Вера Слабая
Материя моей юности. Сборник рассказов

Тень Логоса

Я просыпаюсь и отрываю желтые корки лимона с ресниц. Глаза саднят от яркого света ламп. С трудом вылезаю из ванны, убираю подушки в раковину. Завтрак из нурофена и зодака в сиропе новопассита, разведённого с пакетиком терафлю. Перед едой впрыскиваю капли в нос, чтобы полнее чувствовать аромат. Умыться мирамистином и скрошить яичную скорлупу на зубную щетку (желтком крашу ногти в цвет шарфика из подсолнухов). Кладу руку на плиту, чтобы желток припекся. Я облизываю палец и пытаюсь понять, куда дует ветер – пыль оседает на севере, значит, полечу на юг, если потороплюсь. Нужно заказать фокусника заранее, а то они любят принять заказ и ехать минут 15.

Откуда летите: Восточная сторона загородного посёлка при городе северного ветра по западу на юг, 30.

Куда летите: юг.

Сначала полёт стоил 100 слез, но я решила подождать, пока цена упадёт. Отлично, еду за 1500 слез – у меня накопились подавленные эмоции. Боюсь испачкать новые туфли из пуха одуванчиков, поэтому выпрыгиваю из дома через окно босиком. Обувь на цепочке из запутанных проводов наушников повисла на шее и качается в такт моим бёдрам. Фокусник в чёрном фраке уже ждёт меня и немного злится за задержку. Нужно будет дать ему пару ругательств на чай. Мужчина достаёт большой крючок для мыльных пузырей и окунает его в пенящуюся жидкость. Он обводит вокруг нас крючком, оставляя за собой след из радужной мыльной пленки, пока пузырь не замкнулся над моей головой. Ветер подхватывает нас и несёт сквозь чёрные провода телефонных столбов. Пока мы летим, я плачу навзрыд, а фокусник прибавляет: «Не держите в себе, вот так, вот так». Добиваю счётчик до 1500, вспоминая последний нашумевший фильм про концлагеря и ужасы нацизма (травмы детства я уже проработала). Наш пузырь начинает цепляться за верхушки деревьев и лопается на моем последнем всхлипе. Вот и прилетели.

⁃ Хуесос, – говорю фокуснику на прощание.

⁃ Меня это закалит, спасибо, – отвечает он мне, и мы вежливо улыбаемся друг другу на прощание.

Нахожу очередь молодых людей примерно моего возраста и социального статуса и встаю в неё. Длинная тропа ног движется в сторону университета. Что-то про рекламу, медицину и кулинарию. Я окликаю девушку позади меня.

⁃ Эй, у тебя не будет лишней тетрадки? А то я купила новую и мне ее жалко.

⁃ Пошла нахуй, – ответила она.

⁃ Сама пошла нахуй.

Девушка осмотрела меня с ног до головы. Вижу, ей понравились мои манеры и пара туфель из пуха одуванчиков.

⁃ Умеешь отстаивать личные границы, мы не поладим. Я нарцисс, а по тебе виден синдром дефицита внимания.

Я молча кивнула. Занятия проходили в душных аудиториях на 300 человек и 500 преподавателей. Я сидела на парне в зелёном берете, покрытым плесенью от сырости. На моих коленях расположилась миниатюрная девушка с потными ягодицами – она скользила по моим коленям и царапала мне кожу бритыми ляжками. Следить сразу за 500 преподавателями сложно, но я справляюсь, делая пометки на бёдрах девушки (чернила ручки скатываются от пота, приходится промокать кожу подолом юбки). Спустя полчаса нам говорят, что завтра экзамен по всем 500 предметам и отпускают домой. Я чувствую стресс, поэтому встаю в новую очередь, ведущую к психологу. Женщина с золотыми ушами говорит мне, что все проблемы из детства. Становится легче. Тут она спрашивает: «Какого числа у вас день рождения?» Я боялась этого вопроса.

⁃ 30 октября, – отвечаю неуверенно, и психолог начинает неодобрительно качать головой.

⁃ Я так и думала. Сатурн в созвездии Скорпиона в тени Логоса… – она недовольно поджала губы, мне стало жутко, – Не пугайтесь, все поправимо. Вам повезло, что я ещё и астролог, веду свои курсы.

Я сразу же после выхода из кабинета побежала к секретарю психолога, чтобы купить ее курс. Как я могла быть такой беспечной и не замечать все это время тени Логоса? Это же все объясняет. Когда деньги упали с карты на счёт женщины с золотыми ушами, я вздыхаю с облегчением.

Ноги немного болят: пятки покрылись корочкой крови, как запечённый сыр на тосте. Весь день ходила без обуви, но зато туфельки из одуванчиков выглядят как новые.

Поход к психологу занял много времени. Пока я добралась до дома, до экзамена оставалось 5 часов. Меня уже начинало клонить в сон. Зайду в магазинчик у дома, куплю что-нибудь бодрящее.

Вывеска «Бар и Га» горела неоном. У входа толпились студенты с красными глазами и конспектами.

⁃ Мне грамм фена, пожалуйста, – говорю я молодому человеку за стойкой.

⁃ Дайсон или Филлипс? – спрашивает он. Его руки были забиты татуировками в виде грязи – коричневые и чёрные кляксы жидкой почвы.

⁃ Можно смесь? – отвечаю я. Грязные руки достали из-под стойки два фена в пленке. Он отрезал длинным ножом два тонких ломтя с каждого устройства и поместил их в блендер.

⁃ Расфасовать сразу по дорожкам?

⁃ Да, пожалуйста.

⁃ Пошла нахер, сейчас сделаю, – говорит он и подмигивает. Не хочу нарушать его личные границы, потому не прошу у него номер. Но в тайне надеюсь, что он абьюзер и сам его попросит у меня.

⁃ Ты, случаем, не из неполноценной семьи? – спрашивает он, пока насыпает тонкие дорожки по контейнерам. У меня побежали мурашки по коже. Чувствую, как щеки наливаются вином под его взглядом, – А то я мог бы ввести тебя в созависимые отношения с твоим комплексом безотцовщины. Побои раз в месяц и постоянная ревность.

⁃ Пиздец, – говорю я и протягиваю ему салфетку со своим номером телефона. Неужели я, наконец, нашла кого-то, кто мне подходит?

На выходе толпа студентов только увеличилась. Когда я прохожу мимо них, слышу, как девушка с малиновой пудрой на щеках говорит своей подруге: «Побои раз в месяц и постоянная ревность! Я сразу дала ему номер». Ревность неприятно кольнула мне в лопатку, сразу захотелось порезать вены. Он ещё и изменщик, какое счастье. Чувствую, что тень Логоса, наконец, отступает – началась светлая полоса. Щипаю себя за щеку, чтобы пролить вино в уголок губ. Пью не спеша и чуть хмелею от ожидания любви.

Подсолнух на шее завял, пока я добралась до квартиры. Решаю отмокнуть вместе с ним в раковине, пока готовлюсь к экзамену. Разворачиваю пакетик с готовой дорожкой фена и снюхиваю ее дырой носа. Сон, как хуем сняло. За три часа заучиваю наизусть 967 книг по 2000 страниц и с легким сердцем отправляюсь на экзамен.

Аудитория воспаленно дрожала от взволнованных студентов. Я споткнулась о чей-то мешок под глазом и упала носом в пол. Из ноздри потекла розовая кровь, разведённая в белом порошке. Фен начал немного отпускать, захотелось есть. Я сгрызла засохший желток с ногтей.

Экзамен шёл 13 часов. Мне достались несложные билеты. Один из вопросов только вызвал трудности: «Скажите семь тысяч комплиментов своему преподавателю». Этот вопрос был в методичке, которую выпускает только наша кафедра. Разумеется, за небольшую плату ее можно приобрести у самого преподавателя. Мужчина с гнилыми усами и мухами на лысине спрашивал строго, но справедливо. На трехтысячном комплименте я запнулась.

⁃ Все, достаточно, – сказал он и хлопнул ладошкой по сиденью рядом с собой. Я села туда, смущенная его просьбой, – Я вижу, что вы девушка сообразительная, но подготовлены не основательно. Методичку нашу не покупали, ясное дело? – Препод провёл желтым языком по своему рту, оставляя кусочки завтрака из творога на кайме губ.

⁃ Когда вы говорили про неё, я чихнула, – тихо шепчу я.

⁃ Что ж, не хочу занижать вам оценку. Давайте я вам подскажу, – тут он берет меня за руку и кладёт ее себе на колено.

⁃ Пиздец.

Я успешно сдаю экзамен и выхожу с дипломом об окончании университета из здания, пропитанного слюнявыми ртами. Телефон в кармане носков неприятно завибрировал. Надеюсь, что это тот парень из «Бар и Ги».

⁃ Получила диплом? – голос матери.

⁃ Да, мам, – я разочарована.

⁃ Ну и когда на работу?

⁃ Ма-а-ам, ну сколько можно? Это всего лишь мой 31-й диплом. Ты же знаешь, меня с таким количеством никуда, кроме кассы, не возьмут. Хватит меня контролировать!

⁃ Тебе уже 43, дорогая, часики-то тикают. Работа – цветы жизни. Заведёшь свою, поймёшь, о чем я.

⁃ Тебя недолюбили в детстве, мама.

⁃ Не подлизывайся, – и бросает трубку.

Тут я замечаю парня с руками, будто бы вымазанными в масле. Он встаёт с бордюра и направляется ко мне.

Сердце больно стучит по горлу.

⁃ Как ты здесь очутился, маньяк? – спрашиваю я бармена.

⁃ Решил проверить, не наврала ли ты про экзамен, чтобы меня отшить.

⁃ Нет, я честно подвергалась харассменту в виде домогательств со стороны преподавателя все 13 часов, – отвечаю я весело, но парень хмурится.

⁃ Красивый препод? – спрашивает он и больно хватает меня за запястье. От счастья хочется плакать.

⁃ Если только ты любишь гнилые яблоки, – мое лицо счастливо жмётся в боли.

⁃ А я похож на гнилое яблоко?

⁃ Ты похож на того, над чьим хером смеялись в школе, – он улыбнулся так, что мне захотелось ударить себя по лицу.

⁃ Хочу контролировать тебя постоянно. Выходи за меня.

⁃ Пиздец.

Очереди, очереди, очереди. Дипломы, творожистые рты. Фен в пакетиках, вино в мешках щёк. Синяки от костяшек мужа. Я не спала пару лет, и вот – получила последний 47 диплом. Устроилась вставляльщиком трубочек в стаканчики с колой в Макдональдс. Казалось бы, жизнь удалась. Мои глаза были вечно полуприкрыты от синих отеков. После 20-часовой смены меня ждал пьяный муж с отходняками от фена и прочей дури. Мне стукнуло 46, я молода и полна сил. Но тень Логоса появилась снова, нависла надо мной чёрным зонтом в ясный день.

Я шла с работы домой в облаке мужского одеколона (скучный секс в подсобке с молодым стажером ради игры на чувствах мужа). Женское счастье – нехитрое дело. Сегодня я вставила 1489 трубочек в стаканчики, это мой новый рекорд. Мои указательные и большие пальцы образуют дыру между подушечками, когда я свожу их вместе.

Мой бармен сидит в прихожей и ножом ковыряет заусенцы на левой руке. Срезает длинный кусок кожи и кладёт над губой (у него плохо растут усы, в отличие от его отца). Я захожу и сажусь ему на колени, подставляя шею, пахнущую другим мужчиной. Он запускает свою большую руку мне в волосы, сжимая их в кулаке, а второй – подносит нож к моему левому соску. Я в приятном возбуждении семейной сцены. Но тут мой бармен роняет нож (он звенит по кафелю холодным лезвием) и крепко сжимает меня в объятиях. Слышу тихий плач, и горячие слёзы заливают мне надключичные ямки. Мне становится не по себе, я засаливаюсь в его слезах и тромбуюсь в петле рук.

⁃ Я так больше не могу, – всхлипывает он и кладёт тёплую соплю мне на ухо.

⁃ Я не понимаю… – а я ведь и правда не понимаю.

⁃ Милая, дорогая, хорошая, лучшая, моя… – он начал осыпать меня поцелуями, такими нежными, что меня начало тошнить.

⁃ Зачем ты так со мной? Что я сделала?

⁃ Я не могу больше притворяться. Меня достало играть этого маскулинного мужлана. Я не люблю пить. Я не люблю тебя бить. Я не люблю курить это дерьмо. Я не люблю говорить тебе злые слова. Я не люблю изменять. Я..я..

⁃ Что я?! – злость накрыла меня волной, начала щипать рёбра.

⁃ Я люблю только тебя, – сказал он и обмяк в тихой капле своей слезы.

Я не выдержала и влепила ему пощечину с такой силой, что вывернула себе запястье. Мой бармен аккуратно взял мою руку и стал целовать синеватые веки в крошке слёз. Он все повторял: «люблю, люблю, люблю». А я кричала на него: «прекрати».

⁃ Да лучше бы ты оказался геем… Изменял бы мне по субботам, помогал выбирать туфли…

⁃ Мы все наладим, любимая. Давай попробуем без ругани, выпивки и дури? Мы все исправим.

⁃ Да! – вдруг вскричала я, – Ну, конечно! Как я сразу не подумала об этом? Помнишь того психолога, к которому я ходила во время учебы?

⁃ Милая, я.. – начал он неуверенно, но я его перебила.

⁃ Она тебя исправит! Она нам поможет, – возбужденно повторяла я, хватая его опухшей ладонью за лицо.

Мой бармен грустно выдохнул и посмотрел на меня так, будто потерял все, что ему дорого в одну секунду. Его руки опустились до грядок с фиалками на первом этаже. «Ты такая красивая, когда синяки сходят, такая красивая…» – сказал он и ушёл в спальню. Я осталась в тени прихожей с засохшими озерками соли на ключицах – в тени Логаса…

Работать вставляльщицей трубочек в Макдональдсе стало невозможно. Коллеги косились на меня, шептались за спиной, обсуждали. Мой бармен стал встречать меня с работы, покупать цветы. Я со стыдом шла с ним за руку по городу, краснея, как надутая гематома.

Пришлось устроиться архитектором в фирму, строящую мосты по всей стране. Меня печатали в газетах и журналах, деньги лились рекой. Я была так несчастна. По ночам, укрывшись банкнотами, усыпанная поцелуями, я плакала, как маленькая девочка, даже не представляя, что могла себя такой когда-либо почувствовать. Все стало иметь вкус, цвета без наркоты не резали глаза, сон давал сны про трубочки и гнилые усы преподавателей. Моя жизнь стала кошмаром наяву.

Одной ночью я просто вызвала фокусника, повесила туфли из пуха одуванчиков на провода наушников, накрасила ногти желтком и вышла в окно. Я летела в радужном пузыре молча, глотая все таблетки, что нашла в заначках. Глаза закрывались, заливались розовой пеной изо рта. Что-то ударило наш пузырь, и он лопнул вместе с моим желудком на тротуар. Я разбилась пухом одуванчиков по темным лужам Логоса.

⁃ Пиздец, – сказал кто-то, проходя мимо моей кляксы.

Нарциссы

Меня отштамповали на постсоветском заводе под руководством института брака в 1998 году. Семья бухгалтера и инженера – плакат с красным фоном и лозунгом желтыми буквами. Я вижу восклицательный знак после своего имени. Вечерами после работы мама перешивала трусы моего старшего брата, чтобы те подошли мне. Она варила рис, который в очередной раз вручили в мешке вместо зарплаты, пока я лежала в коляске на балконе и росла куда-то вглубь простыней. Пухлая масса человека, множащаяся на рисовой каше, вскормленная надеждами. Отец уходил из офиса посреди дня, оставляя пиджак висящим на стуле. Он тайком шёл преподавать информатику в школу в качестве учителя на замену, а потом возвращался на основную работу. Я слышу его тихий шаг сквозь коробочки офиса: он так боится, что его раскроют. Я сплю в манеже в комнате, и кто-то сквозь сон что-то шепчет. «Иди на работу, Вера. Я устала, Вера. Я так устала» – голос мамы, но какой-то старый, не такой звонкий, как на дисках с детскими записями. Я набухаю от риса и вырастаю из трусов брата.

Мне говорят: чтобы не стать дворником, ты должна учиться, ты должна быть лучшей. Большая «Л» ножницами разрезает мои амбиции и стремления. У слова «лучшая» есть тень – она кусками лежит в углах комнаты, пенится слезами от полученного минуса возле цифры 5. Кажется, я любила рисовать и сочинять рассказы. Моя мать мне говорила, что у меня талант, но все это потом – сначала закончи год на одни пятёрки. Рис закончился, меня начали кормить другой личностью. Я ела на завтрак разговоры о том, что я особенная из-за отметки «отл» за контрольную, а на обед – суп из ругательств за четверку по физкультуре. Сначала мне было предначертано стать всемирно известной балериной, потом богатой и успешной бизнесвумен, далее черёд переводчика с мужем-иностранцем. Я ненавидела пуанты, точный счёт и мужчин. Тени в углах комнаты казались мне уже чем-то родным – черный шлейф вел меня домой во тьму, а я глотала ее слезливыми зрачками, как пакмен. У меня тяжелело на сердце от звука поворота ключей в замке.

Я – что-то необыкновенное. У меня талант к рисованию, языкам, математике, танцам. Моя вера в себя была соткана из слов матери, которые говорили мне, что я стою чего-то только там – в ее мечтах, где я не дворник с пятёрками в дневнике. Вера росла без веры. Вера верила кому-то, кто считал ее особенной, кто убеждал ее в этом. Фото на память: девочка, набравшая и скинувшая за год больше 20 кг стоит с красным дипломом за окончание школы. Мама плачет от счастья. Папа улыбается за кадром. Я каждый год с пелёнок задуваю свечи на торте в день рождения и загадываю одно и то же каждый раз: поступить в МГУ. Это была молитва перед сном – закрывая глаза, я чувствую, как жаром обдаёт мои щёки от горящих свеч. Я даже не знала, на кого я хотела поступать: журналист, биолог, филолог, химик.. МГУ был «особенным», «лучшим»– мне только там место. Фантомная гордость раздувалась во мне, и я задыхалась от дыма свечей каждый год, ведь твердила эту мантру про себя, пока воск не зальёт весь торт.

Я тайком писала рассказы: в голове перед сном. Кружевные драконы, парящие в синем небе, разговаривали со мной – защитницей небесных врат. Я бы хотела жить обычной жизнью, но не могла: кто тогда спасёт землю от алых демонов? Все держится на мне, повелительнице драконов, храброй и немного грустной, когда никто не видит. Я часто смотрела на жирные телевизионные провода, разрезающие небо. Если глядеть очень долго, то начинает казаться, что пространство изгибается вглубь этой чёрной полосы, засасывается во тьму. Там и живут алые демоны.

Я стала мечтать постоянно: во сне и наяву. На переменках, идя со школы, делая домашку. И я стала путаться, что реально, а что нет. Мне кричали «лгунья», когда слышали про алых демонов. А я, уставшая после сражения, скручивалась больным комком на полу в своей комнате, чувствуя, что меня предали те, кого я защищала. Мне пришлось уйти в отставку – это очень неблагодарная профессия. Меня ждал МГУ – факультет мгушных наук. Я стала жирной почвой, усеянной нарциссами.

Родители твердили мне, что деньги достаются с трудом. Я должна быть благодарна за то, что у меня есть обувь и еда в холодильнике. По ночам моя тень, отделившись от углов спальни, скользила по кухне и брала с полок то, что она не заслужила. Я воровала печенье родителей в доме родителей – ничего своего я еще не заработала. Мои неблагодарные руки, розовые от стыда, крали конфеты в полусне. Я просыпалась, стоя посреди своей комнаты, усыпанная шоколадными звёздами. Я ложилась в хрустящие от обёрток простыни и сочиняла свою жизнь, чтобы заснуть.

У меня не всегда выходило быть лучшей. Мне приходилось искать лазейки, придумывать маленькие победы. Я считала слова, когда кто-то что-то говорил – загибала пухлые пальчики – 22, 23, 24. Мне задавали вопрос, на который я знала лишь один ответ: 25 слов. Я очень расстраивалась, когда не успевала считать, и просто заканчивала разговор. Мне стало трудно ходить в кинотеатры, ведь там нельзя перемотать фильм на пару секунд назад. Я вела счёт разговорам – мама была права – у меня талант математика. Нарциссы созрели, пора собирать урожай.

Моя первая паническая атака случилась в ночь перед экзаменом по анатомии. Я поняла, что не хочу это знать. Всю ночь мои пальцы сжимали ручку, пишущую рассказы, пока часы не пробили 5 утра. Мои зрачки поймали меня в раме зеркала, а потом вобрали в себя густой чернильной кляксой. Я чувствовала, что падаю тяжелым облаком на пол. Сопревшая гнилая масса лопнула у меня в животе и начала вытекать из пор. Я задыхалась струйками страха, длинными пальцами рвущего мне рот. Мне хотелось кричать: как же страшно. Мне хотелось позвать маму. Мне хотелось, чтобы меня спасли. В голове больным штампом отпечаталось слово «помогите». Кадр на память: девочка, скрученная в спазме, лежит на полу в ванной, тихо мыча. Она кулаком вминает себе зубы, затыкая мокрый рот. Мама через полчаса пожелает удачи на экзамене, а потом не будет разговаривать с ней неделю из-за оценки «неуд». Букет свежих нарциссов воняет в вазе на кухне.

Я поняла, что все ложь. В том, что я повелительница драконов, было больше правды, чем в том, что из меня слепили ожидания родителей. Защитница земли от алых демонов хотя бы говорила моими словами, страдала за свои оборванные мечты. Меня били со всех сторон за неудачу. Выдуманная матерью личность стонала в агонии за то, что у меня не выходит ею быть. Моя мать в истерике сжигала мое «я», поливая меня чувством вины, как керосином. А я бросала в него искру, осознавая, что не знаю, где-кто-что-почему я. Вспышка – атака. На меня нападает повелительница драконов. От запаха нарциссов болит голова.

Мне 22. Я красива и юна. На моих веках лежат блестки – они стекают к пухлым губам, смоченным винной помадой. Мои пальцы перебирают густые гладкие волосы. Я улыбаюсь подруге, которая меня любит. Скоро придут ребята, и будет тусовка, как из подростковых сериалов, которыми я упивалась несколько лет назад. Свежий августовский ветер немного морозит румяные скулы. Я немного озябла, что-то подрагивает внутри. Звонок в дверь – пришли друзья. Поворот ключа в замке – а я на полу: валяюсь скомканная, как грязное белье. В голове одно – помогите. Мне хочется позвать маму…

Нарциссы отцвели, но у меня до сих пор болит голова.

Желток

Обрадовалась тому, что смогла одной рукой разломить яичную скорлупу и вылить ровный желток на сковороду. Это начало чего-то? Когда мои духовные радости превратились в пустые скорлупки на столе. Сижу и смотрю на их полость. Секрет в том, чтобы начать болтушку с белков и только в самом конце разбить пухлые желтки. Немного соли, сушеного чеснока – пусть желтки станут маслом в манной каше. Не спеши часто мешать – пусть припечется с одной стороны, а снаружи будет влажным, как сок раны. Тут в ход идёт чеддер – как начнёт тянуться за лопаткой, снимай с плиты. Рецепт идеальной болтушки. Не жди воздушных комков – моя яичница тяжёлая и сочная, она мокнет и тянется, течёт оранжевой кровью с вилки.

Столько забот в каждом дне. Нужно не забывать есть, мыться, не толстеть, хорошо питаться, заниматься спортом, ухаживать за кожей, краситься, не быть грубой, уметь стоять за себя, улыбаться. Я все забываю понемногу: то улыбку в другой куртке, то поесть после душа. Бегу и опаздываю, не спешу и теряюсь. Все теряется и затирается, как любимые джинсы в паху.

Я так любила лица – припухлые, тонкие, чистые, в акне, с родинками или зубной пастой, морщинистые и гладкие до зависти. Теперь все усреднилось – я всех знаю, я все это видела. Все стрижки, все кольца, рюкзаки и модные шопперы, цепи на брюках и шее, тату под ногтями и на бровях. Видела усталых, простых, удивительных, красивых. Видела, как жмурятся старушки, смеются усатые, грубят молочные, спят студенты, работают в брюках в клетку. Я всех вас видела, со всеми говорила сотри раз. Любила ваши смешные шапки, красивые пальто, птичьи носы, запахи запотевших контейнеров, задушенные шеи. Порой я сама забываю, какое у меня лицо, какие руки, какие глаза – ловлю себя в темных окнах электричек. Я тоже усреднилась, спряталась меж ног, затерялась за головами. Долго смотрела на парня в белой косухе – в какой-то момент он поднял руку к лицу, чтобы отпить энергетик из банки – я машинально повторила его движение, только банки у меня не было, да и пить не хотелось. Мои движения свелись к моде, среднее арифметическое из волос (нечто темное, с рыжиной, с розовой, с зелёной), из глаз (узковаты, широко раскрыты, зеленоваты, кариеваты, ободковаты), из носов (крючковат, горбоват, не длинный, но не пятак), из поведений (немного сонная, удивленная, злая, обворожительная)… В отражении золотых колец мужчины видела весь вагон с растянутыми головами – и свою видела, с большими глазами неполного цвета.

Скоро найду идеальный рецепт себя и буду радоваться, как разбитым яйцам на сковороде. Секрет в том, чтобы сначала проснуться, а потом решить никуда не идти – ни к каким белым косухам и смотрящим на тебя кольцам. Добавить немного музыки, любимых джинс, стёртых в паху, сушеного чеснока на запястья. Идти без ритма, сразу на четырёх ногах. Когда воздух в комнате собьётся в жидкую пену, нужно разбить желтки ровным солнцем в мусорку и сожрать скорлупу. Я начну охоту за своим лицом по комнате. Под подушкой, в конверте между «Коллекционером» и «Страданиями юного Вертера», в пакете с пакетами. Проверю полки в ванной, не осталась ли я на ушной палочке, вытащу волосы из слива, вотру ватные диски обратно в щеки. Вот она я – кожа пылью осталась на сушеной лаванде в кружке. Запомните меня, мой голос, волосы, черный пиджак и брелок Пикачу. Ложитесь в ванну в одежде и выключайте свет. Теплая густая пустота заполнит карманы и полы пиджака, пропитает плечики. Забудьтесь, топитесь в темноте, набухайте. Не улыбайтесь, не притворяйтесь, не отвечайте на открытки в Вотсапе. Секрет в том, чтобы стать пухлым желтком, которому радуешься за его стопроцентное наличие за скорлупкой.

Филя

Мне часто снится один сон. Мой друг, Филя, танцует под русский панк в прокуренной комнате где-то в Беляево. На нем помятая гавайская рубашка и домашние штаны в синюю клетку. Темно: свет от экрана компьютера трубочкой сворачивается в дымке, дрожит в клубочках под локтями. Друг в истоме ломается, хватая пальцами меня за ресницы. А я смеюсь – хочется посадить свой смех ему на волосы. Филя вытягивается и сжимается, как дедовский баян, мотает головой, чтобы стряхнуть мой смех с щетины. Гитара бьет по лопаткам, я тоже трясусь на диванчике. Друг рычит, хлопая щеками, как старый пёс – шерсть вспенилась на затылке. Он зажимает зубами тонкий косяк. Все его лицо стягивается вокруг рта, пока он делает густую затяжку. Рот в кляксе дыма размывается на секунду, время сжимается, как воздух в гармошке. А потом вспышка – экран компьютера гаснет – хлопок рук в новой судороге.

Во рту кисло от травки, в глазах дымно, в голове пустое множество из ничего. Филя танцует быстрее. Ещё быстрее, быстрее, быстрее, блять! «Я панк» – рычит он мне в лицо и сминает пустую пластиковую бутылку в кулаке. Он рвёт на себе гавайские листья рубашки и бросает мятую бутылку на пол. «Я пааанк» – плюнул он мне в макушку. Друг делает ещё затяжку: его губы вытягиваются, уголки рта уплывают куда-то в уши, нос сминается и влажнится. Филя открывает пасть, покрытую серебряным туманом, и говорит мне, скалясь: «Рррвав». Собачье лицо с глазами человека глотает воздух, воя под грустный русский панк. Друг все ещё танцует, опускаясь на четыре лапы. Я вижу блеск клыков и красные стебли марихуанны в его белках. Его плечи обрастают мышцами и шерстью, руки грубеют и когтятся. Влажный рык орошил комнату, пёс в агонии дерётся в серых клубах сам с собой. Филя подскакивает и приземляется ко мне на диван. Он открывает свой шерстяной кислый рот и произносит ещё раз: «Рррвав, сучка». А я смеюсь, взъерошивая ему загривок. Смеюсь и смеюсь. Беру поводок, надеваю ошейник. На улице дождь, как из старых американских фильмов. Я иду со своим псом, взрывая лужи мокрыми кедами. Он ластится ко мне и прячется со мной под ветками деревьев, подставляет морду прохладному летнему дождю. Мне по-русски весело, а значит, немного грустно. Мы придём домой с моим пёсиком, и я буду играть ему на гитаре, пока тот не уснёт. Ему будут сниться обычные собачьи сны, как он обрастает кожей, пока курит косяк с какой-то девчонкой.

Материя моей юности

Я чувствую себя ночью, чем-то бестелесным, чем-то, пронизанным влажным ветром и запахом опавших листьев. Мне 22. Я сижу в машине, выпуская изо рта стрелки виноградного дыма, перед ветеринарной клиникой. Глазурные листья дрожат ржавой рябью над лобовым стеклом, и пока смотришь на них, что-то вибрирует и в тебе. Какая-то ночная трель, всеобщее лунное возбуждение, мигание света жёлтых фонарей и звёзд. Искусственное с естественным. Все на грани.

Собралась за 10 минут. Не забыть контейнер с едой для Маши. "Привези обратно" – слова матери. Танец. Круги и вихри розового дыма перед лицом, красные фары машин и мои губы в беззвучном "О", пока тянутся к электронной сигарете. Все вместе – музыка, мелодия моей юности, красота в зеркальных белках.

"Уже вскрывали?" – это Маша. Она ест колбасу из контейнера и вилкой накалывает солёный огурец, метастазно покрытым зернышками риса.

"Да когда? Народу – полная приёмка" – это другой ассистент прервала разговор по телефону, чтобы ответить Маше. Я тяжёлой тенью, оторвавшейся от тёмной ночи, обмякла на стуле.

"Понимаешь, у нас все хотят его вскрыть. Просто, чтобы посмотреть. Там отек лёгких, гиперкортицизм, метастазы в лёгкие и много чего другого". Я в отражении очков Маши вижу лоснящийся блеск любопытства в своих-её глазах. Вот, что меня вырвало из дома в этот вечер. Любопытство. Я с ним в обнимку сижу в машине, и мы дрожим в резонансе с глазурными листьями.

А вот мы стоим у столика, на котором кудрявым комком шерсти возлежит собака. Я заметила за собой, что проверяю, не поднимается ли её грудная клетка. Нет. Лишь моя голова качается в такт ночной дрожи. Набор утоления любопытства: скальпель, иглодержатель, хирургический пинцет, игла, нить, одноразовая пелёнка, две девушки за 20, желающие вскрыть труп животного. Я хотела потренироваться шить. Может, удалить печень, пересадить почку, сделать внутрикожный шов. Ну, знаете эти девичьи радости.

Собака похожа на плюшевую игрушку оттого, что не двигается. Синтетические кудри и синтепон кишок из порванного брюшка. Обычно смерть суетливая, дырявая от рук, пытающихся спасти. Сейчас все определённо, лишено спешки. Комфортнее с трупом, чем с умирающим – можно безнаказанно выдохнуть. И я выдохнула. Проспиртованное облегчение.

"Смотри, какая печень" – голос такой, будто мы долго ехали к собору загород. И вот он, достойный нашего внимания – застойный красный, зернистый, набухший алыми жемчужинами. Аура важности знаний, поклонения физиологии и трупного запаха. Всё, как в церкви с мощами под мраморными плитами. Захотелось зажечь свечу.

"Отсепарируй печень, будет лучше видно", но времени мало, скоро собаку заберут убиенцы. Синяя резина пальцев раздвигает взбухшие доли печени, и мы видим драгоценный желтоватый камень, переливающийся как перстень на солнце на Машиной ручке. Дружное "ах" облаком нависает над раздутой опухолью. "Сфоткай, пожалуйста" – говорит Маша, чтобы потом похвастаться подружкам новой безделушкой. Уютное таинство девичьих улыбок в тёплых уголках губ. На меня смотрит напряжённо синий желчный пузырь. Я тоже напрягаюсь. Чувствую, с каким трудом работали органы. Кишечник влажно чмокает в брюшной полости, там так много воды.

"Лёгкие будем смотреть?" – вдруг спрашивает мое любопытство. Сама я молчу сегодня, соблюдаю священную тишину собора с его мощами. "Хотелось бы, там все в метастазах, но инструментов подходящих нет. Придётся пилить грудную клетку, а это долго. Мы не успеем" – понимающее молчание.

"Маш, убиенцы приехали за собакой" – вдруг голос за дверью. "Какой собакой? Той, что у меня на столе сейчас?" Голова ассистента выросла в проёме. "Ой. Да" и нервный смешок. Мы переглядываемся, будто нас уличили за шалостью. "Скажи им подождать 10 минут". И началась судорога рук, узлы вытянутых пальцев с иглой на концах. Гранатовая печень спряталась за аметистовыми петлями кишок, золотые стежки стянули мешок с драгоценностями. Шов получился нервным, горбатым и ненастоящим. Лохматая синтетика шерсти, вздутый поролоновый живот и яркие жёлтые нитки – итог игры маленьких девочек в доктора. Искусственное с естественным. Все на грани.

Заходит убиенец с чёрным пакетом для мусора в руке. На нем синий комбинезон и усталость пятнами по лицу. Маша проверяет герметичность шва – шлепает ладошкой по барабану пуза. Я слышу, но смотрю на чернильный шёпот мусорного пакета. В моей голове картина, как я бережно беру на руки животное: тихая скорбная мелодия, опущенные головы, пока я несу труп по коридору. Титры.

Но на самом деле собаку грубо швыряют в пакет, заламывая лапы. Она падает на пол прямо в черную шипящую дыру. Руки убиенца захлопывают шепчущую пасть. На вид – обычный пакет с мусором.

Я вдруг вспомнила, как в детском саду мне подарили очень много игрушек на день рождения. Они не вмещались в мои маленькие ручки. Я прижимала их к своей нежной груди и беззубо улыбалась. Самое лучшее, что мы придумали – положить эти игрушки в мусорный пакет. И я смеялась по дороге домой. Мне было так весело оттого, что все думают, будто я несу огромную кучу мусора. А на самом деле я несу клад, я несу материю своего детства.

Я ещё раз взглянула на чёрный мешок с трупом внутри. Вот материя моей юности.

Ложись спать

Я стою в темноте посредине палаты без обуви. Дышу тихо, чтобы никого не разбудить. Но воздух шершавый, колется шерстяной пряжей – я наматываю его на пальцы, прячу в карманы хирургички. Дети всплывшим пенопластом качаются на матрасах. Я плыву к окну и вижу себя в чёрной луже ночи, будто я там – за стеклом формалинового аквариума. Такая уродливая масса человека со вспухшими венами на шее, как у трупа из телека по новостям. «Убегай» – шепчу по-рыбьи в стекло, а значит, молчу. Здесь вода желтая, мутная воспалением жил. Я собираю все по баночкам. Дети булькают в вареве золотых простыней, всплывают и тонут в пузырях слюней. Я прыгаю по островкам матрасов, хватаю детей за пуповины – «всплывайте». Отражение в истерике бьет по окну, ползает розоватыми зрачками по решётке: «ложись спать».

⁃ Я не могу, – отвечаю я тихо, – не могу, не могу, не могу…

Мне все кажется, что они проснутся утром, как я просыпаюсь: немного влажная в испарине, вялая с талым выдохом в окно нового дня. Я включу им песню, и мы будем танцевать в хороводе, как на моих детских утренниках. Солнечные лучи заберутся им под радужку, и они весело запрыгают на тонких ножках, радуясь новому утру с причудливым аниматором. Но такого никогда не происходит. Я все еще в палате, ногами в слюнях и моче, сжимаю застойные синие пуповины. Кто-то проснётся в ночи и кулаками начнёт бить себя по молочным зубам. Я свои кулаки надеваю на их, как варежки, чтобы удары были помягче. Где-то на костяшке ползёт пена в кровавой крошке. «Ложись спать» – говорю я голове с синяками на лбу и губах.

⁃ Я не могу, – отвечает мне тихо, – не могу, не могу, не могу…

А я уже усталая, как вода стоячая в засорившейся раковине. И руки болят синяками ребёнка в простыне. Накрыть бы его с головой, как того же трупа по телеку, и пусть отдохнёт уже от роя мух в своём горячем мозгу. Или это мне надо отдохнуть? Может, им и не ведома никакая усталость. Таблетки горстями заменяют им кофе, а истерики – снотворное на ночь.

Ребёнок бьет все сильнее, рвёт мои варежки, кулаком задевает мне уши. Удар по моему виску приходится кстати – мышцы забились его так держать. Немного обидно сначала, а потом уже больно. Ещё удар – и я где-то в шортах коротких лежу под деревом акации. У меня руки и ноги меньше, темнее от солнца. Белые хлопья лепестками падают мне на щёки, желтятся пыльцой на веках. Я кажусь себе феей из Питера Пена или минипутом, который питается цветами и умывается в капле росы. Трава такая горячая, как горсть тёплых пальцев. И даже земля пахнет не сыро, а как шея, закутанная в душистый шарф. Оставь меня, мама, на этой детской площадке, усаженной деревьями акаций под плавленным солнцем. Не зови на обед, я поела белых цветов со сладкой пыльцой.

Ещё удар – и я снова в холодце детской палаты. В правом ухе звенит, как у афганца после выстрела по своим – «как такое произошло?» Внутри меня все это время было пористое облако, надутое воздухом легких. А тут оно начало тяжелеть влагой внутренностей, сочиться сквозь кожу, наливаться в уши. Слёзы брызнули на нос ребёнку, не сдержались. А мальчик кричит мне в залитые уши, я не слышу – только рот искаженный открывается шире и шире – сейчас проглотит. Во мне уже туча, гнойная серая, рвётся контуром на детском рисунке. Я размыкаю губы, чтобы что-то сказать, и тут все лопается и истекает из меня водопадом – по взбухшим венам и формалиновым жилам, по розовым пленкам глазниц и надутым синякам на запястьях – я кричу без слов, просто жалко кричу, как ребёнок, проснувшийся ночью с диагнозом в карте и теткой, нависшей над ним. Я вижу себя за стеклом формалинового аквариума: такая уродливая масса человека со вспухшими венами на шее, как у трупа из телека по новостям. И тут замолкаю. Все спят, как и спали, раскиданные по мшистым матрасам. Лишь я стою посреди палаты в носках и тихо дышу.

Светлеет немного, и все глаза пооткрывались – по кругу смотрят на меня неотрывно. Я опускаюсь на корточки, как корм для рыбок в аквариуме. И дети голодные набрасываются: «в туалет», «я обмочился», «можно игрушку?», «он меня ударил».

Встают с душных матрасов в облаке запаха нужды, и хороводом танцуют вокруг меня – не хватает только музыки. Тру виски свои больные, тяжелые, сонные. Смотрю – никого. Все ещё ночь, все ещё спят. Только я стою посреди палаты в носках очень тихо. «Ложись спать» – говорю я себе в отражении стёкол.

⁃ Я не могу, – отвечаю шепотом, – не могу, не могу, не могу…

Любимая

"Я никогда не буду с ней счастлив". Мысль эта огнем прожгла сердце. Как оставленный утюг на мятом пиджаке, догадки щипали за края, а потом лишь запах жженной ткани и разочарование. Ничего, куплю новый пиджак, любимая.

Стыдно теперь вспоминать, как держал ее за руку и думал, что все хорошо. Стыдно за то, что позволил себе мысли о счастье.

Но как же хорошо было в этом сладком муссе из обмана. Я ел его большими ложками и от удовольствия влажно чмокал. Она готовила этот десерт по особому рецепту, не спеша вмешивая долгие взгляды и улыбки. Нотки пряных слов о том, что нужен, душистый запах волос. Пышное мягкое тесто, дышащее теплотой обещанного будущего. Я радостно облизывал пальцы с остатками крема, сдувал белую пудру с ресниц, но она лишь липла сильнее. В конце я видел лишь маленькое пятно ее улыбки, сахарная мука летала по кухне и пеплом крошилась на ее волосах. Торт в печи, и запах плавленого сахара душно жёг ноздри. Дым лавиной убегал из духового шкафа, оплетал лодыжки, шептал что-то на ухо. Было не расслышать: она медовым своим голосом начала петь, заглушая тихий тленный шепот. Спасибо, любимая.

Я все ещё улыбался, глядя на нее через ошмётки липкой пудры на глазах, пока эта белая взвесь не стекла окончательно по щекам вниз.

Я был один в горящей комнате, покрытый пеплом своих чувств. Смог клубился в складках моей сардонической улыбки. О, это не дым шептал что-то мне на ухо, а я орал внутри так сильно, что осип.

"Убегай" – конечно, дружище. Из-за дыма не видно ни окон, ни стен, ни дверей. Кажется, нашел: она оставила дверцу от духовки открытой. Как мило. Войду в нее, пожалуй, и закрою за собой.

Кушать подано, жри, любимая.

Пушин

Дорогой милый Пушин,

Пишу тебе в день нашей славной годовщины – это были единственные прекрасные 24 года в моей жизни. Знаю, мы немного поссорились накануне февральских каникул, но мы ведь специально оперативно решаем наши вопросы, чтобы поскорее жить в мире. В этом письме я хочу сказать, как сильно я тобой дорожу и каким нереальным кажется все без тебя. Ты будто был со мной всю мою жизнь – охранял, давал жилье и пищу. Я живу счастливо по твоим законам и ничего не хочу менять из года в год.

Знаю, у тебя много врагов, ты воюешь с их лживыми языками. Но я всегда буду рядом, не встану против твоего слова, не побегу из дома в западные горы или южные степи. Мы пустим орлов над нашими головами, пока мы спим, они золотыми перьями будут пускать ласковые лучи, охраняя нас, подобно пулям. Я буду с тобой до смерти и после. Обнищание нам не страшно: мои рабочие руки подметут нашу комнату в грязи, бесценным ершиком сдеру пыль со стен. Лишь бы ты приходил ко мне и обещал новое, светлое – я в надежде искристой помогу и стерплю все невзгоды. Ты моя правда и совесть. И твой портрет в каждой комнате заботливо слушает мои мелкие мысли, потому я даже не думаю – просто вслух говорю, как сильно тебя я люблю. Я берегу свои слезы, не отдам никому и слезинки – храню на горе твое или радость. А мне, простой малодушной девчонке, и нечему гордиться и славиться, кроме твоего имени.

Любимый Пушин, будь со мной рядышком. Я умру за тебя, если скажешь. Я убью себя, если позволишь. Храни нас всех лик твой блаженный, да будет воля твоя.

Пятница – клубнично-алая, лимонно-мятная, чернично-васильковая и недозревшая банановая

Мойра сегодня проснулась от удушающего счастья. Свет лился из окон как солнечный кисель, горячий и вязкий. Мойра окунала туда свои руки и болтала ногами, грея мизинцы. В ее лавандовой комнате горели звездами новогодние лампочки. Она каждый цвет подержала в ладошках и проглотила: клубнично-алый, лимонно-мятный, чернично-васильковый и недозревший банановый. Заполнив себя яркими тенями по контуру век и задушив кожу карамелью, она вышла из дома в разноцветные лужи. Мойра любила звуки ее родного района: визг меренговых котят у мерзлой кормушки из пакета молока, звон стеклянных колокольчиков пивных бутылок – изумрудные разбитые горлышки и гранатовыми крапинками, музыка из старых горелых пятерок, напоминавших о сладком детстве. Она шла просто потому, что хотела. Отменила работу, встречи, дипломы – все это мелочи пред ее восхитительным утром. На остановке стоял человечий дым от курилок, как тени от теней. На солнце дым был белым, как парной туман от молока – Мойра выпила пару белых теней и довольно улыбнулась своим усикам сливок. Ей так нравились люди: их домашний запах в маршрутках (от одежды – желтыми лапками котят, от сумок – едой в контейнере, сегодня парная рыба!), нравились взгляды (немного хмурые, но это того, что они берегут свое счастье до вечера) и нравились касания (каждый толчок создавал коллапсы звёзд в ее космических зрачках. Сверхновые глотали искры пота на лбах. Мойра взрывалась и падала на руки людей в душных вагонах – это ли не счастье). Но больше всего она обожала пробки – такие шумные, стоячие в огне задних фар. Машины всех цветов смотрелись, как пакет с леденцами, разбросанных по асфальту. Баклажанная лада – сделать бы рулетик, сырная ламба – ложись на хлебушек, малиновая мазда – про варенье не нужны сравнения). Каждый день был полон словами и лицами – они варились в котелке памяти и заплетались в жидкие кудри волос. И каждый день, просыпаясь, Мойра мечтала, чтобы каждый ее день был таким – один за другим, вечно, в счастье, в пробках, маршрутках, колольчиках бутылок, еде из света и мечтах о баклажанных рулетиках.

Моя весна

Есть какая-то магия в чистом листе: в том, как вы смотрите друг на друга, пытаетесь угадать следующий шаг. Что я напишу? Мне грустно или весело? Моя весна пахнет вишневыми сигаретами и талой грязью. Она нежится в складках моей бежевой кожаной куртки, открытой шее, ещё влажной после душа. У всех утро пахнет домашним мылом и заветренной зубной щеткой, водой из мерзлых труб и мятых полотенец. Вечером мы стекаемся в одну душистую лужу влажных рукопожатий, вспрелых воротничков, потного тонального крема. Наши лица промокают полотно вечера, везде оставляя запах человека. Я извергаю горячий вишневый дым, который потом оседает на чужих волосах в метро.

Я часто танцую, иногда специально неловко, но всегда в своей голове. Под осыпающимся хрустом голых веток, на жарких станциях: напротив открытых ртов вагонов, на пологой влажности зрачков прохожих. Я переливаюсь в розовых жилках, растекаюсь на поверхности белков, заползаю в зрачки парочек на лавочках. Моя весна пахнет моими ногами, сгорающими в фиолетовых сапогах. Я танцую, как сумасшедшая.

Сожги меня, Лето. Охлади, Зима. Я лавовая лампа – всегда между горячим и остывшим. Весна темно-жёлтая, предательски пачкает пальцы, как йод. Нашатырная весна: бьет в ноздри, я не успеваю увернуться. В складочках тонких век храню мерзлое солнце, жмурюсь под лучами, а по плечам бьет шерстяной шарф. Я ботинками сбиваю стеклянную грязь с асфальта. Приятно тебя снова видеть, серый друг. Вот тебе мои ноги, неси меня.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.