Евгений Шацило
Награды они не просили

В атаки шли, сражались, победили,

Пугая смерть отвагою своей!

Вам памятник стоит не на могиле,

Вам памятник – в сердцах живых людей.

Автор:

Шацило Евгений Анатольевич.

Севастополевед. Долгое время изучает вторую Героическую оборону Севастополя. Автор ряда статей и научных публикаций по истории Севастополя. Победитель городского литературного конкурса «Войны священные страницы».

Вместо предисловия

Подвиги тех, кто защищал наш город во время Великой Отечественной войны, не должны стираться из памяти людей. Это и подвигло на написание этой книги.

Выражаю благодарность за помощь в создании книги:

Малаховой Юлии – правнучке капитана второго ранга Рыбалко.

Беликовой Илоне Габровне – старшему научному сотруднику музея Герои-ческой обороны и освобождения Севастополя.

Особая благодарность

Сухановой Анастасии – научному сотруднику музея Героической обороны и освобождения Севастополя.

Отдельная благодарность всем сотрудницам Севастопольской Морской библиотеки имени М.П. Лазарева.

Четыре часа дежурства

Большая и маленькая стрелки сошлись на двенадцати. Полночь. Оперативный дежурный¹ флота капитан второго ранга² Николай Рыбалко поднялся из-за стола, неторопливо прошелся по комнате, чтобы размять ноги, и подошел к стене, на которой висел отрывной календарь: 21 июня 1941 года. Оторвав листок календаря, Николай смял его и выкинул в корзину для бумаг со словами: «Шалишь, брат, уже двадцать второе, воскресенье». Оперативный дежурный неторопливо подошел к окну: погода начинала портиться, небо затягивали тучи.

Город был ярко освещен. На Приморском бульваре и бульваре Военморов постепенно стихала музыка, моряков в городе практически не осталось: кто вернулся на корабль из увольнения, кто давно спал дома, а кто находился на боевом дежурстве. На боевом посту находился и Николай. До конца дежурства оставалось девять часов. Через девять часов он сдаст оперативное дежурство по штабу флота и отправится домой. Естественно, пару часов нужно поспать, отдохнуть, а потом… Слово «потом» предполагало большой выбор. Можно прогуляться по Приморскому бульвару, благо бульвар располагался в нескольких минутах ходьбы от дома: Николай жил возле Артиллерийской бухты. Можно сходить на пляж, можно выбраться за город или погулять на окраине города – на Малаховом кургане, если, конечно, распогодится. А если нет, то придется сидеть дома. Единственное, в чем Николай не сомневался, так это в том, что этот воскресный день, 22 июня, он проведет с семьей. Семья Николая Рыбалко состояла из трех человек: он сам, жена Надежда, работавшая в штабе Черноморского флота телефонисткой, и его приемная дочь Тамарочка. Хотя дочери было уже семнадцать лет, он все равно называл ее Тамарочкой. Николай обожал свою жену и души не чаял в дочери. Его семья была для него чем-то вроде пристани для корабля после трудного боевого похода, местом, где он отдыхал душой. Поэтому лучшим отдыхом, по мнению Николая, был отдых с семьей, а где провести день, ему было безразлично. Герой нашего рассказа Николай Рыбалко был на хорошем счету у командования, чему способствовали его качества: требовательность к подчиненным, умение находить выход из любой ситуации и недюжинный ум. Он никогда не спорил с начальством, все свои умозаключения всегда держал при себе, никогда не высказывая их вслух. Одна неосторожно брошенная фраза могла стоить карьеры, свободы, а нередко и жизни. Карьеристом Николай не был, а вот за семью боялся. Он прекрасно знал, что будет с его семьей, попади он под суд. Попасть под суд в то время было совсем несложно. Начальником он был требовательным, порой жестким, подчиненным спуску не давал, но в меру. По мелочам не придирался, но за ошибки и невыполнение своих приказов карал беспощадно. От подчиненных он требовал точного и четкого выполнения своих приказов и распоряжений. Жизненный опыт показывал, что безнаказанность ведет к более тяжким проступкам. А люди устроены так, что дай им слабину – сядут на голову и ножки свесят. Дал людям слабину – получи по полной за их проступки как непосредственный руководитель. Те, кто давал своим подчиненным расслабиться, ходили в капитанах третьего ранга,³ и то в лучшем случае. Умение находить выход из любой ситуации и его сообразительность сыграли с Николаем злую шутку: его стали чаще, чем других, назначать оперативным дежурным по флоту. Оказываясь в щекотливой ситуации, когда разные инструкции требовали разных приказов и действий, он находил оптимальный вариант решения таких проблем. И поэтому начальство пришло к неутешительному для Николая выводу: когда Рыбалко на дежурстве, можно спать спокойно. Поэтому командующий флотом, зная, что сегодня на оперативное дежурство по флоту заступил капитан второго ранга Рыбалко, со спокойной совестью уехал на дачу и на телефонные звонки не отвечал. Но вот парадокс – на флоте Рыбалко и его подчиненные, как ни странно, считались бездельниками: в мирное время на флоте счиают бездельниками медиков и химиков. А капитан второго ранга Рыбалко был химиком, флагманским химиком, то есть главным химиком всего флота. Эту должность он занимал с лета 1938 года. Из комнаты отдыха, отделенной от командного пункта лишь тонкой перегородкой, слышалось легкое посапывание – это отдыхал его помощник, который будет спать до двух часов ночи. Потом отдыхать до шести утра будет уже он – оперативный дежурный флота, а его помощник будет находиться здесь, на командном пункте. Рыбалко снова бросил взгляд на часы: 00-10. Он улыбнулся: сейчас по всему Черноморскому флоту шла так называемая цепная реакция – доклад наверх о состоянии дел. Дежурный по кораблю принимал доклады от дежурных по боевым частям⁴ корабля и докладывал о состоянии дел на корабле дежурному по эскадре.⁵ У авиаторов дежурный по полку принимал доклады от дежурных по эскадрильям и докладывал в штаб авиации. Так как авиация морская, то она тоже замыкалась на флот. Концом этой цепной реакции был он – оперативный дежурный флота. То есть, в итоге все доклады сойдутся к нему, и к половине первого он будет знать, что где случилось, кто не вернулся из увольнения и о прочих происшествиях. Николай приготовил карандаш и бумагу: на листе бумаги он будет отмечать на скорую руку, во сколько и откуда ему поступил доклад, а потом все это аккуратно и уже не торопясь перепишет в оперативный журнал.⁶

Не прошло и пяти минут, как тишину командного пункта нарушил телефонный звонок – звонили из охраны водного района⁷ с докладом об обстановке в подразделении. Не успел Николай опустить трубку на рычаг, как тут же последовал звонок дежурного по эскадре. Потом звонки посыпались, как из рога изобилия: звонили авиаторы, артиллеристы, тыловики. Содержание телефонных разговоров было примерно одинаковым: капитану второго ранга Рыбалко докладывали, что все, кто отпущен в увольнение, благополучно вернулись, опоздавших нет. Он в ответ напоминал, что на флоте действует готовность номер два,⁸ и требовал соблюдать светомаскировку. Что касается опоздавших из увольнения, то об этом можно было не беспокоиться: те, кто были отпущены на берег, прекрасно знали, чем может обернуться опоздание из увольнения хотя бы на пять минут при боевой готовности номер два. Напоминание о светомаскировке было явно лишним, светомаскировка на кораблях соблюдалась, но по своему опыту Николай знал: разгильдяйства у нас хватает с избытком. Но уж если вдруг кто-то что-то забудет выключить – с Рыбалко спрос маленький, он свою работу выполнил: напомнил, предупредил, проинструктировал, причем это предупреждение зафиксировано все в том же оперативном журнале.

Дежурство медленно приближалось к концу, часы показывали без четверти час. Глядя на часы, Рыбалко подумал, что еще восемь часов – и он вместе с тем, кто будет принимать у него оперативное дежурство, будут стоять перед начальником штаба флота:

– Товарищ контр-адмирал,⁹ капитан третьего ранга Ильичев оперативное дежурство по штабу флота принял!

– Товарищ контр-адмирал, капитан второго ранга Рыбалко оперативное дежурство по штабу флота сдал!

После чего Николай отправится домой.

Однако этому не суждено было сбыться.

Неожиданно, как предвестие чего-то нехорошего, на командном пункте возникла фигура контр-адмирала Ивана Дмитриевича Елисеева, начальника штаба флота, которого Николай вспоминал несколько минут назад. И хотя Рыбалко и Елисеев относились друг к другу с уважением, так как были людьми со схожими характерами, появление Елисеева не на шутку встревожило Николая: не будет же контр-адмирал, начальник штаба флота, приезжать в час ночи на службу ради собственного удовольствия.

– Оперативный дежурный флота капитан второго ранга Рыбалко, – как и положено в таких случаях, представился Николай, но Елисеев только махнул рукой, мол, сиди, не надо этих церемоний.

– Что-то случилось, Иван Дмитриевич?

– Да нет, Николай Титович, ничего не случилось, просто чего-то не спится, бессонница замучила, вот я и решил к тебе заглянуть, может, чайком угостишь.

– Конечно, угощу, пять минут обождете, пока вода закипит?

«Ага, «просто не спится, бессонница!» Что-то тут не так». Рыбалко видел, что начальник штаба лукавит, что не просто так он приехал, что что-то намечается, только ему, капитану второго ранга, про то знать не положено. Чай – это так, для отвода глаз, чай – это потянуть время, это значит, что Елисееву необходимо находиться на командном пункте штаба флота. Но зачем? Что еще придумали наверху? Проверку боеготовности флота? Еще одни учения? Черт его знает, что на уме у московского начальства. А Елисеев, похоже, знает или, по крайней мере, догадывается. Хотя вот сейчас они выпьют чаю, да за разговорами, может, что и прояснится. Иногда хватает одного слова или жеста, чтобы получить информацию. Но и Елисеев тоже не так прост, как может показаться на первый взгляд. На вид простоватый мужик, а внутри кремень. Год войны в Испании, два ордена: Красной Звезды и Боевого Красного Знамени. Да и штаб он держал в ежовых рукавицах. А без этого никак: руководить людьми и быть мягким нельзя.

Вода закипела. Рыбалко уже было собрался заваривать чай, как его намерения прервал телефонный звонок. Николай машинально посмотрел на часы: 1 час 3 минуты.

«Ну и кого еще там бессонница мучает?» – Оперативный дежурный флота капитан второго ранга Рыбалко, – четко отрапортовал он в трубку.

– Нарком флота¹⁰ Кузнецов, – представился звонивший. – У вас там находится контр-адмирал Елисеев, дайте ему трубку.

Рыбалко был крайне удивлен. Сам нарком звонит в такое время?! Что же все-таки случилось?

– Это вас, – Рыбалко протянул трубку Елисееву. – Нарком флота Кузнецов.

Елисеев молниеносно схватил трубку.

Теперь для Николая ситуация начинала более или менее проясняться, все становилось на свои места: и ночное прибытие начальника штаба, и звонок наркома. Ведь Кузнецов не спрашивал, здесь ли Елисеев, нарком знал, что начальник штаба находится на командном пункте. Из этого Рыбалко сделал вывод, что затевается что-то грандиозное, наверняка опять какие-нибудь учения и, может быть, даже с привлечением авиации. «Знать бы, что. Ладно, поживем – увидим».

Размышляя так, Рыбалко внимательно наблюдал за начальником штаба. А Елисеев вдруг слегка побледнел, нахмурившись, произнес: «Слушаюсь, товарищ народный комиссар, будет исполнено», – после чего медленно, словно раздумывая, не ослышался ли он, опустил трубку на рычаг телефонного аппарата. Контр-адмирал находился здесь, но мысли его были где-то далеко, об этом говорили слегка прикушенная губа и отсутствующий взгляд. Рыбалко так и подмывало спросить, что за приказание отдал нарком, но он сдержался.

– Николай Титыч, у тебя водички попить не найдется?

Рыбалко молча налил из стоявшего на столе графина воды в стакан и протянул его начальнику штаба.

Елисеев залпом осушил стакан, перевел дух и посмотрел на оперативного дежурного.

– Вот, что Николай Титович. Надо немедленно отправить машину за командующим на дачу, всем службам флота объявить Большой сбор:¹¹ введена готовность номер раз.¹²

Слова контр-адмирала ударили обухом. Рыбалко начале показалось, что он ослышался. Готовность номер один – это же готовность к войне. Черт, только этого не хватало!

Николаю хотелось, чтобы это было ошибкой, сном или проверкой боеготовности – всем, чем угодно, но только не реальностью, в которой присутствует война.

Рыбалко прошел в комнату отдыха и бесцеремонно стал тормошить своего помощника со словами: «Аркадий Семенович, вставай, нам третий нужен!»

Капитан-лейтенант¹³ Левенталь резко сел на кушетке, на которой только что спал, и полусонным голосом произнес:

– Товарищ капитан второго ранга, вы же знаете, что я не пью, тем более, ночью и на дежурстве.

– А я тебе и не наливаю, да тут и не до выпивки. Давай бегом на командный пункт! – с этими словами Рыбалко вышел из комнаты отдыха. Через минуту за ним последовал его помощник.

Когда Левенталь вышел из комнаты отдыха, у него по спине поползли мелкие противные мурашки: Рыбалко доставал из сейфа большой пухлый белый конверт с красной полосой поперек. Левенталь знал, что этот конверт можно вскрывать лишь в случае начала войны. Это настолько поразило капитан-лейтенанта, что он даже не обратил внимания на находившегося на командном пункте начальника штаба флота.

– Это… как его…

– Аркадий Семенович, по флоту введена боеготовность раз, приказ вскрыть конверт в присутствии двух свидетелей. – Рыбалко указал ему рукой на стул: – Садись, бери оперативный журнал и тщательно в него заноси все, что будет происходить на командном пункте! Каждый звонок, каждый доклад, каждый приказ, каждое слово, каждый вздох, каждый чих, – в общем, все до мелочей должно быть зафиксированно в журнале! Ясно?

– Так точно, ясно, товарищ капитан второго ранга, только как я чихи записывать буду?

– Придумаешь как. Ты, главное, помни: сейчас в твоих руках наша с тобой судьба. Начнется проверка – начнут с оперативного журнала. И тогда твои записи станут либо удавкой на наших шеях, либо нашим спасательным кругом.

– Николай Титович, не переживайте, прорвемся.

– Молодец, Аркадий Семенович, – Николай похлопал своего помощника по плечу. – А начни вот с чего: «В 1 час 12 минут оперативный дежурный флота капитан второго ранга Рыбалко в присутствии двух свидетелей: контр-адмирала Елисеева…»

При этих словах Левенталь вскочил и со словами «Здравия желаю, товарищ контр-адмирал!» отдал честь Елисееву, на что тот в ответ махнул рукой, дескать, сиди уже, тоже мне военный.

– Пиши, время жмет, – Рыбалко ткнул пальцем в оперативный журнал, – «…и помощника оперативного дежурного флота капитан-лейтенанта Левенталя по приказу наркома флота Кузнецова вскрыл конверт», ну, что это за конверт, ты и так знаешь. Ты давай, занеси все подробно, а я изучу бумаги в этом конверте.

Елисеев молча наблюдал за происходящим, сидя на стуле в углу комнаты. Он прекрасно понимал, что Рыбалко сейчас приходится нелегко: не дай бог оступиться и сделать что-то не так – могут и расстрелять.

Прочитав инструкцию внутри конверта и непечатно выругавшись сквозь зубы, Рыбалко взялся за телефон. В трубке долго шли длинные гудки. Николай нервно барабанил пальцами по столу. Наконец трубка отозвалась:

– Дежурный по штабу ПВО¹⁴ капитан Сорокин.

– Сорокин, ты там уснул, что ли?

– Вы бы хоть представились для порядку, – недовольно буркнул Сорокин.

– Оперативный дежурный флота капитан второго ранга Рыбалко! Устраивает? – резко бросил Николай. – Срочно оповестите полковника Жилина, сигнал «Юкон».¹⁵

– А это что еще за зверь такой? – все тем же недовольным тоном поинтересовался капитан.

И тут Рыбалко не удержался от соблазна вставить «шпильку» дежурному по штабу ПВО.

– Вам это по рангу знать не положено, товарищ капитан. Значение сигнала знают Жилин и Перов.¹⁶ Исполняйте! – и повесил трубку.

Последовали звонки в штабы артиллерии и авиации.

Наблюдая, как оперативный дежурный флота обзванивает дежурные службы, Елисеев даже начал подремывать, голос Николая Рыбалко действовал убаюкивающе: монотонный и ровный.

Вдруг Рыбалко саданул кулаком по столу и витиевато ругнулся в телефон:

– Ты что, оглох? Я же тебе русским языком говорю, пять капель нашатыря на стакан воды и дать ему выпить! Да не помрет он, не волнуйся! Все, действуй!

Окончательно проснувшись от громкого голоса, начальник штаба поинтересовался:

– Что-то случилось, Николай Титыч?

– Да как сказать… наш доблестный Русаков¹⁷ опять в глубоком погружении, – Рыбалко щелкнул себя пальцем по горлу. – Даже в очень глубоком. Ему б не авиацией командовать, а водолазами. Но, думаю, скоро должен протрезветь, если все правильно там сделают.

– Это ты про нашатырный спирт? – поинтересовался Елисеев.

– Ну да, он алкоголь из крови здорово выгоняет, проверено.

– Будем надеяться, будем надеяться, – с этими словами начальник штаба поднялся и направился к выходу.

– Товарищ капитан второго ранга, а про нашатырный спирт тоже в оперативном журнале писать? – с ехидцей поинтересовался Левенталь. – Сами сказали – заносить все подробно.

– Пока запиши, что командующего авиацией не удалось найти, а там посмотрим, – ответил Рыбалко и обратился к Елисееву: – Иван Дмитриевич, не торопитесь объявлять Большой сбор, тут вот какая ситуация складывается…

Елисеев остановился и молча посмотрел на Рыбалко, но перебивать его не стал: он знал, что этот человек не будет просто так «мутить воду» и осторожничать, ум Рыбалко ему уже довелось неоднократно оценить.

– Мы с вами оказались в немного незавидном положении. С одной стороны, да, Большой сбор объявлять надо, но вот с другой… С другой стороны, нас с вами могут крепко взять за одно место за паникерство. Вот придет какой-нибудь Кошелев,¹⁸ ну, или кто-то наподобие него, да поинтересуется, а не поддались ли мы на провокацию? Не сеем ли мы панику среди населения своими поспешными действиями? Приказ наркома обороны не подаваться на провокации¹⁹ еще никто не отменял. Сами же читали дополнение к этому приказу…

– Да-да, – задумчиво произнес Елисеев, – я помню, что «Если кто поддастся на провокацию, тому расстрел».

– И введение боеготовности раз это дополнение к приказу не отменяет, – тут же подхватил Рыбалко. – Не мне вам объяснять, кто такие особисты и с чем их едят: на приказы наркома Кузнецова они ложили всем особым отделом.²⁰

Начальник штаба задумался: в словах оперативного дежурного был здравый смысл. Припишут паникерство, да, согласно приказу, на месте и расстреляют. А когда поймут, что ошиблись, поздно будет. Вот только двум расстрелянным красным командирам²¹ от того, что военная прокуратура или особый отдел признает свою ошибку, легче уже не станет. А Большой сбор объявлять надо – приказ наркома. М-да, ситуация!

– Ну, давай, говори, что ты там надумал, вижу ведь, знаешь, что делать.

– Знаю, товарищ контр-адмирал, знаю. Мы объявим Большой сбор, но скрытно, через посыльных. То есть, и сбор объявили, и население не потревожили, и нет никакой паники в городе.

– Тебе б, Николай Титыч, не химиком быть, а дипломатом, Потемкин номер два.

– А при чем здесь Потемкин?

– Да тот половину Европы за нос водил, а ты половину особого отдела, – усмехнулся Елисеев, но тут же посерьезнел. – Обзвони всех дежурных по подразделениям, а я прикажу отправить машину за командующим на дачу. До него, видите ли, дозвониться не могут, вот и подняли с постели меня.

О том, кто поднял Елисеева с постели, Рыбалко спрашивать не стал.

– Если что, я у себя в кабинете. Сейчас все прибывать начнут. Что случится – звони. – И Елисеев покинул командный пункт.

Рыбалко и Левенталь остались вдвоем. Николай начал обзванивать дежурных по подразделениям, а его помощник скрупулезно стенографировал в оперативном журнале все указания, которые отдавал Рыбалко этим дежурным.

Обзвонив всех, кого нужно, Рыбалко задумался. Он представил себе, как сейчас по городу побегут рассыльные. Пока добегут, пока найдут нужный дом, пока добудятся, пока разбуженный командир или старшина распишется в оповестительной карточке, соберется да прибудет на корабль – пройдет, как минимум, час. Пока получат боезапас до полного комплекта, пока заправят корабль под завязку, – в общем, пока доведут его до полной готовности к выхо-ду в море, пройдет еще часа полтора-два. Да добавить полчаса на наше русское разгильдяйство – все три часа выходят. Это где-то, в лучшем случае, в половине пятого, а то и в пять перейдем на полную боевую готовность. Времени не хватает. А если Кузнецов решил проверить боеготовность флота или, что еще хуже, произойдет нападение? Вот тут из-за медлительности может произойти все, что угодно. А если, не дай бог, погибнут люди – Николай был уверен, что эту свою медлительность и осторожность он не простит себе до конца жизни.

И Рыбалко решительно снял трубку.

– Слушаю, Елисеев, – ответила трубка.

– Иван Дмитриевич, это Рыбалко, вы сами сказали, что я могу звонить, если что-то срочное. Не могли бы вы прибыть на командный пункт? Это не по телефону.

– Что-то серьезное? – поинтересовался начальник штаба.

– Более чем, Иван Дмитриевич! Иначе я не звонил бы вам, а действовал самостоятельно.

– Добро. Буду через две минуты.

Когда Елисеев выслушал все доводы Рыбалко насчет Большого сбора, то, задумавшись на мгновение, ответил:

– Семь бед – один ответ. В моем кабинете сидят Владимирский, Моргунов и Кулаков.²² Давай сделаем следующее: Владимирский займется оповещением с кораблей, Моргунов – оповещением с Константиновской батареи. За тобой контроль ситуации, – с этими словами начальник штаба вышел.

Часы показывали 1 час 41 минуту.

– Так, Аркадий Семенович, – Рыбалко присел на стул напротив своего помощника, – кажется, пока мы ничего не упустили, пока все нормально.

– Не все, товарищ капитан второго ранга, вы забыли про светомаскировку города.

Рыбалко со словами «Черт возьми, совсем забыл!» бросился к телефону, сорвал трубку и стал яростно накручивать диск аппарата. Трубка отозвалась после первого же гудка.

– Горком, дежурный.

– Оперативный дежурный флота капитан второго ранга Рыбалко, – четко представился Николай. – По флоту объявлена боевая тревога, – слово «боевая» Рыбалко выделил интонацией.

– Какие мои действия? – уточнил дежурный.

– Надо срочно по городскому ретранслятору объявить, что по флоту объявлен Большой сбор. Слышите, срочно! И второе – вызовите Борисова,²³ он знает, что делать. Сообщите мне ваши фамилию, имя и отчество, чтобы я записал в оперативный журнал, кому отдал это распоряжение. Вы тоже сделайте у себя соответствующую запись.

– Моя фамилия Городнин. Городнин Антон Максимович.

Рыбалко быстро записал данные дежурного на листке бумаги и протянул его Левенталю.

– Повторите, пожалуйста, ваше звание и фамилию, я запишу себе в журнал, кто мне звонил, – попросил дежурный.

Записав звание и фамилию оперативного дежурного флота, дежурный по горкому сказал: «Сделаем, товарищ оперативный!» – и отключился.

Через некоторое время ожил городской ретранслятор. По городской радиотрансляционной сети шло сообщение: «Внимание, внимание! Большой сбор». Рыбалко кинул взгляд на часы: 01-53. «Оперативно, – подумал Николай, – прошло всего двенадцать минут». Буквально через две минуты у Рыбалко создалось впечатление, что город взорвался. Теперь о том, что по гарнизону объявлен Большой сбор, знали даже в окрестных деревнях. Загудели сирены кораблей и судоремонтного завода, одна из береговых батарей производила выстрелы холостыми зарядами, с Константиновской батареи пускали ракеты. А еще через пять минут город разом погрузился во тьму, словно выключили общегородскую лампочку. Но полной темноты не было. Рыбалко с удивлением заметил три горящих маяка: нижний и верхний Инкерманские створные маяки²⁴ и Херсонесский маяк ярко светились в ночи. «Черт знает что, светомаскировка называется». Николай опустил черную плотную ткань, выполнявшую роль занавески, и зажег керосиновую лампу. Теперь свет лампы с улицы виден не был.

Рыбалко поднял телефонную трубку и уже было порывался звонить на Инкерманский маяк, как в помещение командного пункта быстро вошел Елисеев.

– Куда звонишь?

– На Инкерманский маяк, товарищ контр-адмирал.

– Отставить Инкерманский маяк. Инкерманскими маяками Моргунов занимается, нам отвели Херсонесский.

– Есть! Понял.

Два раза Николай пытался дозвониться до Херсонесского маяка, но оба раза трубка отвечала гнетущей тишиной. Подумав несколько секунд, он набрал другой номер.

– Командир 35-й береговой батареи капитан Лещенко, – ответила трубка.

– Оперативный флота капитан второго ранга Рыбалко. Товарищ капитан, там возле вас горит маяк, демаскирует все, что можно. Связи с ним нет, почему – не знаю. Отправьте туда группу людей, чем скорее, тем лучше, его надо срочно погасить. А что там, на маяке, доложите мне или начальнику штаба флота Елисееву.

– Есть! Сделаем, товарищ капитан второго ранга, – ответил капитан Лещенко и отключился.

– Ну, Иван Дмитриевич, все, что можно сделать, я сделал, теперь остается только ждать. Остальное сделают батарейцы, – Рыбалко обернулся к Елисееву.

– Может, за это тебя и ценят, Николай Титович, – за умение не теряться, а быстро находить решение? – одобрительно посмотрел на оперативного дежурного Елисеев.

– Не знаю, товарищ контр-адмирал, не знаю… Может быть… – Николай отвечал слегка рассеянно: его мысли были заняты Херсонесским маяком. – Вы к себе?

– Да нет, с тобой посижу, ты ж меня чаем грозился напоить, да и перекусить не мешало бы. Неизвестно, когда еще нам с тобой удастся поесть, – ответил Елисеев и добавил со смешком: – Между прочим, с нашатырным спиртом твой фокус получился, молодец.

– Какой фокус? – Николай не сразу понял, о чем идет речь.

– Ну, пять капель на стакан воды. Наш доблестный авиатор уже у меня в кабинете сидит. Бледный, правда, но практически трезвый. Наливай, – Елисеев кивнул головой в сторону кипящей воды.

Рыбалко налил чаю себе, Елисееву и помощнику, выложил на стол нехитрую снедь: пару бутербродов да три вареных яйца; кое-что добавил Левенталь, а начальник штаба вытащил из кармана пачку печенья – ужин получился знатный. Ели молча – утомленным суматохой людям хотелось немного побыть в тишине.

Когда время перевалило за половину третьего, погас Херсонесский маяк, а через десять минут и нижний Инкерманский. Верхний Инкерманский маяк продолжал гореть, вызывая недоумение и у горожан, и у руководителей города. Рыбалко нахмурился.

Зазвонил телефон.

– Оперативный дежурный флота второго ранга Рыбалко.

– Командир 35-й береговой батареи капитан Лещенко. Разрешите доложить, товарищ капитан второго ранга, маяк погашен. Вы бы и не дозвонились до него: там кусок провода был вырезан, где-то метров двадцать.

– Спасибо тебе, капитан.

Когда часы показывали без четверти три, вновь раздался телефонный звонок. Николай взглянул на телефонный аппарат почти с ненавистью, потому как каждый новый звонок приносил весть хуже предыдущей. Его помощник уже сидел за столом, раскрыв оперативный журнал, готовый продолжать запись.

– Оперативный дежурный флота второго ранга Рыбалко.

– Дежурный главного поста воздушного наблюдения лейтенант Лукоянов, – представился звонивший. – Товарищ капитан второго ранга, в 2 часа 35 минут поступило донесение с радиолокационной станции поста воздушного наблюдения на мысе Тарханкут: в створе мыс Херсонес – мыс Тарханкут обнаружили неизвестную воздушную цель, идущую с запада. – В голосе звонившего слышалась растерянность.

– Кто докладывал?

– Докладывал капитан Федоров, и этот доклад отмечен в журнале. Только наши технические средства не дают возможности определить направление полета этой цели, – лейтенант как бы оправдывался, мол, тут я не виноват, что у нас такая вот техника.

Николаю даже стало его слегка жалко.

– Как тебя зовут, лейтенант?

– Женя… Простите, Евгений.

– А по батюшке?

– Александрович.

– Вот что, Евгений Александрович, напряги своих слухачей,²⁵ усиль посты наблюдения, но с неба глаз и ушей не спускай, это приказ! – в голосе капитана второго ранга появился металл, а по спине лейтенанта пробежали мурашки. – Не дай боже эти самые самолеты появятся над городом, а ты их промухаешь и мне про них не доложишь, – я тебя лично аммиак нюхать заставлю.²⁶ Ты меня понял? Действуй!

– Есть нюхать, ой простите, есть действовать!! – судя по голосу, лейтенант не сомневался, что Рыбалко осуществит свою угрозу.

– Про аммиак, как я понял, тоже писать не надо, – ехидно заметил Левенталь.

– Не надо, понятливый ты наш, – в тон ему произнес Елисеев и, пристально взглянув на Рыбалко, уже совсем другим тоном поинтересовался: – Что там еще случилось, Николай Титович? Вид у тебя больно озадаченный.

– Да над морем самолет наши наблюдатели засекли, но не знают, ни чей это самолет, ни куда он летит, в общем, темный лес.

– Ты доложи про этот самолет командующему, а я тем временем выясню, наш он или не наш. Сейчас прозвоню своему коллеге Калмыкову и все узнаю.

Рыбалко тяжело вздохнул. Он уже порядком устал от этих телефонных переговоров, и ему казалось, что ближайшую неделю он точно будет избегать разговоров по телефону.

Николай поднял трубку на красном телефоне без диска – это был телефон, по которому оперативный дежурный мог напрямую связаться с командующим флотом. Когда Рыбалко опустил трубку на рычаг после разговора с командующим, его лицо выражало полную растерянность.

– Черт знает что! ( далее непечатно).

– Что командующий?

– Да не доверяет, похоже, наш комфлота радиолокации. Он еще дважды переспросил, уверен ли я, что это был самолет, как будто у нас еще и корабли летают. После чего пообещал в случае ошибки посадить капитана Федорова под арест. Вот такие вот дела. А что у вас, Иван Дмитриевич?

– Да у Калмыкова уже истерический смех был. Ему сначала звонил майор Перов, потом начальник Перова полковник Жилин, а потом я, и все с одним и тем же вопросом: есть ли в небе наши самолеты. Так вот: с нашей стороны полетов никаких не предполагается. Только в четыре утра с аэродрома на Куликовом поле поднимется наш У-2. Так что если и есть над морем самолеты, так это точно не наши. А вот чьи? Неизвестно.

После этих слов в комнате повисла гнетущая тишина. Рыбалко и Елисеев думали каждый о своем, но в итоге оба думали об одном и том же: чьи это самолеты, куда летят, с какой целью? В этой тишине телефонный звонок был сродни разорвавшейся бомбе, он заставил вздрогнуть даже начальника штаба флота, отличавшегося завидной выдержкой. Поднимая трубку, Николай опять отметил время: 3 часа 6 минут.

– Дежурный главного поста воздушного наблюдения лейтенант Лукоянов, – представился звонивший. – Товарищ капитан второго ранга, с поста наблюдения на Константиновской батарее доложили, что слышат шум моторов самолетов. Шум слышен по пеленгу 315 градусов,²⁷ на удалении двадцати километров. Если они не изменят курс, то минут через шесть-семь будут над Севастополем.

– Понял! Зафиксируй у себя в журнале время доклада. Молодец, лейтенант, хвалю.

Едва Рыбалко повесил трубку, как телефон зазвонил снова.

– Оперативный дежурный флота второго ранга Рыбалко.

– Начальник ПВО Севастополя полковник Жилин.

– Иван Сергеевич, должность мог и не называть, я и так знаю, что ты начальник противовоздушной обороны Севастополя, – в голосе Рыбалко появились шутливые нотки.

– Николай Титович, ну а ты мог бы и не говорить, что ты оперативный дежурный флота, – в свою очередь отшутился Жилин, – как будто я не знаю, кому звоню. Догадываешься, зачем?

– Догадываюсь, Иван Сергеевич, догадываюсь, – шутливое настроение оперативного дежурного сошло на нет. Рыбалко тяжело вздохнул. – «Добро»²⁸ просишь на открытие огня. Повиси минуту на телефоне, сам понимаешь, я тоже «добро» запрашивать буду.

– Поторопись, пожалуйста, Николай Титович. Эти самолеты уже на подлете, и я должен знать, как их встретить.

Николай снова поднял трубку на телефоне без диска.

– Слушаю, – голос командующего был усталым.

– Товарищ вице-адмирал,²⁹ докладывает капитан второго ранга Рыбалко: в небе над Севастополем появились неизвестные самолеты. Какими будут наши действия?

На другом конце провода повисла гробовая тишина. Трубка молчала больше минуты. Октябрьский оказался в непростом положении. Должно быть, в тот момент в его голове пронеслись тысячи противоречивых мыслей. С одной стороны, он должен отдать приказ на открытие огня, так как на флоте введена боевая готовность номер один, согласно которой инструкция предписывала сбивать все неизвестные самолеты. С другой стороны, действовал приказ не поддаваться на провокации. А вдруг это война, о возможности которой только что предупредил лично нарком, а он, командующий флотом, не примет необходимых мер? А если это провокация, о возможности которой предупреждал сам товарищ Сталин, и он на нее поддался? Вице-адмирал Октябрьский оказался между молотом и наковальней: он должен был принять очень нелегкое решение – открывать огонь по неизвестным самолетам или не открывать. Командующий флотом не имел права ошибиться, так как в случае ошибки он потеряет не только свой пост, но и голову!

– Есть ли наши самолеты в воздухе? – спросил командующий.

– Никак нет, товарищ вице-адмирал. Согласно докладу полковника Калмыкова, наших самолетов в воздухе нет.

– Имейте в виду, если в воздухе есть хоть один наш самолет, то завтра вы будете расстреляны, – глуховато, но с подчеркнуто металлическим оттенком в голосе ответил командующий.

– Товарищ командующий, так как быть с открытием огня?

– Действуйте по инструкции, – несколько неопределенно ответил Октябрьский.

Рыбалко услышал в трубке гудки отбоя, опустил ее на рычаг и, глядя на контр-адмирала Елисеева, растерянно развел руками. Теперь Николай оказался точно в таком же положении, в котором был вице-адмирал Октябрьский минуту назад. Даже при его решительности и умении взять на себя ответственность психологически тяжело перейти от мира к войне. А отдать приказ на открытие огня боевыми снарядами еще тяжелее. Ситуацию усугубляло полное отсутствие информации о находящихся в небе самолетах. Тут снова зазвонил телефон. Рыбалко схватил трубку в надежде, что хоть кто-то сейчас прояснит ситуацию.

– Оперативный дежурный Рыбалко, – скороговоркой выпалил он.

– Оперативный дежурный ОВРа капитан-лейтенант Щепаченко. Товарищ капитан второго ранга, от наших сигнальщиков поступил доклад, что в небе над Севастополем появились неизвестные самолеты…

– Я знаю! – зло выпалил Рыбалко в ответ. – Чьи это самолеты, мы выясняем, все, отбой! – и Николай швырнул трубку на рычаг, после чего повернулся к Елисееву: – Иван Дмитриевич, что будем делать? По всем канонам надо отдавать приказ на открытие огня. А вдруг это провокация?

– А вдруг нападение? – тут же парировал Елисеев. – Сам подумай, какого ляда нарком привел весь флот в боеготовность раз? А может, ты думаешь, что меня просто так с постели подняли? По-твоему, я так люблю служить, что торчу на этой чертовой службе и днем и ночью? – Елисеев стал переходить на повышенные тона, было видно, что все, что накопилось в нем за эти часы, он выплескивает наружу. Резко выдохнув, уже более спокойным тоном он продолжил: – Знаешь, Николай Титович, за год войны в Испании я усвоил одну простую истину: «Промедление смерти подобно». А что думаешь ты? Только быстро, время жмет!

– Если самолеты летят с целью провокации и в бомболюках бомбы, то, если не мы откроем огонь, могут погибнуть мирные люди, много людей. Откроем огонь – могут погибнуть только двое: вы и я. Я за открытие огня.

Ни Елисеев, ни Рыбалко не думали в тот момент, что принимают решение, которое войдет в историю. Решение, которое сорвет планы гитлеровцев и спасет Черноморский флот. Потом другие – те, кто свалил ответственность на контр-адмирала и капитана второго ранга, будут кричать о принятых мерах, приписывая все заслуги себе. Но это будет потом.

А сейчас Рыбалко поднял лежащую на столе телефонную трубку, поднес ее к уху и отдал приказ ожидавшему ответа полковнику Жилину:

– Открыть огонь!!

Его голос звенел от волнения.

– Имейте в виду, вы несете полную ответственность за это приказание, – Жилин перешел на официальный тон. – Я записываю ваше приказание в журнал боевых действий.

Рыбалко устал: такого нервного дежурства у него еще не было; может быть, поэтому он излишне громко крикнул в трубку:

– Да записывайте куда хотите (далее непечатно), но открывайте огонь!!

Часы показывали 3 часа 12 минут.

– Я буду у себя в кабинете, если что, сразу же звони, – с этими словами Елисеев покинул командный пункт.

Буквально через несколько минут где-то за городом послышались выстрелы. По звуку выстрелов можно было определить, что стреляет всего одна зенитная батарея.

«Наверное, стреляет та, что находилась на боевом дежурстве», – подумал Рыбалко. Машинально он бросил взгляд на часы: 03-15.

Мысли Николая прервал телефонный звонок.

– Оперативный дежурный флота второго ранга Рыбалко.

– Товарищ капитан второго ранга, докладывает оперативный дежурный ОВРа капитан-лейтенант Щепаченко. Тут эти неизвестные самолеты сбрасывают парашютистов, которые приземляются, ну, точнее, приводняются, прямо в бухту. По приказу Фадеева³⁰ на поимку парашютистов отправил дежурные катера-охотники под общим командованием капитан-лейтенанта Глухова. Катера уже вышли в море. О результатах я доложу. – Спасибо тебе, Щепаченко, за образцовое дежурство. Как будут новости, звони без промедлений. – Рыбалко положил трубку на рычаг и обратился к Левенталю: – Все успел записать?

– Никак нет, не все, товарищ капитан второго ранга, – Левенталь улыбнулся. – Тут половину ваших выражений и слов начальника штаба просто невозможно занести в оперативный журнал.

– Нашел время для шуток, юморист хренов! – зло оборвал его Рыбалко и обжег своего помощника таким взглядом, что у того мгновенно пропало всякое желание шутить.

Между тем стрельба усиливалась. Казалось, зенитчики решили посоревноваться, кто больше выпустит снарядов. Жаль, что нельзя взглянуть, что происходит над городом: окно занавешено плотной черной тканью. Здравый смысл подсказывал Николаю, что подходить к окну небезопасно: стреляют-то боевыми. А зенитный снаряд – осколочный, еще какой осколок ненароком залетит. Береженого, как говорят, бог бережет.

Вдруг артиллерийскую канонаду заглушил мощный взрыв, который раздался где-то на окраине города за Центральным рынком. Он эхом прокатился по городу, долго не утихал гул. Что это? Что взорвалось? Где? Николай посмотрел на часы: 3 часа 48 минут.

Он понял, что это война. Эта мысль вызвала у Рыбалко оцепенение. В голове пульсировала только одна мысль: «Война! Война! Война!». Господи, как не хотелось войны!!! Только тех, кто начал эту войну, совсем не интересовало мнение капитана второго ранга Николая Рыбалко, как и мнение миллионов пока еще мирно спавших советских людей.

Мысли дежурного прервал еще один взрыв в районе Приморского бульвара в 3 часа 52 минуты. Рыбалко сжал ладонями голову. Мысль о том, что второй взрыв прогремел недалеко от его дома, оглушила его. Николаю вдруг стало душно, ему не хватало воздуха. Он задул керосиновую лампу и, откинув черную занавеску, высунулся в окно. И плевать ему было на разрывы снарядов – вцепившись руками в подоконник, он жадно пил свежий утренний воздух. На капитана второго ранга Рыбалко навалилась неимоверная моральная усталость последних часов дежурства. Он отошел от окна, сел на стул и несколько минут сидел неподвижно, отрешенно уставившись в одну точку. Мысли его были целиком заняты семьей. Он боялся даже представить, что с двумя самыми родными для него людьми может что-то случиться.

Из состояния оцепенения его вывел телефонный звонок. Рыбалко посмотрел на часы: они показывали ровно 4 часа утра.

На календаре, висевшем на стене, было 22 июня 1941 года.

1. Оперативный дежурный – офицер в составе дежурной смены (боевого расчета) на пунктах управления, штабах и частях, несущих боевое дежурство. Подчиняется командиру соединения или начальнику штаба. При приведении сил в высшие степени боевой готовности руководит этими силами до прибытия командования.

2. Капитан второго ранга – воинское звание на флоте, соответствующее общевойсковому званию "подполковник".

3. Капитан третьего ранга – воинское звание на флоте, соответствующее общевойсковому званию "майор".

4. Боевая часть корабля (БЧ) – подразделение экипажа корабля, обозначенное номером, в ведении которого сосредоточены технические средства по определенному виду вооружений, эти подразделения предназначены для выполнения определенных задач. БЧ-2 – корабельная артиллерия, БЧ-4 – связь.

5. Дежурный по эскадре – офицер из высшего офицерского состава, ответственный за порядок на всех кораблях эскадры. Назначается только во время стоянки эскадры кораблей в бухте.

6. Оперативный журнал – журнал установленного образца, в который оперативный дежурный заносит все полученные или отданные им приказы, доклады, распоряжения, фиксирует все свои действия, связанные с несением оперативного дежурства.

7. Охрана водного района (ОВР) – организация в составе военно-морской базы, предназначенная для охраны основных сил флота в районах его базирования от действий противника со стороны моря.

8. Боевая готовность №2 – повышенная боевая готовность, предусматривающая полный сбор личного состава, подготовка материальных резервов и транспорта к передислокации. В течение 40 минут подразделение готово выдвинуться на позиции.

9. Контр-адмирал – воинское звание на флоте, соответствующее общевойсковому званию "генерал-майор".

10. Нарком – народный комиссар. Ранее армией и флотом управляли два человека: нарком армии и нарком флота. Позже должность «нарком флота» стала называться «военно-морской министр». Во времена Хрущева флот и армию объединили, назначив одного министра вместо двух.

11. Большой сбор – сигнал для построения всего личного состава, свободного от несения вахты.

12. Боевая готовность №1 (номер раз) – готовность вести боевые действия, которая характеризуется выдвижением на боевые позиции. Инструкция предписывала: при появлении танков, самолетов или кораблей без опознавательных знаков считать их вражескими и открывать по ним огонь на поражение.

13. Капитан-лейтенант – воинское звание на флоте, соответствующее общевойсковому званию "капитан".

14. ПВО – противовоздушная оборона.

15. Юкон – кодовое слово, означающее переход на боевую готовность № 1.

16. Жилин Иван Сергеевич – полковник. В 1941 году командовал противовоздушной обороной Черноморского флота.

Перов Николай Михайлович – майор. В 1941 году начальник штаба противовоздушной обороны Черноморского флота.

17. Русаков Павел Васильевич – генерал-майор. В июне 1941 года командовал морской авиацией Черноморского флота. В октябре 1941 освобожден от занимаемой должности с формулировкой «за бытовое пьянство».

18. Кошелев Александр Герасимович – в 1941 году главный военный прокурор Черноморского флота.

19. 15 июня 1941 года был издан приказ без номера «Не поддаваться на провокации!», подписанный наркомом обороны маршалом Тимошенко и начальником Генерального штаба генерал-полковником Жуковым. Из-за расплывчатости некоторых формулировок этого приказа 17 июня издан дополнительный приказ за подписью Жукова, в котором указано: «Если кто поддастся на провокацию, тому расстрел».

20. Особый отдел – подразделение военной контрразведки, которому подчинены органы военного контроля.

21. До 1943 года слово "офицер" в Красной армии не использовалось. Вместо слова "офицер" употребляли слова "командир", "красный командир", "военачальник".

22. Владимирский Лев Анатольевич – контр-адмирал, в 1941 году командующий эскадрой кораблей Черноморского флота

Моргунов Петр Алексеевич – генерал-майор, в 1941 году комендант береговой обороны Крыма. В его подчинении находились все береговые батареи Крыма.

Кулаков Николай Михайлович – в 1941 году дивизионный комиссар (звание, соответствующее общевойсковому званию "генерал-майор"), член Военного совета флота.

23. Борисов Борис Алексеевич – в июне 1941 года занимал должность первого секретаря Севастопольского городского комитета партии.

24. Створные маяки – два маяка со светом разного цвета, расположенные на удалении друг от друга на разной высоте. Служат для ориентира кораблям при входе в бухту. Когда капитан или штурман корабля видит свет одного маяка над другим, это означает, что корабль идет правильным курсом, по фарватеру.

25. Слухач – человек, который с помощью специальных приспособлений прослушивает воздушное пространство на предмет появления самолетов противника.

26. «Аммиак нюхать заставлю» - угроза смерти. Даже непродолжительное вдыхание паров аммиака вызывает ожоги дыхательных путей и остановку дыхания.

27. Пеленг 315 градусов означает, что самолеты приближаются с северо-запада.

28. Здесь: "разрешение".

29. Вице-адмирал – воинское звание на флоте, соответствующее общевойсковому званию "генерал-лейтенант".

30. Контр-адмирал Фадеев Владимир Георгиевич – в 1941 году командовал ОВРом. В 1945 году именно Фадеев возглавит колонну моряков на параде Победы на Красной площади.

Первый выстрел войны

На часах была уже половина восьмого вечера, когда командир зенитной батареи №74 лейтенант Иван Козовник, обойдя все позиции батареи и проверив караулы, неторопливо брел в сторону командного пункта.

Полчаса назад зенитная батарея заступила на дежурство, которое официально именовалось «Боевое дежурство по обеспечению безопасности воздушного пространства над Главной базой Черноморского флота», а проще говоря, батарея должна была охранять небо над Севастополем от налета вражеской авиации.

Смысла этого обеспечения Иван не понимал, потому как по его понятиям едва ли кто-то рискнет напасть на Советский Союз. Но, тем не менее, на охране неба сегодня дежурили две зенитные батареи. Поскольку с севера и востока нападения не ждали, то одна зенитная охраняла небо Севастополя с юга, а вторая – батарея Козовника – с запада.

Вообще Ивану повезло: лишь единицам удается сразу же после окончания училища получить под командование батарею. Как правило, молодые лейтенанты службу начинали командирами огневого взвода,¹ и только через год-два становились командирами батарей. Своей удачей Козовник был обязан майору, который принимал зачеты по стрельбе у выпускников артиллерийского училища. На аттестационном листе тогда еще курсанта Козовника он написал: «Т.(оварищ) Козовник верно понимает политику Коммунистической партии, инициативен, самостоятелен, в трудных ситуациях не теряется. Аттестационная комиссия считает т. Козовника достойным командовать батареей». Благодаря этой приписке, по окончании училища Иван и получил под командование батарею.

Это было в мае 1941 года, когда Германия практически покорила всю Европу. За военными действиями немцев внимательно следил нарком флота Николай Герасимович Кузнецов. Особенно его интересовал захват фашистами военно-морских крепостей. Почти все морские крепости противника фашисты брали с помощью морских либо воздушных десантов, высаживая десантников вдалеке от крепости и нанося удар со стороны суши, где морская крепость к обороне почти не подготовлена. После того как фашисты легко взяли несколько французских и норвежских морских крепостей, адмирал Кузнецов приказал провести рекогносцировку² местности под Севастополем, за которой последовали учения по отражению высадки вражеского десанта на Главную базу Черноморского флота.

Такие учения провели в марте 1941 года вместе с десантниками Киевского военного округа. Здесь надо отдать должное десантникам – они оказались на высоте, а вот флот – не совсем, то есть «вражеским» десантникам удалось Севастополь «захватить».

Мартовские уроки учли, и как результат в мае появилась директива наркомата флота «Наставление по борьбе с воздушными десантами и обороне Главной базы». В течение двух недель было сформировано множество новых зенитных батарей, которые расположили вокруг Севастополя. Эти батареи создавали вокруг Севастополя зенитный оборонительный пояс на случай вражеского десанта. Зенитные батареи располагались по периметру города и были вооружены универсальными³ орудиями, что позволяло батареям не только препятствовать высадке десанта, но и держать сухопутную оборону. Наибольшая вероятность появления десантников, конечно же, со стороны суши, поэтому именно с этой стороны ставили более опытных командиров, а молодых типа Козовника направляли туда, где высадка десанта маловероятна.

Поэтому батарея, которой командовал Козовник, находилась на берегу небольшой безымянной бухты далеко за чертой города, между двумя бухтами. С северо-запада расположилась небольшая замкнутая бухта, которая называлась Круглой. На берегу этой бухты располагался чудесный песчаный пляжик, существующий еще с дореволюционных времен. Старожилы рассказывали, что еще лет тридцать пять назад земли возле этой бухты выделили каким-то ученым для отдыха, и эти ученые построили себе здесь домики-дачки, соорудив «профессорский уголок». А так как это были люди науки, то и назвали они свой уголок «Омега». Купили песок, много песка – его потом на тележках дней десять сюда возили, и сделали песчаный пляж, который тоже назвали «Омега». А недалеко от пляжа соорудили большой деревянный сарай, в котором хранили лодки для морских прогулок по бухте.

После революции «профессорский уголок» стал пансионатом, в котором теперь отдыхали рабочие и крестьяне, а вот сарай оказался невостребован и постепенно приходил в негодность. Вот этот полуразвалившийся деревянный сарай зенитчики 74-й зенитной батареи втихаря ночью разобрали на бруски, доски и кровельное железо для командного пункта. Как результат, командный пункт батареи находился в небольшом самодельном деревянном строении с железной крышей, а не под открытым небом. Из оставшегося дерева батарейцы соорудили себе для проживания полушалаши-полудомики. В такой самодельной хибарке, где гуляет сквозняк, летом не так душно – это не в палатках в крымскую жару ночевать, где спишь, как в бане.

А вот песочный пляжик облюбовало флотское начальство. Часто в Круглую бухту заходили катера, на которых флотские начальники с семьями совершали морскую прогулку с целью покупаться. От Круглой бухты до позиций батареи было около полукилометра, так что на батарею Козовника это большое флотское на чальство особого внимания не обращало, и слава богу.

Западнее нашей зенитной батареи находилась одна из самых крупных севастопольских бухт – Камышовая. На берегу этой бухты расположилась учебная база, в ведении которой находились мишени для учебных упражнений зенитчиков. Мишень имела следующий вид: с поверхности Камышовой бухты взлетал гидросамолет, который тянул на длинном тросе длинную "колбасу" из брезента, накачанную воздухом, и по этой самой брезентовой "колбасе" зенитчики и вели стрельбу. Многие понимали, что толку от таких стрельб нет практически никакого: одно дело стрелять в мишень, маршрут и скорость которой хорошо известны, совсем другое – по самолету, который намного меньше мишени, маневренней, да и неизвестно, откуда появится. Но начальству, похоже, не требовалось научить зенитчиков стрелять, начальству нужен был отчет о том, что боевые стрельбы проведены успешно и командиры орудий получили хорошие оценки.

Так и получилось на учениях, которые закончились только вчера. Учения шли и днем и ночью, и все это время 74-я зенитная батарея вела учебные стрельбы. Вводные⁴ из штаба сыпались одна за другой. Дважды зенитчиков «осчастливил» своим присутствиием командующий береговой обороной генерал-майор Моргунов, который к учениям относился серьезно, по принципу «если завтра война»: любил не только поприсутствовать на учениях, но и дать парочку вводных, а потом устраивать разбор полетов с выводами из допущенных ошибок. Первый из двух визитов Иван Козовник вспоминал, скрипя зубами, – это когда Моргунов дал вводную «химическая атака», то есть всю стрельбу надо было проводить в противогазах. А примерно у половины батарейцев противогазов не оказалось. Тут дело вот в чем: много чего бойцу положено таскать с собой во время учений, в итоге карманы оттопыриваются, стесняя движения. Вот и делают бойцы следующее: противогаз вытаскивают из противогазной сумки да прячут подальше, а в саму сумку складывают все, что может пригодиться на учениях. А поэтому по команде: «Химическая атака!» – под гневным взглядом генерала из сумок извлекались не противогазы, а перевязочные пакеты, кисеты с махоркой, сухари, сменные портянки, в общем, полный набор неприятностей для командира батареи. И неприятности не замедлили явиться: «разбор полетов» начался "легким волнением моря", перешедшим в такой "шторм", что всю батарею «тошнило» до утра. Хуже всего было то, что с утра Моргунов приказал командиру зенитного полка подполковнику Горскому лично до вечера отрабатывать со своими бойцами «химическую атаку». И тут командир полка постарался на славу: вместо запланированного отдыха он должен торчать здесь у черта на куличках, выполняя обязаности командира батареи, потому и срывал он свое недовольство на зенитчиках, по вине которых ломались все его планы. Мера оказалась более чем действенной: после этого случая Козовник стал лично проверять у всей батареи противогазные сумки на наличие противогаза. Зато через два дня, когда командующий береговой обороной снова приехал на батарею и снова устроил химическую атаку, батарея оказалась на высоте. На седьмой день учений выдохлись не только батарейцы, но и их командир.

Сегодня утром 74-й зенитной батарее перед заступлением на боевое дежурство дали отдых до вечера. Но разве за полдня отдохнешь после недельных учений? Не успели ни в баню сходить, ни белье поменять, проспав все отведенное на отдых время.

Вечером батарея заступила на боевое дежурство, так как на флоте была объявлена боевая готовность номер два. Боевое дежурство – это когда батарея находится в трехминутной готовности: по сигналу «в небе самолеты противника» уже через три минуты она готова вести огонь. Это значит, что зенитчики в полной амуниции находятся рядом со своими орудиями, без сна и отдыха, постоянно оглядывая небо.

Батарейцы расположились возле орудий, курили, травили анекдоты. Курить Козовник не запретил из человеческих соображений, хотя сам был человеком некурящим. Но лейтенант понимал, что если сейчас еще и табак запретить, то бойцы вообще взвоют.

Одно согревало душу Ивана: дежурство будет укороченным – не сутки, как положено, а всего четырнадцать часов, учитывая усталость личного состава батареи. Завтра в девять утра боевое дежурство закончится.

Сейчас, обойдя зенитные орудия своей батареи, Иван направлялся на командный пункт, попутно строя планы на завтра: «Хорошо, что завтра воскресенье: никакого начальства и проверок не ожидается. Утром после боевого дежурства можно будет нормально отоспаться, а потом устроить ПХД».⁵ Так за размышлениями Иван не заметил, как добрался до командного пункта, возле которого пристроился прямо на земле дежурный по батарее Володя Белонин: и не так жарко, и звонок телефона услышишь.

Козовник и Белонин вместе окончили Севастопольское училище зенитной артиллерии и вместе попали на одну батарею. Только вот Козовника назначили командовать батареей, а Белонин получил должность командира огневого взвода. Поэтому Владимир Белонин зачастую называл Козовника «командир», но обращался к нему на «ты». При приближении командира дежурный по батарее встал.

– Все нормально, Володя? – Козовник задал этот вопрос для проформы, зная, что сейчас последует положительный ответ.

– Не совсем, командир: никак в штаб не доложу, что мы заступили на боевое дежурство, – ответил Белонин и, видя поползшие вверх от удивления брови Козовника, добавил: – Там все время занято. Нам сегодня сказочно «повезло» – дежурным по штабу стоит наш "инструктор".

– А-а-а, – с досадой протянул Иван, – понятно.

Все командиры батарей зенитного полка знали, что капитан Сорокин, который сегодня стоит дежурным по штабу, был очень большим любителем инструкций и наставлений – пока до печенок не достанет своим инструктажем, спать спокойно не будет. Он мог взять любую инструкцию и прямо по телефону прочитать ее командиру батареи, а потом еще и задать парочку вопросов с целью проверки, насколько внимательно его слушали. За глаза его так и называли «инструктор».

Лейтенант Козовник меж тем продолжал:

– Знаешь, Володя, если гора не идет к Магомеду, то надо обождать, пока Магомед сам придет к горе. То бишь, если не можем дозвониться до штаба, надо всего лишь подождать, когда из штаба позвонят на батарею. Должен же когда-нибудь этот сорокинский инструктаж закончиться.

И Козовник, опустившись на землю, привалился к мягкому земляному бугорку, заложил руки за голову и залюбовался небом. Рядом пристроился дежурный по батарее.

Ждать пришлось недолго: не прошло и десяти минут, как зазвонил телефон.

– Ну, что я говорил? – усмехнулся Иван. – А вот и наш доблестный Магомед, – а про себя добавил: «Чтоб ему пусто было!»

– Помощник дежурного по батарее сержант Рыбак, – раздался голос из командного пункта. – Так точно, товарищ капитан, здесь. – Потом, выслушав, что ему говорили по телефону, Василий Рыбак скорчил гримасу, ясно говорившую «как же ты уже надоел!», и ответил: – Товарищ капитан, прошу вас уточнить поставленную передо мной задачу – какого именно лейтенанта я должен пригласить к телефону: командира батареи лейтенанта Козовника или дежурного по батарее лейтенанта Белонина? – Оба лейтенанта уже втихаря прыскали в кулак. – Товарищ капитан, они оба находятся на одинаковом расстоянии от меня, и я не могу визуально определить, кто из них ближе. Есть, понял! – сержант положил трубку на стол и, подойдя к командиру батареи, четко отрапортовал командиру батареи: – Товарищ лейтенант, вас к телефону, Сорокин.

Улыбку Козовника разом стерли с лица. С крайне недовольным видом, поджав губы, дескать, мог бы и дежурного пригласить к телефону, а не выпендриваться, Иван вошел на командный пункт и поднял лежавшую на столе трубку:

– Командир 74-й зенитной батареи лейтенант Козовник.

– Капитан Сорокин, – представился звонивший. – Козовник! Ити его налево, ты почему ничего мне не докладываешь? Уже почти час прошел, а от тебя ни слуху ни духу.

– Как видите, товарищ капитан, уже докладываю, – Козовник подавил улыбку. – Батарея на боевое дежурство заступила. – И, упреждая наставления Сорокина, быстро продолжил: – На батарее больных нет, незаконно отсутствующих нет, дежурный по батарее проинструктирован, а предупреждение о возможных провокациях доведено до всего личного состава, светомаскировка соблюдается согласно введенной по флоту боеготовности номер два.

– Добро, лейтенант… – И на том конце провода повисла продолжительная пауза.

Козовник, улыбаясь, наслаждался этой паузой: он просто физически ощущал напряженную работу мозга дежурного, который искал, к чему бы придраться в докладе, ведь Сорокину хоть одно наставление, да надо ввернуть. А ему, вроде, обо всем уже доложено, обо всем он проинформирован. Но тут, будто что-то вспомнив, Сорокин спросил:

– Товарищ лейтенант, как ваши бойцы? Отдохнули?

– Есть немного, – победный настрой у Козовника сразу сошел на нет. – До утра-то мы как-нибудь достоим. Хотя люди устали донельзя, выдохлись они, товарищ капитан. – Иван тяжело вздохнул. – Да и в бане неделю не были.

– Товарищ лейтенант, – голос дежурного по штабу приобрел суховато-официальный тон, – вашей батарее было выделено для отдыха целых двенадцать часов. Мало? Дежурство у вас тоже укороченное, скажите спасибо Горскому, его приказ. И тут вы недовольны. Утром сменитесь, и будете отдыхать. После обеда вашей батарее выделят машину свозить людей в баню. Но это будет завтра, а пока ваша основная задача на данный момент – оберегать воздушное пространство Советского Союза, понимаете ли, а не ваньку валять. – С этими словами Сорокин повесил трубку.

– Никто меня не валяет, – злобно буркнул Иван, кладя трубку. После чего сплюнул: – «Оберегать» – слово-то какое загнул, черт тебя подери. Оно-то, конечно, сидя в штабе, легко наставления раздавать, это тебе не под открытым небом батареей командовать!

Хотя Сорокин тоже начинал свою службу с командира огневого взвода, а потом командовал батареей, как и Козовник. Правда, инструкциями и проверкой знания устава он уже тогда мог любого достать до печенок. На батарее Сорокина строго соблюдались все предписанные инструкции, что очень нравилось начальнику штаба Семенову. По мнению начальника штаба, батарея старшего лейтенанта Сорокина была лучшей в полку. Вот и выдвинули Сорокина на командира артдивизиона,⁶ а потом и в штаб забрали, присвоив ему очередное звание «капитан». Хотя есть некоторые, по мнению Ивана, идиоты, которым в штабе не сидится, мол, штаб – это не для них. Именно так и поступил командир 54-й батареи Игнатович,⁷ окончивший то же училище, что и Козовник, только тремя годами ранее: будучи переведенным в штаб на «теплое» место, он начал писать рапорта с просьбой вернуть его на батарею, чего в итоге и добился. «И что тебе в штабе не сиделось, служака, елки-палки!» Мог бы сидеть капитаном в штабе, а из-за своего непонятного рвения сидит старшим лейтенантом где-то на Сапуне, там, куда Макар телят не гоняет.

Размышления Козовника прервал вопрос дежурного по батарее лейтенанта Белонина.

– О чем задумался, командир?

У Ивана не было желания делиться своими мыслями с Белониным, потому как эти мысли касались прямого начальства. А обсуждать начальство, пусть даже с товарищем, Козовник считал опрометчивым. Еще будучи курсантом, он усвоил простую истину: говорить о своем прямом начальстве надо, как о покойнике: либо хорошо, либо ничего.

– Да вот думаю, – Козовник сказал первое, что пришло в голову, – придется нам воевать или нет. Оно как, войной очень даже пахнет, да только кто осмелится на нас напасть? Германия? Вряд ли: у нас с ними договор о ненападении подписан. Румыния? Ха! Надорвется она с нами воевать.

– Я так понял, – продолжил размышления Козовника Белонин, – Польша и Турция тоже отпадают? Иван, не забивай дурным голову. Сдались тебе эти поляки-турки! От того, что ты о них думать будешь, девять утра скорее не наступит. Ого, – глянул он на часы, – уже двенадцатый час, скоро полночь. А сегодня, кстати, самая короткая ночь в году.

– Ну да, – согласился с дежурным командир батареи и задумчиво добавил (знал бы он, что его слова окажутся пророческими): – Только нам она самой длинной покажется, – Иван имел в виду, что особенно тяжело будет утром, когда до долгожданного отдыха останутся считанные минуты.

Но история распорядится по-своему.

– Это точно, – согласился с Козовником Белонин и потер ладонями глаза. – Еще и полуночи нет, а у меня уже в глаза хоть спички вставляй – спать хочется.

– И не мечтай! Ты на службе, – Козовник полушутя погрозил Белонину пальцем. – Ты дежурный по батарее, так что бди!

– Есть бдить и бдють, – улыбнулся Белонин.

Тут Козовник, задумавшись на минуту, предложил:

– Володя, а давай сделаем так: пусть бойцы поспят немного, прямо у орудий, не раздеваясь, – все ж какой-никакой, а отдых. Бойцы выдохлись, дай ты им сейчас хоть десять часов сна – будут спать все десять. И пусть возле каждого орудия дежурит по одному человеку, ну, чтоб поднять остальных в случае тревоги. У нас трехминутная готовность, а чтоб занять место у орудий, этого времени нам хватит с лихвой.

– Согласен, командир. Пойду, по позициям с проверкой пройдусь, заодно и сон разгоню, – с этими словами дежурный по батарее вышел из командного пункта и растворился в темноте.

За ним вышел на свежий воздух и командир батареи. Кинув взгляд на звездное небо, он глубоко вдохнул: «Хорошо-то как…» Его мысли вернулись к разговору с дежурным по батарее.

– А ведь в воздухе действительно витает запах войны. Тьфу-тьфу-тьфу, накаркаю еще тут… – потянувшись, Козовник опустился у земляной насыпи и задумался. Воевать, конечно, не хотелось. Думая о войне, Иван больше переживал не за себя, а за своих братьев – старшего и младшего: старший служил под Ленинградом, младший в районе Одессы – почитай, у самой границы. – Эх, знать бы, как они там, писем не было уже больше месяца.

За размышлениями Козовник не заметил, как задремал. Проснулся он от того, что дежурный по батарее тряс его за плечо.

– Командир, подъем, небо тучами затянуло, с минуты на минуту дождь ливанет, вымокнешь. Давай-ка на командный пункт, там и доспишь.

Иван помотал головой, стряхивая остатки сна, рывком поднялся и вернулся на командный пункт. И вовремя: едва он вошел в помещение командного пункта, как с неба посыпались капли дождя. Иван машинально кинул взгляд на часы: 00-20, уже двадцать минут, как было воскресенье, 22 июня. А через десять минут он уже снова дремал, прикорнув прямо на полу.

Телефонный звонок ворвался в сон Козовника противной трелью. Чертыхнувшись, Иван протер глаза и бросил взгляд на часы: половина второго ночи.

– Командир батареи лейтенант Козовник, – недовольно пробурчал Иван. И, еще окончательно не проснувшись, продолжил: – На батарее больных нет, незаконно отсутствующих нет, дежурный по батарее проинструктирован, предупреждение…

– Козовник, – рявкнула трубка, – ты ничего не перепутал?

– Никак нет, товарищ капитан, – Козовник все еще думал спросонок, что ему звонит капитан Сорокин с очередной инструкцией, – все в порядке.

– Ты там, часом, не пьян? Это оперативный дежурный полка старший лейтенант Телегин. – Голос Телегина звучал официально, в нем чувствовалось сильное напряжение. – Товарищ лейтенант, по флоту объявлена боевая готовность номер один. Как поняли?

Еще не совсем придя в себя со сна, Козовник помотал головой. «Номер один? Приснилось, что ли?»

– Я не ослышался? – уточнил он. – Боевая готовность номер раз?

– Козовник, ты что, глухой?! – Телегин перешел на повышенные тона. – Для глухих и идиотов повторяю – готовность номер один!

– Фьють! – присвистнул Козовник. – Это же готовность к войне. – Иван слегка растерялся. – Товарищ старший лейтенант, уточните, какие будут мои действия?

– Козовник, хрен тебе в ухо! Ты мало того, что глухой, ты еще и неграмотный! У тебя там на командном пункте есть инструкция? – гаркнул оперативный. – Вот и почитай ее очень внимательно, может, что новое узнаешь. И не вздумай там заниматься самодеятельностью, жди соответствующих указаний! – прорычал Телегин и бросил трубку.

«Как пес цепной, честное слово», – подумал Иван и, положив трубку на рычаг, начал усиленно копаться в бумагах в поисках этой злосчастной инструкции. Командир батареи прекрасно знал, что делать при боевой готовности номер два, но ни разу не читал, как он должен действовать при боевой готовности номер один. Во-первых, на флоте еще ни разу не вводили боеготовность номер один; а во-вторых, боеготовность номер один – это готовность к войне, а мысль, что может начаться война, никому не приходила в голову. Наконец инструкция была найдена. Козовник открыл эту инструкцию и начал внимательно ее изучать. Когда он дошел почти до конца, на командном пункте возник Владимир Белонин.

– О, Володя, ты вовремя, – Иван облокотился на стол и подпер руками подбородок. – Давай поднимай людей, пусть находятся на своих местах. – и медленно, точно боясь произнести только что услышанное, тихо проговорил: – На флоте введена боевая готовность номер раз.

После этих слов на командном пункте повисла гнетущая тишина, нарушаемая только звуками ночи. Белонин и Козовник смотрели друг на друга, и их недоуменно-растерянные взгляды были красноречивее любых слов. Этот немой разговор прервал телефонный звонок.

– Лейтенант Козовник, – Иван махнул дежурному по батарее рукой, мол, иди, действуй, – слушаю.

– Капитан Хижняк, – представились на том конце провода. Хижняк был командиром второго артдивизиона, в который входила 74-я зенитная батарея. – Тебе уже сообщили?

– Так точно, товарищ капитан, – как они все надоели своим контролем. – Батарея приведена в минутную готовность, усилено наблюдение за воздухом. Какие еще будут распоряжения?

– Да я и сам пока не знаю, – Хижняк устало вздохнул. – Знаешь, лейтенант, тут явно не до тебя сейчас, все и так на ушах стоят, никто ничего не знает, никто ничего толком сказать не может, все злые и все матерятся. Меня самого двадцать минут назад с постели подняли да в полк на машине привезли. Всем нашим батареям объявили боевую тревогу.

– Это, возможно, продолжение учений? – уточнил Козовник. – Или, может, что похуже?

– Типун тебе на язык! "Похуже!" Накаркаешь мне тут! («Уже накаркал», ругнулся про себя Иван, вспоминая свои недавние размышления) Только этого твоего "похуже" нам еще не хватало!

Хижняк и Козовник прекрасно понимали, что под словом «похуже» следует понимать войну, но и тот, и другой боялись произнести это слово вслух.

– В общем, так, – подвел итог разговору Хижняк, – так как твоя батарея на обеспечении безопасности, то к тебе уже направлена машина, которая доставит снаряды и сухпайки. Если к утру боеготовность номер раз не отменят, накормить личный состав сухпаем, огонь не разводить. Вопросы есть?

– Какие будут распоряжения?

– Вот ты заладил, как попугай! «Какие будут распоряжения»! – Хижняк начал выходить из себя. – А распоряжение такое, – и тут каждое слово Хижняк стал произносить четко и раздельно: – Если над городом появятся самолеты, огня не открывать, возможно, что это провокация. Если будут новые вводные, я сообщу. Все, отбой! – И с этими словами Хижняк прервал разговор.

Иван примерно догадывался, что сейчас в штабе творится: неразбериха, нервозность, растерянность. А ему-то что делать? Он как военный человек подчиняется приказу, но вот четкого и внятного приказа не было.

Есть только инструкции, зачастую противоречащие одна другой, причем этих инструкций столько, что ими можно обклеить все стены командного пункта.

В конце концов, Иван решил, что самое лучшее сейчас это просто ждать, когда ему что-то прикажут. Должна же закончиться когда-нибудь вся эта неразбериха!

За спиной раздалось легкое покашливание. Козовник обернулся: при входе на командный пункт стоял политрук батареи младший политрук⁸ Алексей Сафронкин.

– Что там произошло, командир? Тут про подготовку к войне уже вся батарея гудит.

– Да если б я сам знал! – Козовник резко выдохнул. – В штабе никто ничего не знает, ясность ноль целых хрен десятых. Инструкции пишут одно, командиры приказывают другое, еще это…

И вдруг небо над городом прочертила одна осветительная ракета, потом вторая. Послышались звуки орудийной стрельбы. И хотя город находился далеко, до батарейцев доносились звуки выстрелов и сирены кораблей.

– Елки-палки, – Козовник подпрыгнул, как ужаленный. – Что за чертовщина, никак стреляют? Неужели началось? – в голове был полный сумбур.

Иван схватился за телефон и начал яростно накручивать диск, пытаясь дозвониться до штаба. Бесполезно. После седьмой или восьмой попытки связаться со штабом Иван попытался дозвониться до оперативного по полку Телегина. Как ни странно, но со второй попытки это ему удалось.

– Оперативный полка Телегин, – устало выдохнули на том конце провода.

– Товарищ старший лейтенант, это Козовник, 74-я зенитная…

– Козовник, только тебя не хватало для полноты картины. По гарнизону объявлен Большой сбор, пока больше ничего конкретного сказать не могу. Да, лейтенант, будет звонить тебе наш доблестный "инструктор" – скажешь ему, что все инструкции тобой уже получены от оперативного дежурного Телегина, от командира полка Горского, от Моргунова, от Яковлева,⁹ от черта, от бога, – в общем, от кого угодно, но телефон не занимать, понял? Твоя батарея на боевом дежурстве, так что случись что – тебе первому звонить будут, поэтому постоянно должен быть на связи. А то этот инструктор недоделанный начнет тебе что-то там морочить по поводу и без повода, а главное – линию занимать. Вопросы есть?

– А Сорокин поверит, что мне лично Яковлев-то звонил? – ехидно поинтересовался Козовник.

– А ты сделай так, чтоб поверил! – ответил Телегин и отключился.

Командир батареи в растерянности медленно опустил трубку на рычаг. У него отлегло от души: всполошившие его орудийные выстрелы оказались всего лишь сигналом Большого сбора.

Иван повернулся к политруку.

– Слушай сюда, Сафронкин, – командир говорил тоном, не терпящим возражений. – Ты сейчас пройдешься по каждому орудию, пообщаешься с людьми и успокоишь их.

– И что я им там скажу? – Сафронкин был явно озадачен. – Я же не владею никакой информацией.

– Твою бабушку! – Козовник вскипел. – Как на партсобрании по два часа языком молоть, так тут ты горазд, а как людям пойти сказать два слова, так «не могу, не знаю», – и уже более спокойным тоном добавил: – Алексей Егорович, я не знаю, что ты там скажешь, но бойцов ты должен успокоить. Считай, это приказ. Придумай что-нибудь.

– Шутник ты, командир, что я должен придумать? На собраниях я рассказываю про товарища Сталина, про нашу родную партию, про ее заботу.

– Товарищ Сафронкин! – Тон командира батареи стал приказным. – Вот сейчас вы пойдете туда, – Иван указал пальцем в сторону орудий, – и будете рассказывать батарейцам про товарища Сталина, про нашу любимую партию и про их мудрое руководство. Или вы отказываетесь выполнять приказ рассказать бойцам про мудрое руководство товарища Сталина?

Политрук пробурчал себе под нос что-то невнятное, но шибко ругательное и вышел с командного пункта. Вслед за ним вышел и Козовник. На улице было еще сыро, но дождь уже прекратился. Кое-где в разрывах туч можно было увидеть звезды. Иван все еще никак не мог привыкнуть к резким переменам крымской погоды, которую сами крымчане сравнивали с женщиной: не знаешь, что выкинет в следующий момент.

Иван разыскал дежурного по батарее, который контролировал разгрузку снарядов:

– Володя, ты руководи тут, а я буду на наблюдательном пункте.

Наблюдательным пунктом на батарее служил небольшой окопчик, оборудованный не хуже командного пункта. Этот окопчик имел крышу, в нем был запас еды, воды, стол, скамейка, в углу была постелена солома и даже имелось отхожее место. То есть человек мог сутками не покидать этот наблюдательный пункт, здесь же есть, пить и спать. А назывался такой человек «наблюдатель за воздушным пространством». Но этого названия на батарее никто не помнил, этого человека называли просто «слухач», в шутку «послушник». Рядом с наблюдательным пунктом стояли большие трубы, очень похожие на раструб патефона, и от этих раструбов в окопчик шли узкие шланги, на концах которых находились маленькие пластмассовые соски. Вставив эти соски себе в уши, «слухач» мог прослушивать воздух почти на десять километров. Если он слышал звук самолета, то подавал сигнал, для чего здесь же был установлен корабельный колокол – рында. Если «слухач» слышал звук самолета, то звонил в рынду два раза, потом делал паузу и звонил еще два раза. Услышав колокольный звон «два по два», зенитчики занимали свои места по боевому расписанию.

– Ну как? – спросил Козовник, спустившись в этот окоп. – Слышно что-нибудь?

Находящийся на наблюдательном пункте краснофлотец настолько превратился в слух, что даже не заметил появление командира батареи.

– Дмитриев, – Иван слегка тронул «слухача» за плечо, – слышно что-нибудь?

– А?.. Что? Не… Тишина, товарищ лейтенант. – Все это Дмитриев говорил, не отрываясь от дела, лицо его было сосредоточено. – Я, если что, дам знать.

– Учти, Василь, я на тебя сегодня очень надеюсь. Спать тебе нельзя, ты наши глаза и уши. А завтра дам тебе увольнительную в город.

– Товарищ лейтенант, а можно мне увольнительную на целый день, но так, чтобы я пределы батареи не покидал?

– Не понял… – лейтенант был слегка озадачен просьбой Дмитриева: обычно получив увольнительную, боец мчался в город так, что пятки сверкали, а тут… «не покидать пределы батареи».

– Да пущай меня считают, ну, как бы в увольнении, то есть, меня как бы нет, ну в общем, пусть меня не замечают и не трогают, а я буду отсыпаться. Думаю, до вечера отосплюсь.

– Договорились, – Иван улыбнулся, – в девять сдаем дежурство, а с десяти и до нулей считай, что ты в увольнении.

Дмитриева как «слухача» Козовник очень ценил. Это при приеме нового пополнения в штабе не разобрались, и когда услышали профессию «настройщик роялей», со словами: «Ну вот только пианистов нам не хватало для полного счастья», – направили «музыканта» к молодому командиру Козовнику. Дмитриев оказался просто кладом: он как настройщик роялей обладал тонким слухом, и порой именно этот тонкий слух выручал батарею на учениях. Однажды Дмитриев поразил всех, определив всего лишь по звуку высоту полета самолета.

Козовник снова вернулся на командный пункт. Часы показывали половину третьего ночи. Иван снова взялся за телефон. К удивлению командира батареи дозвониться удалось с первого раза.

– Командир дивизиона Хижняк, – услышал Иван в трубке.

– Лейтенант Козовник. Товарищ капитан, так какие будут наши дальнейшие действия?

– Дондрыт твою пуп амфидер! – примерно такую фразу услышал Иван в ответ. Слушая витиеватые рулады Хижняка, Козовник боялся поднести трубку близко к уху, дабы не лопнули барабанные перепонки, ему казалось, что речевые обороты Хижняка слышны даже на улице. Наконец из трубки донеслось что-то более или менее похожее на литературную речь: – Да вы там, что, сговорились сегодня все, что ли?! Ты уже не знаю какой по счету звонишь мне с одним и тем же: «Наши действия», «наши действия»! Ну пойми ты, Козовник, ну нет у меня никакой информации, я сам без малейшего понятия, что и где там происходит. Вся информация стекается к оперативному по полку, ему и звони. Вот он точно знает, что надо делать.

Командир дивизиона повесил трубку. Козовник, подумав, снова набрал номер.

– Оперативный по полку Телегин, – ответила трубка.

– Лейтенант Козовник. Товарищ старший лейтенант, какие…

– Козовник! – перебил Козовника Телегин. – Ты, наверное, хочешь спросить, какие будут твои дальнейшие действия?

– Так точно, а как вы…

– Это тебе наш хитромудрый Хижняк посоветовал мне позвонить? – Телегин уже напоминал закипающий самовар. – Он сказал, что у него нет никакой информации, так?

– Так, а…

– И этот умник говорил, что вся информация стекается ко мне и я обстановкой владею лучше?! Так?! – голос оперативного уже практически ничем не отличался от рева паровоза.

– Так точно, а откуда…

– От попа Иуды!! – взревел Телегин. – Это чудило дивизионное неплохо устроилось: всех, кто ему звонит, он переадресовывает к оперативному по полку! Я завтра поймаю этого переадресата и устрою ему холодец с хреном!! – Далее то, что пообещал сделать Телегин с Хижняком, заставило Козовника порадоваться, что он не на месте Хижняка. Немного успокоившись, оперативный продолжил: – В общем, так, Козовник, если верить нашему Калмыкову, который тоже уже всех посылает куда подальше, с нашей стороны полетов пока не предвидится. Только в четыре утра с Куликова поля взлетит У-2. Так что увидишь в небе самолет – смело можешь считать его вражеским. Вопросы есть?

– Никак нет, товарищ старший лейтенант, вопросов нет.

Телегин отключился. Не прошло и минуты, как телефон зазвонил снова.

– Командир батареи Козовник, – Иван устало вздохнул, ему уже хотелось разбить аппарат о стену.

– Козовник, это Хижняк, слушай сюда внимательно: если появятся какие-нибудь неизвестные самолеты, огонь не открывать! Возможна провокация. Как понял?

– Да ёклмн!! – вскипел Иван. – Вы там определитесь уже! Телегин говорит, стрелять, вы говорите, не стрелять, черт вас всех разберет!

– Что-о-о??? – изумленно протянул Хижняк. – Телегин приказал открыть огонь? Да это ж… трибунал, да я ему… Да он, что там, ополоумел?! Он так и сказал «открывать огонь»?

– А вы у него сами спросите, – ехидно улыбнулся Иван. – Вот прямо сейчас позвоните ему и спросите. Он с таким нетерпением ждет вашего звонка…

– Некогда мне ему звонить, – уклончиво ответил Хижняк. – Так Телегин приказывал открывать огонь или не приказывал?

– Телегин сказал, что любой неизвестный самолет я могу считать вражеским.

– Фу-у-у-ух, – у Хижняка вырвался вздох облегчения. – Козовник, ты хоть разницу между «считать вражеским» и «открывать огонь» понимаешь? Да, этот неизвестный самолет может быть вражеским, но лететь с целью провокации. А у нас приказ товарища Сталина – на провокации не поддаваться, тебе ясно?

– Так точно, все ясно, товарищ капитан, есть на провокации не поддаваться. Только вы мне сегодня это уже который раз повторяете.

– И еще сто раз повторю, если надо будет! – И Хижняк отключился.

Иван вышел на свежий воздух. Голова уже шла кругом от различных приказов и распоряжений. Каждый вышестоящий начальник перестраховывается, без приказа сверху ничего не делает. Но ему-то, простому командиру зенитной батареи, от этого нисколько не легче. Козовник потер ладонями виски и кинул взгляд на часы: без десяти три. В черном небе уже начала появляться сероватость, ночь сдавала свои права, начинались утренние сумерки: как-никак самая короткая ночь в году.

Иван отправился на поиски дежурного по батарее. Белонина он застал обходящим позиции батареи. Зенитчики не спали, все находились на своих местах.

– Володя, отойдем-ка в сторону, поговорить надо.

– Давай отойдем, – по хмурому лицу и серьезному тону Ивана Белонин понял, что случилось что-то неординарное.

Когда отошли в сторону, Владимир вытащил папиросу.

– Говори, командир, что произошло.

– Тут такое дело… – задумчиво начал Козовник, – вот смотри, у нас есть инструкция, предписывающая сбивать все неизвестные самолеты, считая их самолетами врага, так?

– Ну, так, и что?

– Оперативный дежурный по полку Телегин тоже сказал, что все самолеты я могу считать вражескими, так?

– Ну, так, и что тебя смущает? Я не пойму, куда ты клонишь.

– Вот и получается, что любой самолет, который мы засечем, надо сбивать. А с другой стороны, наш Хижняк приказывает огня не открывать. Есть же приказ на провокации не поддаваться? Вот я теперь и не знаю, что делать: стрелять или не стрелять. Они там наверху друг на друга стрелки переводят, такое впечатление, что у нас не противовоздушная оборона, а железнодорожное ведомство, где все работают стрелочниками. Знаешь, Володя, я на распутье. Вот сейчас, в эту минуту появись над городом неизвестный самолет, честно признаюсь – не знаю, что мне тогда делать.

– Иван, – вздохнул Белонин, – по правде сказать, я даже не знаю, что тебе посоветовать.

Козовник и Белонин замолчали, каждый думал о своем. Но мысли их были одинаковы: о нелегкой командирской доле.

Тишину ночи разорвали два по два удара в судовой колокол. Козовник галопом помчался на наблюдательный пункт, Белонин – к орудийным расчетам. Иван буквально свалился на голову «слухачу» Дмитриеву.

– Василь, что ты там услышал?

В ответ «слухач» помахал рукой, мол, тише. Потом начал говорить. Но говорил тихо, словно на автомате:

– Слышу шум моторов. Звук прерывистый, моторов несколько, значит, не истребитель. А вот чей он, определить не могу, одно могу сказать – не наш. Я такой звук мотора слышу впервые.

И вдруг ярко осветилось небо, по которому начали гулять лучи прожекторов. И хотя прожекторных станций в городе было пятнадцать, каждая по четыре прожектора, но, судя по свету, сейчас работали всего две.

Козовник бросился на командный пункт.

Иван тогда и предположить не мог, что этот самолет-одиночка, который был отправлен с целью отвлечения внимания, благополучно пройдет все наши наблюдательные посты. Он останется не замеченным ни одной службой наблюдения, и его появление над Севастополем в 3-10 будет полным сюрпризом для наших зенитчиков. Именно этот самолет и услышал Василий Дмитриев. Самолет прекрасно был виден в лучах прожекторов, но зенитки молчали: кто его знает, что это за самолет, еще собьешь ненароком – только хуже себе сделаешь. Козовник решил поступить немного по-другому.

– Гавриленко, цель! – крикнул он дальномерщику. – Живо!

– Дистанция 87, высота тринадцать,¹⁰ – меньше чем через минуту доложил ему дальномерщик Гавриленко, что означало: высота километр триста метров и до самолета почти девять километров. – Бесполезно, товарищ лейтенант, не достанем.¹¹

– А нам его как раз и не надо доставать, нам его только припугнуть надо! – крикнул Козовник. – Не приведи господи сбить – неприятности совковой лопатой грести будем, – и уже обращаясь к наводчику Ячменеву, строго предупредил: – Виталик, слушай сюда, прицел бери в стороне от самолета, чтоб не зацепить, но показать ему, что мы и сбить можем, ясно?

– Так точно, ясно, товарищ лейтенант, – с этими словами наводчик припал к приборам. – Есть, товарищ командир, – услышал Козовник его доклад, – выстрел будет в нескольких километрах от самолета.

Батарея изготовилась к стрельбе: надо было напугать самолет, которому вздумалось летать над Севастополем.

Иван задумался. В голове пульсировала только одна мысль: стрелять или не стрелять.

– А, была не была! – махнул рукой Козовник. «Где наша ни пропадала!». Но как только он приготовился дать команду «Огонь!», прожекторы вдруг погасли, цель была потеряна.

– И что там происходит, объясните мне кто-нибудь? – Иван в недоумении развел руками. – Кто-нибудь что-то внятное может мне сказать?

На его вопрос своим звонком ответил телефон. Командир батареи резко схватил трубку.

– Лейтенант Козовник.

– Жилин, – услышал Иван в трубке. – Козовник! Это твоя батарея сегодня на боевом дежурстве? – полуспросил-полууточнил Жилин – Лейтенант, слушай меня внимательно! Приказ начальника штаба Черноморского флота адмирала Елисеева: при появлении над городом любых самолетов открывать огонь боевыми! – Жилин говорил медленно, делая паузы между словами, как бы впечатывая эти слова в мозг Козовника. – Как понял? Повтори!

– Есть, товарищ полковник, при появлении любых неизвестных самолетов над городом открывать огонь боевыми, – четко повторил Иван.

– Молодец, действуй, – и Жилин отключился.

Козовник кинул взгляд на часы: 3 часа 13 минут. Ну слава Богу, теперь у него есть четкий приказ, и он знает, что должен делать. Приказ исходил от начальника ПВО лично: «Стрелять!»

Не прошло и минуты, как небо над городом снова осветили прожектора. И как по команде все зенитчики стали вслед за лучами прожекторов обшаривать глазами ночное небо. Это наблюдение прервал крик дальномерщика Гавриленко:

– Вижу цель, дистанция 82, высота тридцать! – это значило, что самолет шел на высоте в три километра и до него было чуть больше восьми километров.

– Доста-а-анем сволочь, – радостно протянул Козовник и, повернувшись к Ячменеву, крикнул: – Виталий, давай! Только теперь прямо по нему, гаду, да по полной, да осколочным, чтоб этой сволочи пусто было!

– Есть совмещение,¹² – тут же последовал доклад Ячменева.

Иван поднял вверх руку.

– По вра-жес-ко-му са-мо-ле-ту, – командир батареи разделял слова команды на слоги, ему казалось, что так они будут звучать тверже: все-таки не учебная стрельба – боевая, не по мишени – по самолету. И, рубанув рукой воздух, словно выпуская из себя все напряжение, накопившееся за последние часы, гаркнул во всю силу легких: – ОГОНЬ!!!

Рука была еще на полпути вниз, а орудие, которым командовал Григорий Ходорко, изрыгнуло сноп пламени. Выстрел. За ним последовало еще три выстрела остальных трех орудий зенитной батареи.

Часы показывали 3 часа 15 минут. Ни лейтенант Козовник, ни сержант Ходорко и предположить тогда не могли, что только что они вписали свои имена в историю, сделав самый первый выстрел Великой Отечественной войны.

Теперь батарея напоминала потревоженный улей. Выстрелы шли один за другим. Пытаясь уклониться от летевших к нему снарядов, неизвестный самолет стал резко набирать высоту.

Тем временем к стрельбе начали подключаться и другие зенитные батареи где-то с интервалом в одну-полторы минуты. Иван догадался: стрелять начинают те батареи, на которые уже успел дозвониться полковник Жилин с приказом открыть огонь. Постепенно стреляющих зениток становилось все больше.

– Командир, смотри, – Белонин резко хлопнул Козовника по плечу и указал в сторону моря.

Иван кинул взгляд в ту сторону, куда указывал Владимир: на фоне сереющего неба неясно выделялся силуэт самолета. Он приближался к городу со стороны мыса Херсонес.

– Гавриленко, цель! – азартно прокричал командир батареи. – Сейчас мы этого стервеца приголубим!

– Есть цель! – Гавриленко ответил быстро. – Дистанция 46, высота тридцать.

Когда зенитные снаряды стали разрываться перед самолетом, это оказалось большим сюрпризом для его экипажа. Пилоты самолета были абсолютно уверены, что стрелять по ним не будут согласно приказу Сталина. А тут – на тебе! Что-что, а нарваться на снаряды советских зенитчиков в планы неизвестных летчиков не входило. Спасая свой самолет от огня, они развернули машину в сторону моря хвостом к батарее. Теперь попасть в него было весьма затруднительно. Однако, сделав крюк и удалившись на прилич- ное расстояние, неизвестный самолет снова стал приближаться к городу с резким набором высоты. Дальномерщик Гавриленко не терял его из виду, докладывал каждые пятнадцать секунд:

– Дистанция 85. Высота тридцать два-четыре-шесть.

Когда самолет приблизился к городу, зенитчики встретили его таким огнем, что ему не могли помочь никакие противозенитные зигзаги и увертки. И пилоты сделали то, что и должны были сделать в подобной ситуации: они облегчили самолет, тем самым повысив его маневренность. Все, кто наблюдал за самолетами, увидели, как от самолета отделились несколько маленьких точек, вслед за ними раскрылись парашюты.

– Десант, – промелькнула мысль у зенитчиков.

Парашютисты медленно опускались вниз. Спустя некоторое время воздух потряс сильный взрыв, потом второй. Иван машинально взглянул на часы, чтобы зафиксировать время взрыва: часы показывали 3 часа 15 минут. «Стоят».

Самолет тем временем бросился наутек в прямом смысле этого слова. Стрельба постепенно стала стихать.

– Ну, ребята, кто это был, шут его знает, но мы отбились. Это все, что я могу сказать на данный момент, – облегченно выдохнул Козовник, снимая каску и вытирая со лба пот. – Потерь и разрушений на батарее нет…

Раздалось два по два удара в колокол, зенитчики бросились по своим местам, командир – на наблюдательный пункт.

– Василь, что там? Нет же никого, – небо действительно было пустым. – Чего зря тревогу поднял?

– Е-е-есть, товарищ командир, – лицо «слухача» Дмитриева было напряжено, – слышу, что есть. Звук непонятный, глухой такой, очень глухой. Скорее всего, идет на бреющем,¹³ я бы даже сказал, на стригущем: ну очень низко.

– Я понял тебя, – Козовник хлопнул Дмитриева по плечу. – Спасибо, дорогой! – И Иван снова помчался к орудиям. – Ребята! Внимательно смотрим за небом над самой землей: он, гадюка, низко ползет.

– Вижу гада, – кто-то из батарейцев ткнул пальцем в сторону моря: самолет действительно шел над самой водой.

– Товарищ командир, дистанция 20, высота полтора, – выдал Гавриленко, не дожидаясь команды, это значило, что самолет шел всего в ста пятидесяти метрах над водой, и до него было два километра.

Когда батарея открыла огонь по самолету, у пилотов был всего один способ спастись: развернуться носом или хвостом к стрелявшей по нему батарее. И если предыдущий самолет развернулся к батарее хвостом и ушел в сторону моря, то этот развернулся носом, резко и нагло проскочил над батареей, и пошел прямо на город. Свою оплошность пилоты поняли слишком поздно – когда их самолет оказался практически в кольце зенитных батарей и стал великолепной мишенью на фоне уже довольно светлого неба. А учитывая, что к сухопутным зениткам присоединился огонь зениток корабельных, летчикам оставалось только молиться и надеяться на чудо. Попытка набрать высоту только усугубила положение самолета: возле него начали плотно рваться зенитные снаряды. Самолет задымил, и стал снижаться в сторону Константиновской батареи. Иван взглянул на часы, чтобы зафиксировать время: 3-15. «Вот черт, забыл, что стоят».

– Володя, время! – крикнул Козовник дежурному по батарее.

– 4-12. А когда ты успел часы потерять?

– Не потерял, а завести забыл, шрапнель мне в бок.

А самолет тем временем все дальше уходил в сторону моря, за ним тянулся черный густой шлейф дыма. К сожалению, так и не установлено, кто сбил первый вражеский самолет, потому как в него стреляло множество батарей, и чей снаряд оказался для самолета роковым, сейчас уже не скажешь.

Стрельба стихла, и тишина, которая наступила на батарее, непривычно давила на уши. Эту тишину прервал телефонный звонок.

– 74-я батарея, Козовник, слушаю.

– Козовник, это Телегин. Это ты первым стрелять начал?

– Так точно, товарищ старший лейтенант, – в голосе Козовника играл боевой азарт, – мы начали, а что?

– А то, что ты должен был занести это в журнал боевых действий! Только не говори мне, что не до писанины было.

– Угадали, товарищ старший лейтенант, – Козовник улыбнулся, – не переживайте, я все сделаю, успею.

– Слушай сюда, умник, – в голосе Телегина появился командирский тон, – мы до сих пор не знаем, чьи это были самолеты, какого черта они сюда прилетали и что за хрень сбросили на парашютах. Но о нашей стрельбе уже известно в Москве, сюда звонило ну очень большое начальство, ты понял? И если начнутся проверки, то раздачу слонов начнут как раз с тебя. А слонов у московского начальства в избытке. Усек? Отсюда вывод: через десять минут журнал боевых действий должен быть заполнен. – И уже более мягким тоном добавил: – И обязательно укажи всех, кто приказал тебе открыть огонь, это мой тебе дружеский совет.

– Есть заполнить через десять минут! А за дружеский совет спасибо, – улыбнулся Иван.

Но эту благодарность за совет Телегин уже не услышал, потому как после слова «есть» положил трубку.

Ох уж эти бумаги-отчеты! Вздохнув, Козовник открыл журнал боевых действий и приступил к его заполнению. Он записал и звонок старшего лейтенанта Телегина, в котором тот предупреждал о переходе на боевую готовность номер один. Потом указал звонок Жилина, который дал приказ на открытие огня по любым неизвестным самолетам. А когда дошел до записи про первый выстрел, снова машинально посмотрел на часы: 3-15. «Эх, так и не завел». И в журнале боевых действий 74-й зенитной батареи появилась следующая запись: «Огонь по неизвестным самолетам был открыт в три часа пятнадцать минут». «А, минутой раньше, минутой позже – да кто там будет проверять!» Потом во всех послевоенных книгах именно «3 часа 15 минут» и будет временем первого выстрела Великой Отечественной войны.

Сделав эту запись, Иван отложил карандаш и задумался. Он вспомнил, как две недели назад, на каком-то концерте две девочки пели песню «Если завтра война». Тогда к этой песне, как и к понятию «война», относились достаточно легко, не до конца осознавая, что такое война, трактовали это понятие однобоко: война – смерть нашим врагам.

А сегодня он, Иван Козовник, соприкоснулся с войной, и вдруг очень ясно осознал, что война – это гибель не только врагов. Война – это гибель наших, советских, солдат и ни в чем не повинных мирных жителей: женщин, стариков, детей. На эту мысль Ивана натолкнул тот самый взрыв в центре города. И это только начало. Сколько будет длиться эта война и сколько жизней она заберет, Иван тогда не знал. Не знал он и того, что пройдет всю войну, не получив ни одного ранения, будет участвовать в обороне сначала Севастополя, потом Кавказа. Войну он закончит капитаном, командиром артдивизиона, а его грудь будут украшать два ордена и медали, среди которых будет медаль «За оборону Севастополя».

Спустя 55 лет после этих событий, прожив всю оставшуюся жизнь в Севастополе на улице Льва Толстого, кавалер ордена Отечественной войны второй степени полковник в отставке Козовник Иван Григорьевич скончается в военно-морском госпитале 22 июня 1996 года.

Дежурившая в ту ночь медсестра зафиксирует смерть в 3 часа 15 минут утра.

1. Огневой взвод – взвод в составе батареи, состоящий из двух отделений: отделения боепитания и приборного отделения. Отделение боепитания занимается доставкой снарядов на батарею и вывозом отработанных гильз. Приборное отделение работает с ПУАЗО – прибором управления артиллерийским зенитным огнем. Подробнее ПУАЗО описан в рассказе «Из жизни зенитчиков».

2. Рекогносцировка – обследование местности с целью ее изучения для предстоящего размещения или действия войск.

3. Универсальные орудия – артиллерийские орудия, способные вести огонь как по воздушным, так и по наземным целям.

4. Вводная – новые данные об обстановке, задаваемые исполнителю в ходе учений для проверки правильности его действий или умения действовать в сложившейся обстановке.

5. ПХД – парко-хозяйственный день. День, выделенный подразделению для наведения порядка во внутренних помещениях подразделения, стирки, мытья в бане.

6. Артдивизион – подразделение в артиллерии, приравненное к батальону в пехоте. Артиллерийский полк состоял, как правило, из трех артдивизионов.

₇. Смотри рассказ «Из жизни зенитчиков».

8. Младший политрук – воинское звание в политическом управлении, соответствующее общевойсковому званию "лейтенант".

9. Яковлев Николай Дмитриевич – генерал-полковник. В июне 1941 года начальник Главного артиллерийского управления Красной армии.

10. При измерении расстояния до самолета используется единица измерения 100 метров. «Дистанция 87» означает, что до самолета 87х100 = 8700 – 8 километров и 700 метров.

11. Дальность стрельбы орудий 74-й батареи была 9300 метров. То есть, снаряд достигнет самолета противника практически «на излете».

12. То есть, орудие наведено на цель.

13. Бреющий полет – полет самолета над самой землей.

Врешь, не уйдешь.

До завтрака оставалось полчаса. Лейтенант морской авиации Евграф Рыжов неторопливо вышел из казармы, где он только что переоделся, точнее сказать оделся, после утренней зарядки и умывания. Хотя война шла уже чуть больше месяца, летчики все равно каждое утро, если позволяло время, совершали небольшую пробежку, а потом обильно поливали друг друга водой. Иногда свои коррективы вносили налеты немецкой авиации, и тогда приходилось совершать небольшую пробежку к самолету, а вместо обливания водой обильно обливаться потом. Но по утрам появление вражеских самолетов было скорее исключением, чем правилом: утром фашисты имели привычку отсыпаться после ночных вылетов. Это потом, когда будут идти бои за город, фашистские бомбардировщики будут появляться в севастопольском небе с первыми лучами солнца, а в самом начале войны полеты немцев были подчинены распорядку дня. Соответственно, и у наших «соколов» утро проходило более или менее спокойно. Евграф просто обожал эти утренние часы, когда солнце еще не накалило землю и воздух пропитан прохладой и свежестью. Но вот после завтрака, ближе к десяти часам, утро перестанет быть мягким и приятным, а малейшее дуновение ветерка будет бросать в лицо пригоршни жаркого крымского воздуха, от которого не спасает никакая тень.

Рыжов неспешно добрел до лавочки, стоявшей в тени высоких тополей, в стороне от казарм. Эти казармы были еще дореволюционной постройки, двухэтажные, стояли на самом краю аэродрома. Чуть больше месяца назад тут жили курсанты Качинской летной школы.¹ Но с началом войны летную школу эвакуировали в Саратовскую область, в освободившихся казармах разместили летчиков первой эскадрильи 32-го авиационного полка, которую перебросили из Евпатории. Недалеко от казарм, в которых расположились летчики, стояла бывшая гостиница, в которой теперь жил командир полка. Это соседство совсем не радовало летчиков, ведь как говорится: «подальше от начальства, поближе к кухне», только начальство само решает, где ему находиться. И хотя авиационный полк, в котором служил лейтенант Рыжов, насчитывал пять эскадрилий, которые были разбросаны по всему Крыму: в Евпатории, в Симферополе, в Каче, – начальство находилось в первой эскадрилье. Причиной тому было то, что в первую эскадрилью перед самой войной поступили новые самолеты МиГ-3. Теперь это самое начальство самым тщательным образом контролировало, как летчики осваивают новую технику. И хотя техника считалась освоенной, и все шестнадцать пилотов первой эскадрильи недавно сдали зачет прибывшей комиссии, начальство по-прежнему базировалось в Каче. Начальство пребывало в звании майора и звали его Наум Захарович Павлов. Летчиком он был, как говорится, от Бога, в бою за спины других не прятался, за что подчиненные его уважали, за глаза называя просто Захарычем.²

Майор Павлов закончил Качинскую летную школу в 1930-м году, и за десять лет дослужился до командира полка. Каждый из летчиков, кто служил в его полку, хоть единожды да вылетал с ним на задание, потому как Павлов считал, что командир полка должен знать, кто из его подопечных как летает и на что способен в бою. И этот вылет был своеобразным экзаменом, после которого летчик либо оставался в полку, либо его переводили в другой полк. И если Павлов оставлял пилота служить под своим началом, то потом при любых обстоятельствах стоял за него горой. И если поначалу молодым летчикам казалось, что они могут служить под командованием Павлова, как за каменной стеной, то потом они убеждались в своих заблуждениях. Павлов был глубоко верующим человеком, а его Бога звали «авиация». И за малейшие ошибки, касаемые своего бога он драл беспощадно: увидел курящим у самолета – три дня будешь дежурить по аэродрому. А кто дежурит по аэродрому – тот не летает. Для молодых лейтенантов, мечтавших о небе, отстранение от полетов было самым тяжким наказанием. Не переуложил парашют – еще пять суток дежурства. В мирное время перед каждым вылетом надо производить укладку парашюта, но вот во время войны не знаешь, когда будет вылет – тревогу могут поднять в любой момент. Поэтому и держали летчики в самолете уложенный парашют, но раз в неделю его надо было разобрать и уложить заново. А когда налетаешься за целый день так, что имени своего вечером не помнишь, тут бы до кровати доползти, а не парашют укладывать. Ан нет: положено – сделай. Павлов любил повторять: «Эти правила написаны кровью, и радуйтесь, что чужой. Но учтите, исправления в них будут вноситься уже вашей кровью. Так что соблюдайте эти правила и старайтесь их не исправлять».

Евграф еще раз глянул на часы: 7 часов 42 минуты, еще восемнадцать минут блаженства: тишины в одиночестве. Ведь эта тишина – не что иное, как наслаждение жизнью, которая может оборваться в любом из вылетов.

Человек, который круглосуточно находится в казарме в непосредственном контакте с людьми и не имеет возможности остаться один на один со своими мыслями и чувствами, умеет ценить одиночество. Евграф ценил и то и другое, он наслаждался одиночеством и с упоением слушал тишину. Кто сказал, что тишина – это отсутствие звуков? Тишина имеет свои звуки, которые звучат чарующей музыкой, ее только нужно уметь слушать.

Лавочка, на которой сидел Рыжов, часто использовалась и другими любителями уединиться. Один из таких любителей показался из-за дерева – одиночество Евграфа прервало появление лейтенанта Петра Телегина. С Петром они в разное время закончили Ейское военно-морское авиационное училище. Только Рыжов закончил его три года назад, а Телегин на два года позже.

Петру, видать, тоже хотелось тишины.

Завидев Телегина, Рыжов поморщился, как от зубной боли. Не то, чтобы он не любил Телегина, наоборот, с Петром у него сложились очень даже хорошие отношения. Вот только в данный момент его однополчанин был здесь явно лишним.

Словно угадав мысли Рыжова, Петр, не говоря ни слова, присел рядом.

Молча, лишь обменявшись взглядами, они поняли друг друга: тишина и спокойствие – это то, что они оба искали, чего хотели, её не хотелось нарушать даже словами. Телегин молча достал пачку «Казбека» и так же молча выбил из неё две папиросы. Одну папиросу засунул в рот, вторую протянул Рыжову; тот отрицательно мотнул головой, мол, не хочу. Петр, так же молча, пожал плечами, дескать, как хочешь, и засунул папиросу обратно в пачку. Чиркнула спичка, Телегин затянулся, выпустив дым через нос. Благодать! Несколько минут два лейтенанта сидели и в молчании думали каждый о своем. Петр курил, Евграф задумчиво смотрел на деревья.

Первым молчание нарушил Телегин.

– Евграф, может, все-таки поговоришь с Захарычем, ты же с ним в хороших отношениях.

– Я-то в хороших. Но за тебя поручиться не могу. Ты у нас человек непредсказуемый. Завтра опять что-нибудь эдакое отчебучишь, а мне потом отвечать как порученцу…

– Поручителю, – поправил Евграфа Петр.

– А, без разницы. – Евграф махнул рукой. – Раньше надо было думать, когда клоуна из себя строил. Научись сначала головой работать, а потом уже языком, а не наоборот.

– Да думаю я! – Телегин начал кипятиться. – Думаю!

– Да-а?? Что-то я этого не заметил, боженька ты головастый.

Еще Лев Толстой писал: «Слово – серебро, а молчание золото», но либо Петр не читал Толстого, либо жизнь его ничему не учила, но своими, как ему казалось, смешными шутками в адрес вышестоящего начальства он наделал себе немало проблем и заработал прозвище «Боженька головастый».

Это было перед самой войной, 21 июня, когда эскадрилья базировалась еще в Евпатории. В их первую эскадрилью с авиазавода привезли новенькие самолеты МиГ-3. Как и положено в таких случаях, собрали митинг, говорили пламенные речи. И вот слово предоставили представителю завода. Им оказался старый дедуля, который работал на заводе, наверное, еще при царе Горохе. Видать, речь свою он заучил наизусть, чтоб не оговориться: оговорки, бывало, стоили очень дорого.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.