Татьяна Васильницкая
Песенник

Bella ciao

¹

– пролог

В половину пятого утра солнце мало того, что успело вынырнуть из тёмно-синей Невы на бледно-голубое июньское небо, так ещё и начало пригревать. Анатолий Кимович – пенсионер, ветеран труда и коренной житель проспекта Обуховской обороны, вышел на прогулку со своим псом по имени Мурзик. Пока лохматый чёрный двортерьер орошал ближайшее дерево, его хозяин услышал пение – звонкое, на два девичьих голоса. Не самое стройное, но несомненно, прелестное. И песня была знакомая. Пожилой мужчина сначала решил, что ему послышалось, но вскоре явственно различил: «О Белла чао, Белла чао, Белла чао, чао, чао…» Под эту песню он танцевал с будущей женой, которая была тогда ещë студенткой педагогического института. Которая теперь уже два года как лежит в земле. А вот показались и исполнительницы – две девушки, взявшись за руки, шли по трамвайным рельсам. Поравнявшись с внезапным слушателем, они пропели:

– È questo il fiore del partigiano

morto per la libertà!

Улыбнулись, помахали и зашагали дальше.

– Но за свободу родного края мы будем драться до конца! – пропел Анатолий Кимович в ответ и потянул Мурзика за поводок – домой.

Ранние певуньи (чисто теоретически – поздние, ведь они ещё не ложились спать) были одеты в одинаковые светло-голубые джинсы, одинаковые белые кеды с цветной акриловой росписью, и очень похожие чёрные футболки, только на одной было написано «Dritte Wahl», а на другой – «Адаптация». У обеих были длинные русые волосы: у одной – чуть темнее и распущенные, у другой – чуть светлее и заплетённые в две косички. Если ты, дорогой читатель, знаком с моей книгой «Гербарий», то давно узнал Лизу Фельдман и Свету Янковскую. В чём-то их жизнь поменялась: Лиза забросила немецкий язык и основательно взялась за психологию; Света начала учить итальянский (этим и объясняется исполнение Bella ciao на языке оригинала) и полгода назад переехала к Лизе. Обе подруги вчера стали дипломированными художниками-реставраторами и пребывали в радостном безалкогольном опьянении. В чём-то их жизнь осталась прежней: у Лизы с тех пор было несколько коротких романов с юношами, не отличавшимися, по субъективному мнению Светы, ни друг от друга, ни от Иннокентия Шишкопара. Они все, как один, носили редкие имена, красиво ухаживали и внезапно исчезали. Личная жизнь Светы состояла из череды безответных влюблённостей в уличных музыкантов, доморощенных поэтов и даже одного актёра-мима. Каждое последующее неожиданное расставание или закономерное равнодушие переживалось легче – обе знали: они есть друг у друга.

Ближе к шести часам утра подруги добрались домой – в коммунальную квартиру на первом этаже; перешагнули через валявшегося в коридоре вусмерть пьяного Саню, и зашли в комнату, которая в последнее время ещё больше преобразилась. Стены были сплошь исписаны цитатами из книг и песен, потолок разукрашен фракталами, кот Бобик охотился за свинозавром Вольдемаром, безуспешно пытаясь лапой достать его из клетки.

– Завтра уже приедут твои хозяева, придурок шерстяной!

Света и Лиза вдруг поняли, что страшно устали – настолько, что готовы рухнуть в постель одетыми.

– Во сколько завтра Люся с Гариком кота заберут? – проговорила Света, засыпая, когда они, всё-таки освобождённые от джинсов и футболок, лежали обнявшись под пустым пододеяльником.

– А я не помню, – отвечала Лиза шёпотом, – позвонят – разбудят.

– Классно им, я тоже в Германию хочу.

– И я. Поехали?

– Ага, денег только надо где-то взять.

– Давай Бобика продадим?

Кот, услыхав своё имя, прыгнул с тумбочки на кровать, приземлившись ровно между подушками и угодив Свете хвостом прямо в глаз.

– Трамвайное отродье! – возмутилась она.

– Чёрт! – спохватилась вдруг Лиза, – совсем забыла, завтра же ещё Назар приедет!

– Понятно, хрен на рыло мы выспимся.

– Выспимся в следующей жизни.

– Ты и в прошлой так говорила!

Если бы на Марсе…

²

У Люси было совершено уникальное состояние. Оно выражалось в новом платье, тщательно подобранных аксессуарах, безукоризненном маникюре и целом ворохе противоречивых чувств, мыслей и воспоминаний. Называлось это состояние «лучший друг женится». Впервые Люся радовалась, что её любимый в отъезде.

«Гарик, извини, но на свадьбу пригласили только меня одну».

«Рома, ты сильно расстроишься, если я приду вместе с Гариком?»

Изо дня в день Люся взвешивала эти две фразы на весах своей совести, и чаши неизменно оставались на одном уровне, причём обе одинаково давили своей тяжестью. Когда Гарик сообщил, что его позвали сыграть квартирник в Саранске и отправился в гараж колдовать над «Копейкой», у Люси с плеч свалился целый вагон чугунных болванок. Облегчение, впрочем, не только не спасло от грусти, но даже усугубило её. Так уж сложилось: два человека, которые так много значили для Люси, на дух не переносили друг друга. «Меня от его говора затряхивает» – аргументировал Рома после первой и единственной встречи с Гариком, произнеся слово «говор» на украинский манер. «Что-то он уж больно умный» – выдвинул Гарик ответный аргумент. Люсе осталось только принять обе эти данности.

И вот теперь она подписывала свадебную открытку, вкладывая в ровные аккуратные строчки всю теплоту и нежность. А теплота и нежность по отношению к Роме имела такие масштабы, что, пожалуй, хорошо, что Гарик их не представлял. Впрочем, их и сама Люся не особо представляла.

«Ёшкин кот! Да мы пять лет знакомы!»

Люся в мельчайших деталях помнила то утро в конце лета. Советское здание учебно-курсового комбината; догорающее солнце августа в окнах технического класса; электросхемы и детали трамвая на стенах; лысый седобородый преподаватель, который, судя по внешнему виду, работал ещё кучером на конке. Щурясь сквозь толстые стёкла очков, он вглядывался в журнал и громко зачитывал список группы.

– Иногда Роман Андреевич!

– Здесь!

Люся вместе со всеми устремила свой взгляд на обладателя столь загадочной фамилии. Им оказался парень лет двадцати, очень точно, и, по-видимому, неосознанно косплеящий Александра Демьяненко времён «Операции Ы», даже очки были такие же. Люся, засмотревшись на реинкарнацию Шурика, не сразу сообразила, что ей нужно отозваться, когда преподаватель назвал Решетникову Людмилу Владимировну. А когда отозвалась, уже «Шурик» на неё засмотрелся. «Надо же! – подумал он, – Девушка!» По его заключению, в классе присутствовало несколько баб и тёток разных возрастов, но девушка – всего одна.

На обеденном перерыве они, не сговариваясь, сели за один шаткий пластмассовый столик. Роман Андреевич Иногда взял по талону бесплатный обед, который состоял из сомнительного супа, сомнительной котлеты с сомнительными макаронами, сомнительной сдобной булочки и сомнительного сладкого чая. Люся купила творожную запеканку и стакан компота. Её обед стоил бешеные деньги – сто рублей.

– Ну ты буржуйка! – прокомментировал очкарик с загадочной фамилией, запивая котлету сладким чаем.

– Вовсе нет, голландка!³

– С изразцами?

Люся поразилась тому, что одногруппник понял шутку.

– … и лепниной!

– Я, кстати, Рома.

– Я, кстати, в курсе.

– А ты, значит, Люда.

– Люся.

– Принято.

– Как люди пьют сладкий чай?

– С удовольствием! Тем более, он здесь нужной температуры – не горячий.

– Мсье знает толк в извращениях!

На следующей паре они, снова не сговариваясь, уселись за одну парту. Пока полная преподавательница маленького роста, примерная ровесница своего коллеги с первых двух пар, трагичным голосом вещала об экипировке трамвайного вагона, Люся и Рома всячески друг друга подкалывали. По дороге к метро они занимались тем же, и удивительное дело: на каждую идиотскую шутку собеседник тотчас же выдумывал ещё более идиотскую, как будто они были давними друзьями.

– Знаешь, мне стыдно, – призналась вдруг Люся, – я училась на преподавателя английского и ничего не понимаю.

– Не переживай, – подбодрил её Рома, – я учился на логиста, но тоже мало что понимаю.

– Ой, а где? В ПГУПС или в АТЭМК?

– В другом городе.

– В каком?

– Далеко. Не важно.

Попрощавшись с одногруппником до завтра, Люся провалилась в пучину вины и стыда, причём, непонимание учебного материала заботило её сейчас меньше всего. Полгода она добивалась от Миши, своего любимого мужчины, разрешения пойти учиться. Полгода он не хотел об этом слышать.

«Это слишком опасная профессия!»

«Туда идёт одно быдло!»

«Зачем тебе работать, я что, плохо тебя обеспечиваю?»

«У тебя не получится, это не для женских мозгов!»

«Какой-нибудь мужик уведёт тебя!»

И вот, когда Мишу, наконец, удалось убедить, что ей в самом деле нужна именно эта профессия, что она сделала в первый же день? Познакомилась с «каким-то мужиком». Они болтали, смеялись. По правде говоря, Люся уже года четыре не получала такого удовольствия от общения с кем-либо. Эти четыре года она ни с кем толком и не общалась. Кроме Миши.

Он появился, когда ей было девятнадцать, и был первым во многом. Можно, конечно, сказать, что Люся никогда никого так не любила, то эти слова – пустой звук, неспособный описать всю мощь и глубину обрушившихся на неё чувств и ощущений. Через две недели Люся, к великой радости тех людей, что её вырастили, переехала к Мише; ещё через два месяца забрала документы из уже давно опостылевшего «Герцовника», решив, что посвятить себя любимому мужчине – лучшее, что можно сделать в этой жизни. Любимый мужчина не имел стабильной работы, жил в основном на деньги от сдачи прабабкиной квартиры в другой прабабкиной квартире, которую регулярно громил, когда напивался. А когда не напивался, дарил цветы и конфеты, приносил кофе в постель и пакеты из магазина, хорошо знал, что такое «прелюдия» и «женский оргазм», и даже мог сбегать в аптеку за прокладками и обезболивающим. Всё это компенсировало любые выходки пьяного Миши: блевотину на батарее, выбитое стекло в кухонной двери, оскорбления на буквы «Ш» и «Б», эпизодическое рукоприкладство (когда его кулаки, движущиеся по весьма кривой траектории, всё же достигали цели). Всякий раз после очередного Мишиного дебоша Люся самоотверженно, даже с каким-то извращённым наслаждением отдраивала всю квартиру, лечила «болеющего» возлюбленного, выслушивала его похмельные раскаяния, смазывала свои синяки кремом и отчаянно верила, что однажды он позовёт её замуж. Замуж Миша, впрочем, звал, и не раз, но только на словах – дойти до ЗАГСа вначале было некогда, а потом он и вовсе решил, что эта бюрократия ни к чему. Появившееся спустя четыре года желание выучиться на водителя трамвая было для Люси таким же диким и иррациональным, как и мысли вроде «Меня не радуют цветы» или «Я, кажется, больше не люблю секс». От всей этой несусветной чуши хотелось отмахнуться, но – вот беда! – не получалось.

А теперь, в придачу к разнообразным контакторам, реле и реостатам, у Люси появился друг, приехавший откуда-то издалека, живший в общежитии и знавший наизусть штук двадцать песен группы «Браво».

– Если бы на Марсе были города… – так он напевал, когда они с Люсей шли на практику в трамвайный парк.

– Я б не встал пораньше, я, блин, спать хочу, – передразнила Люся.

– Ну, почти в рифму, – улыбнулся Рома.

Первым человеком, с которым они познакомились в трамвайном парке, была Оля Светличная. Девчонка ростом полтора метра, в заношенных джинсах, не менее заношенном свитере и оранжевом сигнальном жилете до колен. Поверх жилета на левом плече висела потрёпанная кондукторская сумка, на правом – валидатор⁴. Огненно-рыжие волосы были завязаны в конский хвост, на лице присутствовали веснушки, во рту отсутствовали два передних зуба, в пространстве от которых торчала сигарета.

– Вы к дяде Феде? – спросила девушка детским голосом, оглядев неловко застывших у проходной практикантов.

Люся и Рома вопросительно переглянулись, потом хором ответили: «Да!»

– Он – блядский опиздун. Минут через пятнадцать будет, наверное, – рыжая девушка в приветственном жесте протянула руку в кожаной перчатке с обрезанными пальцами, – Ольга!

Она работала кондуктором с восемнадцати лет. Здесь у неё были два брата-слесаря, папа-водитель и мама-буфетчица. Сейчас Оле было двадцать два. Она умела чинить мелкие трамвайные неисправности, приводить в чувство пьяных, готовить обед из ничего и виртуозно, искусно материться.

Вторым человеком, с которым познакомились Люся и Рома на своём новом месте работы, был инструктор Фёдор Иванович – мужчина лет пятидесяти, с лицом юноши и манерами пионервожатого, который, как и предсказывала Оля, пришёл через пятнадцать минут. Ребята быстро перестали называть его по имени-отчеству, утвердив более подходящее обращение – «дядя Федя», причём, на «ты»; он же, в свою очередь, стал называть своих учеников Люськой и Ромкой, и важно заявил, что в первую очередь нужно выпить чаю.

Третьего человека, которого ребята узнали за этот насыщенный день, звали Саша Бойцов. Он появился на конечной станции, куда Люся въехала на учебном трамвае под чутким руководством дяди Феди. Путь в пять километров с одним-единственным поворотом оказался таким долгим и пугающим, а трамвай ЛМ-68-М, со всех сторон изученный в теории – такой непонятной шайтан-машиной, что левая рука ученицы, мокрая от пота, скользила по рукоятке контроллера, а правая, такая же мокрая – по рукоятке рельсового тормоза.

– Молодец, справилась. Работать сможешь! – резюмировал дядя Федя.

Люся не успела ещё ни отойти от стресса, ни порадоваться, как дверь кабины открылась и послышался грубый, крайне возмущённый мужской голос:

– Ёбаные пневмошланги! Федя! Ты охуел со своими учениками! Можешь им сказать, чтоб не таскались? А то заебали, блять!

– Санёк, – ответил дядя Федя добродушно, – ты чего такой злой, а?

Санёк (лет двадцать пять, взъерошенные волосы, пятидневная щетина, мятый форменный пиджак, под ним – рубашка, тоже форменная, тоже мятая) ничего не ответил, только тяжело вздохнул и закурил.

Когда матерщинник выбросил недокуренную сигарету и уехал, Рома съязвил:

– Ну прямо идеальная пара для этой… сегодня утром болтали, как её зовут?

– Ольга, – подсказала Люся.

– Светличная-то? – переспросил дядя Федя, – Так она с мужиком живёт. Да и Санёк женат. У него жена, между прочим, кандидат филологических наук! Ромка, ты чего рот открыл? Садись, поезжай, твоя очередь!

Учебная практика длилась всего семнадцать смен, но под конец и Люся, и Рома нашли общий язык с шайтан-машиной, выучили правила приёмки и экипировки, а также повадились каждое утро с кем-нибудь болтать в курилке в ожидании дяди Феди. Пару раз они встретили Олю Светличную. В один из разов Рома сообщил ей, что она – белочка, на что та рассмеялась и ответила, что слышит об этом примерно в стотысячный раз.

А потом был экзамен по вождению, день которого Люся никогда не забудет. С утра не произошло ничего криминального, разве что их с Ромой одногруппник чуть не сбил пешехода, получив за это «неуд» и подзатыльник от дяди Феди. Все остальные, благополучно сдали. Люсе достался участок от детской больницы до станции «Купчино», после чего дядя Федя написал в учётной книжке «удовл.» и сказал: «Можешь идти домой!»

Так она и сделала, попрощавшись со всеми одногруппниками и отдельно с Ромой. И пошла в подземный переход. Зачем? Этого Люся не помнила. Ей нужно было совсем в другую сторону. Некоторые люди называют это судьбой.

В переходе играла музыка – подозрительно знакомая. Люся шла на звук. Молодой человек, тощий, как спичка, с длинными волосами, в круглых зеркальных очках, косухе, рваных джинсах и кедах играл на электрогитаре и пел:

На полчаса туда где ты

Носила белые банты

На полчаса туда где я

Был капитаном корабля

«Вот блин, а я без Ромы!» – опечалилась Люся. Но тут же сообразила, что её друг как раз не одобрил бы такое издевательство над своей любимой песней, ведь длинноволосый музыкант исполнял её в колхозно-панковской манере, да ещё и с украинским акцентом. На шипящем комбоусилителе красовалась надпись «Гарик Спичка», рядом лежала кепка с мелочью. Люся бросила в неё пятьдесят рублей.

– Сценический псевдоним у вас, конечно, просто огонь, – сказала Люся, когда музыкант допел песню.

– Это не псевдоним! – возмутился Гарик Спичка, – это моё имя!

Он достал из заднего кармана джинсов синий паспорт и раскрыл перед лицом слушательницы. В нём украинским по жёлто-голубому было написано: «Спiчка Iгор Олександрович». Люся успела также заметить, что он старше её на два года.

– Вот как, – ответила она с интересом, – нечасто такое встретишь, чтобы в переходе «Браво» играли.

– Я сам их играю нечасто. В основном панк-рок: Летова там, «Адаптацию». Но нужно ведь расширять репертуар, – музыкант театральным жестом опустил очки и подмигнул. Так Люся выяснила, что у украинского панка невероятно красивые голубые глаза.

За полтора часа, которые оставались до прихода домой вовремя (Миша строго следил за временем), Гарик рассказал, что приехал автостопом, остановился у друзей, не знает точно, сколько здесь задержится – он вообще постоянно путешествует, в каждом городе бывшего СССР у него друзья, и сыграл штук десять песен, ни одной из которых Люся, к своему стыду, не знала, но все одобрила; особенно её развеселила песня про какого-то Саню Башлачёва, который догоревшим солнышком вниз на землю ёбнулся⁵. Поняв, что новая знакомая не знает, о ком идёт речь, музыкант с воодушевлением поведал о своём идейном предшественнике, выпавшем из окна в возрасте двадцати семи лет, а заодно о понятии «Клуб 27». Потом он, было, переключился на рассказ о сибирском экзистенциальном панке, но тут Люся, взглянув на часы, ахнула, и бросив Гарику нечто вроде «Была рада познакомиться», побежала домой. Миша увлечённо отстреливал монстров по ту сторону монитора, и это было хорошо.

Началась пассажирская практика. Роме достался самый лёгкий маршрут – сорок пятый, и инструктор Саша Бойцов. Злостный матерщинник, вопреки первому впечатлению, оказался добрым, понимающим и технически грамотным. Хорошенько прислушавшись к его матюкам, Рома понял, что в них нет ни капли злости. Люсе повезло меньше – она попала на сорок девятый маршрут к Светлане Викторовне – именно так её следовало называть: только по имени-отчеству и только на «вы». Сама она называла Люсю исключительно Людмилой, придиралась по каждому малейшему поводу, а на любое промедление или непонимание реагировала саркастической усмешкой и вопросом: «Ты что, влюбилась?» А Люся и вправду влюбилась. Спустя три дня после знакомства с украинским музыкантом он приснился ей под утро. Во сне они стояли в переходе метро «Купчино» и целовались. У Гарика была очень нежная кожа. Проснулась Люся от запаха перегара и прикосновения Мишиной щетины. Ей стало тоскливо. Тоска не отпускала на протяжении следующих бесконечных минут, пока Миша делал то, что ей раньше вроде бы нравилось. Как только мучение закончилось и мучитель ушёл на кухню варить кофе, Люся потянулась к компьютеру и набрала, дрожащими пальцами переключая языки: «Iгор Спiчка»; не увидела никого похожего, стукнула себя по лбу, обозвала балдой, набрала заново: «Гарик Спичка». Это было куда ближе к истине – на аватарке красовался тот самый паренёк с гитарой. «Привет! Ты ещё в Питере?» – робко начала Люся. Отправила сообщение и тут же вышла из аккаунта – в комнату вошёл Миша с двумя чашками.

То, что происходило весь следующий месяц, было сущей атомной романтикой⁶ : рваные встречи, жадные поцелуи, объятия до хруста костей, «Со мной такого ещё не было» – хором; Мишина пьяная истерика, разбитый о стену ноутбук, Люсин ночной побег; неспокойная жизнь у друзей Гарика в однокомнатной «хрущёвке» на самом краю Юго-Запада, спешно снятая комната в коммунальной квартире без горячей воды; и бонусом – постоянные придирки Светланы Викторовны. Люся находилась в состоянии перманентного стресса, недосыпа и любовной эйфории. Рома за это время сдружился с Сашей Бойцовым и стал регулярно приносить Оле Светличной печенье «орешки со сгущёнкой».

И вот прошло пять лет. Люся научилась водить трамвай лучше Светланы Викторовны, Гарик выбрил себе ирокез, они вдвоём каждый Люсин отпуск катались куда-то автостопом. Со временем украинский музыкант завоевал определённую популярность в Санкт-Петербурге и купил Жигули-«копейку»; Люся подобрала на работе котёнка Бобика (он был назван в честь трамвая модели ЛМ-2008), и они втроём переехали в двухкомнатную квартиру, в которой регулярно проводили квартирники. Оля Светличная выучилась на вагоновожатую, «починила» зубы, сделала ассиметричную стрижку, стала чертовки элегантно одеваться, бросила курить и мужика, с которым жила. Правда, всё равно иногда материлась, но только к месту. А Рома Иногда сегодня женится. На Оле.

– Не скучай без меня, придурок шерстяной! – попрощалась Люся с котом. Надела туфли на невысоком каблуке, ещё раз оглядела своё отражение в зеркале, ещё раз подавила обиду на Гарика, который всё никак не делал ей предложение, и вышла навстречу догорающему солнцу августа.

Для человека в отпуске Рома Светличный проснулся нечеловечески рано: часы на стене гостиничного номера показывали без пяти девять. Рядом на кровати безмятежно спала его жена Оля, из окна наблюдался пейзаж вылизанной пражской окраины. Роме было неспокойно. «Какого чёрта?» – спросил он себя, – мне двадцать пять лет, я давно живу нормальной, благополучной жизнью, порвал все связи с прошлым, не спился, женился на любимой девушке, даже фамилию сменил!»

Свадьба Ромы была три дня назад. В тесном кругу друзей, с танцами под «Браво», Агузарову и песни из советских кинофильмов. Жених был в клетчатой рубашке, невеста – в светло-голубом платье-поло. Вместо шампанского пили крем-соду, вместо свадебного торта резали арбуз. Весь вечер звучали узкоспециализированные шутки и разноголосый смех, разбавляемый иногда возгласом Саши Бойцова: «Ёбаные пневмошланги!» – им он выражал любые свои эмоции. Оля и Люся танцевали вальс – этим зрелищем невозможно было не наслаждаться.

А на следующий день молодожёны улетели в Прагу. Они здесь уже бывали год назад, всего два дня, во время своей первой поездки по Европе, и в этот раз решили задержаться подольше. Вчера они весь день гуляли по Пражскому Граду, ели мороженое и трдельники, фотографировали павлинов-альбиносов, махали водителям трамваев и разглядывали собор святого Вита. Это было очень похоже на счастье.

– На полчаса туда где ты носила белые бинты, – весело напевала Оля, когда они, до чёртиков уставшие, шли пешком в гостиницу.

– Может, банты? – переспросил Рома.

– Нет, бинты!

Оля засмеялась, крепко обняла мужа и поцеловала в кончик носа.

«Белые бинты» – рассеянно прошептал Рома, вглядываясь в утренний вид из окна.

Перед его глазами против воли возникла тошнотворная картина окровавленных бинтов – плохо пахнувших, местами присохших к ране.

Это было шесть лет назад. Городок с загибающейся промышленностью и процветающей разрухой. Ветхий деревянный дом в частном секторе, в котором Рома жил с котом и отцом-алкоголиком – мама когда-то давно вышла замуж и уехала. Железнодорожный техникум, дававший иллюзию будущего. Влада – девушка на курс младше. У неё был чудовищный украинский говор, каштановые волосы до пояса, тёмно-карие глаза в пол-лица и грудь четвёртого размера. За ней ухаживала вся мужская часть техникума, в том числе преподаватели, но она выбрала Рому – ей нравились приличные ребята. Влада жила одна в собственной квартире. Поначалу Роме нравилось бывать у неё, но вскоре он начал чувствовать, будто его душат: любовь, забота и страсть девушки не знала ни границ, ни тормозов.

В тот вечер Рома честно хотел уйти домой.

– Ромочка, я без тебя не усну! – Влада повисла у него на шее и будто случайно распахнула халат, надетый на голое тело.

– Мне завтра вставать рано, на экзамен.

– То есть экзамен тебе важнее меня?

Рома остался. В девятнадцать лет он не шибко умел противостоять манипуляциям.

На следующее утро, завалив экзамен, он шёл домой и недоумевал, отчего все соседи с его улицы смотрят косо, а потом увидел на месте своего дома пепелище с грудой углей. «Пап, я сколько раз говорил, не кури в постели!» – пронеслось в мутнеющем сознании Ромы. Сгорели все и всë, но больше всего было жалко кота. «Если бы я не остался с Владой – я бы их спас» – думал Рома. Почему-то мысль «я бы сам сгорел» ему не приходила.

Рома нелегально поселился в студенческом общежитии – пятым в четырёхместной комнате, в которой никто, кроме него, не знал, что нужно стирать бельё. Он всячески избегал встреч с Владой, но она настойчиво бегала за ним по всему техникуму и общежитию. Когда в какой-то несчастливый момент они столкнулись лицом к лицу в зловонной комнате и отступать было некуда, Рома не смог сказать ничего лучше, чем: «Уйди, видеть тебя не хочу!» После этого соседи окончательно стали считать его инопланетянином: мало того, что каждый день стирает носки в раковине, так ещё и послал открытым текстом главную красотку техникума. Главная красотка в тот же вечер попыталась вскрыть себе вены кухонным ножом. Получилось у неё только попасть на учёт в психдиспансер и обеспечить весь городок темой для обсуждения на ближайший месяц. Рома так мучился от чувства вины, что забывал ходить на пары и стирать носки. Однажды он пришёл к Владе и целый час слушал, как она не может без него жить, и едва не падал в обморок от вида и запаха окровавленных бинтов.

А через два дня Рому переклинило. Под утро бессонной ночи он оделся, сунул в карман паспорт, накинул на плечо рюкзак и пошёл пешком на вокзал, с намерением сесть на первый попавшийся поезд дальнего следования. Уже через десять минут Рома лежал на верхней боковой полке, совершенно без денег – всё ушло на билет. Поезд увозил его в Санкт-Петербург.

В общежитии трамвайного парка была стиральная машинка и всего два соседа в комнате. Рома устроился кондуктором, и начал работать по две смены, исследуя город, устройство трамвая и крепость собственного здоровья. Через полгода, заработав кучу денег и нервное истощение, Рома начал учиться на вагоновожатого.

Дальше шла светлая полоса: Люся, бесплатные котлеты со сладким чаем, восьмичасовой сон, Саша, новая интересная профессия, Оля, первые нормальные отношения, снятая напополам квартира, повышение квалификации, неплохая зарплата, налаженный быт, поездки за границу. Иногда по ночам снился сгоревший дом, отцовский гроб и кровавые бинты. Никому из новоприобретённых друзей Рома не рассказывал о случившемся – ему было мучительно, иррационально стыдно.

Телефон еле-еле подключился к слабому сигналу гостиничного роутера.

Новое сообщение от пользователя с набором цифр вместо ника.

«Ромочка, поздравляю с женитьбой! Будь счастлив!» Смайлики-сердечки.

Прикреплённое изображение: женская рука, разрезанная от запястья до локтевого сгиба наискосок. Порез глубокий, с неровными краями.

Рома выронил телефон. Оля проснулась и села на постели.

– Кот, ты чего не спишь? Рано же!

Рома не отвечал. Оля придвинулась к мужу и обняла его за плечи.

– Что-то случилось? Расскажешь?

– Белочка, это будет очень-очень долго.

Оля обняла Рому крепче и прижалась к его щеке своей.

– Я тебя внимательно слушаю.

Песня Хорста Весселя

⁷

Среда

Вагоновожатая Люся шла с утренней смены. В её руках был букет из красно-жёлто-рыжих кленовых листьев и одной розовой розы, сорванной с клумбы у Московских ворот. Мысль о том, что скоро весь город завалит снегом, вызвала спонтанное желание притащить домой это буйство красок.

– Я гречу спалил.

Такими словами встретил Люсю Гарик.

– Зачем?

– Ну не нарочно же! – ответил он виновато. Домашняя растянутая футболка обнажала выступающие ключицы и подчёркивала мальчишескую худобу, вылинявший «ирокез» беспомощно свисал на левый бок.

– Я имела в виду «за чем». За каким занятием ты спалил неосторожную гречу? Она собиралась свергнуть президента?

– Да, и поджечь Белый дом.

– Вот видишь, какой ты молодец.

Люся зашла на кухню. Запах был характерный.

– Давай я её выброшу и новую сварю? – предложил всё ещё расстроенный Гарик, – это быстро!

– Даже не думай! В городе, пережившем блокаду, выбрасывать еду – преступление! Тем более, палёная греча – это вкусно. Отвечаю.

– Ну, как скажешь.

На столе стоял стакан с букетом, две кружки зелёного чая, две тарелки подгоревшей гречи с фасолью, зеленью и копчëной грудинкой. Два любящих человека обедали, один вечноголодный кот возмущённо мяукал под столом.

– Я завтра в Москву, – сказал Гарик, опустив глаза.

– Опять? Ты там был совсем недавно.

– Месяц назад.

– Тебя снова пригласили поиграть?

– Не приглашали, но я поиграю. Пассажиры с Рязанки⁸ будут рады.

– А менты-то как!

– Менты на Курском были, – Гарик обнял Люсю, прижал к себе и поцеловал в макушку, – я всего-то на неделю. Честное слово!

Четверг

«Тяжёлая у нас работа: встаёшь в три часа утра и ложишься в три часа ночи!» Так сказал Люсе, Роме и ещё пятнадцати сотоварищам старый седобородый преподаватель из учебно-курсового комбината. Ровно в три часа пропищал будильник. Люся осторожно выскользнула из объятий Гарика, сняла с одеяла Бобика и пошла на кухню варить кофе. Она была счастливым человеком: в большинстве случаев легко вставала по утрам; в любое время, даже ночью, радовалась новому дню; никого не проклинала, даже кофе у неё не убегал. Секрет был простым: Люся любила свою работу. А кофе, кстати, сегодня был с корицей, сгущёнкой и овсяным печеньем. Отглаженный форменный костюм, приготовленный с вечера, ждал на вешалке; в сумку был аккуратно уложен сигнальный жилет, путевые листы, документы и инструменты. Перед уходом Люся поцеловала спящего Гарика. Он ответил на поцелуй, не просыпаясь.

В трамвае-развозке Люся всегда слушала музыку, потому что от разговоров коллег уши мигом начинали кровоточить. Бывало она, наслаждаясь чем-нибудь из сибирского панк-рока или советского синти-попа, вовсе не подозревала, что через два сидения кто-то обсуждает её сексуальную жизнь.

На утреннем выпуске властвовал хаос: очередь в медпункт, очередь в диспетчерскую, очередь в ручечную⁹ ; кто-то всегда опаздывал и просился вперёд, кто-то занимал очередь и убегал, потом прибегал и громко матерился, когда его не пропускали. Люся принимала это всё с буддийским спокойствием, ведь до зоны комфорта оставалось совсем чуть-чуть. Этим утром её персональной зоной комфорта служил вагон модели ЛВС-86-К с бортовым номером 1010, который стоял на Полянке – так называлась площадка для отстоя под открытым небом. 1010 был рад Люсе, хоть и слегка замёрз за ночь. Показатели аккумуляторной батареи соответствовали норме; мотор-компрессор быстро накачал воздух в пневмосистему, все двери открывались, и, что не менее важно, закрывались; внешние световые приборы горели; все электромагнитные башмаки, колёсные шунты и стяжные болты были на месте. Наклейка с телефоном для жалоб тоже никуда не делась. Люся добросовестно засыпала песок в песочницы¹⁰ – по полному ведру в каждую; записала показания приборов в книгу трамвая, настроила зеркала, протёрла пульт влажной салфеткой, поздоровалась с кондуктором – хромой старушкой, которая еле поднялась на высокие ступеньки. В путь!

Поздняя осень – самое сонное время. В половину одиннадцатого утра Люся, подъехав к универсаму «Фрунзенский», увидела очередь из трамваев аж до самого проспекта Славы: что-то случилось. Оказалось, вагоновожатый Коля Неволин уснул во время движения лицом в пульте, а его трамвай впечатался во впередистоящий. Пострадавших не было, кроме самого Коли: у него был сломан нос, и, возможно, жизнь. Люся немного знала Колю: скорее всего, он теперь сопьётся.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Белла чао» (итал. Bella ciao – Прощай, красавица) – народная итальянская песня, исполнявшаяся участниками движения Сопротивления в Моденских горах во время Второй мировой войны и получившая широкую мировую известность в конце 1940-х годов. После первого международного фестиваля молодёжи и студентов, прошедшего в Праге летом 1947 года «Белла чао» была переведена на другие языки, и её можно было услышать также на всех последующих фестивалях молодёжи. В Советский Союз эта песня была «привезена» в 1963 году Муслимом Магомаевым, традиционным исполнителем итальянских песен.

Вернуться

2

«Если бы на Марсе» – песня группы «Браво» из альбома «На перекрестках весны». Автор текста – Валерий Жуков, композитор – Евгений Хавтан. Премьера студийной версии состоялась в 1996 году. Первый исполнитель – Роберт Ленц.

Вернуться

3

«Буржуйка» и «Голландка» здесь – разные виды отопительных печей.

Вернуться

4

Валидатор – электронное устройство, предназначенное для проверки проездных документов.

Вернуться

5

Песня группы «Адаптация» – «Про дома», автор музыки и текста – Ермен «Анти» Ержанов.

Вернуться

6

Альбом группы «Пурген» 2019 года, также песня с этого альбома.

Вернуться

7

Песня Хорста Весселя – политическая песня, которая с 1929 года была маршем Штурмовых отрядов, позже, в 1930-1945 годах, являлась официальным гимном Национал-социалистической немецкой рабочей партии (НСДАП).

Вернуться

8

Рязанское направление Московской железной дороги – среди бродячих музыкантов считается самым «денежным».

Вернуться

9

Ручечная – кладовая для хранения экипировки трамвайных вагонов.

Вернуться

10

Песок предназначен для улучшения сцепления между трамвайным колесом и рельсом. Согласно Должностной инструкции водителя трамвая, запас песка в песочницах должен быть всегда.

Вернуться