Валерий Ледник
Магические узлы

Оккупация

Начало Великой войны этот город застал с надеждами на скорую победу. Впрочем, не обошлось без инцидентов: призывниками были разбиты стёкла в двух лавках, торговавших алкоголем, и разгромлены несколько ларьков, в одном из которых продавали корсеты.

Для солдат, возвращавшихся с фронта Мировой войны, город Полоцк стал райской иллюзией, миражом. Здесь чинили самолёты, автомобили и души воинов. При поддержке Всероссийского союза городов в Полоцке открылось девять утопавших в садах госпиталей. Для ветеранов проходили бесконечные театральные премьеры, маскарады, круглосуточно работало казино, железнодорожный клуб. Знать беззаботно веселилась с купцами, на полуторавековую брусчатку пенными фонтанами лилось шампанское. В грандиозном Николаевском соборе часто устраивались благотворительные вечера для сбора средств в пользу раненых и торжественные молебны о павших. Царская власть внушала солдатам: вы сражались не напрасно. Вскоре Берлин, Вена и Стамбул падут под натиском русского оружия, и наша империя будет самой великой на Земле.

Однако чудесная сверкающая дымка города, впитавшая громкий бой курантов Николаевского собора, смех актрис, аромат сирени и французских духов, начала исчезать под холодным ветром времени. Народ устал от долгой войны. Солдаты сталкивались с нехваткой ружей и боеприпасов, с продажностью и бездарностью командования. Они видели, что австрийцы и немцы снабжаются гораздо лучше, русскую армию разъедали слухи о предательстве немцев при царском дворе и романе царицы и Распутина.

Февральская революция была встречена в Полоцке радостной демонстрацией. Рабочие разоружили полицию и ненавистную жандармерию. Были созданы первые в истории города профсоюзы. Затем, опираясь на солдат III армии Западного фронта, к власти в городе пришли большевики. Однако новая власть не смогла остановить наступление германской армии и оставила уезд.

В ночь до описываемых событий Джакомо Вероккио проснулся в темноте. Исследовав пространство вокруг, он ощутил приятную бархатную ткань.

– Гроб, – подумал Вероккио, потом засомневался, но, услышав стенания и речи, оплакивающие покойника, вернулся к внутреннему диалогу:

– Точно, гроб! А что я делаю в гробу? Я умер? Нет, дайте подумать. Судя по словам снаружи, играю отца Гамлета. Вот и меч при мне рядом. Наверное, выпил лишнего и заснул. Завтра нужно идти к городскому голове. Попросить деньги для актёров и обсуждать мародёрство банд после ухода советской власти. Кроме того, немцы вот-вот займут уезд, чёрт бы их всех побрал. Может и не подниматься? Пусть заколачивают и хоронят…

25 феврали 1918 года в 20 часов 15 минут по Риго-Орловской железной дороге в Полоцк прибыли первые немецкие эшелоны, и германская армия стала занимать город. Под контроль угрюмых немецких солдат попали вокзал, почта и телеграф. Оккупанты удивились, застав город красивым, ухоженным, с приличными культурными заведениями, наполненными хорошими винами и кофе. Привлекало внимание большое количество разных национальностей на улицах. В том числе одетые по последней моде латышские девушки, а также миниатюрные китаянки и кореянки – осколки царского проекта «Желтороссия». Тысяча китайских рабочих в 1916 году была прислана строить железную дорогу Полоцк-Псков, и многие из них поселились в городе.

Встретив на Корпусной площади музыканта, игравшего на саксофоне, солдаты и возглавлявший их немецкий полковник изумились столь диковинному инструменту в «медвежьем углу». На площади выступал пожилой музыкант Андрей Юрьевич Боровский, перебравшийся в Полоцк ещё в начале века и учившийся когда-то у изобретателя саксофона Адольфа Сакса в Парижской консерватории.

Джакомо Вероккио находился в кабинете городского головы Григория Игоревича Левина. Они обсуждали организацию патрулей для охраны складов.

– На складах – Авгиевы конюшни. Для подсчётов нужен электрический табулятор Холлерита с перфокартами, такой, как использовался при переписи населения, и мы бы знали общую статистику, – мечтательно сказал городской голова.

В десятом часу вечера послышались приближающиеся уверенные шаги. Дверь распахнулась и, оставив за спиной машинистку персидской внешности, в кабинет вошёл немецкий комендант полковник Герман Фирстенау.

Высокий и стройный офицер с седоватыми висками и моноклем производил впечатление человека бесстрашного и бравого. Он появился в сопровождении широкоплечего польского легионера, глаза которого сверкали безумием.

Предки Германа Фирстенау являлись прибалтийскими немцами. Родная для него латышская земля была краем, где практически все города основали немцы, включая столицу региона – Ригу. Почти семьсот лет только немцы здесь были купцами и помещиками. Кому бы не подчинялся латышский край: рыцарям, полякам, шведам или русским, лишь немцы в Риге всегда представляли местную власть и элиту. Они считали своей заслугой то, что российская власть была вынуждена отменить в Прибалтике крепостное право на 40 лет раньше, чем в остальной империи.

Отец Фирстенау переехал с семьёй в Германию, но не уставал вспоминать, каким унижениям они подвергались, живя в царской России. Лютеран немцев заставляли принимать православие. А пастора их прихода, содействовавшего переходу православной девушки в протестантизм, судили. Из-за политики русификации в образовании закрылась уважаемая всеми гимназия Шульпфорта Биркенру. В ней учился Герман. В ходе судебной реформы конца 1880-х отца Германа уволили с судейской работ и взяли на его место русского чиновника, общавшегося с рижанами через полуграмотного переводчика.

В семье Фирстенау обиды прошлого являлись главной темой на застольях. Да и сам Герман, как сейчас, видел ветхую скрипучую телегу со скудным скарбом, грязные порванные варежки и вонючий тулуп, в котором он мальчишкой в метель покидал Латвию.

Перед Великой войной российская власть проложила в Ригу железную дорогу и на земли Латвии стало массово переселяться славянское население. Латыши из сельской местности также активно устраивались работать на предприятия, и очень скоро немцы перестали быть большинством в латвийских городах.

На фоне падения влияния немцев в Латвии Герман видел подъём Германской империи, к началу ХХ века сильнейшей страны в Европе! Молодая нация объединилась всего 47 лет назад, но постоянно удивляла мир. В 1870 году немецкая армия разгромила французов, считавшихся неодолимыми, и вошла в Париж. Потом Германия приобрела новые земли и заморские колонии. Был построен мощный флот. Наблюдался невиданный в истории Германии экономический, научный и демографический рост,

По дороге в Полоцк Фирстенау вспомнил, как 20 лет назад отправлялся в Китай для завоеваний на рубеже веков, и кайзер Вильгельм II напутствовал его и других немецких солдат: – Ведите себя как гунны!

В тот миг сердце молодого Фирстенау забилось быстрее от восторга. Немцы в самом деле чувствовали себя новыми непобедимыми гуннами. Их армия была самой боеспособной, оружие – лучшим в мире, а промышленность, усиленная электричеством и открытиями в химии, – наиболее передовой в Европе.

Девушки с цветами, провожавшие солдат Германской империи на фронт в 1914 году, визжали от восторга. Герман пообещал молодой красивой жене Пеге и пожилому отцу, что приедет назад с победой. Прощальный поцелуй Пеги, страстный и эмоциональный, полковник ощущал на губах ещё несколько часов. Это было 4 года назад. 4 года расчеловечивания, крови, мрака и ужаса.

С началом Великой войны с Германией в Российской империи были закрыты немецкие школы и газеты, затем ликвидированы немецкие общественные объединения и союзы. Дошло до запрета использования немецкого языка в публичных местах и написания на нём писем. Три года назад по Прибалтике крайне болезненно ударил закон, согласно которому лица немецкого происхождения насильно лишались земель и переселялись из прифронтовой полосы в 150 вёрст. Тысячи немцев потеряли свои дома, часть из них даже отправили в Сибирь. По Российской империи прошли погромы магазинов и лавок, хозяевами коих были немцы.

– Сынок, представляешь, русские переименовали Петербург в Петроград и запретили ставить ёлки на Рождество, так как это немецкая традиция. Они сослали тысячи твоих соотечественников, – писал отец Герману.

– Не переживай отец, после победы мы заставим русских вернуть наших крестьян и баронов, – отвечал полковник отцу в письме.

Во время войны внутри Фирстенау росла и крепла ненависть, пока не произошло то, что выбило почву из-под его ног. Полгода назад жена полковника Пега умерла от гриппа… Герман искренне считал, что царская Россия испортила ему жизнь.

– Меня зовут Герман Фирстенау, и я представляю здесь немецкую армию. Вместе со мной капитан Юзеф Крумплевский. Мы явились к вам не как враги, а с дружелюбными целями. Лица, пострадавшие от большевиков и красноармейцев, просили помощи, и мы пришли к вам исключительно для установления порядка. Городское самоуправление может свободно продолжать свою деятельность, и мы признаем его местной властью. Сегодня наши солдаты останутся ночевать на вокзале, но завтра им нужно будет предоставить помещения в городе. Прячутся ли в Полоцке красноармейцы? – начал без церемоний комендант.

– Армейские части ушли из уезда. Сведений об отдельных лицах у нас нет. Будут ли какие-нибудь стеснения для общественно-политической жизни населения? – спросил, сморщившись, Левин. Городской голова был социалистом, и выдача красноармейцев не входила в его планы.

– Никаких! Однако вы должны понимать, что немецкая армия не допустит возвращения русской власти в Латвию. Семь веков немецкой истории не превратятся в прах. Прибалтика войдёт в состав Рейха, а воротами в Латвию исторически является город Полоцк. Для вас лавировать между Германией и Советской Россией, укрывать беглых русских солдат – всё равно что пытаться удержать стакан с водой на лезвии. Или, как у вас говорят, стараться усидеть на двух стульях, – сказал Фирстенау, заметив негативную реакцию Левина.

Возникла неловкая пауза, и Джакомо пришёл на выручку растерявшемуся городскому голове. Вероккио прошагал к стене управы, снял висевший на ней палаш и аккуратно разместил его на дубовом столе Левина лезвием вверх. Потом итальянец поднял свой стакан с заваренным китайским чаем и, водрузив его на лезвие, отпрянул в сторону. К удивлению коменданта и легионера Крумплевского стакан на лезвии стоял неподвижно.

– Со стульями, так и быть, демонстрировать не буду, – деловито озвучил итальянец.

– Вам бы в цирке этим зарабатывать, – выпалил обескураженный немецкий полковник.

– Я и работал в цирке, а ещё служил на Дальнем Востоке. Удерживать предметы на лезвии – обычная забава для знати Кореи и Японии. Разрешите представиться –Джакомо Вероккио. Я отвечаю в Полоцке за культуру, – пояснил итальянец и улыбнулся.

– Не злите немецкую армию, – прошипел капитан Юзеф Крумплевский, и оба гостя, немец и поляк, покинули кабинет городского головы.

25 февраля немцы заняли ряд зданий, включая «Гранд-Отель» находящийся недалеко от главной площади города – Корпусной.

Вечером Вероккио загрузил бельё в американскую стиральную машину, налил в бокал Шустовский коньяк и потрепал по загривку старого сибирского кота, рыжего с серым окраса, носившего имя Тамерлан. Итальянец любовался центральными улицами, озарёнными электрическими фонарями. Электрическое освещение появилось в Полоцке совсем недавно, перед войной, вместе с телефоном и синематографом. Вероккио обожал вечернюю атмосферу с суетой закрывающихся магазинов, топотом копыт экипажей, со звоном колоколов, игрой органов в соборах и музыкой саксофона Андрея Боровского. Итальянец распахнул окно, чтобы насладиться свежим ветром с реки Двины, смешавшимся с запахом готовящихся еврейских блюд и ароматом кофе и пряностей из колониальных лавок.

В этот вечер у Джакомо было плохое предчувствие, и он отправился прогуляться в возведённый иезуитами в XVIII веке Николаевский собор. Вероккио нравилась таинственность огромного храма. Возможно, дело было в том, что к оформлению внутреннего пространства приложили руку итальянцы. Например, нанятый иезуитами в Вероне художник Розатти. Джакомо засмотрелся на кафедру, оставшуюся в соборе от иезуитов. Её украшали два пронзительных женских образа. Один – смеренный золотой профиль святой с распущенными волосами и нимбом над головой. Другой – объёмный и воинственный – статуя женщины на вершине кафедры в накидке, поднимающая к небу правой рукой крест. Она была словно самой «Верой», чарующе смеющуюся в свете свечей над временем. Эта статуя, венчающая кафедру, чертами лица напоминала «Пьету» Микеланджело, которую Вероккио видел в Ватикане.

Джакомо Вероккио был прямым потомком художника Андреа дель Верроккьо, учителя Леонардо да Винчи и Сандро Боттичели. Одного из представителей его рода пригласила в Санкт-Петербург русская императрица Екатерина II. После переезда в Российскую империю фамилию начали записывать как Вероккио. Отец Джакомо попал в опалу из-за того, что нелестно отозвался о вкусе императора Александра III и был вынужден вместе с семьёй перебраться в уездный город Полоцк.

С детства Вероккио рос в окружении местной театральной среды. Затем попытал счастья, выступая акробатом в цирке, благо от природы он был наделён феноменальной силой и гибкостью. А потом была Русско-Японская война, сломавшая мечтательного итальянца и разделившая его жизнь на до и после. Когда война с Японией закончилась, Вероккио много путешествовал, и его отчаянно потянуло домой. Он вернулся в Полоцк и решил продолжить театральное ремесло отца.

Были десятки романов с актрисами, разбитые сердца и страстные моменты. Но Вероккио к своим 35 годам так и не женился. Последним увлечением итальянца стала 28-летняя актриса Клеопатра Герасимовна Лемешева, симпатичная блондинка с каре. Весёлая и озорная, она пила только кофе с молоком и имела привычку цокать языком, что-то обдумывая. Предки Клеопатры были донскими казаками, и девушка переняла от них темперамент и смелость. Вероккио впервые встретил Клеопатру в Полоцке десять лет назад, в день, когда на Российскую империю с неба упал Тунгусский метеорит весом в тридцать миллионов пудов. Падение сопровождалось мощным взрывом и планетарной магнитной бурей. Однако осколки загадочного метеорита так и не были найдены. Итальянец впоследствии шутил, что это был не метеорит, а космический корабль, на котором прибыла на Землю Клеопатра.

Вначале красавица казалась Вероккио слишком молодой и легкомысленной. С годами он к ней присмотрелся, влюбился в девушку и завоевал её. Для их отношений Джакомо был чересчур ревнив, а Клеопатра – излишне своевольна. В итоге они предпочли остаться друзьями, хотя иногда случались интимные встречи.

Вероккио давно стал частью волшебного театрального мира, и кто бы мог подумать, что короткий период службы итальянца привлечёт внимание новых властей, когда старые жандармы и полиция сбегут.

Выйдя из собора, Джакомо наткнулся на парад немцев, проходивший на Корпусной площади. Немецкий военный оркестр с флейтами и барабанами играл «Лунную сонату» Иоганна Бетховена.

– Немцы имеют исключительные музыкальные способности. Эта нация в особой связи с Космосом и сообщается с ним через музыку. Все самые выдающиеся европейские композиторы были немцами, – сказал итальянцу саксофонист Андрей Боровский, встретивший Вероккио на площади.

– Пусть бы у себя в Германии и выступали. Схватись я сейчас с ними врукопашную, наверняка успел бы убить троих, а то и четверых вояк перед смертью. Ведь меня готовили совсем иначе, чем современных солдат. В Российской империи была лучшая в Европе школа штыкового боя, – перевёл тему Джакомо и, откланявшись, ускорил шаг, вспомнив, что забыл покормить кота.

Дома итальянец натянул холст на подрамник, покрыл его грунтовкой, разбавил краски и начал увлеченно рисовать. Секрет изготовления красок был фамильным и передавался из поколения в поколение. В этот раз в составе краски Джакомо использовал льняное масло изо льна, выросшего на полоцком городище. Вероккио изобразил гигантского спящего дракона в короне, на которой по жемчугу и изумрудам ступали, спотыкаясь, миниатюрные рабочие с транспарантами, интеллигенты в пиджаках и немецкая армия. А около уха дракона, стараясь его разбудить, играл на саксофоне Андрей Боровский. Джакомо был так погружён в процесс, что оторвался от картины только утром и заметил трущегося об него и мяукающего кота Тамерлана. На полотне дракон скрутился в узлы, получившиеся на удивление реалистичными и будто обладающими мистической силой. Когда Вероккио всматривался в их узор, то видел образ пожилого тоскующего отца. Вскоре зазвонил белый с золотом телефон, и городской голова поделился с итальянцем новостями.

– Ты знаешь, что я вдовец с пятью детьми и не смог сбежать из Полоцка. Мне неудобно, Джакомо, тебя беспокоить, но нужно поставить на учёт револьвер, – сказал Левин.

С раннего утра Герман Фирстенау играл свою собственную симфонию, умело дирижируя немецкими солдатами. Обещание, данное комендантом – не вмешиваться во внутренние дела Полоцка – не помешало ему отдать приказ о сдаче горожанами оружия и боеприпасов. С деликатной улыбкой Фирстенау пояснил, что оружие оставят лишь тем, кто зарегистрирует его в комендатуре. Вероккио, как и тысячи полочан, купился на трюк полковника и явился к скучающему немецкому ефрейтору, записавшему в список револьвер системы Nagan.

– Это всё, что у вас есть из оружия? – поинтересовался ефрейтор.

– Я белорусский интеллигент. Разумность, чувство меры и обходительность – моё главное вооружение, – ответил Вероккио, и немец что-то пометил в листке.

Ещё через день Фирстенау заявил, что передумал и всё оружие необходимо принести под угрозой расстрела. Мягкий, двуличный тон приказов коменданта вызывал отвращение у полочан. Начались повальные обыски по всему городу.

Первого марта 1918 года солдаты ворвались в дом полоцкого мещанина Олега Ивановича Осетского, когда вся семья завтракала в столовой. Пятидесятилетнего главу семьи заставили открыть погреб и чердак.

– Бистро, бистро! – орал на купца немецкий солдат, подталкивая его стволом винтовки в спину. Сыновья мещанина, Александр и Владимир, зароптали, но мать приказала им молчать. В погребе немцами была обнаружена винтовка Мосина. Купца прошиб холодный пот.

– Я пока не успел её зарегистрировать, позвольте, я заплачу штраф, – сказал Осетский.

– Конечно вы все заплатите, – произнёс немецкий солдат с ухмылкой. Жена купца тут же получила смертельный удар прикладом по голове, от которого череп женщины треснул. Осетского и его сыновей пинками выгнали из дома. На улице был густой туман, проникший в лёгкие пленников и вызвавший у них дрожь.

– Ублюдки! – только и успел произнести глава семьи и неуклюже плюнул в солдат. Раздались выстрелы, и под испуганные перешёптывания вышедших соседей три жертвы пали замертво. Под покровом тумана немцы сняли с покойников серебряные крестики и перстни, а после забрали из дома все ценные вещи, включая посуду, а также французское мыло, сигареты и голову сахара на четверть пуда. Один из солдат, примеряясь, посмотрел на бездыханную хозяйку, одетую в шёлковое лазурное китайское платье, и стянул его с трупа.

– Подарю моей девушке Хильде, – пояснил товарищам запыхавшийся от усилий немец.

Этот случай возмутил правящие круги города, но о наказании мародёров не могло быть и речи. Проститься с семьёй Осетских пришли полоцкие православные, иудеи и католики, а надгробия оплатило еврейское общество, сотрудничавшее с купцом.

Чтобы как-то снять возникшее напряжение, комендант предложил Григорию Левину организовать танцевальный и поэтический вечер в доме купца Менделя Брейдо.

На встрече пела актриса Клеопатра Герасимовна Лемешева. В розовом, газовом и почти невесомом платье, стройная певица сыграла на фортепиано и исполнила арию «Царевны-Лебедь» Римского-Корсакова.

Будто сирена, Клеопатра заворожила своим пением присутствующих. Её упругая грудь в глубоком кружевном декольте то поднималась, то опускалась, приводя мужчин в трепетное волнение, а очень эмоциональное и красивое лицо пленило сердца военных. Полковник Фирстенау и явившийся с ним капитан Юзеф Крумплевский залюбовались выступлением певицы. Насколько это было возможно, царила непринужденная атмосфера.

– Я плохо понимаю, о чём она поёт, но выглядит артистка просто восхитительно, – сказал комендант, уставившись на облизывающую губы и поправляющую ленту в волосах Клеопатру.

Возбудился и Вероккио. Он вспомнил, как сжимал эту ленту и сверкающие светлые волосы сзади, когда Джакомо и Клеопатра занимались любовью в последнюю встречу, и подумал, что давно не заходил к «подруге».

В этот день, 9 марта, в Минске объявили о начале работы Рады Белорусской Народной Республики, куда вошли представители двух основных местных политических течений – демократов и социалистов. Конечно, все обсуждали будущее белорусского государства.

– Я лично знаком с поэтессой Констанцией Буйло, которая держала книжную лавку в Полоцке. Моим другом стал поэт Янка Купала, во время его службы в Полоцке. Он показывал мне отрывки своей поэмы «Гореслава» про полоцкую княгиню Рогнеду. Прочитал я и «Короткую историю Беларуси» Вацлава Ластовского. Дружу с театралом Игнатом Буйницким. В общем, я сочувствую белорусской национальной идее, но не понимаю, как её можно реализовать без сильной национальной армии. Тот же Симон Петлюра собрал под рукой Украинской Рады 400 тысяч человек, и даже этого оказалось недостаточно. На что же надеются деятели белорусской Рады? – задавался вслух вопросом Джакомо, беседуя с Левиным.

Клеопатра запустила патефон французской фирмы Pathé и начались танцы. Вероккио пригласил на танго Клеопатру, краем глаза заметив перекосившиеся лица Фирстенау и Крумплевского. Очевидно, в этом танце офицеры не достигли больших успехов. Глаза Клеопатры сверкали, то и дело слышался её звонкий смех. В танце актриса играла языком, перемещая его к краям алых губ, и обнимала ногой жгучего итальянца. Джакомо касался носом её щеки, и обоих объяло видимое желание. Дыхание танцующих словно трансформировалось в воздушные поцелуи. Страсть и чёткие движения привлекали взгляды окружающих. Когда музыка остановилась, Вероккио произнёс, глядя в глаза Клеопатре:

Танец с тобой – это освобождение,

Что описать не под силу словам,

В нём неземное есть наслаждение,

Я отправляюсь к далёким мирам.

Словно эфир нас с тобой окружает,

Магией танца меня озарив,

Блеск твоих глаз ли его порождает?

Может дыханья ритмичный мотив?

Нежной руки твоей прикосновение?

Смех твой, которым я окрылён?

Или улыбки твоей вдохновение?

В танца мгновенья в тебя я влюблён…

– Скоро в электрическом театре будет фильма с Чарли Чаплином «Прерванный роман Тилли», давай сходим? – спросила Клеопатра, и Джакомо пожал плечами.

– После танца я предлагаю отправиться подышать свежим воздухом, – ответил Григорий Левин, и народ поспешил на улицу. Здесь пьяный легионер Юзеф Крумплевский, желая выделиться перед дамами, закричал во всю глотку:

– Ну что, великие танцоры и тыловые крысы, кто из вас посоревнуется со мной в меткости? Полковник подтвердит, что равного мне стрелка нет во всей дивизии!

Шатающийся легионер достал две свечи, подпалил их зажигалкой и установил на телегу напротив каменной стены рыбной еврейской лавки. Свечи стояли на одной условной линии, параллельно руке стрелка. Поляк вынул из кобуры револьвер Nagan, прицелился и выстрелом затушил оба фитиля.

– Кто сможет повторить? – обратился капитан к присутствующим и уставился на Вероккио с явным вызовом. Итальянец усмехнулся, выступил вперёд и зажёг свечи спичкой. Затем он протянул руку к Юзефу, сжал в руке его револьвер и взял на мушку свечи. В воздухе повисла долгая пауза, полная напряжения.

– Чего ты ждёшь? Испугался? – вспылил Крумплевский, и в этот момент раздался выстрел, погасивший обе свечи. Полочане зааплодировали, а Фирстенау недовольно вздохнул.

– Это ещё не всё, – сказал Крумплевский и разместил между двумя свечами третью, чуть левее остальных, а затем добавил: – Усложним задачу: теперь пуля должна коснуться всех трёх фитилей, чтобы сбить последний огонь рикошетом. Легионер навёл ствол револьвера на свечи, выстрелил, но, как и раньше, потухло только две свечи. Третья же, находившаяся в стороне, на мгновение опустила пламя, но потом гордо подняла его вверх.

Юзеф Крумплевский побагровел от ярости и вернул револьвер в кобуру, демонстрируя, что на этом всё. Однако Вероккио железной хваткой вцепился в руку поляка, да так жёстко, что легионер даже вздрогнул.

– Вы, милостивый государь, сами затеяли эту игру, так извольте дать мне револьвер для соревнования, раз мой немецкая армия изъяла, – произнёс угрожающе Джакомо.

– Соревнование окончено, – приказал Фирстенау, но окружающие, включая Клеопатру, начали громко возмущаться, и капитан нехотя отдал Nagan.

– Ведь цель – потушить свечи? На войне японцы научили меня, что всегда есть нестандартное решение проблемы. Яков Моисеевич, выйдите к нам ненадолго, – громко парировал итальянец. Дверь лавки открыл пожилой еврей, и поток воздуха подавил огонь. Послышался смех гостей.

– Я справился с условием, даже не применяя револьвер, но на самом деле для рикошета каменная стена не годится, нужен металл. Яков Моисеевич, зажгите, пожалуйста, свечи и ступайте в лавку, – проговорил Вероккио и после паузы молниеносно вскинул руку с револьвером, выстрелив, почти не целясь, но не в свечи, как легионер, а в край водосточной трубы над лавкой, отлитый на Демидовском заводе в виде осетровой головы. Пуля ударилась о железную голову рыбы на трубе, затем подалась вниз, погасив две свечи под углом, отскочила от бронзовой ручки двери в лавку и рикошетом сняла третье пламя.

– Что-то невероятное, – восхитился немецкий полковник.

– Всё, что делает Джакомо – это всегда искусство, будь то пицца или выстрел, – звенящим голосом произнесла Клеопатра и дотронулась кончиком языка до внутренней поверхности своей щеки.

– Никогда, господин капитан, не играйте с бывшими работниками цирка, – невозмутимо сказал итальянец.

– Хватит мёрзнуть на улице. Клеопатра Герасимовна не только певица, но и медиум. Я приглашаю вас подняться на четвёртый этаж в эркер и поучаствовать в спиритическом сеансе, – внезапно послышался голос городского головы.

Часть гостей собралась на последнем этаже и села в круг. Левин разжёг привезённые с Дальнего Востока ароматические палочки и поставил в центр круга торшер.

– Это для чистоты эксперимента, – пояснил городской голова.

Гости, включая Вероккио, Фирстенау и Крумплевского, взялись за руки и закрыли глаза. Джакомо чувственно сжимал тёплую руку Клеопатры.

Дым быстро окутал комнату странным ароматом, и Григорий Левин гулко произнёс:

– Я обращаюсь к духу иезуита-изобретателя Габриэля Грубера. Если ты здесь, дай нам знак и включи торшер.

Дым в комнате начал двигаться гораздо быстрее, лампа накаливания загорелась, а гости с улыбками открыли глаза. Из всех сидевших в круге выделялась только Клеопатра Герасимовна, запрокинувшая голову и закатившая глаза. Рука певицы стала ледяной.

– Наша медиум связалась с изобретателем, возглавлявшим Полоцкий иезуитский коллегиум. Задавайте ему свои вопросы, – заявил городской голова. Присутствующие восприняли происходящее как трюк и отнеслись к появившемуся свету торшера как к розыгрышу.

– Где в Полоцке находится серебро, золото и другие сокровища иезуитов? – сказал шутливым тоном с сильным акцентом Фирстенау.

– К серебру братьев ведёт подземный ход из флигеля коллегиума, а главная драгоценность замурована в центр западной стены в кабинете флигеля в серебряном ларце, – ответила грубым мужским голосом Клеопатра, и лампа потухла.

– Что ж, давайте вызовем кого-нибудь ещё. Я хочу поговорить с духом полоцкого князя-оборотня, построившего Софийский Собор, Всеславом Брячиславовичем, Если он здесь, то пусть зажжётся свет! – обратился к Клеопатре городской голова.

Вероккио с беспокойством всматривался в актрису, так и не вышедшую из транса. Торшер вновь засиял.

– Немчуга в Софии? – яростно закричала Клеопатра новым мужским голосом, на миг взлетела над паркетом и громко завыла. Испуганные зрители вскочили с ковра, лампа накаливания взорвалась, а Клеопатра приземлилась на ковёр и упала без чувств, подхваченная итальянцем.

Григорий Левин извинялся и хлопотал, а Юзеф Крумплевский и Герман Фирстенау отошли в сторону и начали что-то горячо обсуждать. Не каждый день становишься свидетелем левитации.

– Я забыл вас предупредить, что наш штаб переезжает в Полоцк. Немецкие солдаты разместятся теперь в здании иезуитского коллегиума. Соберите деньги для ремонта флигеля №1, – сказал городскому голове приблизившийся к нему комендант.

Гости разошлись, и очнувшаяся Клеопатра догнала Вероккио. Девушка поблагодарила его нежным поцелуем, а после поспешила на выступление в гостиницу «Виленская». Зайдя в раздевалку, актриса увидела, что помещение заставлено цветами в горшках и вазонах всех окрасов и размеров. Раздевалка просто утопала в цветах. В дверь постучались, и в комнату вошёл капитан Юзеф Крумплевский.

– Дорогая Клеопатра, я, как мог, украсил ваши покои, – пояснил легионер.

– Вы с ума сошли, это, наверное, обошлось вам в целое состояние, – произнесла, нахмурившись, актриса.

– Когда я заметил, что в соседней цветочной лавке разгружают цветы, я снял мундир и одолжил у главы еврейского совета Лейбы Баркана ермолку. Без суеты я стал переносить цветы в другом направлении. К сожалению, купить столько цветов невозможно на моё скромное жалование, и хозяин, видимо, их уже ищет. Но подснежники у вас на столе куплены мной на площади, и их у вас никто не заберёт, – ответил Юзеф.

– Так вы украли цветы, безумец, – возмутилась Клеопатра, но глаза её выражали восхищение.

– Я лишь хотел сделать вам приятно, пусть на мгновение, так как ваша красота достойна куда большего, чем все цветы империи. Ах, если бы ваше сердце было также просто похитить, – произнёс Юзеф. Вдалеке послышался топот бегущего хозяина цветов. Капитан поцеловал изящную руку улыбнувшейся Клеопатры, откланялся и зашагал навстречу продавцу еврею.

В логове дракона

За 10 и 11 марта немцы заняли здание Полоцкого иезуитского коллегиума и все его флигели. Демонстрируя силу новой власти, они установили перед коллегиумом три полевые пушки и пулеметные расчёты. Также солдаты разместились в здании духовного училища и гостинице «Лондон». украшенной лепными головами львов на фасаде. В гостинице «Гранд-Отель» открылось офицерское казино с рестораном и оркестром. В немецком солдатском клубе оборудовали бильярд, организовали продажу пива, сигар и сигарет, а также газет и журналов. Из Софийского собора немцы сделали кирху и проложили к нему тротуар, чтобы не ходить по земле.

– Я запрещаю славянам и евреям привязывать лошадей рядом со входом в «Гранд-Отель», так как мой автомобиль не может выехать из-за них на дорогу, – приказал комендант немецкой охране, занося в свой кабинет клетку с синелобым амазоном. Полковник странствовал с птицей уже пару лет и сильно привязался к говорящему попугаю.

Утром 12 марта капитан Юзеф Крумплевский заехал на вороном коне прямо в «Гранд-Отель» минуя изумлённого постового. Легионер поднялся на коне по лестнице и пристегнул животное к ручке двери кабинета Фирстенау. У коменданта, с аппетитом поедавшего яблочный штрудель с кофе, от удивления отвисла челюсть, и ложка чуть не выпала из руки.

– Я на совещание, а вы повелели славянам во дворе коней не оставлять.

Капитан Крумплевский словно воплощал в себе весь показной и авантюрный дух, исчезнувшей в XVIII веке Речи Посполитой. Любой формализм вызывал у него протест и желание действовать наперекор. Тем более, легионер и комендант были друзьями.

Юзеф Крумплевский вырос в Подгуже, небольшом промышленном городке, граничившим с Краковом. Его отец, Кароль Крумплевский, происходил из очень знатного и богатого рода. Мать Юзефа была учительницей из Австрии. Её очаровал обходительный и импозантный поляк. Когда Кароль Крумплевский разорился, семья переехала в промышленный центр Подгуже, где была работа. Зная об его аристократическом происхождении, над Каролем издевались его начальники – немцы. Приходя домой, Кароль начал срываться на жене и сыне, избивая их и оскорбляя женщину по-немецки. Быстро были пропиты золотые швейцарские часы и картина Вермеера. Вскоре в доме воцарились нищета и голод. Наблюдавший это всё подростком Юзеф задался вопросом; – В чём причина такой перемены отца?

Позже Юзеф ответил себе на вопрос, решив, что корень зла в национальном унижении. Поляки должны вернуть «своё» государство любой ценой, иначе их ждёт деградация и вырождение. В шестнадцать лет Юзеф Крумплевский спустил отца с лестницы и запретил ему трогать мать. Подросток добился развода родителей. Часто Юзефу снились счастливые времена в готическом поместье у озера и играющая с ним молодая мать в ситцевом коричневом платье с узором из синих тюльпанов.

Волевой юноша дал себе слово, что не пойдёт по стопам отца. Никогда не станет работать за копейки, трястись перед австрийскими начальниками и спиваться, выплёскивая гнев на родных. Он посвятит жизнь своей мечте – освобождению Польши, будет ценить и уважать женщин и сохранит достоинство даже ценой собственной жизни.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.