Майк Гелприн
Кочевники поневоле

1. Октябрь. Курт

Заслон покинул кочевье ранним утром. Оскальзываясь в чавкающей под сапогами октябрьской хляби, шестнадцать человек пересекли убранное картофельное поле, один за другим перемахнули через узкий мутный ручей и вышли к опушке.

Отсюда начиналась земля ноября, ничья, или, как говорил командир заслона Мартин Бреме по прозвищу Железный Мартин – нейтральная.

На опушке традиционно задержались, на минуту замерли, прощаясь перед долгим расставанием с кочевьем, с оставшимися в нём семьями и друзьями. Курт Бауэр хмуро глядел исподлобья на едва различимые отсюда кибитки. Семьи у него не было, больше не было, после того, как девять месяцев назад погиб старший брат Отто. Друзей тоже не было, не сложилось как-то: мешали природная замкнутость и немногословная, мрачноватая угрюмость. Так что прощаться, по сути, было не с кем, и если из заслона Курт не вернётся, оплакивать его будет некому. Разве что пастор Клюге скажет десяток слов с амвона за упокой души раба Божьего, да склонят головы те, кто эти слова услышит.

Мартин Бреме махнул рукой, запалил смоляной факел и двинулся вглубь леса. Гуськом, в затылок друг другу, заслон запетлял вслед за ним по мшистой, пружинящей под ногами тропе.

Оранжево-жёлтый диск Сола на юге оседлал верхушки деревьев, затем утонул в них, превратив белёсую морось октябрьского утра в сумерки. Однако вскоре на востоке посветлело, а ещё через час на небосвод тусклой серебряной монетой выплыл Нце. Его лучи растолкали хмурую вязь сумерек, и Железный Мартин, затушив факел, ускорил шаг. Ветви покачивались по сторонам, шелестели полумёртвыми листьями. Небо мало-помалу из свинцового становилось бледно-серым. Тропа сузилась, потом и вовсе закончилась. Заслон рассыпался цепью. Места были знакомые, каждый год хоженые, можно сказать, обжитые.

К полудню, когда Нце умостился в зените, лес оборвался в поле. Сжатые поля шли отсюда на запад сплошной полосой, ячменные, пшеничные, ржаные. Через них, размытых ноябрьскими дождями и побитых градами, проходил самый трудный участок пути, и Мартин Бреме зычно прокричал «Привал!».

Костёр разложили на опушке, дали прогореть хворосту, сдобрили увесистыми поленьями и расселись вокруг. Толстый, с одутловатым мясистым лицом Густав Штольц, прикопал в золу полведра картошки, вбил по краям кострища вертикальные колья, приладил между ними перекладину с перекинутой через неё дужкой котелка. Адольф Хайнеке и Фриц Кох приволокли от ближнего ручья бадью с проточной водой, и Штольц, отдуваясь, принялся кашеварить.

Привалившись спиной к стволу лапчатой ели, Курт думал о Бланке, гордой девочке из раннего сентября, в которую его угораздило влюбиться, когда сопровождал в лето обоз с зерном. У Бланки были золотистые вьющиеся волосы, шальные серые глаза и ямочки на щеках. Ещё у неё были прекрасные перспективы выйти замуж за августита, а то и за человека июля, и тем самым пополнить собой число избранных, тех, кому Бог велел жить в неге и богатстве, не трудясь на полях, не добывая руду в магнетитовых шахтах и не охотясь.

В следующий раз октябрьские обозы пойдут в лето через год. Однако ещё неизвестно, кого пастор Клюге назначит в сопровождающие. Не говоря о том, что неизвестно, будет ли Курт через год жив. Отношения с людьми декабря в последнее время обострились, декабриты всё чаще атаковали октябрьские заслоны, а бывало, обходили их и добирались до самих кочевий в лютых набегах. Родителей Курта убили год назад – застрелили, когда они выбирались из горящей кибитки, а спустя три месяца в заслоне погиб брат Отто.

– Давай, парень, – Густав Штольц протянул миску с пшёнкой и шмат копчёной зайчатины. – Наворачивай, кто знает, когда удастся пожрать в следующий раз.

Курт благодарно кивнул и принялся наворачивать. Пшёнка была хороша, а мясо оказалось жестковатым. Видимо, рогатого зайца застрелили в период гона, когда запасы жира вовсю растрачиваются в бесконечных отчаянных спариваниях.

– Через десять минут выходим, – крикнул от костра Мартин Бреме. – Оружие проверьте.

Курт за ремень подтянул винтовку, протёр ветошью ствол, проверил, не прохудилась ли затыкающая его промасленная пакля. Винтовка была самым ценным его достоянием и осталась от отца. Вместе с ней Курт унаследовал четвёрку ездовых лошадей, жеребёнка, двуосную кибитку с горелым пологом, коровёнку и две поросых свиньи. На время его отсутствия хозяйство принял пастор Клюге. Он педантично составил опись, похлопал Курта по плечу и заверил, что в случае его смерти поступит с кибиткой и живностью по законам Божьим, так что Курт может не беспокоиться.

Остаток дня пробирались через раскисшую, вязкую ноябрьскую грязь. К ночи, когда Нце, завершив дневной путь по небосводу, убрался за горизонт, вышли на Ремень. Так называлась единственная на весь мир проезжая дорога, опоясывающая его с востока на запад, непрерывная, широкая, крытая щебнем и галькой. По Ремню катились на восток октябрьские кибитки, тащились сентябрьские повозки, скользили декабрьские сани и февральские волокуши, рыча и взрёвывая, неслись диковинные машины июлитов. По Ремню же шли из осени в лето возы с зерном и возвращались обратно с одеждой, утварью и оружием. Ремень прокладывали, а потом и поддерживали пригодным для передвижения люди весны. По слухам, целое кочевье позднего мая занималось исключительно дорожными работами, так что июниты, а за ними люди июля и августа перемещались по Ремню с комфортом, не трясясь на ухабах и рытвинах подобно жителям осени.

Наутро, едва позавтракав, двинулись дальше на запад и к двум пополудни достигли ноябрьского кладбища. Мартин Бреме скомандовал привал, Штольц и Хайнеке взялись кашеварить, а остальные разбрелись среди крестов, стел и надгробий. Вокруг кладбища покачивалась на ветру густо разросшаяся поросль лапчатых елей, будто исполняли деревья здесь особенный танец покоя. Тишину нарушали только шаги октябритов и редкое, робкое кукование. В декабре, по слухам, верили, что кукушка отсчитывает срок чьей-то жизни. Здесь, однако, считать ей было нечего.

***

Курт наломал колючих, пахнущих смолой и свежестью веток лапчатой ели и украсил ими могилу Карла и Анны Бауэр, его родителей. Опустился перед отцом с матерью на колени, на память прочитал поминальную. Достал из внутреннего кармана надетой на свитер ветровки тяжёлый, отливающий жёлтым металлический футляр. Это был портсигар – также оставшийся от отца, семейная реликвия Бауэров. Курт откинул крышку, на её внутренней стороне одно под другим были выгравированы имена бывших владельцев. Имя Карла Бауэра стояло последним. Курт криво усмехнулся – необходимости ставить своё имя не было. Детей у Курта нет, кроме него от семьи никого не осталось, завещать портсигар некому.

На дне, аккуратно завёрнутая в тряпицу, лежала сигарета. Курт берёг её именно для такого случая. Большая редкость, сигареты выменивали у июлитов из расчёта две на мешок зерна.

Прикрываясь от ветра полой брезентухи, Курт щёлкнул кремневой зажигалкой, не меньшей редкостью, чем сигарета. Как был, на коленях, прикурил, в десять затяжек добил до фильтра. Затем поднялся, с минуту, склонив голову, постоял молча и, сутулясь, пошёл от могилы прочь. Следующий раз он придёт сюда через год, если, конечно, будет к тому времени жив. На что воля и промысел Божий, как любит поговаривать пастор Клюге.

Курт пересёк октябрьский участок кладбища, сразу за ним начинался июльский. «Джек и Линда Самуэльсон», «Гари и Марша Доу», – считывал надписи с крестов и надгробий Курт, – «Питер Бенджамин Уотершор», «Кеннет, Дэвид и Гэйл Каллаханы».

В который раз он поразился мудрости Божьей. Создатель, разделив род человеческий на двенадцать месяцев, озаботился дать людям каждого из них имена, непохожие на те, что носят в остальных. В октябре Джеков, Питеров и Кеннетов нет – люди осени называют своих детей по-иному. А вот и декабрьский участок, и имена похороненных на нём отличаются и от октябрьских, и от июльских. «Иван Прохоров», «Матвей Николаевич и Светлана Андреевна Довгарь», «Макар, Марья, Ирина и Никита Ильины». Надо же…

Всего кладбищ было двенадцать, по одному на месяц. Это называлось ноябрьским потому, что лежало сейчас в ноябре. Пройдёт месяц, и оно станет декабрьским, ещё через месяц январским. А Отто лежит на февральском, до которого ещё девять месяцев пути.

Наскоро перекусив, заслон двинулся дальше. Леса по обочинам Ремня сменялись полями, те – песчаными выработками и крепями шахт. Зверья видно не было, притихло, чуя человеческий запах, а то и убралось подальше да забилось по берлогам и норам. Лишь изредка чертил вдалеке по полю петли рогатый заяц, взрыкивал где-то в лесу волковатый кабан, да лиловым шариком вспархивала из ветвей зарянка.

К вечеру местность начала повышаться, и на западе ровную до сих пор линию горизонта взбугрили горы. Там мир сужался и превращался в перешеек, с обеих сторон стиснутый грядами прибрежных холмов. И там же, в горловине ущелья, зажатого между северной грядой и южной, перегораживали путь декабритам люди октября, те, которых новому заслону предстояло сменить. И продержаться неделю, позволив октябрьской откочевке уйти по Великому Кругу дальше на восток, не опасаясь набегов зимников на тыловые кибитки.

По слухам, на этой же земле, когда на неё приходил март и делал её нейтральной, люди февраля ставили заслоны против апрелитов. Слухи, впрочем, подтвердить или опровергнуть было некому – как живут в феврале и в апреле, никто из октябритов не знал.

Последний переход – вверх по пологому склону к горловине ущелья, начали на следующий день, к вечеру. Похолодало, из рюкзаков и котомок были извлечены подбитые мехом вислоухого медведя и полевой рыси куртки. А за ними – шерстяные рукавицы и заячьи ушанки. Одежда у Курта была хорошая, медведя прошлой зимой он подстрелил сам. Потом двое суток на себе волок тушу в кочевье – впрягшись в волокушу, которую смастерил из шкуры подстреленного днём раньше трирога. Пастор Клюге тогда велел откупорить бочонок ржаного пива, и каждый в кочевье пропустил в честь Курта по кружке. А на следующий день с амвона походной церкви Клюге велел считать Курта Бауэра совершеннолетним – на год раньше срока.

Пересменка прошла быстро – за считанные полчаса прежний заслон собрался, командир отсалютовал на прощание Мартину Бреме, и шестнадцать человек, один за другим растворившись в покрывающем склон подлеске, двинулись в обратный путь. Домой двинулись, в октябрь, на восток.

– Бауэр и Кох, в охранение, – отдал быстрый приказ Железный Мартин. – Остальным отдыхать!

Четырнадцать человек друг за другом втянулись в узкое жерло прорытой в склоне косогора землянки. Курт махнул рукой Фрицу Коху и выдвинулся западнее, к горловине – туда, где Ремень, переламываясь на вершине пологого склона и теряясь под ветвями растущих по обочинам лапчатых елей, уходил вниз в ущелье и дальше – в земли позднего ноября.

Кох спустился по восточному склону вниз, укрылся в корнях кряжистого выворотня. Охранение следовало нести по обе стороны – частенько декабриты на узких четырехвесельных берестяных ладьях обходили заслоны морем и нападали с тыла.

Курт постелил на землю телогрейку, прилёг на неё и умостил ствол винтовки между сучьев поваленной пряной сосны. Крепкий смоляной дух приятно щекотал ноздри и слегка кружил голову. Бодрствовать предстояло всю ночь, Курт устроился поудобнее и задумался.

Декабриты… Несколько лет назад никакой войны с ними не было. А были вместо набегов, заслонов, стрельбы и убитых ярмарки на ничьей земле, улыбчивые русые сероглазые девушки и парни с воротом нараспашку, навстречу ноябрьскому ветру. И отец ходил по рядам, весёлый, хмельной, азартно торгующийся с хитроватыми плечистыми бородачами и с ними же залихватски чокающийся, обмывая сделку. А Отто, по пояс голый, ступал в очерченный в палой листве круг для кулачного боя, октябриты криками и улюлюканьем подбадривали его, а люди декабря – своего бойца.

Отто… Он был на год старше и совсем не похож на брата, едва не полная ему противоположность. Широкоплечий, громкоголосый, круглолицый, общительный – в отца. Курт пошёл в мать, в покойную Анну Бауэр. Немногословный, как она, тонкий в кости, тоже, как она, и такой же белокожий. Теперь из всей семьи остался один Курт. Пастор Клюге не раз намекал, что неплохо бы ему присмотреть себе девушку, и даже брался сосватать Грету Браумюллер, дочку пастора из среднеоктябрьского кочевья. Курт отнекивался – Грету он видел пару раз, когда кочевья съезжались на праздник урожая, но дело даже не в том, что она ему не нравилась. И даже златовласая гордячка Бланка из раннего сентября ни при чём – Курт отдавал себе отчёт, насколько безнадёжна его годичной давности влюблённость. А дело в том, что… спроси его, он сам бы не сказал в чём. Видимо, поломалось что-то в угрюмом девятнадцатилетнем парне после смерти семьи. Курт чуть ли не физически чувствовал неисправность в молодом и сильном тренированном теле. Он не мог бы сказать, что именно пришло в негодность, но результат вполне осознавал. Стало неинтересно жить. Уныло и скучно. Повседневные дела и заботы начали тяготить, охота перестала быть в радость, даже проповеди в церковной школе, в которых пастор растолковывал, как Господь устроил мир, казались блёклыми и вызывали если не отторжение, то зевоту.

Декабритов Курт увидел под утро, едва из-за восточного края ущелья выплыл обод тускло-серебряного диска Нце. Десятки фигур метнулись ниже по склону между стволами и, укрывшись за ними, замерли. Страх ожёг сердце, огненной волной прокатился по груди и болевым спазмом стиснул желудок. Первым порывом было немедленно бежать. Курт с трудом подавил его – подставить декабритам спину означало смерть. К тому же, был ещё и заслон – четырнадцать спящих, доверивших ему свои жизни.

Курт рванул затвор и выпалил в воздух. Звук выстрела прогремел сквозь подлесок, ударил в склоны гряды, отразился от них эхом, а миг спустя с востока отозвалась винтовка Коха, и Курт понял, что это означает: их окружили, и атака будет с обеих сторон.

– В цепь! – закричал за спиной у Курта выскочивший из землянки Железный Мартин. – Первое отделение – на запад, остальные за мной.

В пяти шагах слева от Курта бросился на землю плашмя Адольф Хайнеке, вывалил винтовку на ствол поваленной пряной сосны. Справа, отклячив толстый зад, вполз под развесистый черничный куст Густав Штольц. Несмотря на комплекцию и излишки веса, двигался он сноровисто и проворно.

Севернее, у подножия склона, кто-то выстрелил раз, другой.

– Не стрелять! – прокричал Штольц. – Огонь только по моей команде! Патроны беречь, мать вашу!

Наступило затишье, то самое – выматывающее нервы и душу, то, которое перед боем. Хайнеке повернул оскаленное, перекошенное страхом лицо к Курту.

– Т-ты их видел? – запинаясь, спросил он. – С-сколько их?

Курт не ответил. Декабритов он не считал, да и не успел бы посчитать, даже задайся такой целью. Однако на то, что их не меньше полусотни, мог бы поспорить. И, значит, столько же сейчас готовится к атаке с тыла. Подобраться незамеченными не удалось, но это их наверняка не остановит. Численное преимущество велико – заслону не устоять, сопротивление сомнут и подавят.

Внезапно Курт ощутил, что страх ушёл. Вместо него появилось даже некое любопытство: как это будет, когда умрёшь. И если правда то, о чём говорил пастор Клюге, то вскоре он увидит маму. И отца, и брата Отто. И они все вместе станут совершать Великий Круг, но уже не на земле, а на небесах. И не будет на них войн и болезней, а еды будет вдоволь, и всего вдоволь, и…

Курт не додумал. Десятки фигур разом отлепились от укрывающих их стволов и рванулись в перебежку.

– Огонь! – истошно заорал справа Штольц.

Больше полусотни, понял Курт. Гораздо больше. Он вскинул винтовку и выпалил по ближайшей движущейся цели. Одновременно выстрелы раздались слева и справа, а миг спустя и за спиной – обе цепи заслона огрызнулись огнём.

Курт мимолётом удивился, почему нет ответного огня. А потом стало не до удивлений. Фигуры нападающих стремительно приближались, выстрелы по обе стороны хлопали уже беспорядочно. Курт перезаряжал, стрелял навскидку, не целясь, вновь перезаряжал и стрелял опять. Он не знал, попал ли в кого-нибудь, следить за результатом стрельбы было некогда. Фигуры бегущих неумолимо приближались, нарастали, множились. Вот ближайший уже в двадцати шагах. Курт вскинул винтовку навстречу, с такого расстояния промахнуться было невозможно. В этот момент длинные светлые волосы метнулись на ветру, и он успел понять, что перед ним девушка, и рвануть цевьё в сторону и вверх, уводя от неё пулю.

– В ножи! – отбросив винтовку, раскатисто прокричал Густав Штольц. – Врукопашную, парни, покажем этой сволочи!

Курт выдернул из-за пояса нож, подобрался, метнулся из-за ствола навстречу долговязому рыжему парню в распахнутой на груди гимнастёрке. Рука с ножом описала дугу, метя в горло, но рыжий внезапно сходу рухнул в ноги, подсёк. Курт перелетел через него, сунулся лицом в землю. Вскочил и сразу присел, выставив нож навстречу набегающему бородатому здоровяку. Сзади пронзительно заверещал Адольф Хайнеке, потом крик оборвался, и Курт, оттолкнувшись от земли, бросился на бородача. Он не успел понять, что произошло. Крестообразный взмах руками, и нож вылетел из ладони, а в следующий момент чудовищной силы удар в лицо, оторвав Курта от земли, швырнул его спиной на поваленный ствол. Боль взорвалась в голове, кровавый туман застил глаза, и сознание улетело прочь.

2. Ноябрь. Снежана

Снежана не успела даже толком испугаться. Вскинутый из-за дерева винтовочный ствол, выстрел, оттолкнувший, грудью заслонивший её Медведь, короткая рукопашная, и всё закончилось. Атакующие подавили сопротивление октябрьского заслона меньше, чем за минуту.

Фрол наскоро провёл перекличку. Отряд потерял четверых, трое были ранены. По головам насчитали пятнадцать пленных, ещё один был убит, и тогда Фрол сказал, что операция удалась, и зычно крикнул «Уходим!».

Отряд разделился. Лодочники двинулись вниз по восточному склону к подножию Северной гряды, остальные погнали пленных вдоль по Ремню на запад.

– Ну что, девочка, навоевалась? – Медведь подошёл, положил руку Снежане на плечо, усмехнулся в бороду. – Нагеройствовалась? Был бы жив твой отец, и ходить тебе с драной задницей. Он вряд ли стал бы задумываться о том, что ты уже взрослая, самостоятельная, храбрая и, увы, увы, не слишком умная.

Снежана вспыхнула. Окажись на месте Медведя любой другой, его ждала бы такая отповедь, что он живо бы пожалел о сказанном. Медведю, однако, позволялось то, что другим было заказано. После смерти отца пятилетнюю Снежану растил и воспитывал он. Он же учил грамоте, письму и основам истории и социологии. И он же заменил не только отца, но и умершую родами мать. Руку на приёмную дочь, однако, Медведь ни разу не поднимал, хотя о розгах и драных задницах в шутку рассуждал частенько.

К лагерю вышли, когда переместившийся на запад Нце коснулся нижним ободом горизонта. Лодочники опередили пеших. Успели к их приходу и установить по центру лагеря внушительный шатёр для пленных, и пригнать с пастбищ ездовых трирогов, и зажарить на вертелах наструганную ломтями тушу волковатого кабана.

– Пленных накормить, – распорядился Фрол. – Савелий, Глеб, Снежана, позаботьтесь.

– Даже не подумаю, – Снежана демонстративно повернулась к командиру спиной. – Не хватало ещё обслуживать этих поганцев.

Фрол досадливо крякнул, но смолчал. Единственная в отряде девушка была на привилегированном положении, ей позволялось то, что другому бы командир не спустил. Фрол укоризненно посмотрел на Медведя, но тот лишь развёл в ответ руками. Нрав Снежаны был прекрасно известен обоим – и приёмному отцу, и бывшему другу сердца, получившему отставку по причине недостаточной деликатности и вечной занятости.

Пленные сбились в кучу у входа в поставленный для них шатёр. Часть, скрестив ноги, уселась на землю, прочие, угрюмо потупившись, остались стоять.

Снежана подошла ближе. В вечерних сумерках лица октябритов были едва различимы, фигуры смазаны. Медведь и длинный, курносый Глеб приволокли от костра берестяной поднос с жареной строганиной, поставили перед пленными, отошли в сторону.

Снежана одарила расправляющихся с пищей октябритов презрительным взглядом.

– Я бы лучше застрелилась, чем стала кормить эту сволочь, – сказала она Медведю. – Авось, не издохли бы, если бы немного поголодали.

– Ты слишком категорична, девочка, – Медведь обнял Снежану за плечи, привычно усмехнулся в усы. – На твоём месте я не стал бы сволочить всех подряд. Особенно того парня, который тебя пощадил.

– Что?! – изумилась Снежана. – Ты о чём, кто здесь меня пощадил?

– Видишь вон того, чернявого? Он легко мог бы тебя снять с двадцати шагов. Но не стал. А потом ему не повезло со мной в рукопашной.

Снежана фыркнула. Хотела бы она посмотреть на того, кому повезёт в рукопашной, доведись ему схлестнуться с Медведем.

– Что ж, познакомь меня с этим… – Снежана замялась и саркастически закончила: – со спасителем.

Не ставший стрелять парень был худощав, узколиц и угрюм. И откровенно красив – вьющиеся смоляные волосы в беспорядке падали на чистый, высокий лоб, доставая до широких, вразлёт, бровей. Цвет глаз в сумерках было не различить, но взгляд Снежана оценила сразу – он показался ей независимым и упрямым, таким же, как у неё.

Медведь, по-прежнему усмехаясь в усы, протянул ладонь размером с приличную лопату.

– Михаил Федотов, – представился он, перейдя с декабрьского на июльский, язык, на котором разговаривали во всех месяцах. – Можно просто Медведь.

– Курт Бауэр, – по-июльски ответил октябрит, пожал Медведю руку и добавил ему в тон: – Можно просто Курт. Так и запишите, когда поведёте расстреливать.

– Вас не расстреляют, – поспешно сказала Снежана. – Правда-правда, – она внезапно почувствовала, что краснеет: последние слова прозвучали наивно и совсем по-детски. – Меня зовут Снежана, – выпалила она. – Снежана Федотова. Медведь мой отец.

– Ладно, парень, – Медведь коротко хохотнул и размашисто хлопнул Курта по плечу. – Можно сказать, познакомились. Спасибо тебе.

Октябрит вопросительно поднял брови.

– Я видел вспышку от выстрела, – объяснил Медведь. – И видел, как ты увёл ствол. Можешь считать меня своим должником.

– А ты уже рассчитался. Вот расписка, – пленный ткнул себя в кровоподтёк на правой скуле. – Выплатил всё сполна.

Снежана прыснула. Медведь, растерявшись на миг, подхватил смех, а через секунду хохотали уже все трое.

– Веселитесь? – сухопарый подтянутый октябрит, голубоглазый блондин с грубым, словно рубленым лицом, подошёл, выругался по-октябрьски и по-июльски продолжил: – Я бы тоже, если что, посмеялся. Правда, забавно, что завтра мы будем корчиться под пулями? Кстати, рекомендую нас повесить, я слыхал, с боеприпасами в декабре небогато. Меня можете вздёрнуть в первую очередь, я командовал этими людьми и жалею лишь, что нас задавили числом. Будь нас не шестнадцать, а сотня, и посмотрели бы, кто кому вязал бы на шеи верёвки.

– Они говорят, что не убьют нас, Мартин, – Курт растерянно посмотрел блондину в глаза. – Девушка сказала, что не собираются убивать, – поспешно добавил он. – Её зовут Снежана. А это её отец, он…

– Не собираются? – прервал Мартин. – Что же тогда вы станете с нами делать, декабриты? С собой в декабрь ведь не потащите.

– Вам скажут об этом завтра, – ответил Медведь сухо. – Пока что можете спать спокойно – вашим жизням ничего не угрожает. По крайней мере, в ближайшее время. Пойдём, Снежанка. Курт, рад был сделать знакомство.

***

– Один из вас вернётся к своим, – сказал Фрол пленным, едва на востоке Нце посеребрил горизонт первыми лучами. – Он передаст наши условия. Выбирайте сами, кто пойдёт.

Слова Фрола растаяли в утренней хмари, и наступила тишина.

В этот момент Снежана с удивлением осознала: она не хочет, чтобы ушёл Курт. Обозвав себя дурой, Снежана приблизилась к Фролу и встала рядом. Сейчас, в слабеющих утренних сумерках, люди октября были хорошо различимы. Светлые, черноволосые, рыжие… разные. Одни в пятнистой одежде под цвет палой листвы, другие в линялых брезентовых ветровках, третьи в подбитых мехом коротких куртках. Обычные люди, подумала Снежана, такие же, как и мы.

Нет, не такие, пришла следующая мысль. Что-то было в них, отличающее и от декабритов, и от февралитов, не говоря уже о раскосых, низкорослых людях января. Миг спустя Снежана поняла, что именно. В их лицах, в их взглядах не было ненависти. Не было злости и отчаяния обречённых. Той ненависти, той злости и того отчаяния, которое запросто читалось на лицах людей зимы, особенно в последние годы.

– Каковы ваши условия? – хрипло спросил командир октябритов, которого Курт называл вчера Мартином.

– Мы не вернёмся к шатрам декабря, – ответил Фрол. – Лагерь останется здесь, на ничьей земле. Через пятнадцать дней, когда сюда придёт декабрь и земля не будет больше ничьей, наступит срок. Если к сроку наши условия окажутся невыполненными, мы умертвим вас.

– Ты так и не сказал, каковы условия.

– Мы предлагаем обменять вас, – Фрол повысил голос. – На оружие. За каждого из вас люди октября дадут двадцать боевых винтовок или тридцать охотничьих ружей, на выбор. И то, и другое с полным комплектом патронов. Мы, в свою очередь, даём слово никогда не применять это оружие против вас.

– Ты просишь слишком многого, декабрит, – выдержав минутную паузу, сказал Мартин. – За каждую винтовку мы платим людям июля по сорок мер зерна. За ружьё июлиты берут тридцать. Октябрьские кочевья никогда не пойдут на сделку. Если мы отдадим вам оружие, то умрём с голоду.

– Не умрёте. На охоту вам хватит. А на войну с нами винтовки больше не понадобятся. Ты ведь слышал меня – наши предводители дают слово, что оружие не обернётся против вас. Это значит, что наши разведчики не станут больше нападать на вас. Ни на ваши заслоны, ни на повозки и фургоны.

– Почему ты думаешь, что в октябре твоему слову поверят?

– Я не думаю, я надеюсь, что поверят. И вам тоже придётся надеяться, что поверят. Потому что другого выхода попросту нет. Вас или обменяют, или вы не будете жить.

Через час толстяку, которого звали Густавом Штольцем, оседлали ездового трирога. Второго, сменного, подвели в поводу. Толстяк с удивительной для его комплекции ловкостью вскочил в седло, поёрзал, устраиваясь поудобнее, и огрел ездовика по бокам пятками. Животное, мотнув рогатой башкой, тронулось. Штольц ухватил сменного трирога под уздцы и, обернувшись, махнул на прощание рукой. Через минуту он скрылся в окружающем лагерь подлеске.

К полудню распогодилось, небо стало безоблачным, зависший в зените Нце смотрелся начищенной серебряной пуговицей на голубом мундире. Из леса доносилось щебетание ноябрянок, мелких пёстрых пичуг, живущих только в ноябре и перемещающихся вместе с ним. Было ноябрянок великое множество, стайки то и дело взлетали с еловых и сосновых ветвей и тянули на восток.

Снежана направилась к шатру, в котором содержали пленных. Огороженный кольями с натянутыми на них верёвками, он расположился точно по центру лагеря. Трое декабритов с закинутыми за спину винтовками несли сторожевую службу. А точнее, бездельничали, изредка перебрасываясь ленивыми фразами.

– Привет, красавица, – заулыбался при виде Снежаны долговязый, рыжий Илья. – Мы тут с ребятами как раз спорим, вернётся тот толстомясый или пробросит своих приятелей и придётся их пристрелить.

– И на что спорите?

– Пока не решили. Будь моя воля, я бы их всех пострелял прямо сейчас. Охота же Фролу кормить этих дармоедов и охранять, чтобы, не дай бог, не сбежали.

Снежана внезапно ощутила злость. Ещё вчера она бы, не думая, согласилась. Однако сегодня мысль расстрелять пленных показалась ей дикой и подлой. Не из-за черноволосого субтильного красавчика же. Изнеженного белоручки с упрямыми глазами. Впрочем, белоручка, наверное, ни при чём: по слухам, октябриты корячились на полях не меньше, чем люди декабря – на охотах, рыбалках и ловлях. Так из-за чего же, получается, она вдруг прониклась нелепым гуманизмом?..

Снежана подняла глаза. Курт Бауэр стоял у входа в шатёр и, закусив губу, смотрел на неё. Поспешно потупился, стоило их взглядам встретиться. Затем вновь вздёрнул голову и опять посмотрел – в глаза, пристально и внимательно. И улыбнулся. Сначала несмело и едва заметно, потом, сверкнув двумя рядами ровных белых зубов, заулыбался уже приязненно, задорно и радостно. А затем, не отводя взгляда и легко ступая по крытой жухлой ноябрьской травой и палыми листьями земле, двинулся к ней.

Снежана внезапно покраснела. Она почувствовала, как жаркая волна прокатилась внизу живота, поднялась по груди, омыла сердце и схлынула, оставив его бьющимся учащённо и гулко, так, что отзывалось в висках.

– Фью, – присвистнул рыжий Илья. – Ты погляди на этого октябрьского жеребчика. Чего лыбишься?! – крикнул он Курту и шагнул вперёд, встав между ним и Снежаной. – Когда с ножом на меня сигал, не лыбился, сволочуга. Не сбей я тебя с копыт, так бы и зарезал, а, октябрьское дерьмо? Тот сопляк, твой дружок, тоже собирался меня зарезать. А потом передумал и лишь визжал, как свинья, издыхая.

Курт остановился, кровь бросилась ему в лицо, улыбка слетела, как не бывало.

– Дерьмо это ты, – медленно и нарочито спокойно проговорил он. – И такие, как ты. Мы не сделали вам ничего плохого. Ни я, ни Адольф Хайнеке, которого ты вчера зарезал. Ни мой брат, которого такая сволочь, как ты, застрелила в прошлом году. Ни мои родители, которых убили тоже. Ты бандит и вор, ты…

Илья рванул со спины винтовку, на лету передёрнув затвор, вскинул к плечу.

Не отдавая себе отчёта в том, что делает, Снежана метнулась вперёд, толкнула Илью в предплечье и в следующий миг кулаком снизу вверх подбила ствол. Треснул винтовочный выстрел, предназначенная октябриту пуля ушла в небо.

– Ты, ты… – задыхаясь, выталкивал из себя слова Илья. – Думаешь, я это так оставлю? Я…

Он осёкся. Шумно выдохнул, забросил винтовку за спину и, отмахивая рукой, зашагал прочь.

Снежана повернулась лицом к октябриту. Курт Бауэр даже не шелохнулся, он лишь презрительно кривил губы, да кровь отлила от лица, сделав его матовым.

– Что происходит? – вывернулся из-за полога командирского шатра Фрол. – Что за стрельба?

– Ничего, – Снежана уняла сбившиеся дыхание. – Этот октябрит повздорил с Ильёй. Я его забираю.

– Кого? Илью? – Фрол потряс головой. – Куда забираешь? Зачем?

– Твоего Илью черти пускай забирают. Я беру этого октябрита и за него отвечаю. Хоть головой, хоть чем. Будет жить в нашем шатре, в мужской половине, гостем. С Медведем они поладят.

– Ты с ума сошла. Этот октябрит пленный, заложник.

– Фрол, – Снежана усилила голос. – Я не хочу, чтобы завтра утром его нашли мёртвым. Что почти наверняка случится, учитывая нрав твоего рыжего приятеля.

– Отставить. Пленный останется здесь. А с Ильёй я поговорю.

– Со своим Ильёй можешь говорить сколько угодно. И о чём угодно. Этого октябрита я беру под свою руку. Хочешь ты этого или не хочешь. Если моего слова недостаточно, за него поручится Медведь. Всё на этом. Пошли, Курт.

***

На следующее утро Медведь предложил поохотиться.

– Зимних зверей на этой земле ещё нет, – объяснил он Курту. – Они придут вслед за первыми декабрьскими кочевьями. Так что о шкуре снежного волка или ледяной росомахи и думать забудь. Однако у нас неплохие шансы настрелять зайцев или подбить дикого трирога, а то и кабана.

– Ты что же, приглашаешь меня с собой? – недоверчиво спросил Курт. – И дашь мне ружьё? Не боишься, что я пристрелю тебя и уйду в октябрь?

Медведь раскатисто расхохотался.

– Снежанка, поди сюда, – отсмеявшись, позвал он. – Послушай, что говорит этот парень. Я пригласил его поохотиться на ноябрьскую дичь вместе с нами. А он спрашивает, не опасаюсь ли я, что он меня пристрелит, и, видимо, тебя заодно. И драпанёт к себе в октябрь. Серьёзно так спрашивает. Ну, не умора?

Снежана откинула загораживающий вход в мужскую половину полог.

– Собирайтесь уже, весельчаки, – сказала она сердито. – Другой темы, кроме смертоубийства, не нашли? Ты, кстати, Курт, имел прекрасную возможность нас обоих зарезать ночью и уйти в октябрь или куда пожелаешь. Что ж не воспользовался?

– Простите, – октябрит покраснел, сдул волосы со лба, затем улыбнулся. – Сказанул, не подумав, спросонья. Так когда мы выходим?

– Другое дело, – Снежана улыбнулась в ответ, серые глаза залучились, на щеках появились ямочки. – Выходим сразу после завтрака. Поднимайтесь. Я, пока вы тут давили подушки, зайчатины нажарила.

***

Из лагеря вышли, когда Нце уже преодолел половину пути от восточного горизонта к зениту. Лес, поначалу редкий, боровой, хвойный, через короткое время стал смешанным, загустел и потемнел. Гнутые сутулые берёзы пробились между строем лапчатых елей, заплели ветви с облетевшей листвой вокруг стволов пряной сосны. Местность пошла под уклон, белый сухой мох сменился ползунами и папоротниками, те – вересковыми зарослями, а они, в свою очередь, жёсткой болотной травой.

В пути молчали. Медведь грузно топал впереди, Курт в десяти шагах за ним вслед. Несколько раз он оглядывался, у Снежаны сладко ёкало под сердцем и отзывалось внизу живота, когда их взгляды встречались. Это было удивительно и совсем не так, как с Фролом или с другими парнями до него. С ними всё было просто – короткое ухаживание, недвусмысленное объяснение, этакая декларация намерений, а затем запахнутый полог шатра, неуклюжие поцелуи в темноте, торопливые объятия и быстрая, едва ли не физкультурная любовь. Это и любовью-то назвать было трудно – так, походное соитие, частица чужого тепла между вчерашней откочёвкой и завтрашней.

Снежана представила, как бы это произошло у неё с Куртом. По-другому, совсем по-другому, понимала она, закусив губу и глядя ему в спину. Он не стал бы торопиться, и она бы не стала. Он… у Снежаны внезапно закружилась голова, помутилось в глазах и внизу неожиданно стало влажно. Девушка решительно мотнула головой, отгоняя морок. Выругала себя – грубо, грязными, отвратительными словами, чтобы по сердцу, чтобы наотмашь. Не хватало только расчувствоваться, распустить слюни и сопли, да влюбиться в этого задохлика, в октябрита, во врага.

Когда, наконец, почва под ногами влажно, с хлюпаньем и чавканьем стала пружинить, Медведь сказал, что пришли. Кабанья тропа проходила здесь – по краю болота, спускающегося на севере к проточным ручьям и заводям. По этой тропе на водопой шли матёрые секачи, трусили резвые подсвинки, гнали перед собой выводок поросые самки. Валить непременно следовало вожака, и валить сразу, наповал, чтобы не позволить ему, подраненному, с утроенной от ярости силой настичь и растерзать стрелявшего.

Остаток дня провели в молчании, давая лесной живности привыкнуть к посторонним, исходящим от людей запахам. Впрочем, кабанью тропу обитатели леса предпочитали обходить стороной, лишь дважды вдалеке сиганул через неё рогатый заяц, да пересекла, извиваясь, чёрная с зелёным отливом болотная гадюка.

Кабаны появились под вечер, когда Нце уже наполовину скрылся за горизонтом. Их недаром прозвали волковатыми – наклонив щетинистую, продолговатую башку, выставив широченный покатый лоб и поводя удлинённым, сплюснутым носом, будто принюхиваясь, секач споро рысил по тропе во главе стада.

Распластавшийся на куче валежника Медведь подобрался. В пяти шагах слева застыла, уперев ствол в комель корявого пня, Снежана. Справа, из-за развесистого черничного куста, наводил на тропу ружьё октябрит.

Внезапно секач, взрыв передними копытцами землю, остановился и замер. Затем издал хриплый, каркающий рык и попятился. За спиной у него коротко взвизгнула самка.

Медведь досадливо крякнул – вожак почуял людей раньше, чем приблизился на расстояние, пригодное для верного выстрела. Теперь приходилось рассчитывать на удачу.

Два выстрела слились в один. В следующий миг вожак пронзительно заревел и шарахнулся в сторону. Рухнул грудью на землю, но тут же вскочил и, набирая скорость, понёсся вперёд по тропе.

– Стреляй, октябрит! – закричал Медведь, лихорадочно перезаряжая ружьё. – Стреляй же, в бога душу мать!

Кабан был уже в двадцати шагах. Медведь, понимая, что не успевает, рывком вскочил на ноги и вымахнул на тропу. За спиной отчаянно закричала Снежана. Медведь выдернул из-за пояса тесак и присел – сейчас секач сходу прыгнет ему на грудь, а дальше… Треск выстрела перекрыл крик Снежаны. В следующую секунду ноги у кабана подломились, он с маху сунулся мордой в землю и покатился по ней.

Октябрит, закинув ружьё за спину, не торопясь выбрался на тропу. Подошёл к туше поверженного кабана, носком сапога поддел лобастую башку, заглянул в налитые кровью, остановившиеся зрачки.

– Готов, – сказал он, повернувшись к Медведю. – Хороший кабан, жирный.

– Ты почему не стрелял? – Снежана выскочила на тропу, в два прыжка покрыла разделяющее её с октябритом расстояние и схватила его за грудки. – Почему не стрелял, я спрашиваю?!

– Пусти, – Курт, сделав резкое движение, вырвался, поправил одежду. – У вас что, по-другому охотятся?

– Как это «по-другому»?

Октябрит пожал плечами.

– У нас убивает зверя тот, кто на подстраховке, – пояснил он. – Как правило, самый искусный и меткий охотник, с крепкими нервами и твёрдой рукой. Я думал, вы решили оказать мне честь, поставив страховать. А оно вот, оказывается, как.

Снежана потупилась, затем вскинула голову, посмотрела Курту в глаза.

– Извини, – сказала она тихо. – У тебя что, железные нервы?

– Да какие железные, – октябрит улыбнулся. – Войлочные, как у всех. Но мне приходилось охотиться, много. С Отто, с братом. Отто всегда стоял на подстраховке, – октябрит запнулся, улыбка слетела с лица. – Пока был жив, – добавил он, секунду спустя. – Отто убили год назад. Ваши. В заслоне.

– Ладно, парень, – Медведь враскачку подошёл, положил руку Курту на предплечье. – Я рад, что всё так обошлось. И сожалею об Отто. Так что ж, выходит, что я снова твой должник?

– Нет уж, – октябрит сделал испуганные глаза, и Снежана прыснула. – Отдавай свои долги кому-нибудь другому. С меня достаточно одной расписки.

Медведь хохотнул, размашисто хлопнул октябрита по плечу и, отвернувшись, подмигнул Снежане.

– Отличный парень, – сказал он по-декабрьски. – Вижу, тебе он нравится, ну ладно, ладно, нечего сверкать тут глазами. Что стоите? – прикрикнул он, перейдя на июльский. – Шкуру снимать кто будет, древний старикан или вы, молодые-здоровые?

На следующий день втроём отправились на болото за клюквой. До заката Нце ползали на коленях по кочкам, перекликаясь и распугивая недовольных вторжением бледных аспидов и чёрно-зелёных гадюк. А на следующее утро отправились на рыбалку, но, отойдя от лагеря на пару километров, Медведь сказал, что устал, что за молодыми ему не угнаться, и что вообще рыбачить не любит. Он повернул назад, и Снежана с Куртом остались вдвоём.

Они двинулись на юг, навстречу золотисто-оранжевым лучам Сола. Взбирались на вершины холмов. Спускались в распадки. Затем бежали, взявшись за руки, через покрытые жухлой травой и мёртвыми стеблями сжатых злаков поля. Продирались сквозь лесные завалы в чащобах. И Курт узнавал места, через которые проходил месяц назад, и тринадцать месяцев назад, и двадцать пять. А Снежана узнавала те, через которые проходила она, и тоже год назад, и два, и три года назад, только на месяц позже Курта. А потом был широкий, с мутной водой ручей, и переброшенное через него бревно, и это бревно узнали оба. И Курт вспомнил, как свалился с него, когда ему было всего четырнадцать, а Снежана расхохоталась и призналась, что падала с этого бревна дважды. И там, на берегу ручья, под шалый посвист ноябрьского ветра, октябрит прижал девушку к себе и поцеловал.

Мир качнулся у Снежаны под ногами, зашатался, закрутился и поплыл. Потом полетел. Помчался, унося её с собой. Она упала на снег, и мир содрал с неё одежду и слил воедино с этим черноволосым октябрьским парнем. А потом мир взорвался, и он уронил голову, зарывшись лицом в белизну её волос.

Ноябрь швырял в них порывами злого морозного ветра, но Снежане было не холодно, а потом и вовсе стало жарко. Курт оказался совсем неопытным, и она сначала растерялась, но потом завелась так, что перестала осознавать, где она и что она, с ума сходя от его движений и ласк.

– Я у тебя что, первая? – спросила Снежана, когда они, наконец, выбились из сил.

– Да, – сказал октябрит. – И последняя тоже.

Она не стала уточнять, что он имел в виду, только крепче прижалась к нему, и они пролежали так, обнявшись, ещё с полчаса. Потом Снежана с трудом поднялась, её шатало, и Курт, стоя на коленях, поддержал и помог одеться.

Они двинулись к лагерю, но на полпути октябрит остановился и взял девушку за руку.

– Снежана, – сказал он, – я хочу, чтобы ты стала моей женой.

Она отшатнулась. Она усиленно заставляла себя забыть, пока была с ним. Гнала это от себя. Не желала думать об этом. И вот теперь оно вернулось. И встало между ними, разорвав то, что было, отбросив их друг от друга. Перед Снежаной стоял враг.

– Ты хоть понимаешь, что сказал? – с трудом сдерживаясь, чтобы не разрыдаться, проговорила она. – Ты в своём уме, октябрит?

– Да, – твёрдо ответил он, – в своём. Я заберу тебя. К себе, в октябрь. Бог разделил людей на двенадцать месяцев, он…

– Что? – Снежана опешила. – О чём ты? Какой ещё бог?

И тогда он принялся рассказывать. Снежана слушала и не могла поверить своим ушам. Он попросту ничего не знал. Не знал о мире, в котором живёт. Она в ужас приходила от того, какую жуткую, страшную, отвратительную ахинею вбили ему в голову. Он был не глуп, нет. Он был крайне, абсолютно, патологически невежествен.

– Создатель разделил людей на двенадцать месяцев, – втолковывал Курт. – Избранным, любимым месяцам Он велел жить в лете, прочим – в осени, весне и зиме. Потом люди ноября и марта восстали против Него, и Он уничтожил их месяцы, создав ничьи земли и отделив, таким образом, людей зимы от остальных. С тех пор так и повелось. Мы кочуем против хода Нце на небосводе и за год совершаем Великий Круг, оставаясь в своих месяцах. Люди апреля вспахивают поля. Люди мая сеют, сажают овощи, возделывают фруктовые сады. Сентябриты и октябриты жнут, собирают урожай и отсылают его людям весны и лета в обмен на оружие, одежду и утварь. Вы, люди зимы, рыбачите и промышляете дичь. И лишь три летних месяца не охотятся, не работают на полях и не добывают металлы в рудниках и копях. Они любимы Богом, созданы для высших целей и служат Ему, живя в неге, праздности и богатстве.

– Поразительная, редкостная чушь! – в сердцах бросила Снежана. – Значит, нас, людей зимы, тоже, по-твоему, создал бог?

– Конечно, – подтвердил октябрит. – В милости своей он не обошёлся с вами так, как поступил с ноябритами и мартами. Да, он обрек вас на суровое испытание – вечно жить под тусклым светом Нце среди снегов и льдов. Но он не истребил вас, а позволил совершать Великий Круг так же, как и прочим.

– Курт, – Снежана заглянула октябриту в глаза. – Неужели ты этому веришь? Неужели ты… вы все… Скажи мне, как называется наша планета.

– Что? – переспросил октябрит. – Как называется что?

– Ты и этого не знаешь. Как называется наш мир?

– Боже мой, – сказал Курт. – Как ему называться. Земля, естественно.

3. Апрель. Франсуа

Дождь начался вечером, шёл всю ночь, а под утро превратился в грозу. Гремело и сверкало так, будто Господь приговорил к расстрелу головное, боевое кочевье раннего апреля.

Запахнувшись в длинный, до пят, плащ, по брови натянув капюшон и упрятав ладони в рукава, командир кочевья, лейтенант Франсуа Мартен откинул полог повозки, выругался и спрыгнул на землю. Был Франсуа высок ростом, мускулист и широк в плечах. Ещё были у него тонкий с горбинкой нос, густые сросшиеся брови и карие глаза на выразительном, породистом, слегка скуластом лице. Больше у Франсуа Мартена ничего существенного не было, если не считать трёх сотен подчинённых ему бездельников и головорезов да полудюжины скаковых лошадей. Всем прочим лейтенанта обеспечивала казна, а излишки легко и быстро уходили на приятельские попойки и кутежи.

Аббат Дюпре ждал лейтенанта у коновязи, мрачный, сутулый, похожий на сложившего крылья нахохлившегося грача.

– Может, отложим до завтра, святой отец? – стараясь вложить в голос побольше почтительности, спросил Франсуа. – А то дождина такой, прости господи, что товар подмочим. Да и ребята станут ворчать и отлынивать.

– Пресечь леность солдат – ваша обязанность, лейтенант Мартен, – сухо сказал аббат. – А что до товаров – Господь даст, не подмокнут. А если даже подмокнут, невелика беда, февралиты не станут привередничать.

– Один день погоды не сделает, – попытался уговорить священника Франсуа. – К тому же, мы этот день легко наверстаем на марше. А что до солдат – не стоит их раздражать без нужды, святой отец, характеры у ребят непростые, сами знаете.

Аббат склонил голову и задумался. Характеры у этих головорезов действительно непростые и, попросту говоря, скверные. В ранний апрель стекались бездельники, проходимцы и лодыри, от которых в родных кочевьях сочли за благо избавиться. Так что лейтенант, тоже изрядный плут, выпивоха и выжига, по сути, прав. Однако существовал ещё один фактор.

Скрестив на груди руки, аббат взвесил «за» и «против». Портить отношения с вояками Мартена ему не хотелось. Однако вызвать недовольство доставивших товары июньских снобов хотелось ещё меньше. Дюпре уколол взглядом из-под капюшона щегольскую, запряжённую шестёркой вороных повозку, в которой прибыли июниты. Если кто-нибудь из них доложит в июль, что священник не справляется, этого священника запросто могут взять к ногтю. Лишить сана и отправить горбатиться на посевную, а то и в шахты, забойщиком. А на его место поставить другого, сговорчивого, даром, что Богу молиться в апреле желающих хватает.

– Выходим сегодня, – жёстко сказал аббат. – Извольте распорядиться. Во славу Господа нашего.

– Аминь, – Франсуа Мартен повернулся и, разбрызгивая грязь, двинулся к сержантской повозке. – Дюжарден, Коте, Артуаз! – заорал он, приблизившись. – Подъём, черти сонные! Трубить построение, через два часа мы выходим.

Через два часа, впрочем, выйти не удалось. Пока запрягали, пока вытаскивали застрявшие в грязи телеги и брички, пока расталкивали мертвецки пьяного сержанта Дюжардена, времени утекло порядком. На Ремень выбрались за полдень. Дождь не стихал, лил и лил, мешая струи с вязкой суглинистой почвой, прибивая едва народившуюся молодую траву и проникая под плащи, комбинезоны и гимнастёрки.

На Ремне обоз растянулся на милю. Франсуа, нахлёстывая жеребца, гнал его по обочине вдоль неровной вереницы возов, телег и фур, пересчитывал, сбивался, бранился вслух и пересчитывал заново. И брички с зерном, принятой накануне у июнитов по описи, в результате не досчитался. Не успевший протрезветь Дюжарден неумело оправдывался, но по выражению его лупоглазой продувной рожи, по бегающему мутному взгляду Франсуа безошибочно определил, что бричка ночью была угнана, доставлена в соседнее кочевье и обменяна там на самогон.

К вечеру дождь, наконец, стих. На юге Сол растолкал тучи и теперь выглядывал в просвет круглым оранжево-жёлтым глазом. Франсуа приказал распрягать и, пряча взгляд, путано отчитался перед аббатом Дюпре. Пропажу брички святой отец воспринял с присущим ему стоицизмом – закатил глаза, выматерился по-апрельски и помянул нечистого, после чего отпустил лейтенанта, добавив, что непременно доложит о происшествии в июнь. Мысленно послав аббата до непотребной матери, Франсуа приказал становиться лагерем.

Телеги с добром сбили в кучу на повороте Ремня, провинившийся Дюжарден отправился их невесть от кого охранять, остальные разожгли костры, и сержант Амбуаз, аккомпанируя себе на гармонике, затянул «Прощай, Мари». От костров поднимался дымок, едва заметный в сумерках, и лица сидящих вокруг расплывались в мареве. Расплывался и запах съестного, мешаясь с дымом и духом влажной апрельской земли. Песенка Амбуаза, голоса балагурящих о том и о сём солдат, конское ржание, поскрипывание упряжи – привычный вечерний шум лагеря казался сегодня особенно уютным, всегдашним и незыблемым. Словно всегда было так и будет ещё, будет из года в год и дальше, дальше, уже без Амбуаза, без Дюжардена, без самого Франсуа…

***

– Я вот думаю, – подсел к Франсуа наголо бритый, вислоусый Антуан Коте. – Какой во всём этом смысл?

– В чём «в этом»? – лейтенант поворошил веткой поленья в костре.

– Вот смотри, – Коте оглянулся, убедился в отсутствии посторонних ушей и на всякий случай перешёл на шёпот. – Из июня нам гонят зерно, фрукты, одежду, лекарства, так? Всё это идёт в обмен на звериные шкуры и рыбу. Больше у февралитов ничего нет, правильно?

– Правильно. И что с того? – Франсуа сплюнул в костёр.

– Пойдём дальше. Два пункта. Первый – не стань мы менять, зимники довольно быстро околели бы с голоду. И второй – рыба куда ни шло, но кому кроме самих февралитов нужны эти шкуры? В летних месяцах тепло, там их носить не станут. И получается, что от этих зимников одна головная боль, передохни они все, никто бы плакать не стал. А с ними цацкаются, жратву на них переводят, снадобья, тряпки. Раньше и оружие им поставляли, хорошо хоть сейчас одумались. Ты как считаешь, лейтенант, зачем всё это? Ради сотни-другой вонючих шкур?

Франсуа, сам неоднократно задававшийся тем же вопросом, ответа не знал. Проповедям аббата Дюпре о человеколюбии, альтруизме и Божьих заповедях он не верил. Пускай этой чепухой и ахинеей тешатся недоумки, гнущие хребты на пахотах и посевных – человеку, у которого голова на плечах, подавай объяснение поправдоподобней. Значит, нужны шкуры зимних зверей в июле, нужны для чего-то чрезвычайно важного, чего-то, о чём он, Франсуа, не догадывается, потому что не видит общей картины. А видит лишь то, что происходит в его месяце, в апреле, да ещё фрагменты из февраля. На ничьей, мартовской земле не происходит решительно ничего, поэтому она не в счёт.

– Знаешь что, Антуан, – сказал Франсуа сержанту, – когда вернёмся, подкачусь я, пожалуй, с этим вопросом к июнитам. Спрошу, что такого особо ценного в шкурах. Под первачок спрошу, с уважением, и посмотрим, что мне ответят. Есть у меня среди них пара знакомцев, не дураков выпить на дармовщинку. В общем, парней, с которыми можно делать дела.

Сержант кивнул. Делать дела лейтенант Мартен умел. Это благодаря его оборотистости в кочевье водилась и приличная еда, и выпивка, а иногда из раннего апреля заезжали в гости весёлые и сговорчивые девочки.

Отпустив сержанта, Франсуа расстелил под развесистыми ветвями лапчатой ели спальник, закутался в него, укрылся плащ-палаткой и задумался. Вопросов, ответы на которые он не знал, но хотел бы знать, было множество. Например, что было до того, как две тысячи шестьсот тринадцать лет назад Господь сотворил мир. Ответ на этот вопрос тщательно замалчивался, священники отделывались общим словечком «пустота»: либо скрывали, либо, что скорее всего, не знали сами. Далее: как жили люди тогда, сразу после сотворения? А через тысячу лет? Через две? На эти вопросы ответов также не давалось, их заменяла фраза «так было испокон». Как именно было испокон, впрочем, не объяснялось. Равно как не существовало объяснений множеству вопросов не столь глобальных. К примеру, откуда берётся оружие и патроны к нему, одежда, домашняя и церковная утварь, детские книжки с картинками – другими словами, всё, поставляемое в апрель из летних месяцев. Согласно заповедям Божьим, люди лета не трудятся и не воюют, а заняты исключительно восславлением Господа. Тогда где же и кто же производит все эти предметы? И, главное, как?

Взять хотя бы кольцо, доставшееся Франсуа от матери и передающееся мужчинами их рода возлюбленным, а потом, когда те становились жёнами, старшим сыновьям в день совершеннолетия. Кольцо было массивным, сработанным из тяжёлого жёлтого металла, с врезанным в него белым граненым камнем. Франсуа носил кольцо на безымянном пальце левой руки, камнем вниз, иначе свет, им отражённый, запросто слепил глаза. Однажды Джим Меллон, парень из июня, который к Франсуа вроде бы благоволил, предлагал десяток ездовых лошадей и две скаковых в обмен на кольцо. А ещё намекал, что вдобавок, возможно, удастся выхлопотать персональное позволение на переселение в лето. Франсуа тогда отказался, хотя позже не раз сожалел об этом. Однако было в нём нечто, не позволившее расстаться с кольцом, это нечто Франсуа полагал за слабость и совершенно неуместную для человека его рода занятий романтичность. Откуда взялось кольцо, кто его сработал и из какого металла, было неизвестно. Также неизвестным оставалось, как оно попало в семью Мартен – об этом не знали ни родители Франсуа, ни родители их родителей. Оставалось предположить, что так же, как и всё прочее – испокон.

Далее, продолжил размышления Франсуа, как получилось, что живность, населяющая их мир, подчиняется заповедям Божьим только отчасти. Да, зимние звери кочуют так же, как и люди, перелётные птицы неуклонно тянут себе на восток. Апрельник, бестолковая водяная крыса, исправно сплавляется по ручьям, оставаясь в своём месяце, в позднем марте апрельника почти не увидишь. Говорят, и в других месяцах есть подобная живность, где земноводные, где грызуны, где птицы. Но вот если взять, к примеру, зайцев… Рогатые твари явно никуда не перемещаются и не спешат, а живут себе спокойно во всех месяцах, роют норы, выводят потомство, спариваются. Так же, как волковатые кабаны, клыкомордые бобры, лысые когтеносцы, травяные коты, бледные аспиды. Получается, что Господь, наделив мир законами и порядком, о некоторых его обитателях позабыл. Или сделал для них исключение. Вопрос – почему.

Франсуа ещё долго не мог заснуть и, ворочаясь в спальном мешке, размышлял. Крамольная мысль, та, которую он гнал от себя и которой страшился, всё чаще и чаще приходила ему в голову. В этот раз лейтенант, стиснув зубы, додумал её до конца. Если предположить, что Бога нет… Франсуа содрогнулся от чудовищности подобной ереси, но усилием воли заставил себя тянуть мысли дальше. Так вот, если предположить, что никакого Бога нет, то, получается, священники попросту врут. И то, что происходит вокруг – вовсе не промысел Божий, а следствие чьей-то деловой и, прямо скажем, недоброй воли. Тогда выходит, что этот «кто-то», запустив раз кочевья по Великому Кругу, привёл мир в движение, а теперь сидит где-то и пожинает плоды. А остальные, получается, пляшут под его дудку. И ещё получается, что ноябриты и марты, те, кого Господь, а на самом деле тот умник, покарал, знали о нём нечто такое, что привело к их истреблению.

Стоп, осадил себя Франсуа. А были ли они, ноябриты и марты? Если да, то куда же, например, подевались их языки? Всего языков десять, по количеству заселённых месяцев, и люди каждого из них знают хотя бы несколько слов из соседских. Сам Франсуа неплохо понимает майский и может объясниться с людьми февраля. Как же вышло, что из мартовского языка не осталось ни слова?

Заснул лейтенант уже под утро, и снился ему горбатый уродливый карлик, с нехорошей ухмылкой вращающий ручку заводного волчка.

***

Следующие две недели двигались маршевым ходом, с каждым днём отдаляясь от апрельских кочевий и углубляясь в землю марта. Диск Сола незаметно, по дюйму, опускался к южному горизонту, и каждая новая ночь был ненамного, но темнее предыдущей. Только путь Нце по небосводу оставался неизменным – он ежедневно исправно всходил на востоке и так же исправно закатывался на западе, разделяя сутки на две равные половины.

Постепенно похолодало. Исчезла молодая трава, по утрам землю подмораживало тонким хрупким ледком, вскоре после восхода Нце стаивающим. Рядовому Моншери выпала удача – удалось подстрелить дикого трирога, животное зимнее, сплошь заросшее шерстью, с тремя серпообразными, витыми, загнутыми назад рогами. В март трироги забредали редко, а в апрель и вовсе никогда. Людям зимы их удалось приручить, и поговаривали, что выжить в зиме удаётся во многом именно поэтому. Мяса трирога отряду хватило на двое суток, так что сэкономивший на консервах аббат Дюпре перед строем благословил Моншери и объявил ему благодарность.

Вечерами и на дневных привалах аббат не забывал читать проповеди. О том, как Бог создал мир и дал ему свет, расположив на южной части небосвода горячий и светлый диск Сола. О том, как запустил вокруг мира тускло-серебристый холодный Нце. Как покрыл мир водой и сотворил морских тварей и рыб. Рассёк воду полосой суши и поместил на неё тварей земных, а за ними и человека, созданного по образу и подобию своему. И, наконец, разделил род человеческий на двенадцать колен и повелел каждому жить в своём месяце и трудиться во благо Его и тех избранных, которых возлюбил Он.

Франсуа вполуха слушал аббата и исподтишка, невзначай, бросал взгляды на лица солдат. Воодушевления на них он не заметил. Каждый переваривал эту жвачку в сотый, в тысячный раз, она давно набила оскомину, стала привычной и неизбежной, как утреннее построение. Отторжения на лицах, впрочем, лейтенант не заметил тоже. Скрывать чувства его братия была не обучена, на продувных разбойничьих рожах явственно отражались и радость со злостью, и приязнь с ненавистью. Похоже, ересь приходит в голову ему одному, думал Франсуа, что, впрочем, неудивительно – он умнее любого здесь и, возможно, всех вместе взятых.

На восемнадцатый день похода высланная вперёд разведка, вернувшись, сообщила, что видела отблески костров. Это означало, что февралиты близко, и теперь предстояло держать ухо востро. Торговля торговлей, а приятельских чувств друг к другу поздний февраль с ранним апрелем не питали. Если угодить в засаду, вполне можно остаться и без товара, и без лихих голов. Франсуа отдал приказ о переходе на военное положение, потом приказал разбить лагерь и выставить выдвижные посты.

Парламентёры прибыли на следующее утро. Закинув за плечо шест с примотанным к нему белым полотнищем, по Ремню, ступая уверенно и твёрдо, шагал седой белобородый старик. По обочинам, отставая на несколько ярдов, шли ещё двое.

– Артуаз, Коте, за мной, – Франсуа не стал утруждать себя сооружением белого флага. Закинув на шею походную простынь, он вымахнул на дорогу и в сопровождении сержантов двинулся навстречу гостям.

По мере приближения Франсуа разглядывал февралитов. Старика он узнал сразу – Конрад Линдстрем, предводитель тылового февральского кочевья. Боевого, так же, как и головное апрельское, поэтому с Конрадом были они, можно сказать, коллегами.

Высокого плечистого парня по левую руку от Линдстрема Франсуа знал также. Его звали Бьёрн Йохансон, по слухам, был он снайпером и человеком лихим и бесстрашным. Лейтенант перевёл взгляд направо и едва не сбился с шага. По обочине лёгкой, пружинистой походкой двигалась девушка. И дело было даже не в том, что февралиты послали парламентёром девушку – зимних красавиц на торгах Франсуа видел немало. А в том, что…

Франсуа шагнул вперёд раз, другой и замер на месте, за его спиной застыли оба сержанта. Он не мог оторвать взгляда от лица девушки, чувствовал, что краснеет, ощущал себя полным дураком, неуклюжим и неотёсанным солдафоном. Девушка была… Франсуа мотнул головой, откашлялся и взял себя в руки. Ну да, красивая, заставил он себя думать о февралитке отстранённо. Тоненькая, изящная, русоволосая, не то, что краснощёкие и пышнозадые, кровь с молоком, апрельские пейзанки. Хотя… что с того, мало ли на свете русоволосых худышек.

Пауза затягивалась, один из сержантов за спиной хмыкнул. Идиот, выругал себя Франсуа. Тоже мне, любовь с первого взгляда, не хватало только, чтобы солдаты за глаза над ним посмеивались.

Лейтенант вновь двинулся вперёд и в пяти шагах от старика остановился.

– Франсуа Мартен, – представился он по-июльски, как того требовал воинский этикет. – Это Антуан Коте и Рене Артуаз.

– Меня ты знаешь, – проворчал старик, мишуру и церемонии он не жаловал. – Бьёрна, сдаётся мне, тоже. Девушку зовут Хетта Йохансон. Давай к делу, Мартен.

Хетта Йохансон, повторил про себя Франсуа и вдруг почувствовал, как нехорошо и слякотно сделалось на душе. Фамилия такая же, как у Бьёрна. Выходит, жена. Он бросил быстрый взгляд на лица обоих, и в следующий момент от сердца отлегло. Не жена, сестра, понял Франсуа – парень и девушка были похожи. Одинаковые карие глаза, тонкие, слегка вздёрнутые носы, ямочки на подбородках. Какое тебе дело до их отношений, выругал себя лейтенант. Сестра, жена, да хоть двоюродная бабка, тебе-то какая разница.

Следующие полчаса ушли на подробное обсуждение предстоящих торгов. Оговорили время открытия, продолжительность и количество купцов с обеих сторон. Перечисление деталей отвлекло Франсуа, но стоило парламентёрам распрощаться и двинуться по Ремню на восток, его мысли вернулись к девушке. Франсуа молча стоял и смотрел ей в спину, пока февралиты не скрылись за поворотом. Очнулся он, лишь когда Антуан Коте с силой хлопнул по плечу, выводя из оцепенения.

Торги открыли тем же вечером. Четыре волокуши на полозьях, запряжённые могучими одомашненными трирогами, вывернулись из-за поворота Ремня. Пройдя сотню ярдов, встали. Возчики спрыгнули с дышел, принялись расшпиливать.

Франсуа махнул рукой. Телеги и брички с товаром потянулись навстречу волокушам февраля. Аббат Дюпре, держа коня в поводу, шагал вровень с головной бричкой. Франсуа двигался за ним следом.

На первых февральских волокушах была рыба. Копчёная на кострах, засоленная, замаринованная, завяленная…

– Пять связок горбатого нырка, – нудным голосом перечислял лохматый востроносый февралит в заношенной кацавейке. – Четырнадцать посолов морской собаки, одиннадцать – лупоглазого большерота, двадцать шесть – шершавой камбалы.

Аббат Дюпре скрупулёзно записывал перечень в извлечённый из походного планшета блокнот. Когда вернутся в апрель, опись вместе с выменянным товаром надлежит передать июнитам, под расписку.

Франсуа, стоя от аббата по левую руку и скрестив на груди руки, вглядывался в мартовский лес. Где-то там, в зарослях кустарника, за корягами, в укрытиях между стволами, таились февральские снайперы. Кто знает, сколько февралитов сейчас упираются взглядом ему в лоб через прорезь прицела. Впрочем, их не больше, чем схоронившихся в укрытиях апрельских солдат, взявших на мушку февральских купцов. Безопасность торгов, как обычно, обеспечивали стволами. Тотальное человеколюбие, в точности, как завещал Создатель. Возможно, и та девушка, Хетта, сейчас вдавила приклад в плечо и человеколюбиво целит зрачком ствола лейтенанту в гортань. При воспоминании о девушке, даже таком вот, брутальном, у Франсуа ворохнулось под сердцем. Девушка была точно такая, что грезилась ему по ночам, под качку переваливающейся через ухабы повозки и перезвон бубенцов с конских сбруй.

Рыба ушла в обмен на зерно, картофель и яблоки. Гружённые обменянным товаром волокуши потащились на восток, телеги покатились на запад. Через час и те, и другие сменились на новые.

Торги продолжались до заката Нце и возобновились на следующее утро, с его восходом. К полудню рыба у февралитов закончилась, появились первые волокуши со шкурами. Аббат Дюпре, до сих пор лениво позёвывавший от рутинной скуки, взбодрился, стал глядеть веселее и властно покрикивать на солдат, чтоб не мешкали.

Франсуа, всё так же скрестив на груди руки, равнодушно смотрел на переливающуюся чёрным, рыжим, серебристым и голубоватым пушнину.

– Снежный волк, ледяная росомаха, лазурный барсук, крапчатый горностай, – расхваливал шкуры февральский купец, растягивая их руками, поглаживая и взъерошивая мех.

– За росомаху на выбор мешок зерна, комплект фарфоровой посуды или две упаковки с пилюлями, – строго объявил аббат Дюпре. – За волка полмешка зерна, полкомплекта посуды или одну упаковку.

– Побойся своего бога, священник, – высокий статный февралит шагнул вперёд. – Пять лет назад за росомаху ты давал четыре мешка пшеницы. Год назад – два с половиной. В прошлый раз – два. Ты, видно, хочешь, чтобы люди зимы перемёрли с голоду или загнулись от цинги? Пользуешься тем, что ты единственный покупатель? А как же твой бог, а, святоша? Который велел возлюбить ближнего своего.

– Господь говорит со мной устами избранных своих сыновей, – проговорил Аббат Дюпре безразлично. – Не я назначаю стартовую цену – её спускают мне из летних месяцев. Я лишь покорный слуга избранных и орудие в их руках, а значит, в руках Божьих.

– Я в этом не сомневался, – февралит усмехнулся презрительно. – Слуга избранных, говоришь? Ты попросту чёрная тряпичная кукла. Вы все куклы, штафирки, которыми вертят, как пожелают. Я бы не стал жить, окажись на твоём месте – не стал бы потому, что так жить постыдно. Я бы…

– Довольно! – аббат Дюпре вскинул руку. – Ты либо принимаешь мою цену, либо я данной мне властью прекращаю торги.

– Дрянь, – сказал февралит брезгливо. – Какая же всё-таки дрянь. Да не ты, не переживай, слуга божий, ты всего лишь мелкая сошка, никто, говорящий ценник. Так же, как этот вот служака, – февралит кивнул на Франсуа. – Тебе велят снижать цены – ты снижаешь, ему стрелять и резать – он стреляет и режет. Ладно, торговаться, как я понимаю, бессмысленно?

– Верно понимаешь, – Дюпре кивнул. – Цены на пушнину твёрдые.

– Разгружайте, – обернувшись к волокушам, крикнул своим февралит. – Пускай подавятся.

С этого момента торги пошли быстрее. Волокуши одну за другой подтаскивали, угрюмо разгружали, не считая, сваливали на них выменянный товар, разворачивали и угоняли прочь. Вскоре Франсуа устал от людского мельтешения, от душного кровавого запаха недублёной кожи, от неизменного выражения брезгливости напополам со злостью на лицах людей зимы. Хотелось выпить, надраться так, чтобы в драбадан, чтобы в хлам, так, чтобы перестать думать о том, что он участвует в жестокой и дурной постановке.

Франсуа взглянул на аббата Дюпре, тот, высунув от усердия язык, прилежно писал в блокнот.

– Заканчивайте без меня, – категорично заявил лейтенант. – Пойду, не по себе мне.

Не слушая возражений слуги Божьего, он обогнул телегу с наваленными на неё тюками с тряпьём и двинулся поперёк Ремня к лесу. Он уже готовился махнуть с обочины в придорожный кустарник, когда внезапно услышал за спиной девичий голос. Франсуа резко обернулся – Хетта Йохансон, подбоченившись, что-то выговаривала аббату. Лейтенант скорым шагом заспешил к ним, едва сдерживаясь, чтобы не пуститься бегом.

– … даже не думайте, что я стану щадить ваши так называемые чувства, – кричала Хетта в лицо священнику. – Вы, прикрываясь вашим богом, вашим идолом, которого нет и никогда не было, обрекаете невинных людей на смерть. У нас в кочевье второй год не родятся дети. У нас приходит в негодность оружие. У нас кончаются патроны. У нас болезни, хвори, того и гляди начнутся эпидемии, у нас…

Хетта внезапно осеклась. В следующий момент слёзы брызнули у неё из глаз и потекли по щекам. Священник, не меняясь в лице, безучастно глядел на февралитку. Франсуа подскочил, оттолкнул аббата, встал между ним и девушкой. На секунду их взгляды встретились, и лейтенанта ожгло болью и ненавистью.

– Пойдём, Хетта, – Бьёрн Йохансон ухватил сестру за предплечье, потянул за собой. – Что толку метать бисер перед апрельскими свиньями.

– Постой, – неожиданно крикнул Франсуа и шагнул вслед. Февралит обернулся, презрительно скривил губы. – Подожди, – лейтенант вдруг отчётливо понял: от того, как он сейчас поступит, будет зависеть что-то чрезвычайно важное, что-то такое, что может изменить всю его жизнь, и не только его. Он не знал, что именно это «что-то», не представлял и не ведал.

Три человека, замерев, разглядывали друг друга. За спиной неразборчиво бормотал аббат Дюпре. Решение пришло внезапно, Франсуа сам не знал, как и откуда. Он сорвал с пальца кольцо, то самое, фамильное, от матери. И, сделав последний разделяющий его с февралитами шаг, протянул девушке. Белый прозрачный камень, поймав луч Нце, брызнул всполохом света.

Снизу вверх заглядывая лейтенанту в глаза, Хетта робко протянула руку. Кольцо скользнуло в её ладонь. Хетта опустила глаза и несколько секунд заворожено смотрела на него. Затем вновь подняла взгляд. Боли и ненависти в нём больше не было. А было нечто такое, от чего у Франсуа вдруг перехватило дыхание и заколотило в груди.

Медленно, очень медленно, Бьёрн отступил назад. Обхватил девушку за плечи. И едва заметно кивнул. Франсуа кивнул в ответ. Февралит, всё так же обнимая сестру за плечи, повернулся спиной и повлёк её прочь.

4. Ноябрь. Курт

Курт слушал, что говорила ему Снежана, и не слышал. Слова, каждое само по себе, были знакомы и понятны. Слова складывались во фразы, и всякая в отдельности была понятна тоже. Но не вместе. Собранные вместе, фразы удирали от Курта, ускользали, отторгались не желающим принимать их сознанием. Он оглядывался, пытаясь уцепиться за что-то понятное, ясное, прочное. Поваленный ствол дерева, на котором сидела Снежана, подшёрсток жухлой травы, красно-бурая палая листва, раздвоенная пряная сосна знакомых очертаний… Вот они, привычные и с детства знакомые кусочки жизни – на прежнем месте.

– Наша планета, наш мир – не Земля, – ровным размеренным голосом проговаривала фразы Снежана. – Слово «Земля» – наверняка безграмотный перевод ваших священников, видать, им так удобнее было перетолковать древний эпос. Наш мир называется Террой, и это не та планета, на которой жили наши предки. Здесь схожие с исконной Землёй сила тяжести и состав атмосферы. Но всё остальное разное. У этой планеты два светила – дальнее, дневной Сол, и ближнее, ночной Нце. Планета вращается вокруг Сола, а Нце вращается вокруг неё. Неужели вас ничему этому не учили?

– В школах октября не учат ереси, – заносчиво ответил Курт. – А то, что ты говоришь – ересь.

– Значит, астрономия это ересь, – в до сих пор ровном голосе Снежаны появился сарказм. – Фенология, надо понимать, тоже. И времена года, по-твоему, меняются по божьему велению, не так ли?

Курт подтвердил, что именно так.

– Разумеется, как же иначе, – сказала Снежана с издёвкой. – То, что Терра вращается вокруг собственной оси, есть, я догадываюсь, ересь в квадрате. А то, что в отличие от исконной Земли полный оборот совершается не за день, а за год – в кубе. И, разумеется, в ваших школах ничему этому не учат. Так?

Снежана замолчала. Курт, потупившись, молчал тоже. Он не понимал. Не мог, не хотел понять. Он знал арифметику, которую преподавал пастор Клюге, и начальную математику, которой учил проведший в кочевье два года августит со странным именем Профессор. В квадрате означало умножение числа на себя. В кубе – такое же умножение, но проделанное дважды. Однако как можно умножить на себя ересь?..

– Ладно, – сказала Снежана примирительно. – Позволь, я преподам тебе урок. Всего один, по истории. Постарайся дослушать и отнестись непредвзято. Но прежде ответь: какой, по-твоему, сейчас год?

– Почему «по-моему»? – смущённо переспросил Курт. – Год один для всех – две тысячи шестьсот тринадцатый от дня сотворения.

– Да, как же, – язвительно проговорила Снежана. – Со дня сотворения невесть чего. Две тысячи шестьсот тринадцатый год сейчас на исконной Земле, и отсчитывают его вовсе не от сотворения, которого никогда не было, а от рождества человека по имени Иисус Христос. Которого некоторые народы почитают сыном божьим.

– Что значит «некоторые народы»? Жители определённых месяцев?

– Народы означает народы. Ты на каком языке со мной говоришь?

Курт пожал плечами.

– На июльском, – сказал он. – Я ведь не знаю декабрьского, а ты не говоришь на языке октября.

– «Не знаешь, не говоришь», – передразнила Снежана. – «На июльском». Язык, на котором мы общаемся, называется английским. Мой язык – русским, а твой – немецким, неужели ты не знаешь даже истории собственного народа? Ты ведь немец, Курт. Вдумайся, не позор ли для немца не знать историю Германии?

– Не понимаю, о чём ты говоришь. Что значит «немец»?

– Это твоя национальность, Курт. И твоего отца. И матери. И твоих предков. Германия – это страна, в которой немцы жили. Не на Терре, а на той, изначальной Земле, их родине. Что, опять не понимаешь?

– Нет.

– Сейчас поймёшь. Поверишь ли вот только, не знаю. Думаю, вряд ли. Ладно… Истории этой планеты всего лишь сто пятьдесят местных лет. Столько прошло с тех пор, когда здесь высадились поселенцы. Большая партия, десятки тысяч человек. Они начали обживать Терру, но потом произошёл конфликт, и те, в чьих руках было оружие, захватили власть и подавили сопротивление. Они создали учение о боге и двенадцати месяцах. Слепили вместе Ветхий и Новый Заветы, перекроили их, переврали и приспособили под себя. Они же придумали Великий Круг. На этой планете единственный материк, он опоясывает её с востока на запад и омывается с обеих сторон океанами. За год планета оборачивается вокруг своей оси, каждая её точка кроме полюсов совершает круг. И мы, потомки тех, первых поселенцев, обречены по кругу ходить. С той же скоростью, с какой оборачивается планета и меняются времена года. Нас превратили в кочевников, Курт, в цыган, в бездомных в буквальном смысле этого слова. Разделили по национальному признаку, и тех, которые покорились, выставили в весну и в осень и заставили работать. Нас, непокорных, вышвырнули в вечную зиму. С запада нас преследуют, давят люди апреля, с востока – подпираете вы, октябриты. И тем, и другим летние месяцы поставляют оружие. Видимо, они торгуют с другими мирами, и звёздные корабли приземляются у тех, которым есть, что предложить. А у нас нет оружия, Курт, только то, что удалось захватить в бою у вас или выменять у апрелитов на звериные шкуры. У нас нехватка пищи и витаминов. У нас цинга. У нас…

– Это неправда! – закричал Курт. – Этого не может быть. Тебя одурачили, ваши священники, они…

– У нас нет священников, – прервала Снежана. – Зато сохранились историки. Медведь, мой приёмный отец, один из них, он учил меня, так же, как многих моих сверстников. Мы проигрываем борьбу за существование, Курт, нас становится меньше и меньше. Мы гибнем на охотах и ловлях, мрём от болезней и ран, у нас почти не осталось врачей, а те, что остались, давно деградировали. Рождаемость с каждым годом падает. Дети всё чаще и чаще появляются на свет нежизнеспособными, многие болеют, умирают в младенчестве. Через десять лет, если ничего не изменится, нас не станет. У нас лишь одна надежда – остановиться, прекратить, прервать бесконечную гонку по кругу. Поэтому мы дальше не пойдём, Курт. Мы встанем в феврале, дождёмся марта и с оружием в руках встретим людей апреля.

***

Курт не помнил, как дотащился до лагеря. То, что он услышал, было невозможно, немыслимо. Это было чудовищно. Этого попросту не могло быть.

Он недвижимо, опустив голову и закрыв руками лицо, просидел в шатре до вечера. Медведь пару раз пытался завести разговор, Курт не отвечал. Потом Медведь ушёл, а явившись вновь, рывком оторвал Курта от земли и выволок из шатра наружу.

Было морозно, северный ветер кашлял из леса надсадными порывами, будто страдал одышкой.

– Уходи, октябрит, – сказал Медведь. – Забирай Снежану и уходи. Я отвязал пару ездовых трирогов, отогнал их вон в тот перелесок и подседлал. Утром скажу Фролу, что ты их угнал и похитил девушку. Давай, парень, не теряй времени, уходите прямо сейчас.

– Она не пойдёт со мной, – сказал Курт.

– Пойдёт. Я прикажу, она не посмеет ослушаться – я вырастил её и воспитал, кроме меня у неё никого не осталось. Ты – хороший парень, правильный, ты её вытащишь. Мы здесь все смертники, независимо от того, вернётся твой друг с оружием или нет. Хотя мне изначально было ясно, что не вернётся.

– Тогда не пойду я, Медведь, – проговорил Курт. – Не пойду, даже если ты её уговоришь. Ты бы поступил так же на моём месте. Ты не ушёл бы, зная, что твоих друзей и сородичей через несколько дней казнят. Так и передай ей. Жить в вашем шатре больше не стану. Спасибо тебе за гостеприимство. И вообще за всё.

Курт повернулся и зашагал к центру лагеря, туда, где в общем шатре содержали пленных.

Медведь, теребя бороду, исподлобья глядел ему в спину. Утром он разыскал рыжего Илью и отвёл в сторону.

– Я слыхал, у тебя были проблемы с одним из пленных? – спросил Медведь. – С тем, который потом несколько дней гостил у меня.

– Проблемы не у меня с ним, а у него со мной, – усмехнулся Илья. – Точнее, одна проблема. В том, что я проживу ещё какое-то время, а он – нет. И если его через неделю не шлёпнут, то я об этом позабочусь.

– Слушай меня внимательно, – спокойно сказал Медведь. – Шлёпнут пленных или не шлёпнут, не твоего ума дело. Но если не шлёпнут, и с парнем по твоей вине что-то случится, ты переживёшь его на сутки, не больше. Ты понял?

Кровь бросилась рыжему в лицо, кулаки непроизвольно сжались. Он тяжело задышал, но смолчал.

– Ну, и прекрасно, – Медведь хохотнул и приятельски хлопнул Илью по плечу. – Я был уверен, что мы поладим.

***

На следующее утро выпал снег – Курт видел его впервые в жизни. Белый до боли, похожий на пух, он покрывал землю, деревья, шатры и палатки, придавая всему ненастоящий, игрушечный вид. Будто нутро детской куклы, подумалось Курту. К полудню снег стаял, но под вечер пошёл опять и укутал белым одеялом лагерь. До появления головных декабрьских кочевий оставалась всего неделя, а на день раньше истекал назначенный пленным срок.

– Ну, как было в гостях? – подсел к Курту Мартин Бреме. – Не обижали?

– Не обижали.

– Что ж выгнали? Или сам ушёл?

Курт не ответил. Воспоминания о том, что произошло днём раньше, и о том, что в тот же день было сказано, терзали его, мучили не позволяющей думать головной болью и стесняли дыхание в груди.

– Скажи, Мартин, – неуверенно начал Курт. – Люди зимы согрешили перед Господом, и он назначил им наказание, так? Однако в чём именно они согрешили, в заповедях не говорится. Ты как считаешь, почему?

– Нашёл пастора, – Железный Мартин пожал плечами. – Откуда мне знать. Да и какая разница, почему и как?

– Мне кажется, есть разница. Я думаю, что Господь… – Курт замолчал.

– Ну, продолжай. Что Господь?

– Я думаю, он ошибся.

Мартин крякнул.

– Когда и если вернёмся, – сказал он, – я попрошу пастора Клюге тобой заняться. Ему и расскажешь об этом. А мне не стоит, парень.

Остаток дня прошёл мучительно. Слова Снежаны «они создали учение о боге и двенадцати месяцах. Слепили вместе Ветхий и Новый Заветы, перекроили их, переврали и приспособили под себя» не шли из головы. И не шла из головы она сама. Длинные светло-русые волосы, ямочки на щеках, тугое шелковистое тело, высокая грудь. И ещё сбитое дыхание, запрокинутое лицо, обнимающие его руки, распахнутые, сжимающие его бёдра ноги. К вечеру Курт уже не верил, что всё это было на самом деле, а не пригрезилось, как бывало, когда в его сон являлась Бланка из раннего сентября.

Он промучился, не сомкнув глаз, всю ночь. К утру провалился, наконец, в сон, но не проспал, наверное, и часа – очнулся от того, что кто-то настойчиво тряс за плечо.

– Вставай уже, парень, – монотонно бубнили над ухом. – Там тебя спрашивают.

– Кто спрашивает? – Курт рывком поднялся, опёршись на руки, сел. В глазах мутилось, тощее усатое лицо Фрица Коха расплывалось в душной темноте шатра, смазывалось, щерилось, будто морда раздавленной крысы. – Кто меня спрашивает? – повторил Курт и почувствовал, как сердце вдруг, словно приготовившись к прыжку с места, замерло. А потом, оттолкнувшись от рёбер, с маху бросило себя на грудину.

– Девица спрашивает, – забормотал Кох. – Здоровенная такая, белобрысая, злющая как…

Курт недослушал, поэтому остался в неведении, как именно злюща Снежана. Оттолкнув Коха, он вскочил и ринулся на выход. Девушка ждала его у огораживающей шатёр изгороди из натянутых на колья верёвок. Посмотрела Курту в лицо и немедленно отвела взгляд.

Он шёл к ней, оскальзываясь на снегу, и не знал, как удаётся сохранить равновесие, потому что сердце наносило гулкие увесистые удары изнутри и норовило сбить с ног, а сами ноги не слушались, подламывались в коленях и не желали держать. Он брёл с опущенной головой и добирался до изгороди долго, очень долго, а когда, наконец, добрался, вцепился в ближайший вбитый в землю кол, чтобы не свалиться, и поднял взгляд.

С минуту они молча смотрели друг другу в глаза, не двигаясь, не мигая и, наверное, не дыша. Потом Снежана сделала шаг вперёд, Курт, оторвавшись от спасительного кола, шагнул навстречу. Миг спустя он прижимал её к себе, и мир закачался вдруг у него под ногами. А ещё через миг их губы встретились.

Кто-то из декабритов, хакнув, выругался за спиной, кто-то другой присвистнул, они не обратили внимания – посторонние звуки для них перестали существовать. А потом Снежана, ухватив Курта за руку, потянула его к лесу.

И мир плыл у них под ногами, и раскачивался, и кренился, и наваливался на них жаркими отчаянными валами, и захлёстывал их этими валами с головой. Мир кричал их голосами, сжимал в объятиях их руками, и их телами делал из двух одно. А ещё мир взрывался в них и, ненадолго перестав качаться и крениться, отпускал, но потом вновь начинал плыть, и подхватывал их, и на волнах уносил за собой.

– Мне никогда и ни с кем не было так хорошо, – сказала Снежана, когда мир, наконец, взялся за ум и перестал вести себя неадекватно.

– Много их было? – Курта это «ни с кем» резануло по сердцу. – Ну, которых…

– Немного. За три года четверо. Мне ведь уже двадцать два, милый, я взрослая девочка. Но сейчас мне кажется, что не было никого. И ничего.

– Ничего и не было, – твёрдо сказал Курт. – Только мы с тобой. Ты… – он осёкся.

– Что «я»? Договаривай.

– Позавчера Медведь говорил со мной. Он велел нам с тобой уходить в октябрь. Обоим. Сказал, что ты не ослушаешься его.

– Медведь ошибся. Есть вещи, в которых он надо мной не властен. Только я не вижу смысла это обсуждать. Хотя бы потому, что ты отказался.

– Отказался. Но если случится так, что… Если вернётся Густав Штольц. С оружием. И нас отпустят. Ты пойдёшь со мной?

Снежана отстранилась. Долго и пристально глядела Курту в глаза, затем сказала:

– Я не пойду. Во-первых, из тех же причин, что и ты – не оставлю своих умирать. Во-вторых, что я буду делать там, в октябре? Молиться несуществующему идолу, которым вас дурачат июльские ловкачи?

– Не говори так, прошу тебя. Ты заблуждаешься, вы все заблуждаетесь. Бог есть, Он создал всё живое на Земле… Хорошо, пусть будет на Терре. Он дал людям законы, поступив с ними по разумению своему. Только с вами…

– Что «с нами»? – Снежана хмыкнула.

– С вами Он поступил несправедливо.

***

Следующие три дня они уходили в лес каждое утро. Соединялись и не могли оторваться друг от друга. Они больше не разговаривали ни о Боге, ни о спасительном бегстве в октябрь. Они лишь наслаждались каждой проведённой вместе минутой, каждым мгновением, и отказывались думать о том, что будет дальше.

А оно, это «дальше», приближалось неумолимо и неминуемо. Сол уже на три четверти скрылся за южным горизонтом, через два дня, с приходом декабря, ему предстояло закатиться за него полностью. А Густав Штольц так и не вернулся.

Не вернулся он и когда настал срок. Поутру пленных вывели и выстроили на опушке. Кромка леса чернела резными зубьями на светлеющем небе. Снег белел равнодушно и торжественно. Конвойные декабриты молчали.

– Попрощаемся, парни, – спокойно сказал Железный Мартин. – Я горжусь, что мне выпала честь командовать вами. Умрём достойно, братья.

Курт, поддерживая под локоть ослабевшего Фрица Коха, смотрел на окруживших их декабритов. Ни Медведя, ни Снежаны среди них не было. Курт задумался, хотел бы он увидеть её ещё раз, перед смертью, но не успел решить, да или нет.

– Уходите, – сказал высокий, плечистый командир декабритов, которого звали Фролом. – Мы отпускаем вас. Передайте своим: набегов на кочевья октября больше не будет. Так что можете без опаски горбатиться на своих полях и молиться, кому вы там молитесь. Оружие мы вам не отдадим, не обессудьте. Всё, теперь уходите. Пошли, ребята, – бросил он, отвернувшись. – Затея с ними была неудачная, признаю. Не думал, что эти горе-вояки так легко бросают своих. Зря не думал. Пошли.

Следующие полдня Курт, механически переставляя ноги, плёлся в арьергарде уцелевшего заслона на восток. Когда Нце оказался в зените, он остановился. Привалившись спиной к стволу пряной сосны, долго смотрел остальным вслед и слушал отдаляющиеся и затихающие голоса. Когда они смолкли, развернулся и решительно пошагал на запад. Потом перешёл на бег.

5. Июль. Джерри

Геликоптер набрал высоту, прошёл над прибрежными скалами, над лесом, затем над засеянным пшеничным полем, оставил позади и внизу яблоневые сады и, наконец, достиг Ремня. Описав полукруг, пилот привёл корпус параллельно дороге и дальше потянул вдоль неё, на восток.

Джерри Каллахан, глава клана Каллаханов, третьего по значимости в правящей пятёрке июльских кланов, рассеянно поглядывал в иллюминатор. На северном побережье Джерри провёл два дня. В одиночестве, прислуга не в счёт, не мозолить глаза хозяину обслуживающий персонал умел. Джерри бродил нагишом по узкой галечной косе, лениво плавал в зажатой между косой и берегом бухте, покуривал в потолок сборного пластикового бунгало, установленного для него под нависшим над водой выступом прибрежного холма. И, как обычно, думал. Думать было над чем, отношения в пятёрке, и без того непростые, в последнее время резко обострились. Количество проблем, которые необходимо решить, и решить срочно, перевалило за дюжину. И было похоже на то, что по каждой из них интересы кланов разнятся, а значит, следует ожидать дальнейшего обострения, результат которого нелегко предугадать. И уж точно обострение случится после оглашения составленного Джерри плана. Плана по решению важнейшей из всех насущных проблем, той, которая ставила под угрозу само существование республики Терра и её населения.

Геликоптер прошёл над рядами припаркованных к обочинам Ремня оранжевых трейлеров. Оранжевый был цветом Уотершоров, клана, занимающегося безопасностью республики, второго по влиятельности в пятёрке. Его глава, краснолицый, стриженый бобриком Гэри Уотершор в июле появлялся нечасто – в основном, пропадал в июньских казармах и августовской академии, где, по слухам, с охоткой преподавал военное дело и флиртовал с офицерскими дочками. В июль Гэри приезжал на своём чудовищном, похожем на горбатую черепаху джипе, лишь в случае необходимости. Сейчас такая необходимость возникла: собрание правящей пятёрки, первое из длинной череды предстоящих, назначено на сегодняшний полдень и требует присутствия без исключения всех.

В трёх милях восточнее к опушке примыкающего к Ремню леса прилепился двухцветный палаточный городок, похожий сверху на яркую мозаику. Голубые, островерхие палатки клана Самуэльсонов соседствовали с покатыми жёлтыми, в которых жили Риганы.

Самуэльсоны ведали внутренней экономикой – снабжением и распределением. Непрерывный грузопоток, идущий по Ремню, курировали они. Они же распоряжались августовскими мобильными складами и июньскими оружейными арсеналами. Главу клана, неказистого, плешивого и близорукого Дэвида Самуэльсона остальные за глаза называли Бухгалтером. Был он педантичным и въедливым до крайности формалистом, подчинённая ему канцелярия задыхалась от потоков входящих и исходящих циркуляров, отчётов и докладных. Дело своё, однако, Бухгалтер знал до тонкостей, любил лично вникать в каждую мелочь и держать под личным же контролем весь грузопоток республики до последней телеги.

Длинный и тощий, морщинистый Оливер Риган курировал жизнь духовную. Риганы занимались вопросами религии, образования и общественного здоровья. Августовские школы, семинарии и академия возглавлялись ими. Они же отвечали за лояльность и преданность населения весенних и осенних месяцев. И они же заботились о развлечениях июльской элиты. Сам Оливер был желчен, сварлив, недавно избавился от пятой по счёту жены и сейчас активно подыскивал новую – его эмиссары присматривали подходящую кандидатуру во всех месяцах.

В двух милях восточнее самуэльсоновских и ригановских палаток геликоптер пошёл на снижение. Через десять минут он описал над дорогой дугу, свернул вправо, пролетел сотню ярдов и завис над обширной лесной прогалиной. Затем мягко опустился на траву. Здесь, на прогалине, начинались и уходили дальше в чахлый подлесок, а за ним в поле, пластиковые разборные жилища клана Каллаханов. Были они всех оттенков красного – от бледно-розового до бордового и пурпурно-алого – словно большая клумба раскинулась на июльской земле.

Вертолётчик выскочил из кабины, сбросил надувной трап. Джерри, не касаясь поручней, легко сбежал по нему на землю. Был он самым молодым из пятёрки и, в отличие от прочих, холостым и бездетным. Это обстоятельство влекло за собой определённые трудности – передать власть и главенство над кланом в случае скоропостижной смерти ему было некому. Впрочем, умирать Джерри не собирался, тем более скоропостижно. Ловкий, крепко сбитый, с отменным, несмотря на курение, здоровьем, Джерри Каллахан рассчитывал прожить вдобавок к своим тридцати шести ещё, по крайней мере, столько же. Обременить себя семьёй он успеет, а пока можно распоряжаться собой целиком и полностью, без оглядки на требовательных и капризных домочадцев.

Клан Каллаханов занимался внешней торговлей – импортом и экспортом. Экспортный товар был всего один – тот, ради которого четыре раза в год приземлялся в июль транспорт межзвёздной бартерной компании «Галактико». На этот товар компания вот уже сто пятьдесят лет держала монополию. Пушнина, шкуры уникальной, не обитающей нигде более кочующей фауны зимних месяцев. Серебристый и чёрно-бурый, огненно-рыжий и крапчатый, голубоватый и изумрудно-палевый мех зимних зверей нарасхват разбирали модные дома на десятке обитаемых планет. А потом за чудовищные, бешеные, огромные деньги муфты, горжетки, пелерины, манто растекались по частным заказам и аукционным торгам. Даже шляпки и сумочки, украшенные драгоценным мехом, ценились чуть ли не на вес золота. В обмен компания импортировала всё. Автомобили и топливо, коллекционные вина и деликатесы, оружие и боеприпасы, одежду и утварь. В подписанном почти сто пятьдесят лет назад контракте так и говорилось – «всё, что пожелает правительство вольной республики Терра в пределах обменной стоимости поставляемых ею товаров».

Собрание пятёрки по традиции проводилось на территории клана Доу – самого многочисленного и влиятельного из пяти. У Доу не было зоны ответственности – клан попросту занимался всем, и его глава Джон Доу контролировал всё: и экономику, и внешнюю торговлю, и военные дела, и образование, и религию, и медицину. Был он среднего роста, невзрачный и неприметный, с лишённым интонаций ровным, едва не механическим голосом и невыразительным взглядом блёклых водянистых глаз. На заседаниях пятёрки Доу всегда высказывался последним, и ему принадлежал решающий голос, если остальные разделялись поровну. Он считался президентом независимой республики Терра, а фактически был её монархом, с передаваемыми по наследству властью и полномочиями.

Джерри Каллахан прибыл на заседание пятёрки последним – остальные четверо уже сидели в кожаных креслах вокруг массивного, красного дерева, стола. Установлен стол был, как всегда, на природе – под тентом, натянутым меж стволов могучих лапчатых елей со срубленными нижними ветками. Лучи зависшего в зените Сола под тент не проникали, уединение обеспечивала личная охрана Доу, образовавшая на расстоянии в двести ярдов круг безопасности.

– Садитесь, Джерри, – обычным невыразительным голосом предложил Джон Доу. – Что ж, теперь все в сборе. У каждого из нас было время обдумать предложения и материалы по предыдущей сессии. Давайте по порядку. Первый вопрос – освоение островов. Высказывайтесь.

Джерри привычно скрестил на груди руки. Каждая новая сессия традиционно начиналась с обсуждения вопросов, оставшихся нерешёнными на предшествующей. Проект освоения северного архипелага, отстоящего от материка на добрую сотню миль, обсуждался не первый десяток лет. Без видимых сдвигов – проект требовал немалых средств и затеян был ещё отцом Дэвида Самуэльсона, ныне покойным. Выгод проект не сулил никаких и, фактически, лишь обеспечивал правящей элите резиденцию и убежище на случай переворота, революции или гражданской войны. Ни того, ни другого, ни третьего, впрочем, не ожидалось, поэтому проект лежал под спудом и упоминался лишь традиционно, для порядка, чтоб помнили.

– Моё мнение не изменилось, – пригладив плешь, проскрипел Бухгалтер. – Готовь сани летом, так, кажется, говорят в декабре. Может случиться, что всем нам придётся перейти на оседлую жизнь, кто знает, чем обернётся завтра, в особенности учитывая то, что происходит сейчас. Я за освоение. Коррективы в смету в соответствии с текущим моментом внесены. Желаете ознакомиться?

– Если будет на то большинство голосов, ознакомимся, – Джон Доу осушил стакан с ледяной водой. – Есть ещё желающие поддержать проект?

Желающих не нашлось. Приобретение океанских судов, набор и обучение судовых команд, строительство на островах, содержание на них постоянного контингента обслуги и прочее, и прочее, означало отказ от реальных жизненных благ. К тому же, это означало усиление клана Самуэльсонов, а значит, ослабление позиций остальных. Риган и Уотершор дружно проголосовали против, и Джерри секунду спустя присоединился.

– Моего голоса не потребовалось, – констатировал Доу. – Решение откладывается. Вопрос следующий – благоустройство дороги.

Асфальтировать Ремень и съезды с него предлагали давно. Обсуждали эту идею неоднократно, однако дальше обсуждений дело не шло. Стоимость проекта была немалой, длительность тоже, и хлопоты он сулил изрядные. Тем не менее, состояние дороги было вопросом важным. И не только оттого, что от тряски страдали июльские зады, а в основном потому, что снижалась интенсивность грузопотока.

В мае дорогу латали, и летние месяцы передвигались по ней с относительным комфортом. Однако августовские мобильные склады и арсеналы размолачивали щебень, крошили гальку, и после них состояние Ремня вновь становилось критическим. Гружённые овощами и фруктами, зерном и рудой повозки осенних месяцев проваливались в рытвины, ломали оси на ухабах и застревали в грязи. Потоку товаров, идущему через весну, пока он добирался до мая, приходилось ещё тяжелее.

– Я тут кое-что подготовил, – Бухгалтер сноровисто извлёк из лежащей перед ним толстой картонной папки бумаги с отпечатанными на них цифрами. – С деталями вы можете ознакомиться позже, но в общем и целом так: предлагаю бросить на поддержание дороги ещё одно кочевье. Только не майское, а сентябрьское. Снимем его с шахт, а дефицит металла компенсируем импортом. Понадобятся инженеры – на первое время, пока Оливер не подготовит новых, заберём часть из мая. Мои сметчики сделали калькуляцию, за четыре года проект должен окупиться.

– А что, толково, – после долгой паузы сказал Оливер Риган. – Инженеры не вопрос. А с этими шахтами вообще надо что-то решать. Мы ведь давно подумывали, что, возможно, имеет смысл добычу попросту прекратить. А занятых в забоях и кузницах бросить на поля.

– Это нерентабельно, – Дэвид Самуэльсон в очередной раз пригладил редкие пряди. – Импорт металла обойдётся дорого, а с провизией у нас пока что баланс. Но ради дороги пойти на увеличение импорта стоит. Как, собственно, я вам и доложил.

– Я «за», – без излишних раздумий заявил Гэри Уотершор.

– «За», – кивнул Риган.

– Поддерживаю, – Джерри выбил из пачки сигарету и, щёлкнув зажигалкой, затянулся.

– Принято, – ровным голосом подытожил Джон Доу. – Следующий вопрос. Состояние армии. Докладывайте, Гэри.

Джерри Каллахан, лениво покуривая, вполуха слушал отчёт главы занимающегося безопасностью клана. Армия… Две дюжины июньских кочевий и полтора десятка августовских. Разленившиеся, изнывающие от безделья обжоры и выпивохи. Плюс августовские офицеры, выпускники академии. Ещё большие лоботрясы и сибариты, их, правда, хотя бы немного. На ничего не производящую, зато активно потребляющую армию уходило столько же ресурсов республики, сколько на два осенних и два весенних месяца, вместе взятых. Армия была болевой опухолью, распухшей, раздувшейся. Нахрапистой, жадной и ненасытной бездонной прорвой.

С закатом Нце первый день сессии закончился. Джерри выбрался на Ремень и в задумчивости побрёл по обочине. Сол, как всегда, зависал в зените, изредка выглядывая из-за быстрых перистых облаков и снова прячась за ними. Девушки из клана Доу, напоминающие в своих коротких платьях стайку разноцветных бабочек, запускали с придорожной поляны воздушных змеев. Запах земли, горячей, распаренной, мешаясь с ароматом полевых цветов, щекотал ноздри.

Было удушливо жарко, как всегда в любом дне июля. Вечная жара была основной и весьма серьёзной неприятностью, которую жителям лета приходилось терпеть в обмен на в остальном безбедное существование. Жилища глав кланов и их ближайших родственников были оборудованы питающимися от мобильных генераторов кондиционерами. Июлитам попроще приходилось довольствоваться общественными охладителями, так назывались временные сборные здания, куда всякий мог зайти, чтобы перекусить и развлечься, а заодно и отдохнуть от жары.

Мимо Джерри, рыча и взрёвывая, прошёл джип Уотершора. Гэри небрежно помахал рукой в открытое водительское окно. Джерри в ответ кивнул. Отношения между ними, и без того натянутые, станут враждебными сразу после того, как Джерри изложит свой план. Этого не избежать, а значит, придётся готовиться к возможным сюрпризам.

Сюрпризы ожидались исключительно неприятные. Уотершоры славились мстительностью и злопамятностью. В клане поговаривали, что преждевременной смертью Кен Каллахан, отец Джерри, во многом обязан Уотершорам. Умер Кен внезапно – не проснулся утром на третий день сессии, на которой обсуждалось его предложение сократить расходы на армию. Доставленные из августа врачи лишь разводили руками и, пряча глаза, бормотали нечто невразумительное. Но едва они отбыли восвояси, по клану пробежало, пронеслось, прошелестело слово «яд».

Вернувшись на территорию клана, Джерри приказал камердинеру разыскать кузена Уэйна. Уэйн Каллахан, сухощавый, подтянутый, невозмутимый, исполнительный, был его правой рукой и в отсутствие Джерри управлял делами клана. Разыскивать кузена не пришлось, через пять минут он уже постучал в дверь и, получив приглашение войти, застыл на пороге.

– Садись, Уэйн, – Джерри кивнул на кресло. – У нас ожидаются неприятности. По-видимому, серьёзные.

– Насколько серьёзные?

– Думаю, что весьма. Возможно, меня попытаются убрать. Возможно, и тебя за компанию, и ещё человек пять, из ключевых.

– Могу я спросить кто?

– Ты уже спросил. Я ожидаю конфликта с Уотершорами.

Обычно спокойное, невозмутимое лицо Уэйна напряглось, брови съехались вместе, уголки губ поползли вниз.

– Не лучший выбор врага, кузен, – осторожно сказал он. – Уотершоры злопамятны и опасны.

– Если бы мог, выбрал бы кого другого, попроще, – усмехнулся Джерри. – Однако боюсь, что выбора у меня нет. А значит, и у тебя.

– Понял. Я подберу ребят, охранять тебя будут круглосуточно. Я думаю, шесть человек хватит, разделим их на три смены.

– Подбери, подбери. И вот что, – Джерри непроизвольно понизил голос. – Лучшая атака – нападение, так, кажется, говорят в зиме? Отправь надёжных людей в август, пускай выезжают прямо сейчас, в крайнем случае, поутру. В третьем арсенале найдут Андреса Альвареса, ты запоминаешь?

– Конечно, – Уэйн кивнул.

– Это наш человек, прикормленный. Пускай ребята получше запрячут то, что он им выдаст, и без промедления гонят сюда.

– Этот Альварес знает, что выдать?

– Знает, на подобный случай с ним существует договорённость. Ты всё понял, Уэйн?

– Да. Не волнуйся, кузен, сделаю как надо. Посмотрим ещё, кто кого устранит.

– Ну, и прекрасно, – Джерри хлопнул Уэйна Каллахана по плечу. – Выполняй.

***

На следующий день собрались рано. До полудня занимались мелочёвкой, потом отобедали и перешли к делам более насущным.

– Серьёзный инцидент в позднем октябре, – промокнув губы салфеткой, сообщил Уотершор. – И довольно тревожный. Декабриты атаковали пограничный заслон на нейтралке. Успешно атаковали. Но людей убивать не стали, а взяли в плен, заложниками.

– Как это? – недоумённо заломил бровь Риган. – Что значит «заложниками?»

– То и значит. Угнали их в декабрь и потребовали за каждого по двадцать, что ли, стволов. Сроку поставили две недели. В случае необмена грозились всех расстрелять.

– Ну, и? – Джон Доу недовольно насупился. – Чем кончилось?

– Оружия декабритам не дали. Пока святые отцы судили да рядили, пока молились, пока совещались, срок вышел.

– И что, октябритов расшлёпали? – заинтересованно спросил Риган.

– Не знаю, – пожал плечами Уотершор. – Какая, собственно, разница?

– Есть разница, – ответил за Ригана Джон Доу. – Неизвестно, чего там эти заложники наслушались. Крамола имеет свойство распространяться. Так что лучше бы их там постреляли.

– Ничего страшного, – Оливер Риган снисходительно улыбнулся. – Не берите в головы, господа. Когда этнос агонизирует, инциденты неизбежны, они всего лишь неприятная закономерность. Через два года никакой крамолы не останется, так что беспокоиться о подобных вещах не придётся.

– Мне бы вашу уверенность, Оливер, – проворчал Джон Доу. – Два года. Как бы они не растянулись надолго. И вообще, не нравится мне то, что происходит в зиме. И генеральный план с каждым днём нравится всё меньше и меньше. Я начинаю раскаиваться, что отдал за него голос. Слишком рискованно, господа, слишком, и теперь мы в этом убеждаемся. Сначала война между октябрём и декабрём, сейчас заложники. Что будет дальше?

Вопрос повис в воздухе, был он риторическим, и отвечать на него был некому. Генеральный план приняли четыре года назад, тремя голосами против двух. Джерри Каллахан и Дэвид Самуэльсон голосовали против. Сессия тогда затянулась, Риган и Уотершор с жаром отстаивали преимущества плана, ими же и разработанного.

Преимущества, несомненно, были. Зимние месяцы вот уже полтораста лет сидели в вельможных июльских задах острой и неприятной занозой. Ресурсов они поглощали немерянно и ничего не производили кроме охотничьей добычи. И неважно, доказывали Риган и Уотершор, что на этой добыче держится экономика республики. Чтобы добывать шкуры зимних зверей, совсем не обязательно в зиме жить. Отстрелом зверя могут заниматься октябрьские и апрельские вахты. Июньские солдаты, если на то пошло. Небольшие партии, которые стартуют в декабре и пойдут сквозь зимние месяцы против хода Великого Круга на запад. И будут идти, пока не окажутся в апреле. Вахты можно запускать непрерывно, таким образом, добыча лишь увеличится, а затраты на неё окажутся минимальными.

Для осуществления генерального плана от людей зимы предстояло избавиться. Сначала в течение пяти-шести лет ослабить их, а потом единовременным ударом уничтожить. И проделать это так, чтобы сократить перерыв в поставках пушнины до минимума.

План осложнялся тем, что численность населения зимы была неизвестна, боеспособность – тоже, да и вообще неизвестным оставалось, по сути, всё, в зиме происходящее. Отрезанные от прочих нейтральными землями ноября и марта, непокорные, нелояльные к июльской элите, люди декабря, января и февраля вот уже полтораста лет представляли собой угрозу. Потенциальную, но могущую в любой момент стать реальной. Оливер Риган частенько говорил, что, найдись в зиме способный объединить население трех месяцев энергичный и идейный вожак, и ситуация станет чревата тотальной гражданской войной и полным развалом экономики. Покончить с проблемой правящие кланы июля мечтали давно, однако до сих пор сделать этого не удавалось – люди зимы упорно не хотели ни вымирать, ни деградировать, ни даже установить с летом какое-либо подобие дипломатии. Также не признавали они и церковь, направленных в зиму выпускников ригановской семинарии в декабре не приняли и бесцеремонно изгнали. Вытолкали вон, наказав никогда не появляться впредь, если дорожат жизнью. Точно таким же образом февралиты обошлись с июльскими дипломатами.

– Поступила информация из апреля, – сообщил Бухгалтер. – Последние торги прошли успешно. Снижение расценок воспринято, как и ожидалось, негативно, но обошлось без инцидентов. Однако аккредитованный в боевом кочевье священник, некий Дюпре, сообщает, что, вероятно, следует ожидать обострений. Возможно, на следующих торгах стоит усилить апрелитов июньской ротой, а то и двумя. И вообще, господа, если позволите, моё мнение таково: в ближайшее время нам следует ожидать неприятностей. Каждая убывающая последовательность имеет предел. При его достижении, как правило, происходит кризис. В нашем случае он может обернуться социальным взрывом. Думаю, что в зиме понимают, к чему идёт дело, и вместо локальных стычек мы можем получить организованный отпор. И войну, господа. На два года раньше, чем мы предполагали.

– Им нечем воевать, Дэвид, – пренебрежительно бросил Уотершор. – Уже сейчас нечем. Оружие у них на исходе, боеприпасы, согласно расчётам – тоже. Даже если они затеют войну завтра, с нашей стороны это будет блицкриг. Да, конечно, не обойдётся без жертв, которых через пару лет можно было бы избежать. И без некоторого упадка в товарообороте. Однако подобные вещи – последствия любой войны. Да и потом, война – лишь один из возможных исходов. По моему мнению – маловероятный. Скорее всего, им придётся попросту сдаться на милость.

Джерри закурил, глубоко затянулся и откинулся в кресле. Сдаться на милость означало уничтожение мужчин и ассимиляцию женщин среди населения осенних и весенних месяцев. Об этической стороне вопроса, похоже, никто и не заботится, по крайней мере, в обсуждениях её тщательно избегали. Даже Самуэльсон, вместе с ним голосовавший против плана Уотершора-Ригана, поступил так лишь потому, что боялся экономического спада, а вовсе не из-за неприятия геноцида.

– На милость, говорите? – Джон Доу едва заметно улыбнулся. – По самым грубым прикидкам, сколько в зиме способных к сопротивлению мужчин?

– Тысяч двадцать, – быстро ответил Уотершор. – Может быть, двадцать пять. Но оружия у них нет. Хорошо, если одна винтовка на троих. А то и меньше. Ну, ещё охотничьи ружья. А через два года не останется вообще ничего. Мои парни одолеют их без боя.

Джерри откашлялся. Пора, лучшего момента ему не дождаться.

– Я хочу кое-что предложить, – сказал он и почувствовал, как тонкая струйка пота пробежала от затылка вниз по спине. – Кое-что, над чем работал последние месяцы. Вот здесь, – Джерри извлёк из планшета стопку бумаг, – подробности и детали. А пока позвольте на словах.

– Говорите, – кивнул Джон Доу.

– Вкратце план сводится вот к чему. Людей зимы мы оставляем в покое. Армию расформировываем. Превращаем вояк в шахтёров и дорожных рабочих. Заселяем ими ноябрь и март. Освободившуюся рабочую силу в осени используем на полях. В бумагах – подробные планы переселения и перепрофилирования. Там же калькуляции по сметам и суммарный баланс. Общая выгода от проекта в деталях расписана в приложении. Она, по самым скромным подсчётам, колоссальна.

Джерри замолчал, и наступила пауза. Сказанное ещё не дошло до собравшихся, не воспринялось, пока оно только шокировало. Лысина Бухгалтера покрылась каплями испарины, но он вопреки привычке не донёс до неё платок. Оливер Риган звучно сглотнул, поперхнулся слюной и закашлялся. Красное от загара лицо Уотершора стало багровым. Лишь Джон Доу остался, как всегда, невозмутим и бесстрастен.

Джерри смотрел на лица остальных и чувствовал, как неприязнь, испытываемая с того дня, как стал одним из них, перерастает в нечто большее – в злость, возможно, в ненависть. Кто из четверых сейчас думает о жизнях десятков тысяч людей зимы. Да никто. Каждый лихорадочно осмысливает, как реализация предложенного плана отразится на будущем. В лучшем случае, в расчёт берутся интересы лояльных месяцев и республики в целом. В худшем – только собственные и своего клана.

Гэри Уотершор внезапно поднялся на ноги. Кровь отхлынула от лица, из багрового оно стало обычного красно-кирпичного цвета. Тонкие, в нитку, губы растянулись в улыбке, широкие ноздри раздулись.

– Отличная идея, – Уотершор подцепил двумя пальцами стопку бумаг с деталями плана, небрежно сунул подмышку. – Я бы сказал, замечательная. Вы молодец, Джерри. Хорошо постарались. Мне нужно время на ознакомление с подробностями, я думаю, нам всем нужно. Предлагаю расстаться до завтра.

– Поддерживаю, – Джон Доу встал. – Мне тоже нужно время. До свидания, господа.

Уотершор шутливо отдал честь, повернулся и размашисто зашагал к Ремню. Джерри Каллахан проводил его взглядом, закурил и неспешно двинулся вслед. Ему пришло в голову, что сейчас он, возможно, идёт по стопам своей смерти.

6. Август. Ловкач

Пыльные августовские тополя выстроились вдоль Ремня, отгораживая ровные шеренги палаток военной академии, неприметные медицинские трейлеры, блёклые жилые бунгало академической профессуры. Буйных, сочных красок и запахов июня и июля в августе не было – конец лета придавал благообразия и спокойствия всему и всем.

Под стать августу выгладел и Энрике Гарсия. Глядя на него, нелегко было предположить, что за благообразной, добродушно-доброжелательной внешностью прячется жёсткая и порой жестокая сущность. Невеликого роста, улыбчивый и приветливый толстячок больше походил на выпускника семинарии, чем на штатного исполнителя клана Уотершоров по кличке Ловкач.

В свободное от основной деятельности время Ловкач посещал академию, где числился референтом на кафедре социологии. В социологии он совершенно не разбирался, но этого и не требовалось. Никаких обязанностей в академии Энрике Гарсия не исполнял и не собирался, а лишь проводил там полтора-два часа в день, присматриваясь к студентам на предмет отбора перспективных в возглавляемую им команду. Занималась команда самыми разнообразными делами – от поведенческого контроля до выявления неблагонадёжных, наказания проштрафившихся и устранения неугодных.

Спать Ловкач обычно ложился под утро, незадолго до восхода Нце, а просыпался за полдень. Ночью он работал. Не потому, что по роду деятельности ему пристало вершить нечистые дела в тёмное время суток – в августе тёмного времени суток попросту не было. А в основном потому, что с делами предпочитал разбираться в одиночестве и не любил прерываться из-за того, что кому-то вдруг приспичило срочно с ним повидаться. Ночь уходила на изучение отчётов от членов команды, а точнее, от агентуры, аккредитованной во всех месяцах кроме зимних, и на составление сводной справки, которую Ловкач ежедневно отсылал в июль, хозяину. Звали его хозяина Гэри Уотершор.

Ловкача Гэри ценил, доверял ему и услуги его оплачивал щедро, так что позволить себе тот мог довольно многое. Жил Ловкач во вместительном, оборудованном импортной техникой и с роскошью обставленном трейлере. Питался при академии в специальной, доступной только узкому кругу ресторации. Одевался щегольски, курил раритетные сигары, пил не менее раритетный виски двадцатилетней выдержки и иногда принимал у себя молоденьких девочек с сентябрьских кочевий.

Правая рука Ловкача, долговязый и носатый Хуан Родригес по кличке Дылда, постучался в дверь трейлера под вечер. Молча помялся на пороге, затем пересёк завешанную коврами, заставленную видео и звукотехникой гостиную и уселся в массивное кожаное кресло у стены.

– Что-нибудь случилось, голубчик? – Ловкач вопросительно поднял брови.

Благостная, приязненная, с вкрадчивыми елейными интонациями речь была частью имиджа Ловкача, он никогда не грубил, не сквернословил и не повышал голоса.

– Ничего особенного, шеф, – Дылда прокашлялся. – Если не считать того, что ребята сфоткали в сентябре приличную девочку. Возможно, вас заинтересует. Взгляните.

Подручный, не вставая, протянул стопку фотографий.

– Очень симпатичная девочка, очень. Кто ж такая? – Ловкач пролистал снимки, отобрал два, упрятал во внутренний карман, остальные вернул Дылде.

– Некая Бланка Мошетти. Двадцать лет, помогает родителям на полях. По словам парней, цаца и недотрога. Судя по всему, девственна. Как вам она, шеф?

– Хороша, весьма хороша, – Ловкач одобрительно кивнул.

У девушки, запечатлённой на фотографиях, были длинные золотые волосы, серые глаза, маленький слегка вздёрнутый носик и родинка-завлекалочка на правой щеке.

– Прикажете доставить?

– Прикажу, пожалуй, – Ловкач улыбнулся уголками пухлых губ на круглом, одутловатом лице. – Впрочем, постой-ка, голубчик.

Он замолчал. Дылда, хорошо изучивший привычки шефа, терпеливо ждал. Ловкача не звали бы Ловкачом, не держи он на уме множества хитроумных комбинаций. И раз шеф задумался, то наверняка сейчас обмозговывал одну из них.

– Знаешь что, друг мой, – сказал, наконец, Ловкач. – Ты передай, пожалуйста, мальчикам, чтобы девочку не трогали и присмотрели за ней. Пускай понаблюдают с недельку, а отчёты присылают мне ежедневно. В особенности мне любопытно знать об отношениях нашей красотулечки с родителями. Ну, и c братьями-сёстрами, если у неё они есть. А там, так сказать, посмотрим. Возможно, я найду достойного и уважаемого человека, кому можно будет девочку сосватать.

Красивыми девочками интересовался друг и соратник хозяина Оливер Риган. А может, и не соратник, и даже не друг, такие подробности Ловкача не интересовали. В основном потому, что дружба в июле всегда была явлением временным и в любой момент могла обернуться враждой. Так или иначе, возможности оказать хозяину услугу Ловкач никогда не упускал, какого бы рода услуга ни была. А девочка откровенно красива, фигуриста и, по всему видать, знает себе цену. Риган стар и вдов, зато могущественен. Вполне возможно, она его заинтересует. И, таким образом, Риган окажется у хозяина в долгу, а тот, в свою очередь, будет обязан ему, Ловкачу. С учётом того, что добра хозяин не забывает, вырисовывается неплохая комбинация.

– У тебя всё, голубчик? – осведомился Ловкач.

– Есть интересная новость из позднего октября. Заложники вернулись. Помните, шеф, декабриты взяли полтора десятка пленных? Хотели обменять на оружие, но им отказали.

Ловкач укоризненно покачал головой. Вопрос, помнит ли он то, что непосредственно касалось работы, был неуместен.

– Простите, шеф, – поспешил загладить оплошность Дылда. – Подробности таковы: из шестнадцати человек вернулось четырнадцать. Один был убит при атаке на заслон, и ещё один, некий Курт Бауэр, решил не возвращаться.

– В каком, позволь спросить, смысле не возвращаться? – опешил Ловкач. – Он что же…

– По словам командира заслона, этот Курт влюбился в декабритку и остался с ней. Он сирота, родители погибли, близкие родственники тоже. Местный священник, некий Клюге, заочно отлучил его от церкви, имущество распределил внутри кочевья.

– Понятно, понятно, святой отец поступил правильно. Что ж, боюсь, их счастье будет недолгим, – горестно посочувствовал влюбившемуся октябриту Ловкач. – Что по остальным?

– Со слов того же Клюге, с ними в порядке. Они исповедовались, все остались тверды в своих убеждениях и вере. Командир у них хорош – тёртый парень, бывал в переделках, толковый и преданный. Зовут Мартин Бреме, тридцать четыре года, женат, двое детей, в кочевье пользуется авторитетом. Прозвище – Железный Мартин – весьма красноречивое. Я думаю, стоит присмотреться к нему, шеф, возможно, он нам подойдёт.

– Возможно, возможно, – задумчиво протянул Ловкач. – Толковый, тёртый и преданный, говоришь? Что ж, я согласен, передай, будь так любезен, в октябрь, чтобы присмотрелись. Что-нибудь ещё?

– Нет, шеф.

– Ну, тогда сделай милость, ступай.

Выпроводив Дылду, Ловкач плеснул в хрустальный бокал дымчатого «Чивас Ригал», пригубил, посмаковал во рту, затем мелкими глотками отправил в горло. Уселся в массивное, с витыми ножками кресло красного дерева и разложил перед собой бумаги – отчёты агентов из апрельских и майских кочевий.

Углубиться в материалы, однако, не удалось. Условный стук в дверь – два длинных удара и три коротких, оповестил, что прибыл курьер из июля, от хозяина.

Депеша, курьером доставленная, была зашифрована и снабжена грифом «Особой важности». Это означало, что надлежит бросить все дела и переключиться на то, что велит хозяин. Выпроводив курьера, Ловкач взялся за расшифровку. С полчаса он скрупулёзно переводил цифры в буквы и составлял буквы в слова. Когда, наконец, содержание депеши стало явным и Ловкач с ним ознакомился, он долгое время просидел в прострации, пытаясь собраться с мыслями. Когда это, наконец, удалось, поднялся, наполнил бокал «Чивас Ригалом» до краёв, залпом его опростал, нашарил в ящике стола сигару, закурил и откинулся в кресле. Он осознавал, что от того, как ему удастся справиться с поручением хозяина, зависит его дальнейшая судьба. А возможно, не только его судьба и даже не только самого хозяина, а всей республики в целом. И также осознавал, что в случае, если справиться не удастся, он, Ловкач, проживёт крайне недолго. Его попросту устранят, как носителя смертельно опасной информации, и устранят незамедлительно. Ловкач вновь наполнил бокал, осушил, с силой раздавил в пепельнице окурок раритетной сигары и усилием воли заставил себя сосредоточиться. Сейчас, впервые за всю свою долгую и удачливую карьеру, он пожалел о том, что не остался заурядным, ни во что не впутывающимся армейским лейтенантом. Которому никогда не пришлось бы принимать к исполнению то, что предлагалось в депеше.

А предлагалось в ней в кратчайшие сроки разработать операцию по устранению трёх человек. Имена этих людей, каждое по отдельности, внушали трепет, а собранные вместе вгоняли в ужас. Джон Доу, Дэвид Самуэльсон и Джерри Каллахан. Ловкача передёрнуло от осознания, на кого ему предстоит замахнуться. На разработку операции отводилась неделя, по её истечении предстояло составить план и согласовать его с хозяином. И, в случае одобрения, приступить к реализации.

7. Декабрь. Курт

Снег укутал землю декабря плотным и тяжёлым белёсым покрывалом. Именно белёсым, не белым – в тусклом свете Нце мир потерял яркость цветов и красок, нахмурился, посуровел, стал угрюмым и мрачным. Сол навсегда скрылся за горизонтом, теперь с закатом Нце наступала полная темнота и тянулась она ровно половину суток – до следующего восхода.

Выбравшись из шатра затемно, Курт Федотов сбросил меховую парку, скинул вслед за ней рубаху и нещадно растёрся снегом. Натянул рукавицы, отодрал от наста примёрзшую к нему за ночь пару беговых лыж, повозился, прилаживая крепления, и, как был, по пояс голый, рванул от шатра на юго-восток. С полчаса он, яростно отталкиваясь от снега заострёнными на концах лыжными палками, безостановочно гнал вокруг лагеря по мёрзлой скрипучей лыжне. Затем махом свернул и ещё минут двадцать, не давая себе роздыха, шёл по целине. Вновь вымахнул на лыжню и, пройдя с полмили, повернул к лагерю.

Снежана к возвращению мужа успела вскипятить клюквенный чай и разогреть на костре оставшуюся со вчерашнего зайчатину. Расправлялись с ней втроём – к завтраку подоспел одетый по-походному Медведь. Чай пили уже впопыхах, под ворчание Медведя о том, что в молодые годы следует быть порасторопнее. Затем Курт навьючил на плечи тяжеленный рюкзак со снастями, Снежана упаковала в свой жестянки с наживкой, и все трое, надев лыжи, двинулись на север, к океану.

Центр лагеря пересекли, когда серебряный обод Нце едва появился над лесом. Отсюда и окрест концентрическими кругами расходились островерхие шатры декабря, его первого, боевого кочевья. Было их несколько сотен, больших, семейных, и малых, холостяцких и вдовых. Кочевье просыпалось. Над шатрами уже вились дымки. Мужчины, щурясь спросонья, выбирались из жилищ наружу, за руку здоровались с соседями, кряхтя и ухая, умывались в снегу. С десяток девушек и молодых женщин, сгрузив в сани жестяные вёдра, собирались на дойку. Молоко трирогов было густое, жирное, с него сцеживали сливки, сбивали сметану. Добавляя закваску, превращали в простоквашу, ряженку и варенец.

Курт оглядывался. Он ещё не привык к виду декабрьского кочевья. Женщины, занятые хозяйством, мужчины-охотники, дети, бегающие с визгом между шатрами. Так же, как в октябре. И не так. Октябрьские кибитки были добротными и нарядными. Декабрьские жилища казались ветхими, на шатрах виднелись швы и заплаты. Утварь была по большей части не июльской, а самодельной – из дерева, бересты, кости. Игрушек у декабрьских детей Курт не заметил, да и самих детей было мало. А ещё лица. Лица у декабритов были другие.

По словам Медведя, ещё пять лет назад людей в кочевье было в полтора раза больше. Еды хватало, из апреля и октября бесперебойно поступали товары, и можно было, хоть и довольно скудно, но жить. Многое изменилось за последние годы, после того, как июльским указом запретили ярмарки на ноябрьской земле и стали вздувать цены на апрельских торгах. Снизились, а затем почти иссякли поставки лекарств, фруктов и овощей. Вовсе прекратились поставки оружия. В зимние кочевья пришла цинга, вслед за нею пожаловал голод. Стали умирать старики, а дети – рождаться слабыми и хилыми. С каждым годом ситуация становилось всё хуже, а цены на летний товар продолжали неуклонно расти.

– Здорово ночевали, – приветствовал Медведь вооружившегося топором и собирающегося колоть дрова Фрола. – Порыбалить с нами не желаешь? Если соберёшься по-скорому, мы подождём.

– Здравствуй, Медведь, – Фрол заулыбался, перехватил топор левой рукой, а правую протянул для рукопожатия. – И ты, красавица, – подмигнул он Снежане. – Курт, дружище, рад тебя видеть. Как дела?

– Как сашша бела, – по-русски ответил Курт.

Снежана прыснула. Акцент у выучившего десяток расхожих декабрьских фраз Курта был чудовищным.

– Карашо смёца, кто смёца паследный, – укоризненно произнёс Курт.

– «Паследный, наследный», – передразнила Снежана. – Говори лучше по-июльски. Так что насчёт рыбалки, Фрол?

– А пошли, – Фрол с маху воткнул топор в покрытый снежной пылью деревянный чурбак. – Подождите, я мигом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.