, разбивалась о скамью. Солёная южная вода.

* * *

Весна выдалась щедрой на дичь. Лоси развелись в изобилии и выедали даже зобровы пастбища. Волки же укочевали на север, не рискуя драть сохатых, заматеревших в гон.

Даже отец пребывал в приподнятом настроении. Он ставил меня к печи реже обычного, что радовало и меня, и мою настрадавшуюся спину. Но я не обманывался: должно произойти чудо, чтобы я перестал быть для него всего-навсего «хорьком».

А Глушота в чудеса не верит.

В одну из первых недель южачка спросила меня, не утерпев:

– Как тебя всё-таки зовут?

– Хорёк, – просто ответил я, нарезая шмат вяленой зобрятины. Уже и забылся другой ответ, который возможно дать.

Девчонка отложила мою куртку, которую подшивала, и закатила янтарные глаза. Латала доспех она всё так же неумело, как и доселе. Зато больше не пугалась опухших пальцев и длиннющей зобровой иглы.

– Не устаю поражаться твоей прозаичности, – она цокнула языком. – Не могут тебя звать «хорьком». Барона вашего зовут Саулом, Нира – Ниром. Даже эта девушка, от которой у меня мурашки по коже, – поёжилась южачка, – зовётся Михалью. А ты просто лесная крыска какая-то.

– Деды говорят, хорь может прогрызть дыру в спящем зобре и выесть его за три ночи, – я пытался убедить не столько девчонку, сколько себя самого.

– Фу, гадость какая. Но разве возможна такая кондиция, чтобы человеку – пусть и такому дикарю, как ты, – не дали при рождении порядочного имени?

– Не твоё дело, – огрызнулся я. – У самой-то, поди, порядочное имя?

Она сложила руки, красные от шитья, на коленях и самодовольно выпрямилась. Янтарные глаза сделались карими под вуалью густых, странно-тёмных ресниц.

– Констансия, – гордо проскандировала южачка. – Так звали мою бабушку, а она кровь от крови пана Леха, который, смею заверить…

– Дурацкое имя, – отмахнулся я, жуя кусок зобра. – Больно длинное.

Южачка вскочила на ноги, забыв про куртку, что валялась теперь на полу.

– Не моя вина, – воскликнула она, задрав маленький подбородок, – что твой интеллект настолько примитивен, раз ты не в силах запомнить такое дли-и-инню-у-ущее имя!

– «Коста» подойдет лучше, – я прикинул наспех. – Не таборянское, но и не нудное.

– Тупое, дикарское имя.

– Вот и будешь Костой, – я прыснул, проглотив кусок. – Тебе подходит.

– Не буду.

– Тогда останешься южачкой.

– Ладно, буду Костой, – передразнила она меня, вновь закатив глаза, – но только при условии, что ты назовёшь мне своё имя. Настоящее.

Попялившись на кривые ломти зобрятины, вышедшие из-под ножа, я наконец сдался.

– Брегель.

Она взглянула меня смертельно серьёзно, задумчиво сжав губы. Чтобы потом взорваться пронзительным хихиканьем. Смеялась она так же, как и делала всё прочее, – по-южакски чудно́. Крепко зажмурившись и с вечным оскалом безупречных зубов.

– Нет, – отдышалась она, – «хорёк» действительно звучит в тысячу раз лучше!

– Шельма, – пробормотал я под нос.

– И ты ещё моё имя дурацким называл!

* * *

Середина лета. Зной пришел так же неожиданно, как и ночные грозы. Днём зобры изнывали от жары, ленились, плохо нагуливали жир. А в сумерках, измученные громом, ломали стойла на хлев-палубе. Молнии дырявили Глушоту, а она скрипела горящими соснами, курилась торфяниками, чем бередила дичь и лесных бесов.

Пастбища полыхали, и отец сделался гневливым.

Он повел Гуляй-град на север – вслед за волками. И волки были тому несказанно рады. Охочие до зобрятины, они сходили с ума. Покушались на всадников, получали отпор и покушались сызнова.

Послав меня и парочку таборян на волчий промысел, барон никак не ожидал, что мы вернёмся с пустыми крюками. Но страшно было другое. Мы недосчитались одного таборёнка, ещё безбородого, но охочего до жатвы.

«На южаков не взяли, – бравурничал он, – так я столько серых хвостов добуду, что в грядущий раз точно возьмёте».

Таборянская живучесть сыграла с ним плохую шутку. Когда паря нашёлся, волки жрали его заживо. Придушить не придушили, но горло продырявили. Оттого его крик был не громче сквозняка, гулявшего в хате. Израненный, с выпущенными кишками, он до сих пор возникает перед глазами, стоит лечь спать.

Кричит, но не кричит. Разевает рот рыбой, выброшенной на берег.

Мне тогда сильно досталось от отца. Печь пришлось белить сызнова.

– Почему он так тебя ранит?! – возмущалась Коста, обрабатывая мою рваную спину. – Ты же ни в чём не виноват! Такое случается, вам просто не повезло…

– Нет никакого везения, – я крепко сжал зубы, когда девушка коснулась спины тряпицей. – Таборянин рассчитывает только на себя и на табор. Тот малый, должно, рассчитывал на нас, а мы его подвели.

– Как будто побои что-то изменят, – Коста фыркнула, и её теплое дыхание щекотнуло мне по шее. – Да не вертись ты! А вообще, думаю, барон к тебе слишком строг.

– Тише! – шикнул я. – Не дай Пра, услышит кто.

– Хорошо, хорошо, – прохладная мазь приятно успокаивала раны. – Я о том, что за эти… месяцы, – она тяжело вздохнула, – я поняла, что ты самый недикарский дикарь. Можешь себе представить? Только бы состричь эту безвкусную косу…

– Не смей! – резко обернулся я. Коса, сплетённая в тугой жгут, хлестнула Косте по лицу – да так, что та откинулась на кровать.

– Я пошутила вообще-то, – она потёрла порозовевшую щёку. – Но ты тоже мог бы меня похвалить. Например, «милая Коста, у тебя лучше всех получается обходиться с моей спиной! Михаль тебе и в подмётки не годится!»

– Она-то здесь при чём?

– Да ни при чём, – Коста скрестила руки на груди. Шерстяная туника задралась, обнажив острые белые коленки. – Просто зачем ей приходить, когда я и сама могу? К тому же она… Жуткая, – у девчонки порозовела и другая щека, и она стыдливо отвела взгляд. – И нисколечко я не ревную, если ты так подумал.

– Рев-ну-ю, – по слогам повторил я новое слово. – А как это?

Коста – как умела только она – закатила глаза, обиженно поджав губы:

– Идиот неотёсанный.

* * *

Наступил священный день моего народа, праздник всех таборян – Лита. День, когда солнце достигает своего апогея и светит так долго и жарко, как может лишь единожды в году. Но таборяне не славят солнце, ведь солнце жжёт кожу и слепит глаза, испепеляет пастбища зобров и валит пастухов, одуревших от зноя.

Потому таборяне славят Литу – день, когда солнце начинает слабеть и рождается Тьма.

Когда самый долгий день года подходит к концу и ненавистное светило клонится за горизонт… Тогда таборяне со всей Глушоты собираются вместе. Девять Великих Таборов и куча таборков помладше сбредаются к нашей единственной святыне, как ползучие гады на запах падали.

Мы не паломники, не святые старцы, грызущие просфоры по скитам.

Тем, кто родился в таборе, нет нужды молиться, а исповедь для нас – просто смешное слово.

Но Лита – ночь дьявольская. Ночь волшбы и жертвоприношений.

Ночь, когда можно всё. Блуд, дурман, грызня до крови.

Колоссальные костры, сложенные из целых деревьев, жарили небо, поднимаясь к самой луне. Гуляй-грады застыли в торжественных позах, а в гранитном их хороводе сиял Палес. Титанический столб, мерцающий зелёным пламенем, был засыпан на треть черепами – волков, лосей, зобров, южаков. Вся убитая добыча подносилась ему – как последнему воплощению Пра-бога на земле.

Таборяне всей Глушоты отдавались Лите. А Лита благоволила им самой славной ночью в году – ночью без запретов.

Когда я однажды рассказал Косте, почему Михаль такая, девчонка стала самая не своя. Постоянно тревожилась почём зря, а бывало, просыпалась ночью в холодном поту. Она уверяла меня, что всё в порядке. Что виновата скверная погода… Но я-то понимал.

Она боялась повторить судьбу Михаль.

А отец никогда не обещал обратного.

– Брегель, – прошептала она. – Мне здесь некомфортно.

Мы сидели у малого костра, вокруг которого – как и всюду – галдели и пьянствовали таборяне. Таборяне Саула и прочих восьми баронов.

– Давай позже.

– Чего, хорёк? – мимо, пошатываясь, проплясал рыжекосый Илай в обнимку с молодой таборянкой. – Не даёт тебе твоя южачка отпраздновать? Коли в тягость, можем поменяться!

Таборянка игриво подмигнула мне, высунув в разрез платья крепкое бедро.

– Не меняюсь, – покачал я головой.

– Эх, – Илай цокнул языком, – скучный ты!

– Может, всё-таки найдем место потише? – взмолилась Коста, подняв на меня янтарные глаза, переливающиеся в отблесках пламени. Отказать было невозможно.

– Бес с тобой, – я сдался.

Я снял свой нарядный, цвета спелой вишни кунтуш и постелил средь зарослей шиповника. Коста села, вытянув стройные ноги, и похлопала ладонью рядом.

– Присаживайся же.

Я послушался, но Коста отчего-то закатила глаза.

– Что не так?

– Ты ужасно необходительный! Даже для дикаря, – она вздохнула. – Хочешь, чтобы я замёрзла?

– Могу развести костёр. Это быстро.

Я привстал с кунтуша, но Коста потянула меня за рукав рубахи, и я сел как получилось. Вплотную к ней.

– Вот же болван! – рассмеялась она и положила голову мне на плечо, так и не отпустив рукава. Медовые локоны рассыпались по моей груди.

– Ты когда-нибудь думал, что это судьба? – неожиданно спросила она. – Одному богу известно, где бы я была, не окажись ты тогда… Там. Я же могла быть на месте тётушки Диты, но ты не дал, – она обернула ко мне лицо, неестественно белое, неправдиво чистое. С маленьким подбородком и крошечной горбинкой на носу, что совсем его не портила. А даже… Украшала, что ли. – Почему ты не дал?

– По закону табора… – начал я.

– А ещё? – перебила Коста.

– Ну, – я запнулся, – мне подумалось, что ты самое необычное, что я видел в жизни. Такая… Ненастоящая. Не из этого мира. Как снег летом.

– Продолжайте, пан дикарь, – она хихикнула, скрестив самые необычно-красивые ноги на свете.

– Я тогда понял, что если не прекращу это, не остановлю Цирона, – я посмотрел на луну, словно она могла отсыпать мне нужных слов, – то до конца дней себя не прощу. Нельзя портить такие чудеса. Ведь, может, другого такого и за всю жизнь более не встретишь.

Коста приподнялась на локте и заглянула мне прямо в глаза. Мне стало волнительно.

– Глупо звучит, знаю, – попытался я защититься.

– Какой же ты… – она обхватила меня за шею, и я поплыл мыслями.

Я даже не поверил, что это её губы прикасаются к моим. Разве может существовать нечто такое мягкое? Точно пуховое облако, только лучше. Я словно весь обратился в этот момент. Моё тело ощущалось только там, где меня обнимала Коста. Моё лицо жило лишь там, где касалось её лица. И единственный запах, что волновал мой таборянский нюх, – запах костра, смешанный с полынью и чем-то ещё. Чем-то таким, чем пахла она одна.

– Что бы ни говорил твой отец, – она прервалась, заковывая меня в жидкий янтарь своих глаз, – бог, наш бог создал нас равными. Но истинно равными мы становимся, только найдя себя.

Я взял её за талию и притянул к себе.

– И я, кто бы мог подумать, – улыбнулась Коста, – кажется, нашла себя только что.

– В таборе?

– Отнюдь. Всего-то целуя одного дикаря.

Мои щёки вспыхнули, но тепло внутри быстро сошло на нет.

– Только вот отец не даст тебе быть моей женой.

– Потому что я лишь «добыча», да?

Я уткнул взгляд в кунтуш.

– Для меня ты не просто добыча.

Коста резко встала и отряхнулась.

– Даже прачки на меня косо смотрят, когда я хожу стирать, – она отвернулась. – А они просто бабы, Брегель! Я хочу быть равной тебе, равной всем вокруг, а не какой-то вещью.

– Я…

– Молчи! – она сжала кулаки. – Твой отец убивает тебя из месяца в месяц. Зовёт тебя кличкой, как животное. Тебя здесь ровней не считают. А я считаю. Так чего ты всё-таки хочешь?

– Нет ни единого места, где можно жить так, – повысил я голос. – Предлагаешь в глушь убежать?!

– Не в глушь, – глянула она искоса, – но на юг.

– Невозможно, – вскочил я.

Коста лёгким движением разулась.

– Так ли? – тихо и нерешительно спросила она, обращаясь ко мне и к себе сразу.

– Подумай ещё, – вдруг обернулась она.

Шерстяная рубашка сползла по её телу к щиколоткам, обнажая безупречные изгибы. Она оказалась белой всюду – от пяток до длинной шеи. Только мёд волос и янтарь – как золотые мазки на печи. Делали её ещё более особенной.

Коста перешагнула рубаху как ненужный скарб. Шагнула навстречу.

– А я помогу тебе выбрать.

Но выбор был сделан за меня.

* * *

Гуляй-град двинулся обратно на юг – вслед за кочёвкой диких зобров. И я решил, что пора.

Осень была в разгаре, и Глушота плакала навзрыд. В эту ночь – прекрасную ночь! – даже звёзд не видать; небо заволокло тучами. На хлев-палубе было сыро и душно – от дождя снаружи и горячего дыхания зобров внутри.

– Хорёк, – сонно позвал с лавки Меров, потирая слипшиеся веки. – Ты, что ли? Никак южачка с простыней согнала?

– Точно так, Меров, – обманчиво-лениво потянулся я. – Не спится мне, вот и пришёл Храпуна проведать.

– Счастливый ты, – зевнул взлохмаченный таборянин, но прикладываться на лавку не стал. – Так уж и не спится, что ли?

– Ни капельки, – я настойчиво делал вид, что не понимаю, к чему он клонит.

– Тогда, – Меров поправил бороду, сплюснутую лавкой, – айда сменишь меня, хорёк? Видит Пра-бог – в долгу не останусь!

Я с минуту поколебался напускно.

– Ай, бес с тобой! – махнул я рукой. – Но чтоб утром здесь был, лады?

– Не обижу, – обрадовался Меров и тут же кинулся хлопать меня по плечу. – Славный ты малый!

«Прости, Меров, – мысленно извинился я, – и спи крепко».

Только-только таборянин хлопнул дверью, я наспех оседлал Храпуна и вернулся за Костой. Тёмными закоулками я провел её, укутанную в мой нарядный кунтуш и плащ, в самый низ Гуляй-града. Мы крались «как шелудивые мыши», ползли ужами и сливались с тенями. Не брезговали ни ржавыми лестницами, ни собачьими лазами. Коста держалась молодцом. Когда труба с огненной водой обожгла ей щиколотку, она только чуть-чуть всхлипнула – и только.

– Когда мы выберемся, тебе больше никогда не будет больно, – серьёзно прошептал я, подсадив её в седло. И вновь поразился, какая она лёгкая и хрупкая. Как молодой колосок.

– Я верю, Брегель, – шепнула она в ответ. И почему-то печально улыбнулась.

Поднатужившись, я крутанул ворот. Брюхо Гуляй-града пронзительно заскрипело, и ветер ворвался в хлев через разверзшийся люк. Потянуло свежестью.

Я резво вскочил на спину Храпуну, тот засопел. Коста горячечно прижалась ко мне, обхватила намертво аккуратными тонкими руками.

– Держись, – бросил я ей. – Путь неблизкий.

* * *

Половину дороги мы преодолели без происшествий. Гуляй-град так и спал, а дождь подчищал за нами следы. Осенние слёзы Глушоты мазали отпечатки копыт, прибивали к земле забористый запах Храпуна.

Когда тот самый сосняк растаял позади и мы пересекли тракт, Коста задрожала.

– Замёрзла? – спросил я, силясь перекричать дождь и топот.

– Нет, – голос, ставший родным, дрожал, – просто не могу поверить, что это правда.

– Верить рано, – обрубил я, но тут же смягчился. – Вот дойдём до реки, будет можно. Там до южаковой границы рукой подать.

– Поскорей бы, – она уткнулась лицом мне в спину. – Погоди… Слышишь?

Воздух рвался и шипел. Я посмотрел назад, и глаз мой нервически дёрнулся.

Старческая голова Гуляй-града изрыгала пламя, возвышаясь над лесом. Живой город медленно разворачивался в нашу сторону.

– Он же нас не догонит? – запереживала Коста. – Не догонит же?!

– Он не догонит, – я прикусил губу, – а вот они – да.

В чаще затрубил боевой рожок. Затем другой, третий. Рёв чьего-то зобра донёсся из глуши, стократно отразившись от сосен.

Я пришпорил Храпуна, и он перешёл в галоп.

Только Глушота знала ответ, сколько мы так неслись. Без оглядки, без разбора. Кустарник царапал лицо, вода заливала глаза – но то были мелочи. Коста, кажется, вся окаменела. Её объятия превратились в узкий пояс, бывший мне не по размеру.

Впереди зашумела вода, и не успел я смахнуть капель с век, как Храпун прыгнул.

Мелководная речка, только-только набиравшая силу, вспенилась и забурлила под плюснами зобра.

Но, взобравшись по крутому берегу, Храпун засипел. Он вымотался от бесконечного бега, и то было ясно. Нет, Храпун, только не сейчас, нужно лишь подождать.

Вновь загудели рожки – уже совсем рядом. Меня пробрал озноб.

– Смотри! – белый палец Косты казался призрачным в ночной мгле. – Огни!

Там, куда указывала Коста, светился лагерь южаков. Похожий на болотные кочки осоки, он будто сам собой вырос здесь, посреди просторного луга. Лагерные шатры даже в свете далёких факелов выглядели неоправданно пёстрыми.

– Ау-у-у-у! – что есть силы воскликнула Коста, и высокий девичий крик пронзил вязкий шум дождя. – Помоги-и-ите!

– Молчи, дура! – рявкнул я. – Мы как на ладони.

От лагеря отделилась кучка светлячков и стала скоро сокращать расстояние. Южаков десять, не меньше, мчались к нам на свежих ишаках.

Вблизи просвистел арбалетный бельт. Храпун опасливо замычал.

– Не стреляйте! – взвизгнула Коста, спрятавшись за меня. Я положил руку на кистень.

Южаки обступили нас, но сохраняли дистанцию. Такую, чтобы не достали зобровы рога.

– Назовитесь! – звучно потребовал один из них, с самым пухлым плюмажем. Другие всадники, с грустно поникшими перьями, наставили арбалеты.

– Это я, Констансия! – девчонка скинула плащ, порывисто спрыгнула наземь. Ноги её от долгой езды затекли, и она плюхнулась в самую грязь.

– Коста…

– Панна Констансия! – пухлый плюмаж поднял факел и остолбенел. – Не верю своим глазам!

– Я тоже! – она разразилась плачем. – Тоже!

– Но как… Откуда?! – растерялся главный южак.

– Потом, пан ротмистр, – она с трудом поднялась, приткнулась к его стремени, всё ещё плача. – Дайте своей панне забраться!

Ротмистр оживился и послушно подал девчонке руку. Та уселась позади него, обхватив руками.

Как доселе обхватила меня. Меня заколотило от нового, незнакомого чувства.

Должно быть, то была ревность.

– Какого беса, – только и нашёлся я.

Ротмистр взялся за ножны. Прочие южаки зашуршали арбалетами.

– Панове, – обратилась Коста к ним, – дайте нам объясниться.

Южаки замерли в боевой готовности.

– Что тут объяснять?! – вспыхнул я. – Живо пересядь обратно!

Коста улыбнулась. Той же странно-печальной улыбкой, что и на хлев-палубе.

– Дальше наши пути расходятся, Брегель, – вздохнула она. В её глазах была… Радость? – Мы слишком разные, чтобы существовать душа в душу. Я вернусь домой, где мне место, а ты… Ты останешься в таборе, где место тебе.

Уши отказывались принимать её слова. Мысли путались, сердце сжал чей-то колючий кулак.

– Нет! – я оскалился хорьком, вырванным из норы. – Ты сама говорила, что твой бог создал нас равными!

– Я врала, – просто и честно ответила панна Констансия, совсем не смутившись. – Сейчас тебе, наверное, жутко больно. Но это пройдёт. Когда-нибудь ты простишь меня, ведь я поступила единственно верным спо…

– Чёрта с два! Всё не может быть так! Не лги, что между нами нет связи!

– А её и нет, – Констансия закатила глаза. – Таких, как твой отец, нельзя пускать в цивилизованный мир. Такие дикари не могут жить в мире. Они только разрушают.

Я начал терять терпение. Ладони потели кипятком.

– Да при чём здесь Саул! Я не он!

– Пока нет, – панна поджала губы, что я совсем недавно целовал, – но скоро им станешь.

Я как заворожённый смотрел на Косту, шептавшую что-то ротмистру на ухо. Тот взмахнул рукой.

Звякнула скоба арбалета – краткий присвист – грудь обожгло. Чудилось, стальной шершень ужалил меня под ребро, а жало прошло насквозь, да так и осталось внутри. Я покачнулся и рухнул в самую грязь, рыча от боли.

– За панну Диту, ублюдок, – выплюнул ротмистр.

Ишаки зачавкали по жиже, и чавканье это становилось всё тише и тише. Из груди торчало жёсткое тёмно-синее оперение.

А я лежал на спине и смотрел в чёрное, щедрое на слёзы небо. Казалось, оно плачет по мне. Точно мать, которой я не знал, умывала моё горящее, поцарапанное лицо. Я не кричал, не корчился от боли, не порывался встать. Храпун торопил меня, тыкаясь мордой в сапог, но я продолжал лежать.

Торопиться было некуда.

Для меня во всём мире осталось только это скорбное небо.

Ночь лопнула гудом таборянского рожка.

– Вставай, хорёк, – прозвучал гробовой голос где-то над, – пора домой.

* * *

Печь нашей хаты горяча, но не горячее отцовского гнева.

– Сними руки, хорёк, – строго прогудел отец. Голос его шершав и низок, будто весь в нагаре.

Я отнял ладони от печки. На ней, начисто выбеленной, не осталось ни единого тёмного пятнышка.

– Вот это да, сынок, – хрипло хмыкнул отец. – Наконец-то ты стал таборянином.

Ты сразу родилась сломленной, Коста. Жалкой южачкой.

Но я выправлю тебя – ведь таков мой долг перед самим собой. Не важно где, не важно как, но я выслежу тебя и сделаю равной себе.

Вышколю, вышкурю, выдерну из этой хрупкой белокожей обёртки настоящие чувства. Даю тебе слово баронова сына, слово Брегеля.

«Ничего-ничего, Коста, – выкипая от ненависти, подумал я, – всем ведомо, что ложь лечится любовью».

А Брегель любит тебя.

Вкус железа
София Анх

Цветы! Цветы! Цветы!

Встают на пути – красные, синие, жёлтые – кучами, букетами, взрывами! Лезут под колёса, раскачиваются на ветру, склоняются над иссиня-серым полотном асфальта. Салюты из медоносов (сурепка цветёт в этом году очень обильно) – и клумбы, настоящие реки золотых соцветий вдоль прямого, как стрела, шоссе. А ещё дальше – голубые озёра незабудок, белоснежные облака цветущих яблонь, кровавые кляксы диких тюльпанов.

Ирка глубоко вздохнула. А трава…

Ей захотелось раскинуть руки. Велосипед увеличивал скорость, ветер путался в волосах и в спицах колёс, а в ушах выводил величественную мелодию. Дорога ухнула в овраг, противоположный склон большого холма встал перед глазами почти вертикально. Ирке казалось, что она летит прямо в шёлковое, изумрудное море, в мягкий океан, где жирные, наполненные влагой стебли трутся друг о друга, будто самые настоящие волны.

Она засмеялась, подставив лицо прохладному ветру. Колёса вращались всё быстрее, дорога вильнула, делая у деревенского пруда изящный поворот. Ирка легко вписалась в него, перейдя на встречку. По этому шоссе редко ездили, и риска не было совершенно никакого.

Она лети-и-и-ит!..

Не хотелось давить на тормоза, не хотелось лишаться этого чувства – волшебного ощущения полёта. Ветер поймал её в свои объятия, наполненные медовым ароматом.

Всё-таки чудо, как на солнце благоухает какая-то сурепка! И чудо, что Ирка вообще видит солнце и может радоваться зелёному травяному морю. А от обычного зрелища лиловой тучи её сердце переполняет дикий восторг.

Счастье.

Счастье полное, безоговорочное, когда ты – небо, и ты же – куст ежевики, тонкий стебелёк незабудки и маленький заросший пруд на окраине заброшенной деревни. Ты – всё на свете, и всё на свете – ты.

Ирка глубоко вздохнула, она чувствовала себя батарейкой, наполненной до отказа. И вот сквозь неё уже растёт трава, а она до самого краешка затоплена тёплым майским солнцем…

Господи! Хорошо-то как!

Велосипед, начавший по инерции взбираться на противоположный склон, наконец остановился. Ирка обернулась. Полотно дороги, заросшее по краям золотыми букетами, убегало вверх – туда, откуда она только что спустилась. Здорово! Всё-таки шоссе – это здорово! Зря мама говорит без надобности на асфальт не соваться.

Она развернулась, съехала вниз и снова остановилась – на этот раз на берегу пруда.

Нудно, противно, даже как-то тревожно чесалась левая рука. Неужели опять? Но почему?.. На солнце перегрелась? Слишком бодрую активность развила?

Ирка положила велосипед в траву и, перебежав поскорее в тень большой ивы, решилась, наконец, посмотреть на свою руку.

Ну да, так и есть! Чуть выше запястья кожу уже разъедали мрачные зеленоватые пятна. Абзац!

Ирка поднесла руку к лицу, брезгливо принюхалась. Пахло погребом – запущенным сырым погребом и грибами. Пока ещё ничего, запах не такой… настойчивый. От матери вот пахнет по-другому, она вся давно такими пятнами заросла. Потому и сил у неё нету. А у Ирки есть ещё силы. Только раньше она бродила при свете дня – и ничего. А теперь вот спустилась с горки – и уже пятна во всю руку!

Она вздохнула, склонилась над чёрным зеркалом пруда. Здесь, у дороги, бобры построили плотину. Вода с грозным рёвом уходила в бетонную трубу, но перед этим кружилась в глубоком омуте. Низкий берег, поросший осокой и лютиками, внезапно обрывался, и, если бы Ирка вздумала искупаться, она сразу провалилась бы по пояс, через шаг – по плечи, а потом и вовсе бы ушла на дно с головой.

Осторожно, будто хрустальную, она опустила в пруд левую руку.

Эх, хорошо! Холодная вода слегка пощипывала, колола кожу невидимыми иголочками. Пока Ирка не очень взрослая, поэтому вода способна её подлечить. Подержишь вот так руку – и пятна исчезают, пусть и ненадолго. Мать говорит, по молодости у неё тоже так было. А потом вода и вовсе перестала помогать…

Ирка прикрыла глаза. Сонно бурчали в камышах лягушки, пел зябличка где-то совсем рядом – в кустах, скакали по веткам бойкие синицы. «Петя пил? Петя пил?» – отчётливо высвистывала одна. А другая, из самого сердца тенистой ивы, отвечала: «Выпили! Выпили!»

Ирка вздохнула. Хорошо, она ещё и видит, и слышит птиц. Животных вот уже не замечает, только иногда находит в лесу их следы. Когда взрослеешь, всё именно так и происходит: сначала пропадают звери, потом – птицы, земноводные, ящерицы, насекомые. А под конец перестаёшь видеть солнце. Единственное, что ты способна ощутить, – только его губительный жар.

Плюх!..

Внезапный звук заставил Ирку насторожиться. Лягушки почтительно замолчали, синицы вспорхнули суетливой стайкой, зяблик оборвал так и не оконченную трель.

Холодея, Ирка посмотрела на воду.

Её поверхность вспучилась, словно оттуда, снизу, поднимался гигантский пузырь. Он всё надувался огромным тёмным куполом, а Ирка сидела, не шевелясь, и смотрела, как медленно всплывает со дна омута большое рыхлое тело. И вот уже из воды вылезает приплюснутая, заросшая тиной, похожая на лягушачью, голова.

– Добрый день! – вежливо сказала Ирка.

Голова с трудом разлепила сонные веки. Огромные, бессмысленные, как у рыбы, глаза разглядывали её настороженно и враждебно. Хозяин здешнего омута не отличался добродушием, но Ирка к этому привыкла. К её роду-племени такое отношение было чуть чаще, чем всегда.

– Простите, – извинилась она. – Мне нужно воспользоваться вашей водой. У меня пятна…

И она показала владыке пруда трупные пятна на руке, которые, кстати, уже начали бледнеть и покрываться шелушащейся коростой.

– Чьих будешь? – после длинной паузы спросил водяной.

Голос у него был глухой, будто поднимался с самого дна. Звуки получались округлыми, словно пузыри. Владыка пруда всё ещё смотрел настороженно, но ледяной его взгляд немного потеплел. По крайней мере, у Ирки появилось такое чувство.

Она рассказала, что они недавно переехали сюда вместе с матерью и сестрой. Почему? Ну, жизнь такая – нехорошая, в городе совсем покоя не стало, поэтому приходится мотаться по полям да весям. А здесь здорово: тихо, привольно. Насчет охоты дедушка водяной пусть не волнуется – еда у них с собой есть. Немного, правда, но они будут вежливо себя вести, лишний раз никому тропку не перейдут. Зачем внимание зазря привлекать?

– Только вас – ырок – тут на нашу голову и не хватало! – недовольно пробулькал водяной.

Вокруг плоской «жабьей» головы надулся пузырь. Робко квакнула, одобряя мысль повелителя, какая-то лягушка.

– А мы тихонечко, – заверила его Ирка. – Мы никого, никогошеньки не потревожим!

– Не потревожат они… – повторил хозяин пруда. В заросшей тиной бороде грозно клокотало, будто там закипал чайник. – А что ж ты, коли ырка, под светом-то ходишь? Мать с сестрой – понятно, в логове хоронятся. Но ты-то почему средь бела дня?

– Так я же это… ещё не взрослая.

Ирка виновато улыбнулась. Ух, как она ненавидела себя сейчас за это! Какого чёрта она пытается оправдаться?

– Вот повзрослею чуть-чуть и…

Она вытащила руку из холодной воды. Нет, не хочет она взрослеть! Стать такой, как мать или сестра, вечно прятаться, думать только об одном… И ни прогулок тебе, ни света солнца, ни велосипеда.

Пятно совсем побледнело, стало едва различимым. Ирка очень боялась, что ничего не выйдет и рука продолжит гнить, начнёт болеть, а потом отвалится в самый неподходящий момент. Слишком много перед глазами подобных примеров.

– Повзрослеет она! – буркнул водяной. – Аккуратнее там в деревне. Чужие разгуливают, будто у себя. Не деревня – проходной двор!

Ирка задержалась на берегу, глядя, как медленно и величественно погружается на дно пруда заросшая тиной голова. Потом вернулась к обочине, поставила на колёса свой велосипед и пошла с ним по едва заметной, скользкой от недавнего дождика тропинке.

Весенний лес гремел. Он полнился птичьими голосами, каждая пичужка старалась изо всех сил. Ирка вбирала всё в себя, как губка, – и цветущий мох, и шершавую кору деревьев, и облако там, над пригорком, больше похожее на гору взбитых сливок. Она миновала целую рощицу из груш – молоденькие, но уже одичавшие деревца стояли все в цвету. Тяжёлые подвенечные кружева клонили к самой земле тонкие ветви.

«Я жива, – подумала Ирка. – Я жива и живу, несмотря ни на что».

Она отвела со своего пути усыпанную цветами ветвь. Перед ней был старый, разрушенный дом. Крыша его поросла мохом и давно обвалилась, печная труба ещё держалась, но из неё торчала лихая, неведомо как попавшая туда берёза. Дом стоял здесь день за днём, год за годом, лишённый жизни, но жизнью тут всё-таки пахло. И не просто пахло – прямо-таки разило.

Ирка остановилась и тут же бесшумно отступила в тень. Ноздри её возбуждённо раздувались. У крыльца, повернувшись к ней спиной, топтался человек. Это от него шёл такой запах: запах разогретой кожи, пота, речного ила, – вон, сапоги все в грязи! И тонко-тонко, почти неощутимо – запах железа – бегающей по жилам крови.

Человек замер. Само собой, почувствовал её. Они всегда чувствуют, когда она смотрит. Ирка затаилась, пытаясь слиться с тенью, раствориться в лесной глуши. Она хранила гробовое молчание, но сердце, бешено колотившееся в груди, стучало так, что, казалось, стук этот разносится на весь лес.

– Эй! – сказал человек. – Кто здесь?

Он обернулся. Парень. Молодой ещё, только начал бриться – на подбородке хорошо заметны порезы. Ирка поспешно отвела взгляд. Стоит ей встретиться с ним глазами – и участь парня будет предрешена.

– Эй!

Он щурился, вглядываясь во мрак. Тщетно. Если ырка – порождение ночи – не захочет, чтобы её увидели, её и не увидят. Разве только Охотники. Да и это не точно.

– Здесь кто-то есть?

Голос парня звучал уже не так уверенно. Он попятился к своей палатке, которую поставил во дворе дома возле кустов сирени. Палатка была накрыта зелёным тентом, от любопытных взоров её заслоняли мощные листья лопуха.

Кто он – турист? Но зачем туристу заброшенная деревня?

Ирка бесшумно отступила в чащу. Ни одна травинка не дрогнула на её пути. Ни одна ветка не покачнулась.

* * *

До вечера она колесила вокруг деревни, наматывая по просёлкам круги. Рука побаливала, хотя пятен не было видно. Ирка упорно крутила педали.

Не помогало. Незнакомец не шёл у неё из головы.

Что он здесь делает? Зачем явился? А если – не дай Бог! – узнает мать?

Когда в густом подлеске запели первые вечерние соловьи, Ирка повернула к дому.

Смеркалось. Над разрушенной деревней и особенно над поверхностью пруда уже вовсю танцевали Огоньки. Ещё робкие, весенние, не набравшие силы, они уже пытались кружиться. Молодняк разучивал летний танец, все эти сложные пируэты и па. В июле он постарается привлечь внимание более старших товарищей, а потом построит вместе с ними гнездо где-нибудь на дне заброшенного колодца или в гнилой коряге.

Людям эти танцы видеть опасно, людей они только сводят с ума, заставляют плутать даже там, где, казалось бы, заблудиться невозможно. Ирка сразу подумала про туриста и понадеялась, что тот сидит сейчас у себя в палатке, забрался в спальник и вслушивается в лесные звуки. Или под одеяло… Или что там у него?

Она прибавила шаг. Лес жил своей жизнью, своими потребностями, своей тайной. Вот громко плещется и бормочет у ручья болотный чёрт, перекладывает стебли кувшинок с места на место и считает, считает нечто, ведомое лишь ему. Хохочут, как одержимые, в чаще кикиморы, настигая друг дружку ради всякого весеннего непотребства. Ухают стриги на кладбище у дороги, и там же, среди старых могил, с аппетитом хрустит костями какой-то ненормальный вурдалак.

Ирка передёрнула плечами, села на корточки, сгребла пальцами правой руки тропинку. Скользкая, будто змея, та попыталась вывернуться, но Ирка крепко держала её за влажный, пахнущий прелыми листьями загривок. Вот так, надо переставить дорожку, завязать узлом, иначе вурдалака со следа не собьёшь.

Она молча принудила тропинку развернуться. С легким шуршанием та скользнула в заросли и нехотя поползла по новому маршруту. Ну вот, теперь вурдалаку ни за что не учуять их дом!

Ирка представила, как он ползёт по дорожке, обнюхивая каждый камешек, как лижет землю, на которой виднеются её следы. Фу! Эти долбанутые весенние вурладаки – просто наказание какое-то! Почему-то именно в мае им неплохо сносит кукушку, они начинают шариться по кладбищам и тревожить мертвецов. Только где трупный запах почуют – сразу тут как тут. Попробуй выгони его потом!

Она двинулась дальше, волоча велосипед через кусты. А вот и их дом. В зарослях ворчит, ворочаясь с боку на бок, Одноглазый. Ирка увидела его ночным зрением: заросшее мохом и хвойными иголками жирное тело. Глаз у него давно ослеп и почти не видит, зато нюх обостряется с наступлением темноты.

Почуяв её, Одноглазый шумно задышал. Ирка ускорила шаг: если Одноглазому будет надо, от него вряд ли уйдешь. Привяжется, как банный лист, на то он и Сторож. Сразу же, как они перебрались сюда, мать заключила с ним договор. И теперь и ночи не проходит, чтобы она не предостерегала Ирку: «Не буди Сторожа. Пускай его тихо спит».

– Спи-спи, не волнуйся. Это всего лишь я, – шепнула она в темноту.

* * *

– Явилась не запылилась?

Мать уже накрывала на стол. Худая, как жердь, – дряблая старая кожа только ради приличия прикрывает кости. Острые скулы, острый, как лезвие лопаты, подбородок. Глаза – тёмные, внимательные, настороженные. Огромные, почти как сами глазницы.

Ирке всегда было жалко мать – ту постепенно и мучительно доедала старость. Особенно теперь, когда заготовок почти не осталось, нормальной еды, считай, нет, поэтому и сил взять негде. Это Ирке хорошо, она молодая. Или её сестра – Капа – та постарше, но всё равно выглядит довольно бодро. А вот мать уже едва шевелится. Без еды ей никак нельзя, всё-таки триста лет! А чем ты старше, тем усиленнее тебе нужно питаться.

– Иди, садись к столу!

Ирка села. Капа придвинула ей миску – обычная тушёнка с гречкой. «Мала ещё, – любила повторять мать, – не усвоится взрослая еда. Вот как начнёшь трупными пятнами покрываться…»

Ирка украдкой взглянула на свою руку. Озёрная вода пока помогала, но скоро и она окажется бесполезной. Эффективно лечить трупные пятна сможет лишь одно…

– Жрать хочу! – заныла Капа, уныло глядя в свою полупустую миску. – Что мы все, как неживые? Жраааать!

И она принялась в знак протеста стучать ложкой по столу.

Ирка не винила её. Капа, хоть и молода, а трупных пятен у неё выше крыши. И они только множатся, особенно если она с вечера не поест. А ещё нога отваливается и потому болит, так что даже днём Капа не может спать. Лежит на своей кровати и стонет. Примотала кое-как ногу тряпками, ну а толку-то? Всё равно та держится на честном слове. Не гнётся, не слушается. Так и таскает её за собой Капа, как уже не нужную, но дорогую сердцу вещь.

Ирка вздохнула. Может, нога и приросла бы на место, если бы Капа начала нормально питаться. Но заготовок мало – всего лишь две трёхлитровые банки. Да и те – сплошные отходы: кожа, волосы, кости. Всё это перемолото в кашицу, есть кое-как можно, но энергии даёт мало. Так, побаловаться разве что. Для нормального ужина – это на охоту идти надо. А какой сейчас из Капы охотник – с её-то ногой?

– Одноглазый говорит, будто бы человек по деревне бродит? – спросила мать.

– Человек?!

Капа едва не поперхнулась ужином. Шумно втянула в себя воздух – нос у неё почти не дышал – и повторила с проникновенным трепетом:

– Человек… Господи! Человечишко…

Мать отвесила ей подзатыльник, чтобы привести в чувство.

– Дура! И далеко ты уйдёшь с такой ногой? Даже не мечтай!

– А Ирка на что?

Ирка вздрогнула. Мать исподлобья смотрела на неё, точнее, разглядывала Иркину руку. И конечно же, от её внимательного взгляда не укрылось малюсенькое – с прозеленью – пятно…

* * *

Небо хмурилось. Оно казалось бесконечным, и беда, которая пришла в Иркину жизнь, тоже была непомерно огромной. Безбрежной, как море. Дремучей, как чаща. Страшная, непреодолимая беда.

Утром, как только мать и Капа заснули, Ирка не сразу вышла из дома. Сначала она помыла оставленную с вечера посуду, подмела комнаты. Мать никогда этим не занималась, ведь уборка – дело исключительно живых. Если ты мёртв, зачем убираться?

Но вот теперь и Ирке нужно учиться быть мёртвой.

Она до крови прикусила губу. Привычного вкуса крови не ощущалось. Вместо него давно был вкус тухлятины, ведь её кровь просто гнила в жилах, точно так же, как у матери и у Капы. Теперь её тело тоже будет нуждаться в пополнении теплом, силой, жизнью. С каждым днём эти процессы – мучительные процессы взросления – будут только ускоряться, а последствия ощущаться всё острее.

Ирка шумно выдохнула. Смахнула с подбородка тёмную, некрасивую каплю.

«Пора тебе взрослеть, доча…»

Когда-нибудь этот день придёт, знала она. Когда-нибудь он приходит в жизнь любой ырки. Приходит необходимость, приходит зависимость, приходит будущее неумолимой поступью рока.

«Посмотри: мы с Капой разваливаемся, а у тебя – преимущество, ты всё ещё можешь гулять при свете дня».

И вот она крадётся по лесу, сжимая в кулаки холодные, будто лёд, пальцы.

«Вот тебе ритуальный нож, он не ведает пощады. Он убьёт всё что угодно».

Тяжёлый нож оттягивает пояс, костяная рукоять постукивает о пряжку, ножны при каждом шаге больно колотятся о бедро.

«Доча! Помни: ты единственная наша надежда».

Она – надежда… И от этого никуда не деться.

Ирка подняла голову. Облака над лесом клубились, будто мысли.

А турист ведь сидит в своей палатке и ничего, ничегошеньки не знает. Молодой парень. Живой. Только недавно начал бриться…

Она остановилась так резко, что сама испугалась. В траве, спрятанное, заботливо укрытое листом, прямо под ногами висело гнездо. Три крошечных птенца разевали свои жёлтые клювы, тянули вверх тонкие шеи.

Ирку передёрнуло. Ещё бы немного, и она…

Сжав зубы, она осторожно обошла гнездо и на всякий пожарный передвинула тропинку – не дай Бог лешие своротят или раздавит какой-нибудь вурдалак. Что за ненормальная птица свила гнездо прямо на дороге? Хотя, может, это Ирка и виновата: двигала вчера тропинки, чтобы замести следы, вот дорожка и сместилась к гнезду?

Вообще, дичь какая-то! Птичек ей, видишь ли, жалко! А там, в деревне, ни в чём не повинный турист…

Ирка всхлипнула, скосила глаза на нож.

Ничего тут не поделаешь. Она вздохнула.

…Утром нога у Капы всё-таки отвалилась. Когда Ирка зашла пожелать сестре спокойного сна, нога уже валялась на полу, стыдливо прикрытая какой-то тряпкой.

Капа смотрела волком. «Ой! – воскликнула Ирка. – Как же ты теперь?»

«“Как”, “как”, – передразнила её Капа. – Печень нужна! С кровью, понимаешь? А маман всё сожрала уже месяц назад. Жрёт как не в себя, стерва проклятая! То, что дочерям тоже как бы питаться надо, – конечно, это не в счёт».

«Но ведь она старая…» – робко попробовала возразить Ирка.

«А я безногая теперь! – разозлилась Капа. – Мне кровь вообще-то нужна! Иначе обратно не прирастёт».

Ирка подавила мучительный спазм, шагнула в лес, вытирая рукавом сопли. Ничего не поделаешь, Капа права. И мать права тоже – надо же когда-нибудь взрослеть…

Путешествие до дома с палаткой заняло у неё полчаса. Погода портилась. Солнце скрылось под стать Иркиному настроению, низкое небо набрякло дождём. Он всё копился и копился и, наконец, не выдержал и обрушился на лес. Холодный весенний душ поливал пышные травы, из жирной, размокшей земли лезли черви, спасаясь из затопленных норок. «Когда-то и я должна была стать червями», – подумала Ирка и внутренне содрогнулась.

Дождевые капли с дробным стуком били в листья. Лопухи стояли впереди могучей, несокрушимой стеной.

Ирка сжалась, втянула голову в плечи, ужом скользнула в эти мокрые, глухие заросли.

А вот и палатка. Намокший зелёный тент…

Ирка сжала в ладони костяную рукоять ритуального ножа. «Зря я это делаю, – подумала она с тоской. – Я же ничего такого не умею. На охоту никогда ещё не ходила, и вообще, в первый раз на охоту ходят со взрослыми! А я одна. Господи, ну как я это буду?.. Достало, не хочу! Эх, помыть бы голову…»

Она пригнулась, прислушиваясь, что делает турист. Тишина. Только шум дождя и дробный стук капель по натянутой ткани тента.

Ирка повела плечами, стряхивая мокрые волосы, которые, будто нарочно, сковывали все её движения. Неясной тенью скользнула в палатку…

Никого. Только аккуратно свёрнутый спальник. Брошенный, будто и вовсе ненужный, рюкзак.

Ирка принюхалась. Из рюкзака шёл тонкий-тонкий запах. Она сразу узнала его, это был запах чеснока. Дрожащими руками Ирка распустила завязки, щёлкнула пластмассовая застёжка.

Сначала она даже разочаровалась. Ничего особенного: пара сменных футболок, джинсы, пакет с трусами.

Грязными? Фу! Ирка поморщилась. Внезапно её рука наткнулась на что-то, она ощутила резкий холод металла подушечками пальцев. Дрожа, то и дело сглатывая подступающую к горлу тошноту, Ирка вытащила из рюкзака крест. Небольшой, железный – он как раз помещался в ладони.

Фу, блин!

Ирка отбросила его подальше, словно ядовитую змею. Сверкая, крест шмякнулся на пол палатки. Ирка замерла, подспудно ожидая, что он вот-вот обидится, взлетит в воздух, а потом накажет – вонзится в неё… Ну или как-то иначе нападёт.

Но крест лежал, время бежало, секунды текли, как вода в стремительной реке, через которую можно переправиться только раз в жизни. Ирка сидела неподвижно. И крест лежал неподвижно тоже.

Зачем он здесь?

Крест и чеснок. Зачем это всё какому-то туристу?

Она вздрогнула, страшная догадка навалилась на неё. Охотник! Только Охотники таскаются везде с крестами! Так вот кто этот парень! Охотник, пришедший в лес, чтобы выкурить мать, Капу и саму Ирку из дома! Тот единственный, кого они боятся больше всего на свете! Тот, от которого они давно бегут. Не от этого конкретно, конечно, – Охотников в мире много. Только они и защищают от нечисти весь род людской.

Ирка глубоко вздохнула, вытерла с лица крупные капли пота. Дождь кончился – внезапно, будто выключили кран. В палатке сразу стало светлее – в лес заглянуло робкое солнце.

Она попятилась. Как же тут душно! Скорее… ей нужен воздух…

– Эй!

Ирка уже выбралась наружу. И тут на плечо ей легла тяжёлая рука.

Она завизжала, обернулась, отскочила прочь – и их взгляды встретились. Охотник был совсем рядом, от него, как и вчера, остро пахло жизнью. Так пахнет весной оттаявшая земля – теплом и светом; так пахнет в жару лесное болото – псиной и металлом. У Ирки даже голова закружилась, внезапно она увидела тоненькую жилку у него на шее, почти угадала губами её невнятное трепетание…

– Замри!!!

Она выкрикнула это от страха, чисто рефлекторно. Охотник подчинился. А куда он денется? Взгляд ырки – смертелен, поэтому и приказание – непреложно. Правда, Охотники – более выносливые существа. Встретившись взглядом с ыркой, живут чуть дольше, чем обычные люди, поэтому и приказам подчиняются гораздо хуже. Мать говорит, волю Охотника тоже можно парализовать. Правда, длится этот эффект очень недолго.

Ну и пусть! Хватит, чтобы размахнуться и ударить его ножом.

Ирка прерывисто вздохнула, выхватила сверкающее лезвие. Парень смотрел на него – и совсем ничего не мог сделать. И Ирка тоже ничего поделать не могла.

Она сглотнула. Нет, она справится! Обязана справиться, потому что Охотник – угроза их существованию. Он должен умереть. Его надо пронзить ножом, ведь только после удара ритуальным кинжалом человеческое мясо пригодно в пищу. Поэтому она сделает это. Капе нужно лекарство, матери – еда…

В ветвях робко чирикнула какая-то пичужка. Невольно Ирка бросила туда взгляд. Маленькая птичка – комок перьев на тонких прыгучих ножках. Ничтожный сгусток крови, крохотное сердечко…

Ирка содрогнулась: никогда раньше ничего подобного она даже не думала про птиц! А сейчас – пожалуйста! Что-то менялось в ней, вот в этот самый миг – и менялось необратимо. Стоит хоть раз в жизни пролить кровь – и мир вокруг тоже наполнится кровью.

Ирка прерывисто вздохнула. Рука, занесённая для удара, мелко дрожала.

«Пролей кровь – и ничего больше не будет», – подумала она. Даже не подумала, а услышала, будто шепнул кто-то. Не будет ярких весенних цветов, солнца и маленьких желторотых птенцов в гнезде. Не будет дороги, велосипеда, ветра в лицо. Стоит тебе ударить человека ножом – и всё закончится. Ты повзрослеешь окончательно.

Ирка беззвучно застонала. Нет! Неужели ей тоже придётся вот так – во мраке? И думать только о том, кого бы сожрать? Жизнь – за жизнь, кровь – за кровь, и только бы не разваливаться по частям?..

– Ты хочешь жить?

Она растерянно моргнула, отступила на шаг. Ну конечно, пока она решалась, оцепенение покинуло Охотника! Тот заговорил с ней – значит, вернул себе контроль над телом.

– Ты ведь хочешь этого, – повторил он.

Охотник не спрашивал – утверждал.

Ирка сглотнула.

Жить? Хочет ли она жить? Конечно, хочет – до помешательства, до остервенения! Если бы могла, она бы ела, грызла, будто кость, это короткое слово!

Жить!

Однако сил у неё хватило только на то, чтобы невнятно кивнуть.

– Да, – сказал он. – Вижу. Опусти нож.

Молча она подчинилась. Точнее, рука сама упала – обессиленно, вдоль тела.

«Нет времени!» – пискнула в ветвях черёмухи чёрная птичка с красной грудкой. Ирка хорошо знала её, она пела только весной, утром и вечером, и вот запела и теперь. «Нет времени! Нет времени!» – предупреждала пичужка, склёвывая какую-то мошкару.

Ирка всхлипнула. Разжала пальцы. Ритуальный нож вывалился из рук и сразу, будто только и ждал этого, затерялся где-то в молодых лопухах.

– Я не хочу… убивать…

Охотник вытащил из-за пояса рацию. Ирка следила за ним, как во сне. Вот он включает её, жмёт пальцем на крохотную, алую – вызывающе-алую – кнопку…

– Первый, первый! Всё в порядке! Я её нашел.

И тут же тоном пониже:

– Можем вытаскивать, не инициирована. В лесу опасно. Следите за гнездом.

– Кто у вас Сторож? – спросил он, повернувшись к Ирке.

Та лишь беспомощно молчала. Просто стояла, тупо разглядывая белые звёздочки ясколки в сытой лесной траве. По одному из листьев ползла божья коровка – как капля крови. Такая же яркая и красная, но при этом – живая.

Охотник повторил свой вопрос.

– О… Одноглазый… – пролепетала Ирка.

– Лихо? Вот блин!

Охотник нахмурился, отогнул рукав, посмотрел на часы. В чаще послышалось тяжёлое сопение. Колыхнулась ветка ели, встревоженно застрекотали сороки.

Ирка подняла глаза. Она пока ещё не видела, но уже чувствовала, как напрягся лес, как тревожно зашелестел ветер, царапая верхушки деревьев. И вот в лесной полутьме уже возится, грузно ворочаясь, заскорузлое жирное тело.

Лихо просыпается, когда чувствует угрозу. Лихо ни за что не отстанет, если его разбудить.

– Бежим!

Она схватила Охотника за руку. Надо срочно уходить! Пока Одноглазый окончательно не проснулся.

Охотник метнулся в палатку, схватил свой рюкзак. И они побежали…

* * *

Они неслись сквозь лес, и ей казалось, что пальцы ног отчаянно цепляются за землю – только бы не упасть!

Лес хранил глубокое молчание. Клубились между верхушками елей тучи, нудно и тонко, на пределе слышимости, звенели комары. Первый весенний комариный сбор – скоро они поднимутся из папоротников и будут донимать всё живое.

– Стой!

Тропинка неуклюже вильнула. Охотник, бежавший впереди, резко остановился. Ирка чуть не налетела на него.

– Вот же сволочь!

Впереди, на мокрой грязи, отчётливо проступали гигантские трёхпалые следы, словно здесь топталась большая, неуклюжая птица. Через несколько шагов тропинка сужалась, терялась в тёмной лесной чаще.

Ирка прислушалась. Да, так и есть. Одноглазый залёг в засаду, поэтому лес такой тихий. Ни птица не вскрикнет, ни шмель не прожужжит. Только комарьё и звенит. Этим всегда всё по фигу.

– Он там!

Чаща впереди шевельнулась. Тёмная махина ели оказалась жирным, заросшим иголками боком. Медленно зажёгся посреди широкой приплюснутой морды глаз.

Ирка почувствовала, что холодеет. Ничто в лесу не укроется от такого глаза. Никому не спрятаться и от острого нюха – Лихо чует свою жертву и в физическом, и в тонком пространстве. Можно сказать, в обоих мирах сразу.

От страха Ирка схватила Охотника за руку – и тут же опомнилась, отшатнулась.

Сторож тупо разглядывал тропинку, заросли ежевики, намокшие кусты.

– Оно у вас слепое, что ли? – догадался Охотник.

Ирка кивнула. Осторожно они отступали, пока Лихо близоруко щурилось, втягивая своим чёрным рылом воздух.

– Всё… – прошептала Ирка. – Теперь не отвяжется.

– Бежим!

Они повернулись и снова побежали. Перешли на другую тропинку, предыдущую Ирка завязала смертельным узлом. Это могло остановить кого угодно – лешего, вурдалака, человека, – заставить плутать в лесу месяцами. Но она прекрасно знала: Одноглазого это не удержит. Не такое оно – Лихо, – чтобы вестись на её уловки. Ну, может, притормозит хотя бы на время?

Охотник помогал ей, разбрасывая по тропинке чеснок. «Хотя что ему чеснок? – приговаривал он. – Как мёртвому – припарка».

– Ты можешь заставить тропинку вывести нас к шоссе?

– Куда? – переспросила Ирка.

Охотник повторил. В его глазах пряталась жизнь, отражались яркими искорками весенние лучи солнца. Ирка могла бы помочь матери и Капе, могла бы добыть им еды – и тогда эти искорки потухли бы навсегда.

– У меня там машина. Если вырвемся, оно не догонит. Оно не может отходить далеко от гнезда.

– Машина? – тупо переспросила Ирка.

Она отступила на шаг. Нет, она не хочет уезжать! Это значит оставить лес, оставить родственников, всё знакомое и ставшее давно привычным.

Охотник посмотрел на неё, как на ненормальную.

– Я не понял. Ты хочешь жить? Или хочешь, чтобы оно тебя настигло?

Ирка закусила губу. А ведь он прав! Тухлый, противный вкус собственной крови отрезвил её. Моментально представились и тройные челюсти, и бездонный рот Одноглазого – прямо в брюхе. А уж это-то брюхо способно переварить кого угодно!

Охотник нахмурился, отогнул рукав, посмотрел на часы.

– Нам надо к шоссе. У нас очень мало времени.

Ирка покорно склонилась над узкой, наверное, звериной тропкой. Та почему-то плохо слушалась, брыкалась так, что постоянно выпадала из пальцев. Наконец её удалось принудить развернуться в сторону дороги.

– Скорее! – приказал Охотник. – Не отставай!

Они снова побежали. Путь оказался неожиданно длинным. Сначала тропинка отправила их к ручью, который вытекал из пруда, – пришлось спуститься в овраг. Там было грязно. Ирка промокла и извозилась, как хрюшка, окрапивилась и прокляла жирных, надоедливых комаров. А когда они всё-таки выбрались из оврага, ожидая уже скорой победы – вот же пруд, значит, дальше шоссе! – перед ними снова непроходимой стеной встала густая лесная чаща.

– Что-то тут не так, – нахмурился Охотник.

Он выглядел вымотанным, выжатым как лимон. На лбу его блестели крупные капли пота. Ирка заметила, что он то и дело посматривает на часы.

– Ага, – согласилась она. – Тропинка вела нас прямо к дороге, а теперь…

Охотник нахмурился, кивнул в лесной сумрак:

– А привела к нему.

Ирка посмотрела в лес, и в груди у неё всё оборвалось. Тьма впереди, опутанная ветвями, укрытая листьями, лениво шевельнулась.

Одноглазый!

До её слуха донеслось глухое ворчание. Охотник услышал его тоже.

– Назад!

Лихо надвигалось на них, будто грозовая туча, – набухало. Ирка подумала, что Сторож сильно разгневан – буквально на глазах он становился всё больше.

– Он тоже умеет управлять тропинками, – догадался Охотник. – Твоя мать ведь заключила с ним договор, так?

Ирка несмело кивнула.

Охотник прищурился. На его лицо легла густая, сумрачная тень.

– Одним из условий могла быть передача своих природных умений. Теперь ему даже не надо гоняться за нами. Любая тропинка, любая дорожка, весь этот лес, вся эта земля только тем и будут заниматься, что вести нас прямо к нему в лапы. Вы рехнулись, – добавил он, – если дали Лиху такую власть.

– Что же нам делать? – дрожа, спросила Ирка.

– Нужно к палатке. Давай за мной. Обратно – в темпе!

* * *

– Ищи!

Ирка не сразу сообразила, что искать. Лихо окружало разрушенный дом. Теперь оно разрослось до небывалых размеров, напрягало мускулы, пробовало свою силу. Из чащи, полной треска, шороха и предсмертного ужаса, бежали все, кто только мог, улетали, бросая гнезда, перепуганные лесные птицы. Вот метнулся тусклый на свету Огонёк – его трухлявое убежище разлетелось вдребезги, раздавленное гигантской трёхпалой лапой.

– Нож!

Охотник кинулся на землю, лихорадочно ощупывая её, путаясь пальцами в траве. Вокруг слышался визг и трубный рёв – это во все лопатки, кто куда, удирали кикиморы и вурдалаки.

– Нож!

Ирка наконец-то поняла замысел Охотника. Её нож – тот, что дала мать.

Он где-то здесь, в лопухах, в жирной, пригнувшейся от страха траве. Ритуальный кинжал ырок, способный убить всё что угодно!

– Вот!

Костяная рукоять будто сама легла ей в ладонь. Ирка схватила кинжал, протянула Охотнику, сдуру – лезвием вперёд. Он выхватил нож из её рук, даже не обратив на это внимания.

Лихо уже было совсем близко, надвигалось на них из лесной чащи. Теперь уверенное: жертвам некуда деваться. Жертвы безвольны и загнаны в угол, оно всосёт их, вберёт в себя, как паук, растворяя мягкие ткани. Пока оно будет обедать, они будут жить. Конечно, они станут кричать, корчиться, может быть, попробуют драться. Лихо ухмыльнулось и придвинулось ещё ближе. Как же долго оно терпело! Предсмертные муки жертвы – истинное наслаждение. Как же сейчас ему хочется…

Жра-а-а-ать!

– Отойди, – смахнув с лица пот, велел Охотник.

Он ринулся Сторожу навстречу – с кинжалом, занесённым для удара. «Осторожнее! – хотела закричать Ирка. – Не надо! Тот, кто убьёт Лихо, сам станет Лихом!..»

Она не успела. Охотник размахнулся и всадил лезвие кинжала… в землю. По самую рукоять.

Ирка перевела дух. Охотник знал! Он не превратится в Одноглазого, иначе бы ей не спастись. Ведь Одноглазых стало бы вдвое больше.

Лихо остановилось. Ритуальный кинжал торчал в сырой земле. Особый нож ырок, способный убить всё что угодно. И власть лесного Лиха над тропинками, положенную ему по договору, он убивал тоже.

– Веди нас!.. – тяжело дыша, сказал Охотник.

Вот теперь они могли сбежать. Вот теперь они были свободны.

* * *

Машина стояла возле пруда, припаркованная на обочине в зарослях так, что не сразу и разглядишь. Не успела Ирка захлопнуть дверь, как Охотник вдарил по газам. Взревев, как осатаневший вурдалак, старенькая «Нива» бодро рванула вверх по склону.

Ирка обернулась. Одноглазый теперь только чуял их, тропинки его больше не слушались, поэтому он шёл через чащу напролом. Там, позади, раскачивались верхушки молодых сосенок. Лихо ревело от ярости. Вот на шоссе позади машины рухнула могучая берёза…

– Нет. Не догонит.

Охотник покачал головой. Он волновался – так сильно сжал руками руль, что костяшки его пальцев побелели.

– Ага. Отстал, – согласилась Ирка.

Они перевели дух. Шоссе убегало прочь. Монотонно, в боковом зеркале, разматывалась позади серо-синяя бесконечная лента дороги.

– Как так вышло, что ты себя убила? – спросил Охотник после длинной паузы.

Ирка пожала плечами. Неприличные вопросы он задаёт. На такое сразу и не ответишь.

– Ыркой иначе не стать, – продолжал он. – Но самоубийство – это как-то не про тебя. Не похоже.

– Да? – удивилась она. – Почему?

– Ты слишком бесстрашно разгуливаешь под солнцем. Самоубийцы сразу прячутся, ведь они приходят в смерть именно потому, что уже внутренне мертвы. Но ты всё ещё любишь прежнюю жизнь, правда?

Ирка помолчала, вспоминая и велосипед, и лес, полный птичьих трелей, и свой восторг от каждой секунды, наполненной солнечным светом, от каждой травинки…

– Ну… просто тупо получилось, – наконец призналась она. – Мы как бы снимали фильм. Для фестиваля, на любительскую камеру. И по сценарию я должна была выстрелить себе в подбородок. Револьвер был настоящий, но в нём не было патронов. Я сама проверяла. Нет, не смотрите на меня так! Я три раза проверила. Он был не заряжен совершенно точно!

– Но выстрелил?

– Ага.

– Убила себя, – подытожил Охотник, – но делать этого не хотела.

Она не ответила. По её лицу пробежала гримаса затаённой боли.

– Бывает, – после паузы примирительно сказал он.

Ирка бросила на него настороженный взгляд. Охотник порылся в кармане куртки, выудил оттуда и протянул ей небольшой пузырёк. Как будто флакончик из-под духов. Там, загадочно серебрясь, плескалась тёмная, рубиновая жидкость.

– Пей.

– Что это? – удивилась Ирка.

– Твои непрожитые годы. Время, которого ты лишилась. Выпьешь – и снова станешь живой.

– Живой? – повторила она, как эхо.

Охотник кивнул. В который раз посмотрел на часы.

– Видишь ли, они хорошо устроились, эти старые ырки. Молодняка у них теперь мало, а новеньких надо откуда-то брать. Вот они и сговариваются с разным сбродом. Ищут жертву, наводят морок, чтобы та сама себя убила. В итоге семья получает новую ырку – молодую, свежую… Способную охотиться для них даже днём.

– Господи… – пробормотала Ирка.

Охотник согласно хмыкнул.

– Вот и я о том же: хорошо устроились. Тебе ещё крупно повезло: мы тебя нашли, пока ты никого не убила. Не всем так везёт, на самом деле. Воткни ты в меня нож – и инициация была бы завершена.

Ирка молчала, тупо глядя на пузырёк. Охотник улыбнулся:

– Не бойся. Теперь ты снова сможешь жить. Пей.

– А вы?

Голос её дрогнул. Очень хотелось сказать ему: «Ты», но у Ирки не хватало духу.

Охотник неопределённо пожал плечами.

– А что я?

– Но мы ведь смотрели друг на друга! Глаза в глаза! И я всё-таки, пусть и не до конца, но ырка!

– А я Охотник, – напомнил он, глядя перед собой на шоссе. – Думаешь, у нас на этот случай не предусмотрено никаких защитных механизмов?

– Как это?

– Придётся умереть, – объяснил он, – тут ничего не поделаешь. Но это не страшно, мне всё равно в этом году планово перерождаться. Видишь часы?

И он продемонстрировал ей циферблат своих наручных часов. Ирка нахмурилась: ну и ну! Вместо цифр – какие-то слова. Что написано, не разберёшь – шрифт мелкий. Зато слово, царившее над всем – там, где полагается быть цифре «двенадцать», – сразу бросилось ей в глаза.

Ирка вздрогнула. «Без двух минут Смерть», – показывали тонкие золотые стрелки.

– Вот и я о том. Водить умеешь?

Она отрицательно покачала головой.

– Ну ладно, ничего страшного, – успокоил её Охотник. – Я сейчас заклятье наложу, чтобы машина доехала, куда надо. Только оно не очень-то стабильное, поэтому ты лучше ничего не трогай. А то разрушится и тебе самой придётся рулить.

– А как я узнаю, что вы?..

Она хотела спросить: «Как я узнаю вас, когда вы переродитесь?» Но не успела. Потом она будет ругать себя за это. И долго не сможет себе этого простить.

Охотник не ответил. Руки, сжимавшие руль, внезапно расслабились и упали вдоль тела. Ирка смотрела на него, смотрела на смерть человека, который только что вытащил её из такой же пропасти. Из запертой ловушки. Из Запределья.

Но ему самому уже никто не сможет помочь.

Пока не сможет. Зато потом он воскреснет.

Ирка тяжело вздохнула, отвернулась и стала смотреть в окно.

«Нива» летела сквозь облака. Жизнь вновь распахивалась перед ней в сиянии мельчайших капелек тумана, в яркой весенней зелени, в чарующей пустоте заброшенного шоссе. Жизнь, которую Ирка почти потеряла, а теперь снова обрела – нет, обретала прямо сейчас. Только вот стоила она очень дорого.

«Когда ты переродишься, – подумала Ирка, – я тебя найду».

Она открыла флакон. Рубиновая жидкость не имела запаха, но вкус был очень знакомый: солоноватый, с металлическими нотками. Вкус железа, вкус жизни, вкус крови.

Машина увеличила скорость. Мимо проносились полосы тумана – земля отдавала назад влагу после дождя. Точь-в-точь облака, точь-в-точь небо. Ещё немного – и звёзды!

«Я лечу-у-у-у-у!» – подумала Ирка и закрыла глаза…

Границы неопределённости
Ян Келлер

– Какая-то она ненастоящая, – еле слышно проговорил Роберт. – Как кукла.

Лиля шикнула на мужа и покосилась на маму девочки – не услышала ли. Хотя, признаться честно, подобная мысль прочно укоренилась в её голове, едва они вошли в комнату. Комната тоже была ненастоящая, не детская, не подростковая, не жилая. В ней пахло неестественной чистотой и стерильностью, словно воздух законсервировали. Виниловые обои, белые в серый рубчик, натяжной потолок с холодными белыми светильниками, светлый ламинат, белая немногочисленная мебель – кровать, письменный стол, платяной шкаф, пара табуреток. Ничего лишнего, ничего, что намекало бы на то, что здесь кто-то живёт. Декорации в театре теней. И она, Мила, такая маленькая и тонкая для своих шестнадцати лет, словно шарнирная кукла.

Мама Милы просила подождать, пока закончится занятие. Лиля смотрела на двух подростков и не представляла, как кукла может научиться чему-то у человека. Зря. Потому что всё было наоборот. Мальчик, сидящий рядом с Милой, на вид лет тринадцати, тупо пялился в тетрадку, глядя за ловкими движениями шариковой ручки, зажатой тонкими пальцами. Мила глядела сквозь плотную завесу тёмных волос и не замечала ничего вокруг.

– Дискриминант меньше ноля, значит уравнение имеет два комплексных корня, – пояснила она, отложив наконец ручку.

Мальчик пригладил чёлку и растерянно посмотрел на своего юного репетитора.

– Мы такого не проходили… Вроде.

Руки-шарниры упали со стола на колени, пальцы на ощупь потянули ручку выдвижного ящика и нырнули внутрь. Мила вытащила ежедневник в переплёте из искусственной коричневой кожи, спешно отыскала нужную страницу, провела по строчкам, потом перевела взгляд на мальчика, выглянув из тёмного убежища волос.

– Точно. Ты же в восьмом классе. Тогда уравнение не имеет действительных корней.

Мила аккуратно перечеркнула две последние строчки.

– Да? Класс, спасибо!

Мальчик схватил тетрадку и пулей метнулся в коридор. Роберт пробормотал раздражённое «наконец-то» и хотел было войти в комнату, но Лиля его остановила.

– Подожди, нас же просили без приглашения не входить.

Девочка-кукла объясняла разницу между фразой «не имеет корней» и «не имеет действительных корней». Хорошо так объясняла, с чувством, с толком, с расстановкой. Возможно, из неё бы вышел замечательный учитель. Если бы она не общалась с пустым местом. Если бы она была нормальной.

Мама Милы проводила мальчика и вернулась в комнату. Подошла к дочери справа и тихо обратилась:

– Мила, к тебе пришли. Помнишь, ты записывала вчера?

Девочка кивнула и пролистала ежедневник до нужной страницы, провела пальцем по строке.

– Роберт и Лилия Фриц-лер, – старательно произнесла она.

Лилю аж передёрнуло. Свою фамилию она по телефону не называла.

– Мы договорились, что ты их послушаешь и подумаешь, как им можно помочь. Ты не устала? Ты готова?

Девочка кивнула и перевела взгляд на Лилю и её мужа.

– Я слушаю.

Она держала ручку вертикально, почти касаясь страницы ежедневника. Роберт снисходительно фыркнул.

– Говорил же – шарлатанка, ничего не знает и не умеет.

Лиля гневно ткнула мужа в бок.

– Мы хотели посоветоваться с тобой по поводу нашего сына. Он… – глядя на эту куклу, не хотелось признавать, что Даня выглядит со стороны ещё хуже. – В последнее время он совсем не разговаривает и… ну… Равнодушен.

Девочка старательно вывела что-то в ежедневнике, обвела, подчеркнула.

– Данил с двумя «и». Такое имя тоже бывает? Я не встречала.

Лиля чуть не задохнулась. Роберт говорил, что она наверняка шарлатанка и актрисулька, но откуда, откуда эта девочка может знать то, что знает?

– Можно мне взглянуть на то, что ты написала? – Лилина шея, затёкшая после долгой езды в машине, вытянулась так сильно, что даже позвонки хрустнули.

– Зачем? – встрепенулась девочка. – Я назвала неправильное имя? Если с одной, то я исправлю. Мне эта вторая «и» тоже показалась странной.

Ручка зависла над листком.

– Всё правильно, – поспешила успокоить её Лиля. – Просто… Мне интересно, что ты ещё написала. Про нас.

– А, – Мила моментально потеряла интерес к разговору и протянула ежедневник. – Там почти ничего нет. Пока. Посмотрю на Дани-и-ла – напишу больше.

– У неё вся жизнь в ежедневнике, – доверительно пояснила мама девочки, пока Лиля разглядывала разворот. – Это помогает держать под контролем магию.

– Магию, – фыркнул Роберт. – Да она же просто…

– Выйди, – резко оборвала его Мила. – Бесишь.

– Подожди меня на улице, ладно? – перехватила инициативу Лиля.

Роберт демонстративно вытащил сигареты и, зажав одну в зубах, вышел.

Лиля вздохнула. Может, он прав, может, стоило дать ещё один шанс традиционной медицине. Или обратиться к дипломированным магам-практикам. Но это всё не то. Бесконечные таблетки, зелья, заговоры – и никакой гарантии, что станет хоть немного лучше. Или есть ещё экзорцизм… С гарантиями «или избавится от скверны, или отправится на Небеса».

В ежедневнике было аккуратно записано расписание:

9:00–14:00 – школа. Не забыть забыть физ-ру. Не люблю бегать.

18:30 – Миша, сосед сверху, 8 кл., дискриминант.

19:00 – Роберт и Лилия (Фрицлер). Поговорить о болезни.

Между школой и Мишей вклинилась наспех выполненная запись «14:10 – однокл. пригласили в парк. Неожиданно. Не пойду», ниже последней строки было размашисто выведено, обведено и подчёркнуто «Дани(и?)л».

Лиля удержалась от желания пролистнуть назад и вернула ежедневник хозяйке. Девочка вновь раскрыла нужную страницу и занесла над ней ручку, словно химик, готовящийся отмерять дозу вещества для получения реакции. Может, магия так и работает – извне просачиваются слова, проходят через её сознание и превращаются в тетрадные заметки? Лиля не понимала, оттого не могла полностью поверить. Маги были для неё чем-то недосягаемым и неочевидным. Как расшифровка кардиограммы или квантовая физика. Однако если по обоим пунктам ничто не мешало устранить пробелы в знаниях, то, как только речь заходила о магии, все причастные, словно сговорившись, отделывались общими фразами и ссылались на всяческие гримуары и околомагические труды, подлинность которых вызывала сомнение.

– Как появляются маги? – осторожно спросила Лиля. – Можешь рассказать?

С глухим стуком захлопнулся ежедневник. Мила потёрла большим пальцем кончик указательного и впилась ногтем в воздух, на кончике замерцала точка цвета аквамарина.

– Есть много теорий, но никто точно не скажет, с чего всё начиналось и как происходило на самом деле, – в голосе явственно считывались учительские интонации; Лиля подивилась изменениям: только недавно Мила сыпала короткими фразами, а теперь стала как будто взрослее, мудрее, говорила легко и не задумываясь. – Я расскажу тебе то, что знаю, но это лишь верхушка айсберга – то, что я вижу и понимаю. И могу показать.

Палец медленно двинулся вправо, аквамариновая точка растянулась в прямую.

– Магия – она как вирус. Многие вирусы живут в организме человека, но до поры до времени спят. Они активируются, когда иммунитет ослаблен. С магией то же самое. Мы живём с ней, и она не причиняет неудобств, пока что-то не случится, – аквамариновая линия тревожно пульсировала, завораживала, притягивала, отталкивала. Гипнотизировала. – Это – царапина на поверхности нашего мира – тот самый удар по иммунитету извне. Один выстоит, другого свалит. Царапины появляются от слов и действий – случайных или, как сейчас, намеренных.

Лиля вдруг осознала, что неправильно дышит – медленнее, чем обычно, неритмично, поверхностно, и заставила себя вдохнуть поглубже. Словно собиралась нырять в аквамариновую воду.

– Магия – это болезнь?

Мила сковырнула конец линии, аквамариновый цвет расслоился, словно горная порода, на зелёный и синий, с редкими вкраплениями жёлтого. Трава и небо, по которым рассыпались цветы и звёзды. Зрелище было настолько восхитительное, что Лиля подалась вперёд, но тут же отшатнулась, потому что на мгновение все звёзды и цветы сбросили обманчивое очарование и превратились в горящие голодным блеском глаза. Волки в овечьей шкуре, сладкоголосые сирены, блуждающие огни…

– Магия – это часть нас. Но это также и болезнь, которая может открыть врата другим болезням, более серьёзным, – резким щелчком по воздуху Мила свернула линию обратно в точку и отправила в небытие. – Вот что я знаю.

Когда линия исчезла, дышать стало легче. Образы и навеваемые ими ощущения уходили не так охотно. Лиля физически ощущала, как её иммунитет сопротивляется последствиям образования царапины. Мила раскрыла ежедневник в случайном месте и, не глядя, расчеркала весь разворот.

– Мой сын тоже болен?

– Посмотрим, – девочка примерилась к развороту и принялась жирными линиями процарапывать границы рисунка. Закорючки и штрихи оформлялись в русалку, тянущую руки за верхний край листа, прямо к Лиле. Сначала показалось жутковато, но едва Мила отложила ручку и ежедневник, по телу разлилось спокойствие и лёгкость.

– Как ты собираешься его лечить?

– Буду возводить рамки. Это… – Мила задумалась и принялась листать ежедневник. – Купирование. Странное какое слово… Я буду искать лазейки для вирусов и закрывать их. Если продолжать аналогию с медициной, то экзорцисты прописывают антибиотики, которые бьют и по магии, и по человеку, другие маги проводят симптоматическое лечение, забывая о первопричине. Я буду… – Мила нервно заскребла ногтями по обложке ежедневника. – Нет, не могу подобрать аналогию… купировать развитие болезни и укреплять иммунитет Дани-и-ла, чтобы он смог сам справляться, чтобы болезнь не прогрессировала, а, наоборот, отступала.

– Мы зовём его Даня.

– А я буду звать Дани-и-лом. Это тоже рамки.

Стало только сложнее и запутаннее, но этих малых знаний хватило для того, чтобы Лиля поверила девочке.

В машине не разговаривали. Роберт попытался завести свою любимую песню про шарлатанство, но, наткнувшись на полный решительности взгляд жены, вскоре успокоился. Мила замерла на заднем сиденье, глядя в окно и зажав в руках ежедневник. Сейчас, в широком белом платье-рубашке в тонкую чёрную полоску, она напоминала уже не шарнирную куклу, а какую-нибудь девчачью Барби – замершая красота, не совсем человеческая, но и не до конца игрушечная.

Лиля, как ни старалась, не могла отвести взгляд. Если лечение пройдёт успешно, Даня будет таким же. Немножко неестественным, шарнирным, немногословным. Но это ничего, к этому можно привыкнуть. В конце концов, он сможет говорить, сможет выражать свои эмоции не только бесконечным постукиванием пальцев по любой подвернувшейся поверхности.

Если лечение пройдёт успешно…

– Мне здесь не нравится, – заявила Мила, едва бросив взгляд в сторону комнаты Дани.

Лиля была солидарна с девочкой. В комнате сына непрерывно что-то щёлкало, тикало, звенело, трещало, вперемешку с музыкой и голосами чтецов аудиокниг или ведущих видеообзоров. Долго находиться там было невозможно, но Даню это успокаивало. Теперь Лиля подумала, что, вероятно, звуки служили защитой от прогрессирующей болезни. Пытались замедлить её распространение.

– Я ухожу, – и она действительно собралась уходить.

Роберт язвительно рассмеялся, а Лиля перехватила Милу за запястье. Испугалась, что оставит синяк – такой тонкой оказалась кожа под рубашкой, – но не отпустила. Девочка резко обернулась и с силой тряхнула рукой. Ещё и ещё, пока не освободилась.

– Меня нельзя трогать без предупреждения, – процедила она, яростно растирая запястье.

– Прости, прости, пожалуйста, – зашептала Лиля, пряча руки, словно это они были виновны в случившемся. – Не уходи сейчас, пожалуйста, хотя бы посмотри на него.

Мила нахмурилась от резкого смеха, донёсшегося из-за двери. Опять Даня смотрит обзоры, точнее, не смотрит, просто включает на фоне.

– Я зайду. Но когда выйду – заберу себе одну вещь из этой комнаты.

Роберт открыл было рот, чтобы отпустить какую-нибудь остроту, но девочка пресекла его попытку:

– Это нужно не мне. Ему.

Лиля вошла в комнату вместе с Милой. По сравнению с полупустой комнатой девочки здесь был настоящий склад всевозможных вещей. Звучащих вещей. Тяжёлая, забитая под завязку комната – осознала Лиля только сейчас.

Мила даже шага вглубь комнаты не сделала, шумно вдохнула и почти прокричала:

– Привет, Дани-ил! Я – Мила!

Ответной реакции не последовало. У девочки задёргалось верхнее левое веко, она яростно поскребла его ногтями, потом встрепенулась и раскрыла ежедневник на пустом развороте.

– Я буду говорить, а ты – отвечать! Если всё хорошо – ничего не делай! Если нет – постучи по столу!

В последнее время Даня только и мог что посредством стука выражать своё недовольство. Иногда казалось, что от стука трясётся мебель, но на самом деле – совсем не казалось, особенно после разбитого сервиза и упавшей с края стола вазы. В зале, не в Даниной шумной комнате, из которой он предпочитал не выходить без надобности.

– Тебе нравится, как я произношу твоё имя? Дани-ил.

Он быстро-быстро застучал по подлокотнику. Мила почесала дёргающееся веко ручкой, едва не расцарапавшись колпачком, и зачеркала в ежедневнике. Преодолевая дрожь, очертила хаотичные линии, превратила их в протянутую руку, нервно ухватила с тумбочки громко тикающие часы и выбежала прочь.

– Шарлатанка, – небрежно бросил ей вслед Роберт.

* * *

Лиля ждала прогресса, но его не было.

Мила приходила к ним вечером по будням. Неприязненно морщилась, заходя в Данину комнату. Каждый раз повторяла те же слова, что и в первый раз. Каждый раз спрашивала Даню о всяком-разном. Он стучал пальцами и больше ничего. Каляки и загогулины в ежедневнике принимали формы привычного. Мила, нервно потирающая дёргающееся веко и дрожащая с головы до ног, хватала очередную шумную вещь и молча уходила. Роберт словно мимоходом, но очень громко замечал, что такими темпами девчонка перетаскает из их квартиры все вещи.

С каждым днём Лиля всё больше задумывалась – уж не стала ли она жертвой ловкого трюка, гипноза, и с каждым днём всё больше боялась ответов.

В понедельник Мила тихо спросила, нравятся ли Дане тихие звуки, а Даня громко ответил. Короткое «нет», от которого Лиля чуть не расплакалась.

– А очень тихие звуки? – голос Милы едва угадывался за окружающим шумом.

– Нет, – с нажимом, ещё громче повторил Даня и застучал пальцами по столу.

На развороте возникла очередная каляка-маляка, скованная рамками обыденного, – что-то вроде граммофона.

– Значит, любишь громкие звуки? – уже обычным голосом продолжила Мила. Глаз начинал подрагивать, но она не уходила. – Почему?

– От них не… – Даня с трудом сглотнул и едва не закашлялся. – Не больно.

– Понятно, – кивнула девочка, подошла к компьютерному столу и с силой щёлкнула на пробел. Видео замерло, комната давно не была такой тихой. – Не включай при мне больше.

– Нет, – пальцы хотели было выразить недовольство стуком, но вместо этого плотно сцепились на запястье девочки.

– Мне не нравится. Отпусти, – Мила яростно зачесала кожу чуть выше места, где её ухватил Даня, потом переключилась на дёргающийся глаз, всхлипнула и чуть не заплакала.

– Мне тоже не нравится, – выдавил Даня, отбивая пальцами свободной руки по компьютерному столу. – Включи.

Лиля переводила встревоженный взгляд с одного подростка на другого, не в состоянии вмешаться. То, что происходило, было выше её понимания.

Мила кое-как попала по нужной клавише, и только когда из динамиков вновь полился звук, Даня разжал руку. Девочка рванула назад, едва не споткнулась о стул и, оказавшись на безопасном расстоянии, энергично заскребла запястье.

– Я заберу с собой вещь. Какую ты мне отдашь?

Даня задумался, потом махнул в сторону настольного вентилятора. Мила рванула провод и выскользнула из комнаты. Лиля заметила, что на запястье девочки проступили розовые бороздки и крошечные капельки крови. Даня стучал пальцами и хмурился.

– Лилия, мне нужно с тобой поговорить, – послышался голос Милы из-за двери.

Лиля вышла. Девочка протягивала ей листок, вырванный из ежедневника.

– Здесь список. О чём можно с ним говорить.

Лиля внимательно прочитала: «Даниил», «мама», «папа», «каникулы», «музыка», «весна», «громкие звуки», «тихие звуки». Всё, о чём они говорили на мимолётных сеансах.

– Я не понимаю. Здесь же почти всё, что ему не нравится.

– Я возвела рамки. Купировала. Здесь больше не просочится, – пояснила Мила. – Но всё равно следи. Говори. Убирай звуки, если он разрешит. Теперь будет легче.

Остаток вечера Лиля проговорила с сыном. Он был немногословен и утомлён, но всё же отвечал на вопросы и даже сам что-то рассказывал. Изредка стучал, но это уже было не выражение недовольства, а нечто вроде средства защиты. Как Мила защищала себя от прикосновений и шума, когда чесала глаз или руки.

Диалог шёл хорошо, пока случайно не сместился за пределы списка тем.

– Мы за тебя переживали, я и папа. Уже не знали, к кому обращаться. Врачи, маги, экзорцисты – на всех отложили деньги…

Даня сжал губы в тонкую линию и застучал по столу. Комнату тряхнуло, словно старый лифт, достигший нужного этажа; с тумбочки соскочил метроном, беспомощно застучал маятником об пол.

– Извини. Отдыхай, Данечка.

Лиля, глотая слёзы не то радости, не то страха, подошла к тумбочке и вернула метроном на место.

– Заберёшь? Она просила забирать.

– Не сегодня. Отдыхай.

Лиля ждала завтрашнего вечера как чуда.

* * *

Роберт перестал называть Милу шарлатанкой на следующий день и вообще вёл себя тише воды ниже травы. Ещё через день Лиля решила, что улыбаться – как раз то, чего ей давно не хватало.

Царапины на руках Милы зажили через неделю. Ещё через неделю Даня разрешил выключать видео, но только во время лечения. Через месяц Мила вручила ему коробку с фломастерами и попросила выбрать цвет.

– Твой цвет. Понимаешь?

Она сидела напротив него, по другую сторону письменного стола, совершенно спокойная, даже вроде довольная. Даня вытянул синий.

– Теперь, если что-то не нравится, – бей не пальцами, а фломастером по бумаге. Готов продолжать?

Даня кивнул. Губы дрогнули, словно он попытался улыбнуться. Девочка улыбнулась в ответ. Лиля тоже улыбнулась, глядя на них. Никакая Мила не кукла – обычная старшеклассница, немного застенчивая, в гостях у одноклассника, ещё более застенчивого. Так это выглядело со стороны. В это можно было поверить. И это могло стать правдой. Но как же долго… Сколько таких дней им всем ещё предстоит пережить? Перестучать, перерисовать. Сейчас Даня выдерживал не одну процедуру, но всё равно дело шло слишком медленно.

– Дружба, – тихо проговорила Мила.

Даня моментально застучал левой рукой, но девочка, задержав дыхание, накрыла его руку своей и прижала к столешнице. Несколько секунд они молча сопротивлялись друг другу, а потом Даня застучал правой рукой, синие точки разбежались по альбомному листу. Стук прекратился, Даня с тревогой посмотрел на полчище точек.

– Теперь огради, – Мила отпустила его левую руку и энергично зачесала подёргивающийся уголок губ.

– Не терзай лицо.

Она нехотя послушалась. Даня прочертил несколько уверенных линий на бумаге. Тревога ушла с его лица, расправив небольшую морщинку, которая образовалась над бровями за последние полгода. Изрисованный лист перекинулся через пружину.

– Рукопожатие, – девочка подкрепила слова действием.

Даня, лишённый возможности стучать левой рукой, вновь застучал фломастером по листу. Очертил сам, без напоминания. Мила осторожно высвободила руку, занесла ногти над кожей, опустила, едва царапнув.

– Молодец. Похвала.

Даня спохватился, что не успел перевернуть альбом, лихорадочно откинул лист, едва не вырвав, застучал новый рисунок.

– Не устал?

Он покачал головой и отключил музыку на мобильном. Лиля почти кожей чувствовала тишину, воцарившуюся в комнате. Только большие настенные часы еле слышно обозначали ход секундной стрелки. Даня зашелестел листом, выжидающе посмотрел на Милу.

– Влюблённость.

Ещё картина.

– Поцелуй.

Ещё картина. Даня задумался, украдкой глянул на маму, перелистнул страницу в альбоме.

– Поцелуй, – повторил он и, перегнувшись через стол, мягко, всего на мгновение соприкоснулся губами с Милой.

Две картины – в альбоме синим фломастером и на развороте ежедневника ручкой. Едва ли не соскребая кожу, Мила выпорхнула из комнаты. Обуреваемая противоположными чувствами, Лиля проследовала за ней.

– Всё хорошо?

Мила застыла на корточках, с незавязанными шнурками в руках.

– Уже хорошо. Такой границы у меня не было. Извини. Я приду завтра. Хотя…

Она встала, забыв о шнурках.

– Шнурки, – вздохнула Лиля. – Не забудь завязать, а то упадёшь.

– Говори с ним почаще. Теперь, когда он сам может прочерчивать рамки, всё будет хорошо, – Мила всё же наклонилась зашнуроваться и закончила очень тихо, не поднимая глаз: – Я больше не нужна.

– Нужна, – Лиля наконец определилась со своими чувствами. – Приходи, Мила. Можно я тебя обниму?

– Можно, – не поднимая головы, после тихого вздоха.

Лиля осторожно присела рядом и обхватила её за плечи.

– Приходи, хорошо?

Девочка дважды кивнула, после чего ушла.

Лиля вернулась в комнату сына. Стучал метроном, отмеряя такт, а Даня неспешно наигрывал на гитаре «В пещере горного короля». По темпу немного проседало, но звучало в целом неплохо, учитывая, что последний раз он всерьёз брался за инструмент года два назад.

– Она обиделась?

– Нет.

– А ты?

– Тоже нет. Удивилась только. Дань, можно я загляну в альбом?

Он кивнул.

На «дружбе» – весы, на «рукопожатии», что логично, рука. «Похвалу» Лиля случайно перелистнула, ну да ладно, её интересовало другое. «Влюблённость» – лёгкая и тонкая, словно у шарнирной куклы, фигура, вокруг которой кружатся осенние листья. «Поцелуй» – глаза в глаза, одни – большие, женские, другие чуть прищуренные, с небольшой морщинкой над плохо прорисованными бровями.

Лиля долго смотрела на последний рисунок.

– Даня?

– М?

– Счастье, – произнесла она и улыбнулась, протягивая сыну альбом.

* * *

На другой день Милу как подменили. Она молчала в ответ на приветствия, вообще словно не замечала людей вокруг. Спросила только, удалось ли порисовать без неё, потом коротко кивнула, даже не дождавшись ответа, и уселась напротив Дани.

– Сегодня не самая лучшая часть, – бегло предупредила она. – Страх.

Даня рассыпал точки в альбоме, а Мила внимательно смотрела за процессом. «Страх» обратился приоткрытой дверью, «обман» – конфетой на вытянутой руке, «насилие» – отогнутой с одного края линейкой.

– Зачем? – не выдержала Лиля. Только сейчас она остро почувствовала, что всё это выглядело как препарирование души.

Мила не обернулась.

– Я пытаюсь найти причину, из-за которой появилась царапина. Это всегда больно и неприятно. Жертва.

Комната вздрогнула. По спине Лили пробежал холодок, сердце опасливо, но в то же время безумно-радостно дрогнуло. Словно по воздуху прошла аквамариновая рябь, едва заметная. Так мелькает пейзаж за окном машины, несущейся по трассе на огромной скорости.

Лиля видела, как точки заполнили почти всё пространство листа. Мила напряжённо скребла ногтями столешницу и ждала, когда Даня прочертит границы. Едва он закрыл фломастер, девочка царапнула поверхность стола, подскочила и выбежала из комнаты.

– Мила! – крикнул вдогонку ей Даня. – Мила, нет!

Безрезультатно. Альбом в спешке упал на пол, из зала раздался крик Роберта. Даня громко выругался и метнулся в соседнюю комнату. Лиля не могла понять, что нарисовано, – лист перечёркнут несколько раз длинными горизонтальными полосами, но остро ощущала, что причина всему кроется там. Ближе… Рука утопающего, высовывающаяся из моря, наполненного десятками глаз, а рядом, но отвернувшись, – Роберт. И царапины, по всему листу не просто линии, а царапины.

На осознание ушло слишком много времени – из зала доносились крики и голоса. Лиля сделала шаг, но тут же покачнулась и едва не упала. Это пол тряхнуло или у неё просто ноги подкашиваются?

В зале ей предстала не самая приятная картина. Роберт прижался к стене, пряча лицо и непрерывно отмахиваясь, Мила стояла неподалёку. Ногти процарапывали воздух, высекали аквамарин, разделяли на пласты синего и зелёного, прокладывали путь существам, угадывавшимся по жёлтым парам безумных глаз. Болезнь, открывающая дорогу более страшным болезням.

– Мила, не надо, – упрашивал её Даня. Одной рукой он тянулся к ней, другой стучал по стене.

– Убери! Убери их!

– Не буду. Ты ведь сам их позвал? Сам принёс сына в жертву, потому что желал силы и власти, но без риска для себя? Магия – это болезнь. Пора бы тебе познакомиться с ней поближе.

– Мила, прекрати. Пожалуйста.

Руки Дани отстукивали по стене, комнату потряхивало, по дверному косяку поползла трещина. Да они же поубивают друг друга! Лиля едва ли не бегом вернулась в комнату. Где же, да где же… От громкого стука, прозвучавшего в зале, она вскрикнула и побежала обратно, зажав в одной руке ежедневник с ручкой, а в другой – синий фломастер.

Оказалось, из-за Даниной магии рухнула дверь. Аквамариновые полосы Милы дрожали, крошились и рассыпались на три цвета, жёлтые точки стали размером с монету, расширяли царапины до серьёзных ран. Лиля подсунула больным лекарство и, хрипя от нервного напряжения, прошептала:

– Справедливость.

У Милы среди каракуль в ежедневнике проступил меч, вогнанный в землю. Царапины, повинуясь её воле, затянулись. За неимением альбома Даня изрисовал обои. По одну сторону нарисованной двери – Роберт с вещами, по другую – Даня с мамой. Лиля плакала, зажав губы ладонью.

– Уходи. Забирай вещи и уходи.

Роберт, отмахиваясь от остатков аквамариновых царапин и неразборчиво бормоча, скрылся в спальне. Загремели вешалки.

– Закончим на позитивной ноте, да, дорогие мои? – Лиля их очень любила. Боялась, но любила. Она долго не могла найти ту самую позитивную ноту, наблюдая, как пальцы Милы беспокойно скребли то кожу на руках, то щёки, то обивку дивана, пока Даня не взял её руку в свою. – Спасение.

Через несколько секунд на стене красовался рисунок альбома с фломастером.

Чужая шкура
Всеволод Старолесьев

Мариус Хорнол привалился плечом к стене. Он едва одолел половину пути, а тело уже отказывалось повиноваться и на движения отзывалось болью.

Железные иглы впивались в суставы, мышцы казались растянутыми и слабыми, а кровь обжигала вены. Даже зубы ныли, настолько сурова оказалась плата за неуёмное по юности любопытство.

Мариус утёр пот с бледного лица, заросшего смоляной щетиной, и побрёл дальше, придерживаясь за холодную стену пальцами.

Определённо, замок стал орудием пыток, и пытал он самого кастеляна. Добравшись до галереи, ведущей от башни к обеденному залу, Мариус едва переставлял ноги. Взор его затуманился, и богатое убранство просторного помещения казалось затянутым плёнкой жира. С каждым днём переходы давались всё хуже. Какой прок от гор тёсаного камня, лестничных завитков, просторных залов и крытых переходов между башнями, если хозяин не способен даже пройтись по ним? Проще жить в срубе с чернью. Но Мариус был забит в замок, как в колодки.

Он в очередной раз утвердился во мнении, что поступил верно, спалив письмо с вызовом в Костяное Ложе. Ни один мастер, засевший в Костяном Ложе, не стоил ни долгой дороги к ним, ни ответа, который требовали от Мариуса. Да, он нарушал статут о запрете алхимии. Да, об этом стало известно – какая-то крыса продала его интерес рыхлым задницам, полирующим скамейки в Ложе. Но что с того? Свора, наложившая лапу на тайные знания, не имела здесь власти, а снять с должности кастеляна мог лишь король. С них станется подослать убийцу или очернить неугодного – мастера знамениты подковёрной вознёй, но сделать это в подобной глуши непросто.

Мастера греются в лучах Балирейского солнца. Едят фрукты и пьют вина, им привозят перепёлок, мёд, сладкие ягоды и белый хлеб. И все эти змеи, облачённые в шёлковые мантии, не делают и четверти того, что взвалил на плечи Мариуса Хорнола король.

Он посмотрел сквозь бойницу на обмёрзший Хрустальный Пик. Даже отсюда можно разглядеть завихрения снега, которые учинял неуёмный ветер. Мир вокруг замка оброс льдом, казался обманчиво хрупким, но под сверкающей скорлупой скрывался серый гранит. Скорбное место, утопающее в бедах. Поддерживать жизнь тут – искусство, и кастелян неплохо справлялся.

Замок – тридцать футов промёрзшего камня и трухлявого леса, – как гнилая корона венчал мёртвую голову ущелья Моут. Взирал с высоты на раскисшие от дождей курганы зверолюдей и редкие пятна деревушек вдали. Люди там выскабливали из жадной земли злаковые и растили мясные клубни, чтобы не опухнуть с голоду самим и прокормить гарнизон.

Король и его лорды называли ущелье первым и главным препятствием на пути тех, кто отрёкся от человеческого начала и принял чёрное пламя Зверя. На деле это была едва ли не тюрьма для всех, кого по каким-либо печальным причинам забросила сюда судьба. Кто мог, давно покинул стены и окрестности замка Орна-Моут, оставив его отверженным. Потомки земледельцев, свезённых сюда полтысячи лет назад, держались за могилы отцов и клочки возделанной почвы. А Мориса Хорнола держала королевская воля.

Его имя и должность прозвучали в пустом обеденном зале, словно хрустнула переломленная ветвь. Эхо простуженного голоса герольда ещё металось между стенами, когда Морис тяжело опустился в кресло.

В нишах стояли мрачные стражники в чёрных набивных доспехах, покрытых шитьём – два шпиля замка Орна-Моут на плечах и медный королевский ястреб на табардах. Флейтист и девка с бубном и двумя барабанчиками у пояса ожидали приказа, деля ячменную похлёбку и ржаные лепёшки.

Гостьи пока не было. Девица не рассчитывала оскорбить опозданием кастеляна, это он приковылял раньше назначенного срока.

Боль, притуплённая микстурами, отступала, чтобы затаиться в кончиках пальцев, в шее, под рёбрами, уснуть в крови. Мариус носил её долгие годы, она разрасталась, будто сорная трава, отбирая у него власть над собственным телом.

Со скуки Мариус вынул из рукава сложенный вчетверо листок. На пергаменте застыл чуть смазанный рисунок. Он был разделён на четыре неровные части узорной вязью.

Годы Затмения – так называли это мрачное событие летописцы.

На первой картинке измождённый человек склонял голову возле обомшелого костяка, напоминающего бурелом вековых дубов. Плоть Зверя давно истлела, но в костях зиждились искры чёрного пламени. Художник умело передал ужас, который внушали останки чудовища, повелевавшего древними людьми.

На второй мужчина, извлёкший чёрное пламя, разделил его с соратниками. Один сохранил людские черты и будто пытался удержать в себе, обхватившись за плечи. Второй раболепно согнулся в поклоне, вытянув длинные руки с огромными ладонями. Третий покрылся звериным мехом, лицо его стало чем-то средним между медвежьей мордой и поросячьим рылом, он глядел в сторону густых лесов. Четвёртый обернулся косматой тварью, возвышающейся над тремя собратьями и ревущей в небеса мерзкие проклятия, ярость и злоба переполняли его.

На третьей, самой масштабной, закованные в железо воины сошлись в битве со зверолюдьми. Мечи секли тугую плоть, когти рвали кольчуги и прокалывали пластины доспехов. Тела людей и нелюдей громоздились, как холмы, вокруг сражавшихся.

На последнем рисунке человек в доспехах из красной стали и короноподобном шлеме поднимал меч, указывая остриём на Хрустальный Пик. Ущелье Моута, ещё не перекрытое замком, было залито солнечным светом. Тут художник солгал. Балирейское солнце здесь не светило. За ущельем простиралась тьма, в которой мерцали огоньки пламени Зверя.

Художник упустил ещё кое-что – между второй и третьей картинками неплохо смотрелись бы головы Посольства Зверя. Древний король приказал казнить носителей чёрного пламени, нарушив все мирные обычаи. Вялая попытка договориться стала поводом для долгой резни. Стоило показать, из чьих костей возвели то самое Ложе, которое полируют шёлком разожравшиеся мастера. Но людям такая правда не по вкусу, без неё проще ненавидеть.

Рисунок был выполнен искусно, но Мариус Хорнол заинтересовался представлением по иной причине.

В Орна-Моут заезжали менестрели и балаганы. Веселили чернь, что жила в Юбке – нагромождении срубов и каменных домов, крытых дёрном и сланцем, тянущихся от подножия замка к курганам. Кастелян охотно платил артистам, но при этом сам никогда не захаживал на выступления. Тем удивительнее было получить подобное приглашение. На его обороте сияла чернильная надпись, что представление раскроет тайну чёрного пламени Зверя и поведает историю былых лет. Труппа называлась Майенарда, и это имя кое-что значило для того, кто покусился на собственность Ложа.

Его размышления прервал хрустящий голос герольда. Пожалуй, подумал Мариус, стоит поделиться микстурами с беднягой, а то каркает, как ворона.

– Адара из труппы Майенарда!

Дверь в зал распахнулась, на пороге появилась высокая девица лет двадцати. Рост говорил об её знатном происхождении, но знатных лицедеев не бывает. Платье, не самое изысканное, но идеально подогнанное по фигуре и расшитое по лифу серебряной лозой, казалось частью театрального костюма. Медные волосы, во время представления накрученные на узорный обруч, были убраны в толстую косу. Гостья выглядела старше, чем ему помнилось.

Она поклонилась Мариусу и уселась в кресло. Плечи у девицы были широкими, а руки жилистыми и крепкими.

– Мне стыдно, что заставила вас ждать, милорд, – голос у гостьи был низким, красивым и жарким. Стыд, о котором она говорила, окрасил чистые щёки румянцем.

– Это всего лишь время, – спокойно и холодно ответил Мариус. Он нарочно пришёл пораньше, чтобы сразу поставить гостью в уязвимое положение. Теперь она до конца вечера будет чувствовать себя виноватой.

Молодой прислужник, затянутый в парчу, словно из воздуха появился возле стола. Наполнил кубки Мариусу и гостье.

– Эти бутыли редко добираются до нас. Многие считают, что даже вино теряет здесь солнце и сладость, но это враньё.

Адара приложилась к кубку и улыбнулась, показав ряд неровных, но белых зубов.

– Приятно, когда ложь вскрывается вот так. Вино потрясающее, милорд.

Мариус кивнул и жестом велел музыкантам играть. Ему нравилось, как музыка наполняла зал. Нравилось, как горели алым щёки гостьи. Да, он был кастеляном, владетелем и голосом короля в захолустном крае, и мало кто мог ослушаться его приказа в порученных правителем землях. Ничего не стоило повелеть привести девицу в его опочивальню, задрать юбку и спустить горячее семя на её мягкие ягодицы. Но это скучно. Никакой игры, а игра – половина удовольствия. Кроме того, знак труппы Майенарда обещал нечто большее, чем мимолётное наслаждение. В замке и окрестностях хватало женщин, он мог взять любую, но никто из них не хранил по-настоящему опасных секретов.

– Обязан сказать, – он дождался, пока Адара покончит с толчённой в меду тыквой, перемешанной с острым сыром, – что очарован талантом вашей труппы. Балаганщики и знатные менестрели меня не интересуют, но то, что вы делаете на сцене, впечатляет. Готов поклясться, что мечи короля и его рыцарей вправду резали плоть и кости зверолюдей. А костюмы чудовищ… до сих пор чувствую неприятный холодок, когда вспоминаю про них.

– Богатая похвала, милорд.

Мариус не стал её исправлять. Пусть называет его не по статусу, это пустяки. Он, по сути, и был лордом, хотя власть над Орна-Моут и близлежащими землями приносила лишь головную боль.

– Говорят, вас всего семеро, но на сцену будто выходило больше дюжины лицедеев.

– Шестеро, милорд! Мы трудимся, чтобы соответствовать новым образам. Зрители, даже самые неприхотливые, видят фальшь, её не спрятать за румянами и цветными тряпками. Лишь упорная работа позволяет перевоплощаться по-настоящему.

Мариус подумал, что недурно перепроверить или заменить осведомителей. Те обычно не подводили и в донесении уверяли, что в труппе всё же семеро человек. По крайней мере, столько их было на представлении в Гориновом порту. Там выступление произвело фурор. Лорд Дарон, смотрящий за переправой к порубежным землям, раскошелился на три выступления Майенарда за неделю.

Описания, которые давали осведомители, говорили о том, что лицедеи перевоплощались не только на сцене, но и после представлений. Это было чудом, о котором уже знали в Костяном Ложе, и, пока трижды проклятые мастера не наложили лапы на тайну театралов, Мариус хотел вытрясти из труппы все секреты.

– Расскажите о себе, милорд? – проворковала Адара. – Вы личность известная в королевстве. Вас описывают статным воином, крепким и жёстким, как здешние скалы. О красоте, к сожалению, умалчивают.

Она снова улыбнулась, сочетая детское стеснение с охотничьей игрой умудрённой опытом женщины.

– Сверим правду с ложью, это будет интересно. Что говорят обо мне в лордствах?

– Что вы королевского рода.

– Ложь.

– Вы изучали… тайные ремёсла, милорд.

– Правда.

Изучал. Ещё в детстве, когда семья Мариуса еле дышала под долгами и соседскими набегами, разорявшими и без того бедные земли. Он, будучи гордым носителем крови рода Хорнол, не останавливался ни перед чем, чтобы защитить земли отца. Юный дурак даже прикоснулся к искре чёрного пламени Зверя, за что сегодня платил невыносимой болью. Вначале искал оружие и знания, после, обжёгшись, – лекарство. Это изувечило его, но помогло понять тех людей, что возвращались к первому божеству тёмных веков.

Адара отпила вина, задержав взгляд на медной чаше и подносах с угощением.

– Вы спасли жизнь королю.

– Правда.

– Поразив клинком и копьём дюжину заговорщиков.

– Ложь.

Он никогда не носил меча. И уж подавно не касался оружия, отличающего рыцаря от вольного всадника, – копья. В те годы Мариус орудовал ложкой, продав своё больное тело короне в поисках достойной, быстрой смерти. Но кто скажет, что дегустатор не способен защитить правителя, тот трижды слеп и глуп. Особенно если дегустатор искушён в интригах, алхимии и втихую проверяет кушанья зачарованными изумрудами. Не потому, что любит короля, а чтобы изучать яды. А их через кухни проходило немало, и не все предназначались правителю.

– Значит, замок вы завоевали не мечом, милорд?

– О таких битвах легенд не слагают. И, как я узнал, монаршая благодарность тоже немного отличается.

Рыцарей награждают замками и богатыми землями. Даруют право на династические браки, осыпают золотом. И рыцари уважают короля и лордов, а не проклинают, желая смерти всякий раз, перетаскивая пропитанное болью тело со ступеньки на ступеньку.

Мариус Хорнол ненавидел короля, которого спас, за то, что тот закрывал глаза на стычки мелких землевладельцев. Ненавидел Ложе, которое воровало тайные знания и лишало кастеляна Орна-Моут возможности излечиться. Ненавидел лордов за напыщенность и сытую жизнь под солнцем. Ненавидел чернь. Снег. Ветер. Чёрное пламя Зверя. Ненависть, как и боль, наполняла его с головы до пят. Уйдёт боль – уйдёт ненависть. Так он думал и продолжал искать то единственное лекарство, что излечит тело и разум.

– Теперь несколько вопросов задам я.

Адара посмотрела на него смелее, чем раньше. Глаза поблёскивали, но этого было мало. Две-три чарки, и дева размякнет. Чувство вины за опоздание, хмель, доверительные отношения после открытой беседы – всё это сделает её податливой, он возьмёт куда больше, чем может дать жена или наложница.

– Увы, милорд, моя жизнь проста и не впечатлит человека вашего положения.

– Люди живут одну жизнь, лицедеи – сотню. Я с собой не могу справиться, вы же примеряли множество личин. Как не затеряться среди них?

Лесть – хорошее оружие, им можно уколоть и лорда, и нищего.

– Среди лицедеев ценят умение потерять себя. Смею вас заверить, наша труппа давным-давно погребена под ворохом платьев и горами грима. Найти достойный образ, сделать его живым, своим, показать людям – вот наша главная цель. Зачем оставаться собой, если можно быть кем угодно?

– Значит, вы всегда в поисках?

– Чем лучше познаешь того, чью личину хочешь примерить, тем достовернее получается образ. Ваш, например, кажется мне крайне интересным.

* * *

Адара ещё спала, когда Мариус поднялся с кровати и дрожащей рукой откупорил один из своих бутыльков. Микстура холодила горло и живот, вышибая пот.

Он чувствовал себя вымотанным – дева вбила его в кровать этой ночью, кастелян старался не уступать гостье ни в чём и теперь расплачивался болью.

Мариус Хорнол влез в кальсоны и простой серый камзол, лишённый вышивки и гербов. Погляделся в зеркало – никто и не скажет, что перед ним стоит владетель ущелья Моут.

Ночью Адара шептала ему, что мало понять личность, нужно понять и голос тела. Стоило бы взять пару уроков, чтобы поменять походку и привычные жесты… Но для этого сгодятся любые другие актеры. В этом улье его интересовал совсем иной мёд.

Кастелян открыл шкатулку и вынул свиток. Провёл бумагой по обнажённому плечу актрисы. Та открыла глаза и послала ему улыбку.

– Милорд привык просыпаться рано?

– Не по своей воле. Прочти.

Она развернула лист и прикипела взглядом к строчкам. Внизу, где обрывалась вязь, на сургуче застыл гербовый оттиск Костяной Ложи.

Мариус помнил содержимое наизусть. Все обвинения, что вменялись труппе Майенарда.

– Проклятие, – нервно прошептала Адара, сжав письмо. – Мы думали, у нас больше времени…

– От Ложа ничего не утаишь и не укроешься даже в такой глуши, как Моут. Мне это не понаслышке известно.

Она встала, не потрудившись прикрыть грудь и белый гладкий живот, ещё не знавший родовых растяжек.

– Вы нас арестуете? – В глазах вспыхнули огоньки страха.

– Это было бы разумно. Сдав тех, кто нарушает алхимический статут, я поставил бы себя добрым другом Ложа. А щит, которым наградил меня король, позволил усидеть в промёрзшем замке. Я ненавижу это место, каждый пучок травы, каждый камень Орна-Моут, но жизнь без возможностей, которые даёт власть, ещё хуже. Кровельный сланец и кирпич, производство которого я наладил, приносят мне достаточно денег, чтобы заводить друзей даже в далёких землях и продолжать поиски того, что мне по-настоящему необходимо.

Она прильнула к нему, заскользила ладонями по камзолу.

– Я буду вашей столько раз, сколько вы пожелаете! Сделаю всё, о чём попросите. Только… только дайте им уйти. Прошу! Умоляю! Станьте моим рыцарем. Нашим рыцарем! Проявите милосердие.

Мариус отодвинул от себя Адару и усадил на кровать. Пожалуй, он мог бы взять её снова, но боль ещё не унялась. Да и корысть его простиралась куда дальше девичьего тела.

– Вчера ты казалась мне умнее.

– Милорд? Я не понимаю…

– Алхимия, дорогая гостья. Всё, что удерживает меня здесь, это алхимия. Запретная, опасная. Заниматься ею в пределах королевства не получится – убийцы Ложа быстро от меня избавятся, а вот в глуши им делать нечего. Майенарда здесь по той же причине, полагаю? Не отрицай, я знаю, что за слухи ходили о твоей труппе. И письмо Ложа читал – их разослали всем лордам королевства.

– Значит, и нашу свободу вы во что-то оценили, милорд?

– Я спрячу Майенарда от мастеров и подсыльных убийц. Здесь это несложно сделать. Но не советую торговаться.

Адара медленно кивнула. На её блестящем от слёз лице застыло выражение страха, паники, беззащитности, и Мариус, чувствуя, как ноют чресла, снова пожалел, что его тело не позволит взять гостью прямо сейчас.

– Проводи меня в вашу мастерскую. Ни один грим не изменит человека так, как меняетесь вы. Кровь, уродства, отсечённые конечности – всё это отнюдь не лицедейский талант, и мне нужна правда. Мы выйдем позади замка и тайно спустимся в Юбку.

Под северной башней их ожидал молчаливый грум по имени Фог. Мариус выкупил его в одной из деревень у семьи земледельцев. Парень был нем с рождения, грамоту не знал и покидал северную башню лишь сопровождая кастеляна. Отличный спутник для тайных вылазок.

Фог заседлал двух кобыл для гостьи и кастеляна, а себе вывел серого мерина.

– Он меня пугает, милорд, – Адара оглянулась на грума. Тот, в грубошёрстной одежде и толстом плаще, напоминал мешок, натянутый на камень. Спутанные волосы лежали на плечах и лбу влажными прядями, а водянистые глаза будто смотрели в потроха мира, не замечая ни снега, ни ветра, ни узкой горной тропки, по которой ступал поджарый мерин. Но сегодня раз за разом утыкался взглядом в девушку и вздрагивал. – Нельзя ли отослать его обратно?

– На границе с землями Зверя простак последний, кого стоит бояться, – Мариус усмехнулся. Фог был глуп, но верен и силён, как вепрь. Его дубина раскроила не один череп – в Юбке всегда хватало грабителей и драчунов. – Он не оскорбит тебя ни словом, ни делом. Да и никому не расскажет, что видел.

Юбка встретила их шумом и горьким дегтярным запахом. Из кривых труб гончарных цехов валил дым, лошади копытами ломали застывшую буграми грязь и ледяную слюду на узких улочках.

Чернь разгружала с возов валежник, толклась у кособокой таверны, гомонила и шумела. Чумазые дети гоняли кур и гусей по дворам. Дома то липли друг к другу, то расступались, образуя тупики и закоулки. Порой мимо проносились всадники с гербами Орна-Моут на дублетах, люди с корзинами за плечами тащили живность и рыбу к мясникам.

– На нас смотрят, милорд, – Адара держалась в седле неуверенно, но с некоторой грацией, свойственной знатным дамам. Она пришпорила кобылу, и дальше они с Мариусом поехали стремя в стремя. – Вы не боитесь слухов?

– Они видят людей из замка, не более, – спокойно ответил кастелян. – Им некогда разглядывать лица, достаточно одежды.

Фургоны Майенарда стояли на площади. Лишь она в Юбке была замощена булыжником, остальные улицы в лучшем случае посыпали щебнем или толчёным кирпичом. Над площадью поднималось холодное приземистое строение, бывшее некогда первой вотчиной стражей ущелья. В ту пору носители чёрного пламени ещё пытались вторгнуться в земли короля, и Острог Моута задерживал их раз за разом. Тела убитых сжигали, а кости закапывали глубоко в холмах, прозванных впоследствии курганами зверолюдей.

Сцену, на которой выступали двумя днями ранее лицедеи, уже разобрали и развели фургоны, служащие её основой, в стороны. Майенарда квартировали в Остроге, получив три холодные комнаты и доступ к скрытому в недрах укрепления колодцу.

– Фог, привяжи лошадей и заходи. Мне спокойнее, когда ты рядом.

Мариус выбрался из седла и помог спуститься Адаре. Девушка была отнюдь не лёгкой, и от натуги в спине кастеляна поселилась боль.

Грум мрачно таращился на кастеляна и девушку.

– Оглох? – Мариус дал парню затрещину. – Эта девушка не для тебя, так что подбери слюни и делай, что велено.

Промычав что-то невнятное, Фог поспешно завёл кобыл и мерина под дощатый скат и принялся неловко накручивать поводья на коновязь. Возле седла на его скакуне висела дубина, окованная медными кольцами, и простак поскорее схватил её и примостил на поясе.

– Прошу, – Мариус отворил дверь и пропустил Адару вперёд.

Летом он отправлял гарнизонных солдат в Острог Моута, здесь было прохладно и просторно. Зимой же они квартировали у жителей Юбки, потому что старое строение невозможно было отопить. Кажется, в левом крыле местные хранили бочки с мочёными клубнями и квашеной капустой. Из правого же пахло ароматными маслами и чем-то едким, летучим, отчего ноздри Мариуса запекло.

– Клео! – позвала Адара, входя в мрачную комнату, пол которой был завален тюфяками.

Мариус вошёл следом и огляделся. Здесь и вправду оказалось пять человек. Три женщины и два мужика. Одни что-то шили, другие сидели за столом и разглядывали старую дорожную карту. Сундуки стояли вдоль стен. Громадные, пузатые, окованные железом.

– Клео, это милорд Мариус Хорнол.

Плешивый мужичок, зачёсывающий остатки волос наверх, встал из-за стола и вытер руки о пёструю рубаху.

– Снова рад приветствовать, милорд кастелян! – голос у него был медовым, глубоким и сильным, совершенно неподходящим пухлому лицу. – Надеюсь, наша Адара скрасила вам вечер?

– Мы славно провели время, благодарю. Но я хочу ещё. И день принесёт нам всем куда больше радости.

Мариус уселся в старое скрипучее кресло и сложил руки на коленях.

– Покажи им письмо, Адара.

Девушка сунула изрядно помятую бумажку Клео. Тот, едва закончив читать, тут же передал её остальным Майенарда.

– Повезло, – хмыкнула белокурая девушка. Пожалуй, она была милее Адары, но ниже и крепче. – Мы почти управились.

– Повезло, – согласился Клео. – Опоздай мы хоть ненадолго, и всё закончилось бы в Гориновом порту.

Адара прошла к одному из сундуков и открыла крышку. Разделась, будто взгляды её не смущали, и бросила одежду комом на пол.

– Значит, слишком много везучих собралось в этой комнате, – Мариус усмехнулся. – Вы нашли защитника, я – знания.

– Стало быть, вы уже сторговались? – Клео покосился на Адару.

– Милорд нашу свободу уравнял с нашими тайнами.

В комнату вошёл Фог. Он мрачно осмотрелся и вдруг положил тяжёлую, заросшую густым чёрным волосом ладонь на плечо Мариусу. Тот быстро скинул руку грума.

– Знай своё место! – Кастелян оглянулся.

Лицо простака покрывал пот. Широкая грудь часто вздымалась, из-за покусанных губ вырвалось мычание.

– Ну, стало быть, расплатимся поскорее, – Клео потёр ладони. – Мне не терпится съехать из этих руин. Как тебе замок?

– Рухлядь, – Адара так и стояла возле сундука, не торопясь одеться. – Ни сада, ни горячих ванн.

Мариус переводил удивлённый взгляд с одного лица на другое.

– Я не заикался про замок.

– Само собой, – ответила Адара, – щедрость у вас не в чести. Как и жалость, сочувствие и простая доброта. Лорд есть лорд, как его ни назови. Уж кому-кому, а вам, Мариус Хорнол, должно быть хорошо известно, как тяжело жить под надзором Ложа. Уж кто-кто, а вы должны понять нас лучше других. Но – всё туда же. И ноги перед ним раздвинь, и ртом ублажай, а потом ещё и тайну отдай.

– Это в порядке вещей для них, дружище, – Клео усмехнулся.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.