Арне Даль
Крах
Роман

Arne Dahl

Islossning

* * *

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Arne Dahl, 2021

Published by agreement with Salomonsson Agency

© Костанда О., перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

I

1

Несмотря на закрывающую глаза повязку, такое ощущение, что он видит все. Все, что происходит в тишине.

Приготовления.

Непривычный покой. Запах летней ночи. Ничего другого. Ни морских птиц, ни сов, ни комаров, вообще никаких звуков природы.

Не слышно и скрипа песка под ножкой стула. Ни под одной из ножек.

Он так молод. И он понятия не имеет, что его ждет. Но у него есть график. Все для его же блага.

Будет больно.

Но оно того стоит.

Ему так сказали: стоит потерпеть.

Он такой маленький, но все же размышляет о предательстве. Что это такое, есть ли у предательства оттенки. Может быть, вот оно, самое страшное на свете предательство.

Ему кажется, что он видит берег сквозь повязку. Где они бросаются песком, ныряют в море, скребут руками и коленями по дну, забираются на скользкие камни, съезжают с них как с горки, так что потом болит попа, плавают под водой, выискивая цветные камешки.

Летняя ночь на удивление тиха.

Но вдруг раздается еле слышное урчание. Мотор? Потом снова все стихает.

Он думает, что вокруг темно. Должно быть темно. Сейчас, наверное, те смутные часы, когда солнечный диск опускается в неизвестность за горизонт. Хотя откуда ему знать точно.

Он понятия не имеет.

Но что-то растет внутри него. Нечто, не поддающееся контролю.

Две вещи одновременно.

Одна – это страх, ужас, испуг. Он знает, что для него же так лучше, но он боится боли. Ему претит ожидание боли.

Он заранее ненавидит то, что произойдет в ближайшие минуты этой июльской ночи.

И вот тут рождается то, второе, что зреет в нем. Это гнев. Гнев, вызванный предательством. Хотя он маленький, он знает, что эта ярость никогда его не покинет.

Гнев словно прожигает дыры в повязке, и он видит все.

Он видит песчаный пляж, тянущийся вдоль неподвижного моря, видит выступающие из воды камни, видит опушку леса, зубцами выступающую вдалеке.

Все, чего он не видит, гнев словно припечатывает к его роговицам.

И вдруг он слышит скрип песка. Очень отчетливо.

Словно кто-то просится сюда из другого времени.

2

Суббота, 4 марта

Кажется, что все ее сознание высосано через дыру во времени, и теперь вместо него осталась чистая боль.

Сквозь пронзительную боль она пыталась подобрать слова. Слова успокаивают. По идее.Должны успокаивать.

Неторопливость, с которой руки приближались к пока бессловесному, открыла возможность отыскать выражение. Попытаться вызвать ассоциации между горящими нервными окончаниями.

Гимнастика. Акробатика между двумя горизонтальными жердями. Только они назывались не жердями. А как назывался сам вид спорта?

Разумеется, она осознавала, что просто пытается отвлечься. Это сродни движению по кругу. Для того, чтобы боль не овладела ею целиком, сделав невозможным движение физическое.

Художественная гимнастика? Спортивная? Больше похоже на спортивную. Какие там были виды? Одиночные, конечно. Прыжки через коня, кольца. А прыжки, вообще, были? Но та штука, с жердями, как же ее? Брусья?

Да, брусья. Точно. Первое за долгие месяцы мгновение без боли настало, когда она увидела слово перед собой.

Островки спасения.

Руки, поддерживающие ее наверху, отпустили хватку, как только она схватилась за брусья, показавшиеся ей спасительными островками. Уходящими вдаль, в бесконечность.

Между островками, всего в десяти сантиметрах, показалось лицо. Губы на женском лице изображали подбадривающий крик. Но слышно ничего не было. В ее системе чувств не осталось места для звуков. Все пространство заняла боль.

И все-таки она сделала первый шаг. Первый самостоятельный шаг. Повиснув на островках, она рвалась вперед. Боли стало тесно внутри тела, она начала просачиваться сквозь кожу, создавая вокруг удушающую ауру. Но несмотря на это – еще один шаг.

И еще.

Она не спускала глаз с лица женщины, медленно отодвигающейся между брусьями, и ей казалось, что, вцепившись в него взглядом, она сможет просверлить дыру в ауре, впустив внутрь звуки. Она услышала собственный вопль, смешанный со слезами, который она буквально выплюнула в лицо женщине.

Женщина быстро шагнула ей навстречу, обняла ее за торс. Когда лицо ее было в паре сантиметров, женщина сказала:

– Не сдавайся, Дезире, ты уже почти на середине.

Каким-то образом ей удалось оттолкнуть фигуру в белом халате и прошипеть:

– Не называйте меня Дезире.

А потом она сделала следующий шаг.

* * *

Молли Блум осмотрелась: она стояла в тупике, который упирался в горстку красных домиков на улице Осегатан. Зима почти миновала, стоял холодный промозглый субботний день в начале марта, и через пару минут жизненный тонус Молли должен быть увеличиться по меньшей мере вдвое. Входя в подъезд дома на улице Плуггатан в районе Сёдермальм, Блум размышляла, почему все вышло именно так. Ни одной секунды своего прошлого существования она не посвящала мыслям о такого рода жизни – и вот она, пожалуйста.

Что стало с ее мечтами?

Пока она, перешагивая через ступеньку, поднималась по лестнице, перед глазами возник утраченный мир. Кроссфит, самооборона для женщин, кровь, пот и слезы. Однако, когда Блум оказалась наверху, этот мир улетучился и на место ему пришел другой, более серый и холодный. Правда, он вот-вот просветлеет.

Она позвонила в дверь. Открывший мужчина выглядел не особенно просветленным. Скорее невыспавшимся. Малышка, висящая в слинге у него на груди, безмятежно похрапывала.

– Она обожает воду, – еле ворочая языком, произнес мужчина.

– Я не понимаю, что ты говоришь, – сказала Молли Блум.

Сэм Бергер резко расправил плечи и, похрустывая суставами, объяснил:

– Я всю ночь включал ей воду. Только так она засыпает. Представляю, сколько кубометров утекло.

– У меня она всегда хорошо спит, – соврала Блум.

– Может, нам тогда лучше жить вместе? – спросил Бергер, вынимая полугодовалую дочку Мирину из слинга.

Блум взяла девочку на руки, и внутри у нее засиял огонек. Внутренний свет быстро прорвался наружу.

– Не будь занудой, – мягко осадила она Бергера. – Дай мне как следует подумать.

– Сначала ты бесследно исчезла и девять месяцев думала, – возразил Бергер. – Теперь опять думаешь почти столько же. Что там у тебя за мыслительный процесс.

Он засунул слинг в сумку, висевшую на ручке коляски в углу. Блум бережно положила в коляску спящую Мирину. Бергер осторожно шагнул в сторону Молли, осторожно взял ее за руку, заглянул ей в глаза и сказал:

– У нас общий ребенок, Молли, и нам хорошо вместе. Мы практически каждый день работаем вместе. Почему бы не пойти дальше?

Удивительно, но на этот раз она не отвела взгляда.

– Ты знаешь, что произошло, – сказала она.

Бергер медленно разжал руку. Тяжело вздохнул.

– Это никак не связано с нами. Мы должны были наконец…

– Но это знак, – перебила его Блум. – Я по-прежнему пытаюсь переработать пережитое. Дай мне еще немного времени.

– Виновные уничтожены, Молли, – сказал Бергер, снова схватив ее за руку. – От них не осталось и следа.

Безжалостно просверлив Бергера взглядом, Молли выдернула руку и прокричала:

– Мы нашли отпиленную левую ногу Ди в кровати, где собирались заняться любовью.

Эхо от ее слов смешалось с плачем проснувшейся Мирины, оно преследовало маму с дочкой, когда они вошли в лифт, и когда за ними закрылись двери. Бергер долго смотрел им вслед.

* * *

Теперь островки надежности уже не казались бесконечными. Хотя в ее воспаленном зрительном поле жерди закручивались и сгибались, теперь она осознавала, что длина их не больше метра. Боль не оставляла возможности для нормального восприятия. Она пронзала ее тысячей кинжалов и оглушала, она пахла серой, а рот наполняла вкусом полыни, ее пламя прожигало глазницы изнутри. И все же она сделала новый шаг.

Попыталась шагнуть еще, но это было все равно что идти на двух незаживших обрубках, пол давил на оголенные нервы, на кости и мясо.

Она упала.

Она была уверена, что падает.

Вместо этого она повисла между островков.

Ее удержали надежные руки, приподняли, заставили снова схватиться за брусья. Сквозь слезы она видела, как открывается и закрывается рот на лице женщины. Но ничего не слышала.

– Я больше не могу, – взмолилась Ди. – Слишком больно.

Темные глаза поймали ее взгляд. До слуха Ди, наконец, дошел голос:

– Ну и сдавайся, черт возьми, может, легче станет.

Теперь ею двигал гнев, почти ненависть. Насмешливое лицо маячило впереди, но как только Ди приближалась, оно снова отодвигалось.

Исказившись, женское лицо начало превращаться в мужское, с ярко выраженными славянскими чертами и шрамом в виде буквы R на щеке. Это придало Ди сил. Ей захотелось дойти. И убить.

Муравьиными шажками она продвигалась вперед. Каждый миллиметр отдавался вспышкой перед глазами. Ди уже почти дошла, когда сквозь мужское лицо прорвался женский голос:

– Последний шаг. Ну давай же, Ди!

3

Воскресенье, 5 марта

Над выступающими из воды, покрытыми снегом утесами поднимается мартовский рассвет. По водной глади еще плывут одиночные льдины. Снег поблескивает, отражая первые утренние лучи, неравномерными пучками бросая их в темноту комнаты сквозь панорамное окно.

Если судить по состоянию комнаты, время должно было давным-давно побить стекла, однако все окна целы и продолжают держать оборону против самых сильных зимних морозов. Внутри пусто и пыльно, лишь пара табуреток вокруг низкого вытянутого стола, на котором лежит старый блокнот.

Все замерло. Неподвижный рассвет.

Но вдруг открывается входная дверь.

Входит мужчина – достаточно молодой, одетый в черное, темно-серая шапочка плотно натянута на уши. Дрожа от холода, он приближается к батарее и ставит тепло на максимум. Потом бредет к столу, похлопывая себя руками, чтобы согреться. От него воняет.

Воняет кровью.

С негокапает кровь.

Он бросает на стол охотничий нож и садится на табуретку. Утренний свет по-прежнему слишком слаб для чтения, но его достаточно, чтобы разглядеть темно-красные пятна, расползающиеся по клетчатой сине-зеленой скатерти, которая кажется гораздо новее всего остального в доме.

Молодому человеку хотелось бы откинуться на спинку, передохнуть после страданий и ночного холода, но у табуреток спинок нет. Может быть, и к лучшему. Спать нельзя. Несмотря ни на что. К тому же холод проник до мозга костей, и если уснуть, можно замерзнуть до смерти.

И все же он дает себе время, чтобы подивиться.

Вот оно, началось.

Он словно со стороны видит, как поднимается нож. Будто ожив, колет и рубит все снова и снова. Уничтожив лицо, нож спускается ниже, кромсает тело, грудь, потом еще раз, напоследок, вонзается в лицо. Но это не беспорядочные удары, их ровно восемнадцать. На этом он останавливается.

Удивительно, что у него получилось начать. Конец-то есть, логический конец, а вот начало казалось зыбким. Теперь все иначе. Теперь он доведет дело до очевидного конца.

Он наблюдает, как густые капли крови медленно падают с лезвия на скатерть, постепенно пропитывая волокна ткани.

Извращенная кровь.

Противно.

Он сидит неподвижно, наблюдая, как его собственное отражение растворяется по мере наступления рассвета. Он словно исчезает, сливается с природой, становится частью прибрежного ландшафта, он уже не индивид, скорее сама судьба. Прежде чем исчезнуть полностью, он видит перед собой свой образ. Молодой, свежий, живой – мужчина, который мог бы жить вечно.

Как же обманчива бывает внешность.

Он наклоняется над блокнотом, открывает какую-то страницу, наугад, и читает аккуратно выведенный текст:

«…должно производиться без обезболивания. Разрез получается тонкий, легкий, чистый. Несмотря на силу в руках и ногах, кожаные ремни удерживают хорошо. Беруши самые лучшие, какие только есть на рынке. Когда я откладываю скальпель, то понимаю, что даже сотая доля вопля не достигла моего слуха…»

Молодой человек отводит взгляд от блокнота. За окном продолжает светлеть. Он слышит звук ломающегося льда, бьющихся друг о друга льдин. Неземной звук. Но и он не на земле.

Лед вскрылся. Он в гуще ледохода.

Можно отпраздновать – уже год, как он нашел блокнот. Тогда он и решился. И теперь отмечает это событие своеобразным способом.

Он уже давно его не открывал, но содержимое помнит почти наизусть. Первые же слова, которые он сейчас читает, полностью оправдывают его ожидания. Он думает о связях, о цене, что приходится платить, о безудержности. Читает дальше:

«…когда погружаешь руку внутрь, между аккуратнейшим образом разрезанными кожей, мышцами и сухожилиями, чувствуешь, как возвышаешься над собой. Словно дотягиваешься до подсознания, роешься в том, о чем человечество мечтает забыть. А держать в руке совершенный орган – сущее благоговение. Ведь у него впереди по меньшей мере семьдесят лет жизни…»

Он почти слышит причитающий голос, различает малейшие оттенки. Устав, он с трудом его заглушает.

Молодой человек смотрит на свою руку. Выжидает. Рука на удивление неподвижна. Как будто содеянное утихомирило ее. Словно безумные ножевые удары заблокировали работу нервных клеток.

А потом начинается снова. Эта дрожь.

Теперь он узнает свою жизнь.

Он отводит взгляд, смотрит в окно. Берег неподвижен в зимнем свете. Отчетливо видна береговая линия, выступающие из воды камни, опушка леса по другую сторону залива. Все произошло там.

Все произошлоздесь.

На Фабрике.

Кровь на левой руке еще не полностью засохла. Когда началась дрожь, последние липкие капли брызнули с руки на стол. Он тянется к блокноту, зная, что все написано только с правой стороны, перелистывает, оставляя кровавые пятна на всех левых страницах, возвращается к началу.

К началу начал.

Он читает первые слова:

«С тех пор, как человек научился ходить на двух ногах, с тех пор, как в нем проснулось сознание, появилось абстрактное мышление, мы мечтали жить дольше. Мечта о вечной жизни так или иначе присутствовала в каждой религии, в каждом мифе, в каждой легенде. В эпоху секуляризации эта мечта покинула расплывчатый мифологический мир, оставила рай, ад и чистилище позади. Мечта – она здесь и сейчас. В этой жизни. И это уже не мечта. Мы слишком долго принимали как должное неминуемую смерть».

Молодой человек содрогнулся от претенциозности высказывания. Но голос умолк.

Но левая рука все еще дрожит. Захлопывая блокнот, он оставляет отпечаток на обложке.

Он хватает нож, крепко сжимает его в кулаке, словно выжимая кровь из рукоятки. Постепенно нож успокаивается. Дрожь стихает. Все это – лишь вопрос воли.

Теперь эта воля у него есть.

И он только начал.

Предстоит убрать все.

Ковчег должен очиститься.

Не вставая, он подвигает табуретку к короткой стороне стола. С ножом в руке он отгибает кончик скатерти.

Несмотря на скатерть, стеклянная поверхность запотела, словно из нее что-то сочится. Молодой человек медленно протирает стекло.

И смотрит на женское лицо.

Она очень красива.

4

Пятница, 5 мая

Повернувшись, водитель такси спросил:

– Вы уверены, что мы правильно едем?

Дорога становилась все уже, осторожно зеленеющий весенний лесок, казалось, все время приближался. К тому же на бледном небе начали проявляться ранние сумерки.

Он не был уверен, что имеет моральное право высадить пассажирку в какой-то глуши. Он же сам запихивал ее инвалидное кресло в багажник.

Пассажирка, брюнетка с каре, еле заметно кивнула. Взгляд ее устремился вдаль. Сжимая костыли, она смотрела на петляющую тропинку серьезно и сосредоточенно. Никакого беспокойства, одна лишь целеустремленность.

Лес поредел. Там, где дорога заканчивалась, таксист заметил две припаркованные машины. За ними снова тянулся лес. Вокруг – никаких признаков жизни.

Он подъехал к машинам и остановился. Пассажирка открыла дверь со своей стороны. Он обошел автомобиль, чтобы помочь ей. Отмахнувшись от него, она оперлась на костыли и выбралась из машины. Похоже, она нечасто ими пользовалась.

Таксист протянул к ней руки, желая поддержать ее. Но она упрямо помотала головой и направилась к лесу за дорогой. Отыскав тропинку, она поковыляла между стволами деревьев.

– Я подожду здесь, – крикнул таксист. – Вы заказали поездку туда и обратно. Но вы действительно?..

Женщина зашла за толстую ель, прислонила один из костылей к телу, схватилась за поросший мхом ствол, с отвращением отдернула руку, снова оперлась на оба костыля. Повиснув на них всем телом, она тяжело дышала. Боль стала частью ее естества. Так много она ходила только в реабилитационном центре – движимая гневом, переходящим в ненависть – и то только под чутким надзором персонала.

Но ей необходимо именно это. Жизненно необходимо.

Она должна снова стать полицейским.

Дезире Русенквист по-прежнему числилась комиссаром криминального отдела, но обязанности ее больше походили на то, что обычно доверяют практикантам. Всего месяц, как она вышла с больничного, и понятно, что впереди ее ждет лишь работа за письменным столом. Но это вовсе не означает, что придется всю жизнь посвятить перекладыванию бумажек.

Она уже давно не ощущала себя как Ди.

С тех самых пор, как ей отрубили обе ноги.

В два приема, но в течение одних суток.

Обе ступни хорошо сохранились, и их удалось пришить с разницей в пару часов. Но операции были сложные, не обошлось без осложнений.

Потом потянулись долгие полгода бесконечной боли. Борьбы, неудач. Новые операции, неудавшаяся реабилитация, присоединившиеся инфекции, приступы гнева, обезболивающие, влияющие на нервную систему или не оказывающие вообще никакого действия. Бывали дни, когда она просто кричала. С утра до вечера.

Она погрузилась во мрак и готовилась к преждевременному выходу на пенсию, когда ее реабилитолог Фарида рявкнула на нее: «Ну и сдавайся, черт возьми, может, легче станет».

Дезире настолько разозлилась, что решила идти дальше. А главное – перед ее внутренним взором явился мужчина со шрамом на щеке. Увидев его, она смогла пройти еще несколько метров.

Как же ей хотелось убить его.

Около месяца назад стало полегче. Тьфу-тьфу-тьфу. Безжалостная реабилитация начала приносить свои плоды. После долгой изоляции, чуть не сделавшей ее социофобом, она начала потихоньку выходить в люди. Она заново училась водить машину со своим мужем Йонни, водителем скорой помощи. Его высочайшие профессиональные навыки порой выглядели бледно на фоне того, как Дезире нажимала педали пришитыми ногами. Она сама доезжала до супермаркета в центре Скугоса на своей инвалидной коляске, общалась с настоящими пенсионерами. Поняла, что в их компании чувствует себя чужой. Пока.

Пару недель она довольствовалась тем, что разбирала старые дела в криминальном отделе. Потом перешла к делам текущим.

Поэтому теперь она здесь.

Поэтому она снова схватилась за костыли, поднялась на ноги. Левый костыль соскользнул, с него слетел резиновый наконечник. Стиснув зубы, Дезире шла дальше по лесной тропинке, пока вокруг сгущались сумерки. Был вечер в начале мая, и она заплутала в сумрачном лесу. Лишь упрямство и воспоминания о мужчине со шрамом заставляли ее продираться дальше через хлещущие по лицу ветви деревьев. Мужчина со шрамом стал ее путеводной звездой на пути через ад.

Лес поредел. В воздухе почувствовался ни с чем не сравнимый запах моря. Перед ней открылся совсем другой пейзаж.

Вода. Весенние сумерки на берегу. Внезапный яркий свет, льющийся с огороженного участка, напоминающего древнее святилище. Над освещенным песком, выписывая угловатые узоры, двигались друиды в белом.

Выйдя, наконец, из леса, Дезире постояла, наблюдая сцену в лучах все более ярко-желтого, медленно заходящего солнца. Песчаный пляж, выступающие из воды камни, лесок на другой стороне залива.

Да. Она пришла куда надо.

Повиснув на костылях, она позволила себе впервые за пару минут почувствовать боль. Сильную и неприятную – зато так далеко она уже год не ходила. Дезире стояла, опираясь на костыли, и смотрела, как самый крупный из друидов в белом отделяется от остальных и идет к ней навстречу. Подойдя ближе, он воскликнул:

– Ди? Что, черт возьми?..

– Как давно меня не называли Ди, Робин, и как мне этого не хватало, – произнесла она запыхавшимся голосом.

– Но… – продолжал могучий друид, – разве ты не?..

– Все верно, – откликнулась Ди, с трудом поднимая голову. – У меня офисная должность. Меня здесь нет.

– Но я думал, что ты… ты…

– Умерла? Вышла на пенсию? Нет, Робин, рано. Ничто меня не удержит. Рассказывай, что тут у вас.

– Но ты выглядишь совершенно…

– Я знаю, как я выгляжу, – мрачно оборвала его Ди. – Рассказывай.

Робин подошел к ней и попытался поддержать. Она махнула на него рукой.

– Здесь песчаный пляж, Ди, – спокойно произнес он. – Ходить по песку на костылях невозможно. Разреши, я тебе помогу.

Робин снова протянул руку. На этот раз Дезире не стала от него отмахиваться. Впервые после реабилитации она не отвергла помощь постороннего.

«Прорыв за прорывом», – с горечью подумала она.

Тучный криминалист, один из лучших сотрудников Национального центра криминалистической экспертизы, осторожно повел ее по песку. Она остановила взгляд на море, прежде чем солнце окончательно скрылось за горизонтом.

Теперь они стояли над трупом.

Тело было хорошо видно в венке прожекторов. Вокруг ходили криминалисты, брали пробы, искали следы.

Жертвой оказался мужчина лет тридцати, на лбу его отчетливо проступал след от пули. Других повреждений Ди не заметила. Красивый высокий блондин в мокасинах.

– Застрелен с близкого расстояния, – пояснил Робин, продолжая поддерживать Ди. – Насколько я вижу, единственным выстрелом.

– Эта толстовка…

Робин пожал плечами:

– На рукаве отчетливо видна марка «Nautica». В остальном – ничего интересного. Даже следов обуви на песке не найти. Кто-то очень хорошо за собой прибрал.

– Да, «Nautica», помню. Эту марку носили снобы, владельцы яхт в Штатах. Она еще существует?

Робин медленно покачал головой.

– Не может быть, чтобы ты приехала из-за этого, Ди. Уж точно не ради марки «Nautica».

– Не из-за этого, – согласилась Ди. – Мне просто надо на него взглянуть.

– На тело?

Она скинула руки Робина. Сделала пару шатких шагов, погружая костыли в песок. Осмотрела сумрачный пляж. В некоторых домиках на другой стороне залива зажглись огни.

Робин догнал ее. С трудом вытащил костыли из песка.

– Расскажи подробнее о трупе, – попросила Ди.

Робин пожал плечами. Весь остров как будто закачался.

– Рассказывать особенно нечего, – сказал он. – Скорее всего, его застрелили в другом месте и переместили сюда, вероятно, на машине. Судя по краям раны, вряд ли это был выстрел в упор, но все же с очень близкого расстояния. Легкая чернота на коже, следы ожога. Похоже на девятимиллиметровый калибр, выходное отверстие значительно больше, пуля не сохранилась. Но у меня такое ощущение, что тебя интересует не труп, Ди.

В слабеющем свете Дезире встретилась взглядом с Робином и вдруг осознала, как ей не хватало умных, включенных собеседников.

– Верно. Меня интересует вид.

– Вид? – воскликнул Робин, как будто никогда раньше не слышал этого слова.

Ди махнула рукой в сторону берега и выступающих из воды утесов. Выронив костыль, она плашмя упала на песок.

Робин поднял ее и вынес на твердую землю. Бросил взгляд через ее плечо, на тропинку, ведущую в почти уже черный лес.

Ди снова схватилась за костыли. Как за соломинку. А потом спросила в упор:

– Это ведь уже не первый раз?

– Ты о чем?

– Все чаще мне приходится работать с людьми, не понимающими, о чем я говорю, – произнесла Ди, корчась от боли в ногах. – Но ты, Робин, точно не из них.

Робин скривился и снова посмотрел поверх ее плеча.

– Никаких криминологических совпадений, – сказал он.

– Но ты знаешь. Ты ведь знаешь, Робин?

– Я знаю только то, что могу доказать научно. Больше ничего.

Когда его взгляд в третий раз скользнул над ее плечом, ей это все надоело. Повиснув на костылях, она сказала:

– Я понимаю, что за моей спиной что-то происходит. Но забудем об этом на несколько секунд. Скажи «да» или «нет», Робин. Это первое убийство?

– Нет, – ответил Робин, тяжело вздохнув.

– Нет?

– Моя личная оценка, без доказательств и протокола – нет. Нет, это не первое убийство, совершенное этим преступником.

– Спасибо, – сказала Ди, с трудом поворачиваясь.

У входа в темный лес стоял таксист с фонариком и пустым инвалидным креслом.

Ди зажмурилась. Несмотря на все ее попытки сдержать слезы, они медленно катились из-под закрытых век.

5

Среда, 24 мая

Залив простирался в лучах весеннего солнца. Сверху он казался похожим на акулу, заблудившуюся среди утесов. Еще мало кто из владельцев яхт спустил свои любимые лодочки на воду, и пустые мостки выступали, как иглы, впивающиеся в акулье тело.

Ближе к северу, где залив резко обрывался, было заметно ускорение. Там стоял замок, казавшийся королевским под майским солнцем. Дальше путь лежал вдоль северного Эдсвикена, обратно к западному берегу, мимо всевозможных вилл, к более пустынному побережью, вот показалась лужайка, за ней маленький белый домик у самой воды. От домика в море тянулся длинный пирс.

Впервые в поле зрения попал человек. Мужчина, стоявший на мостках, становился все крупнее и крупнее. В руке он держал пульт, на перилах угрожающе шатко примостился ноутбук. Вскоре мужчина занял собой все пространство. Пока в объективе не осталась одна гигантская рука.

Довольный, Сэм Бергер схватил дрон. Ему, наконец, удалось все настроить. Положив пульт и похожий на паука квадрокоптер на стол, он снял ноутбук с перил и направился в полностью отремонтированный домик.

Молли Блум, должно быть, сидела в своем кабинете, но определить это было сложно из-за интенсивных движений в дверном проеме.

А именно – прыжков.

Бергер сам подвесил прыгунки, он был уверен, что закрепил их как следует. Но при этом каждый раз, когда он видел, как сильно дочка натягивает черные резиновые ремни, его переполнял ужас. Он присел перед прыгающим тельцем, меньше года от роду. Хотя девочка изо всех сил тянула за стропы, она сохраняла полное безразличие на лице. Бесстрастное, почти скучающее выражение изменилось только, когда он скорчил свою самую смешную рожу. Но малышка была настолько сосредоточена, что удостоила его гримасу лишь мимолетной улыбки. Он осторожно протянул руку, чтобы не попасть Мирине по носу, и неуклюже погладил ее по щеке.

Бергер протиснулся в комнату мимо маленькой прыгающей фигурки. Блум, действительно, сидела за столом и что-то печатала на компьютере.

– Я его настроил, – сообщил он, махнув в сторону пирса.

Блум подняла глаза и поморщилась.

– Древнеримскую цивилизацию погубила праздность и разврат. А наша погибнет из-за Интернета и дронов.

– Он нам пригодится на выходных, – просто ответил Бергер. – Тебе удалось подобраться ближе к нашему киприоту?

Блум слегка покачала головой.

– Как сказать, ближе, – сказала она. – Во всяком случае, нет никаких оснований полагать, что он здесь с легитимными целями. У Панайотиса Скарпариса довольно большой «послужной» список правонарушений, совершенных на Кипре. В основном экономические преступления. Но есть и преступления с применением силы.

– Что, возможно, объясняет желание супруги развестись…

Бергер и Блум помолчали, глядя друг на друга.

– Кто бы мог подумать, – сказал наконец Бергер.

–Что подумать?

– Что самая слабая из четырех опор, на которых зиждется наша хлипкая деятельность, бросит нам самый интересный вызов.

– Но ты ведь не думал, что это окажется налоговое мошенничество?

Бергер пожал плечами.

– Разумеется, налоговое мошенничество – самая крепкая опора АО «Эллинг Секьюрити». Но мне казалось, что такая классическая категориячастного сыска, как супружеская неверность, уже ушла в прошлое. Даже при разводах это теперь не аргумент.

– По крайней мере, в нашей части Европы, – согласилась Блум и открыла новое окно в поисковой программе. – Но на Кипре развестись не так просто. Если ты женщина, тебе придется убедить самого архиепископа в том, что твой брак обречен. Если муж не импотент, не бьет тебя и не изменяет, придется ждать по меньшей мере пять лет.

– И если у тебя нет доказательств, – кивнул Бергер.

– Его бронь на месте, – сказала Блум, кивнув в сторону компьютера. – Номер люкс в «Шесала Спа» – «небо прямо за углом».

– Скорее, прямо над головой. Если не задвинуть электрические жалюзи.

– Одно из наших слабых мест, – сказала Блум. – А еще непонятно, насколько он маневренный. И насколько хватит твоего водительского мастерства.

– У меня еще есть пара дней в запасе, чтобы потренироваться.

Они помолчали, обдумывая все вводные данные.

– Мы ведь не рискуем угодить в какое-нибудь дерьмо похуже? – спросил наконец Бергер. – Какой-нибудь русско-кипрский преступный синдикат? Мафии с меня хватит.

Блум надула щеки, медленно выпустила воздух и покачала головой.

– Никаких свидетельств тому, что Панайотис Скарпарис повинен в чем-то еще, крометеневого бизнеса. Дела у него, видимо, идут неплохо, раз его жена Манолина смогла предложить нам такой щедрый гонорар, но прямых контактов с мафией я не вижу. Это, конечно, не означает, что их нет…

– А сама госпожа Манолина Скарпарис?

Блум покачала головой.

– Никаких преступлений за ней не числится, ни в каких базах ее нет. У нее страничка в социальной сети. Домохозяйка, живет в Ларнаке, сорок шесть лет, двое подросших детей. Много фотографий детишек, в разном возрасте и обличии. Она изо всех сил старается скрасить свои будни, но между строк отчетливо читается страдание и даже страх. Супруги Скарпарис присутствуют на парочке совместных снимков, но никакой искорки между ними не видно. Такое ощущение, что они специально встают как можно дальше друг от друга.

– Если бы Панайотис имел отношение к мафии, он вряд ли бы позволил размещать свои фотографии в социальной сети. И вообще, тогда у его жены и странички-то своей не было бы.

Их взгляды встретились.

– Значит, мы можем быть спокойны? – спросила Блум, не то Бергера, не то саму себя.

Он пожал плечами.

– В нашей сфере всегда присутствует риск. Но как раз здесь он минимален, как мне кажется. Мы верим в предысторию Манолины?

Блум отвернулась к окну, посмотрела на лужайку, на свежую гравиевую дорожку, змеящуюся в сторону окружающего участок забора. По обе стороны от лужайки к небу тянулись осины. На деревьях появилась первая зелень, и светло-зеленые листочки шелестели так громко, что было слышно в доме. Не сводя глаз с пейзажа, Блум сказала:

– Ее история вполне связная и правдоподобная. Манолина Скарпарис случайно обнаружила эсэмэску от некой Хелены. Хелена писала по-английски, в нейтральном тоне, без излишних смайликов: «Встречаемся, как обычно, в Шесала Спа? Жду незабываемого уикэнда». Манолина сделала свои логические выводы, увидела свой шанс расторгнуть ненавистный брак и получить половину имущества – поэтому и обратилась к нам.

– А почему именно к нам?

– Она нашла нас в Интернете. Наверное, потому что мы довольно близко от Шесала?..

– Как приятно, когда тебя ценят по заслугам, – съязвил Бергер.

– Может, ей название фирмы понравилось, – добавила Молли.

– Еще один железобетонный аргумент.

Не сговариваясь, они посмотрели на Мирину, сосредоточенно пыхтящую на своих прыгунках.

На секунду на них дохнуло страхом, основанным на обстоятельствах предыдущего расследования. Они отчетливо почувствовали это друг в друге. Тогда их дочь чуть не похитили. А одна героиня пожертвовала ради нее обеими ногами.

Наконец, Бергер решительно произнес:

– В любом случае, Мирину здесь оставлять нельзя.

Блум внимательно посмотрела на Бергера.

– «Нас» по-прежнему не существует, – ответила она.

6

Пятница, 26 мая

Ди сидела в самом конце коридора и любовалась свежей зеленью Крунубергского парка, когда в поле зрения появился ее заклятый враг. Даже на расстоянии было видно, какая у него широкая голова. На солнце поблескивали роскошные усы и прилизанные волосы.

Звали его Конни Ландин, он работал комиссаром криминального отдела, а врагом Ди заделался сразу после ее поступления на службу в Национальное оперативное управление к нему в подчинение. В начале ее просто раздражали его лень и неторопливость – это очень тормозило работу – но после катастрофы ситуация обострилась. Когда она вернулась, он начал обращаться с ней как с практиканткой. Никогда еще она не сортировала столько бумаг.

Ландин направлялся к Главному полицейскому управлению Стокгольма, поедая хот-дог.

Ди почти ничего не знала о Конни. Так, отдельные слухи. Говорили, что ему под шестьдесят, что когда-то он был женат, но детей нет, что он всю жизнь живет в Хёкарэнген к югу от Стокгольма и не собирается покидать родные края. Все свободное время, которого для комиссара Национального оперативного управления (НОУ) у него было подозрительного много, он посвящал своему питбультерьеру по кличке Ноу.

Но все это могло быть и мифом.

Ди наблюдала за широкоплечей фигурой в джинсовом костюме а-ля семидесятые. Конни Ландин словно вышел из сериала «Жизнь на Марсе», этакий осколок из другого времени, который совершенно не тушуется, даже случайно оказавшись с неправильной стороны от рубежа эпох. Но если он и разделял идеалы среднестатистического полицейского из семидесятых, то тщательно это скрывал за бюрократической трусостью, вынуждающей его всегда искать самый простой и короткий путь.

Когда Ландин достиг, наконец, улицы Пульхемсгатан, выбросил в урну остатки сосиски и повернул лицо к весеннему солнцу, Ди показалось, что он смотрит прямо ей в глаза. Она инстинктивно отпрянула, но продолжала наблюдать. Кажется, в его взгляде появилось какое-то напряжение, что-то, требующее усилий, чего она никогда раньше в нем не замечала?

Когда он снова ускорился, Ди отодвинулась от окна. Она проехала по коридорам полицейского управления и вернулась в свой уголок разбирать бумажки. Ее действительно посадили в дальний угол офисного пространства, за специально приспособленный для инвалидов стол, который словно вдавливал ее в самое чрево Национального оперативного управления. К тому же половина ее, а значит, и половина обзора с ее места, закрывалась широким книжным стеллажом. Она чувствовала себя задвинутой не только в профессиональном плане, но и чисто физически. И географически.

Иногда, проезжая мимо своего бывшего кабинета, она заглядывала в приоткрытую дверь. Мужчина, сидевший там на ее месте, был не старше тридцати. Он так и излучал административный настрой.

К тому же его звали Эрьян.

Разумеется, она долго отсутствовала, пытаясь собрать по частям свое истерзанное тело, но ей определенно казалось, что взгляд ее, в минуты, когда удавалось его сфокусировать, обладал большой остротой и цепкостью. И она видела, как меняется мир. Побеждают администраторы и функционеры. А сама ключевая деятельность отходит на второй план. Неважно, о чем идет речь, будь то здравоохранение, образование, полиция, журналистика, театр, кино или художественное искусство – на первых ролях теперь самаотрасль. И те, кто ценит власть больше, чем творческий подход.

Но, возможно, она ошибается.

Ди подъехала к своему столу и, взглянув на кипу бумаг, вздохнула с тоской. Сегодняшний урожай старых дел, которые она рассортировала и оцифровала. Осталось отправить их на утилизацию, но этим она займется позже. Сейчас ей не хочется их видеть. Она выдвинула ящик стола. Взгляд упал на фотографию – это мужское лицо с R-образным шрамом преследовало ее и заставляло двигаться дальше. Но в последнее время эта движущая сила несколько ослабла – Ди нашла для себя другую мотивацию.

Она повернулась к слегка колыхающейся карте Стокгольма, висящей на широком стеллаже всего в метре от ее глаз, скрытой от остальных коллег. Из-за этих колыханий Ди и продолжала ее скрывать. Дело в том, что карта висела в сантиметре от стеллажа, к нижней рейке была приделана петля.

Привычным движением Ди высунулась из-за стеллажа и осмотрела офис. Вдалеке маячила пара фигур, в остальном в помещении было пусто.

Ди потянула за петлю, и карта взмыла вверх. Как штора.

За ней оказалось целое расследование.

Поскольку Ди сидела совсем близко, ей было видно все в деталях, несмотря на минимальные размеры материалов. Все равно все это предназначалось только для ее глаз. Распечатанные в мини-формате фотографии. И три рубрики: «5 марта», «5 апреля» и «5 мая».

Под ними – ландшафтные снимки. Виды. Все три переслал ей лично криминалист Робин, и все они практически идентичны. Морской берег, выступающие из воды скалы, с другой стороны – лесная опушка.

Ладно, сценарии не слишком специфичны, только в окрестностях Стокгольма таких тысячи, но вот дата. К тому же настораживает, что ни одно из трех тел не идентифицировано.

Ди внимательно вгляделась в них. Фотографии с мест обнаружения – вряд ли это места преступления – и снимки с вскрытия. Modus operandi совершенно разный: сначала многочисленные ножевые ранения, потом удушение и, наконец, единственный выстрел в лоб, у того мужчины, которого она осматривала вместе с Робином три недели назад, во время мучительной «прогулки» по пляжу. С того дня она медленно, но верно вела свое собственное скромное расследование.

Пожилой мужчина, молодая женщина, молодой мужчина. Жертвы ничем не связаны между собой – кроме того, что убили их с разницей ровно в месяц и положили трупы в похожих местах.

Но никто другой этой связи не видел.

Если теорию полицейского никто из коллег не разделяет, то, как правило, она оказывается ошибочной. «Бритва Оккама», полицейская версия. Всю свою профессиональную жизнь Ди жила по этому принципу. Конечно, она может ошибаться.

Хотя вряд ли.

Ди услышала покашливание совсем рядом и выглянула из-за стеллажа.

Над ее письменным столом нависал Конни Ландин. Она не успела даже опустить карту. Но чтобы разглядеть ее тайное расследование, Ландину пришлось бы наклониться над монитором и повернуть голову под строго определенным углом, а такие усилия, как известно, не были присущи его руководящему стилю.

– Ну что, Дезире, – сказал он, поглаживая усы на широком мясистом лице.

– Ну что, Конни, – ответила Дезире в том же духе.

– Я получил твое предложение, – сухо продолжал Ландин. – Третье за последние три недели. Я понимаю, тебе скучно, ты хочешь поскорее вернуться к настоящей полицейской работе. Но твоя выдумка о серийном убийце, попахивающая конспирологией, это прямая противоположность пути назад.

– Я просто сказала, что между убийствами прослеживается связь, – сказала Ди. – Серийного убийцу ты уже сам домыслил.

– Но это естественное продолжение твоих рассуждений, Дезире. Но способы убийства совершенно разные, и жертвы не связаны между собой. Ни один серийный убийца не будет себя так вести, и тебе это известно. А мы сейчас расследуем тяжелое убийство. Расследованием руководит Эрьян, он согласился взять тебя в помощники.

Взгляд Ди устремился к ее бывшему кабинету.

Эрьян. Тридцатилетний администратор.

– Это то самое, где человека зарубили топором в Тумбе?

– Настоящее дело, – воскликнул Ландин. – Хорошо известный профессиональный преступник, улики, подозреваемые. Такое дело, которое ведет к раскрытию преступления.

– А три трупа на пляже?

– Я передал их обратно в соответствующие отделы полиции. Они, собственно, не имеют отношения к Национальному оперативному управлению. Просто так получилось, что изначально они попали сюда. К тому же все три убийства оказались тупиковыми. Нигде ни малейших следов.

– Да ладно, Конни. Ты же понимаешь, что их просто неправильно расследовали. Ими занимались разные следователи. Ты серьезно вернул их в Норртелье, Вэллингбю и черт его знает куда еще? Тогда их никогда не раскроют.

Комиссар Конни Ландин расправил спину, вытянул шею. Снова погладил свои роскошные усы. Было очевидно, что он пытается найти подходящую формулировку.

– Ты, наверное, не очень хорошо понимаешь, что я хочу сказать, Дезире. Ты еще не до конца оправилась, поэтому я тщательно подбирал слова.

«Не до конца оправилась, – подумала Ди. – Интересно, какое у меня сейчас выражение лица?»

А Ландин продолжал:

– Теперь скажу прямо: отныне язапрещаю тебе заниматься так называемыми «пляжными убийствами».

Ди фыркнула и покачала головой.

– Теперь вопрос лишь в том, хочешь ли ты продолжить разбирать старые бумаги или присоединиться к команде Эрьяна. Только чтобы не высовываться там. И ответ мне нужен прямосейчас.

Она тяжело вздохнула, помолчала. Потом кивнула.

– Я хочу, чтобы ты произнесла это вслух, – потребовал Ландин с сардонической улыбкой.

– Да, – мрачно пробурчала Ди. – Я готова помогать Эрьяну расследовать убийство топором какого-то алкоголика. Настоящий профессиональный вызов.

– Так-то лучше, – произнес Ландин и удалился.

Смотря ему вслед, пока он удалялся в бесконечность открытого офисного пространства, Ди размышляла, уловил ли он иронию в ее ответе. Обычно подтекст проходил мимо него.

Ди перевела взгляд на три рубрики.

«5 марта», «5 апреля» и «5 мая».

Она закрыла глаза.

А когда снова открыла, ей показалось, что эти три случая растворяются в тумане. Наверное, она вернулась на работу в полицию с излишним рвением. Возможно, это из-за особенностей реабилитационного периода, полного погружения в одиночество она стала такой странной. Или она просто не в форме.

Ди опустила карту и долго разглядывала план Стокгольма. Взгляд скользнул к северным пригородам.

А может быть, шанс все-таки есть.

7

Воскресенье, 28 мая

Хотя майский ветер дул с севера, было достаточно тепло, чтобы сидеть на мостках. Они сидели каждый за своим столиком, со своим гаджетом, и расстояние между ними казалось бесконечным. Бергер возился с похожим на краба аппаратом, Блум с головой погрузилась в свой ноутбук.

В целом над ними царил покой, напоминающий не то солидарность, не то перемирие.

Порыв ветра чуть не снес дрон со столика. Бергер поймал аппарат на лету, а Блум сказала:

– Я закончила.

Взглядом гипнотизируя дрон, чтобы тот не улетел, Бергер подошел к Блум. Она включила видеозапись.

Сначала было видно только море. Оно выглядывало из-за песчаной дюны вместе с расхаживающими по пляжу чайками. Их головы как по команде повернулись в сторону камеры. Чайки с любопытством подлетели ближе.

– Неудачные поиски, – сказал Бергер.

– Да, наверное, надо было попробовать с другой стороны от дюны, – согласилась Блум.

Некоторые чайки при приближении к дрону благоразумно отклонялись, другие же, вероятно, молодые, подлетали так близко, что камера дергалась. Такое повторилось трижды, прежде чем чайки разлетелись кто куда, потеряв к дрону всякий интерес. Вот что значит опыт и мудрость. Дрон осторожно приблизился к напоминающему старинное поместье зданию в гордом одиночестве.

– Я потом обрежу, чтобы видео начиналосьздесь, – сказала Блум.

Облетев поместье, дрон резко замедлился. На минимальной скорости он заскользил над классической обширной крышей.

Дальше все было похоже на замедленную съемку. Пространство стало двухмерным. Направленная вниз камера начала опускаться вдоль черепичной кладки, чешуйка за чешуйкой, бесконечно и монотонно, пока наконец не показался карнизный свес. Вдруг появилась глубина. Изображение вновь стало трехмерным.

И не просто трехмерным. Через мансардное окно «с небом прямо за углом» открывался вид на просторный номер люкс. Электрические жалюзи никто не закрыл.

Прямо под окном стояла кровать. В кровати лежал упитанный господин по имени Панайотис Скарпарис. Но он был не один. Россыпь золотистых волос веером закрывала поблескивающие на солнце подушки. Судя по всему, это и была красавица Хелена, а происходящее вполне подходило под слегка устаревшее понятие «соитие».

Пара в постели поменяла позу. Когда Хелена перешла к оральным ласкам, акт предстал в максимальном приближении.

– Хороший зум, – раздался голос за спиной у Бергера и Блум.

В то мгновение, когда дрон начал удаляться от мансардного окна, Сэм и Молли резко обернулись. Но опасность потенциального агрессора ограничивалась тем, что незаметно подкравшаяся женщина сидела в инвалидном кресле, хотя такие мысли – явный предрассудок.

* * *

Взгляд гостьи устремился к Эдсвикену, задержался там. Надолго.

Бергер незаметно наблюдал за ней. Да, это его прежняя Ди – и все же нет. На лице ее проступил отпечаток нового тяжелого опыта.

Он сидел с ней в больнице сколько мог. Получалось не так часто, как хотелось – много времени занимали фирма и забота о грудном ребенке – но достаточно часто, чтобы стать свидетелем ее медленного выздоровления. И всей ее боли.

Боль никуда не делась. Теперь она не выключала Ди из жизни, но все равно оставляла отчетливые следы.

– Как тебе удалось обойти камеры наблюдения вокруг эллинга? – спросил Бергер, бросив быстрый взгляд в сторону второго стола, за которым, погрузившись в компьютер, сидела Блум.

Ди повернулась к Бергеру и уже собиралась ответить, когда Молли Блум постучала по столу и сказала:

– Все готово. Снятое дроном видео однозначно доказывает измену. Запись отправлена Манолине Скарпарис в Ларнаку. Думаю, архиепископу онанепонравится. Гонорар поступит на наш счет в течение дня.

Бергер медленно кивнул и устремил вопросительный взгляд на Ди.

– Пришлось выучить расположение камер опытным путем, – ответила она.

– В инвалидном кресле? – воскликнул Бергер.

– Вы были поглощены просмотром порнофильма…

Бергер и Блум переглянулись.

– Что ты здесь делаешь, Ди? – спросила Блум.

– Мне надо с вами поговорить, – ответила Ди.

Блум перешла к их столу и села.

– Сэм сказал, что ты снова вышла на работу, – сказала она. – Больше я ничего не знаю. Как здорово, что ты вернулась в полицию.

– В теории – да, – еле слышно пробормотала Ди.

– Я тоже больше ничего не знаю, – сказал Бергер. – Мне кажется, или я уловил в твоем тоне намек на очередные проблемы с Конни Ландином?..

– В таком случае, я очень сильно постаралась. Всего лишь намек?

– Наверное, чуть больше, чем просто намек, – согласился Бергер. – Так чего ты хочешь?

Ди поймала его взгляд. Они долго смотрели друг другу в глаза. Наконец, она отвернулась и сказала:

– Я думала, еще есть шанс. Но теперь даже не знаю…

– Чего именно ты не знаешь?

– По-прежнему ли вы способны ясно мыслить и решительно действовать.

На этот раз обмен взглядами между Бергером и Блум затянулся.

– Что ты имеешь в виду? – спросила наконец Блум.

– Расследование супружеских измен, – сказала Ди, всплеснув руками. – Видео с половым актом. Вы теперь этим занимаетесь?

–Если, – произнесла Блум с нажимом. – Если ты пришла просить нас о помощи, то, похоже, это ты ведешь себя так, будто лишилась способности ясно мыслить.

Пару напряженных секунд женщины смотрели друг другу в глаза. Потом Ди сказала:

– Туше.

Повернулась, сняла со спинки инвалидного кресла рюкзак. Порывшись, вытащила из него папку. Слегка похлопав по ней ладонью, произнесла:

– Если у вас, конечно, есть время…

Блум и Бергер снова переглянулись. Он заметил явное сомнение в ее глазах.

Сам Бергер, несомненно, считал, что у них найдется время на человека, который пожертвовал обеими ногами ради их дочери. К тому же кипрских денег должно хватить на какое-то время безбедного существования.

Но он знал, что Блум смотрит на вещи несколько иначе. Она хотела, чтобы их фирма, АО «Эллинг Секьюрити», держалась как можно дальше от любых сомнительных дел. Ее вполне устраивали ничем не примечательные случаи страхового мошенничества. Пока Блум обдумывала будущее – невыносимо тягучие мысли, обязательно затрагивающие курсы самообороны для женщин – она довольствовалась самыми бессмысленными и скучными делами. Теми, что не требовали больших усилий.

Но это лишь его перспектива.

– И что тут? – спросил Бергер, положив руку на папку.

– Серийный убийца, – коротко ответила Ди.

8

Воскресенье, 28 мая

В свете весеннего солнца подводные камни кажутся еще больше. Без ледяного одеяла они, казалось, намного выше выступают над поверхностью воды. Так же, как и отражение в панорамном окне выглядит значительно более рослым. Теперь у молодого человека другая осанка. Он растет.

Он растет по мере выполнения своей миссии. Эта миссия занимает все больше места у него внутри, накачивает его жизнью, делает более величественным. Ведь он создан именно для этого. И никак иначе.

Он наблюдал за своей левой рукой. Выжидал.

Никакой дрожи. В последнее время она появлялась все реже. Может быть, со временем удастся и вовсе избавиться от нее. Теперь, когда он нашел свое призвание.

Он должен это сделать. Так вышло. За несколько месяцев у него выработалась зависимость.

Столько различных методов. Первый раж, бесконечные ножевые удары, кровь на ноже. Он бросает беглый взгляд на низкий столик, на кровавые пятна, которые теперь уже выглядят как часть узора на скатерти. Лишь легкая тень на сине-зеленом узоре.

Затем все было по-другому. Во второй раз – полное спокойствие. Удушение, самый гуманный способ убийства. И, наконец, один-единственный точный выстрел в голову. Легкие убийства.

Тем грязнее все казалось потом.

Медленно двигаясь вправо вдоль заляпанного панорамного окна, он ощущает покалывание в теле. Значит, скоро пора действовать. Близится момент спасения.

Именно так. Вот что это для него. Ежемесячное спасение.

Ледостав.

Но до истинной чистоты еще далеко.

Когда исчезнет все.

Останется чистый лист.

На столе лежит старый блокнот. Совершенно плоский, обложка к обложке. А странички висят на стене. У него ушел целый день на то, чтобы аккуратно вырвать листы и прикрепить их на деревянную стену.

Он рассматривает их, не вчитываясь в выведенные знакомым педантичным почерком слова. Взгляд опускается ниже, продираясь через полоски весеннего света на стене, к немногочисленным рисункам из блокнота. Выполнены они так же скрупулезно и аккуратно, как и записи. Даже когда сверху, по другую сторону панорамного окна, загорается левый экран, молодой человек не может оторвать взгляда от первого рисунка. На нем – расчлененный младенец.

Наконец, он подходит к экранам и смотрит на тот, что засветился. Видит автомобиль, подъезжающий к тому месту, где заканчивается дорога. Это всего в паре сотен метров. Значит, машина проехала и шлагбаум, и многочисленные таблички с надписью «Проезд запрещен». Такое случалось и раньше. Интересно, как любопытным удается прорваться за шлагбаум. Надо бы проверить. Когда эти уедут.

Обычно машины останавливаются на какое-то время, а потом разворачиваются. Но этот автомобиль припарковался, оттуда вышли двое. Молодой человек снимает со стены пульт и увеличивает регистрационный номер. ZUG 326. Автомобиль – старый зеленый «Сааб». Перед ним стоят пассажиры, мужчина и женщина, молодые, возможно, и вовсе подростки. Ищут какой-нибудь уединенный, нагретый солнцем камень для первого в этом году секса на свежем воздухе.

Некоторое время они стоят, осматриваются, а затем направляются по узкой тропинке к дому. Не задумываясь, проходят еще одну табличку «Проход строго воспрещен». Теперь их фигуры крупнее, они все ближе к камере. Девушка темненькая, парень значительно светлее: он идет впереди, подбадривает ее, она, похоже, колеблется. В ту секунду, как они проходят камеру, загорается правый экран, картинка постепенно стабилизируется.

Наискосок виден высокий забор, на котором, видимо, и закреплена вторая камера. Забор продолжается поперек всего берега и даже заходит в воду. Парочка снова появляется в поле зрения, теперь они замедляют шаг. Парень впереди, девушка за ним. Она что-то кричит, протягивая к нему руки. Он подходит к забору, останавливается перед табличкой. Что на ней написано, отсюда не видно.

Молодой человек наблюдает за парой. Его защищает еще одна преграда, самая мощная. Все должно быть хорошо.

И все-таки его пальцы нащупывают длинное ружье с оптическим прицелом, прислоненное к стене у окна. Он крепко сжимает дуло, видя, как юнец на экране тянется к забору.

Он что, читать не умеет?

Даже на мониторе с низким разрешением отчетливо видна молния. Яркая вспышка едва проскальзывает вдоль руки парня и исчезает. Из-за отсутствия звука происходящее кажется еще более невероятным. Пару секунд юнец стоит как окаменелый. А потом просто падает назад, но к тому времени девушка уже успевает подбежать к нему и поймать.

Молодой человек в доме продолжает стоять, держась за ружье. Не меняясь в лице, он наблюдает за происходящим. Девушка поднимается, машет руками, хватается за телефон, потом передумывает, снова бросается к упавшему. Наконец, парень начинает шевелиться. Медленно встает, опираясь на девушку. Наклоняется вперед, его рвет. Пошатываясь, пара бредет к машине. Девушка поддерживает парня.

Они снова появляются на первом экране, садятся в свой старый зеленый «Сааб» – она на водительское место, он валится на заднее сидение – и на полной скорости уезжают.

Молодой человек наблюдает за экранами, пока они не гаснут, один за другим. Он размышляет.

Оценивает риски.

Этот мобильный в руках у девушки…

Она позвонила? Или не стала? Может быть, отправила сообщение?

Пара кому-нибудь говорила, куда собирается? Похоже, это была тайная встреча, возможно, даже запретная. Девушка совсем темненькая, явно из иммигрантов, наверное, и ее, и его родители достаточно консервативны.

Может быть, они слишком молоды для секса? Или ни у того, ни у другого нет водительских прав?

Закон не запрещает возводить забор под напряжением, если напряжение не слишком высокое, но его можно уменьшить.

И все-таки тут имеется кое-чтоне для глаз посторонних.

Вернутся ли ребята обратно? С целой бандой из какого-нибудь пригорода? Или, наоборот, заявят в полицию? Или расскажут влиятельным родственникам?

Все это лишь предположения.

Молодой человек стоит, замерев на месте, и думает.

«Старый зеленый „Сааб“», – думает он.

«ZUG 326», – думает он.

Он вешает пульт обратно на стену, не спеша ставит ружье прямо под ним, на пол. Возвращается к другой стороне панорамного окна. По-прежнему светит солнце. Совсем по-летнему. Наверное, из-за изменения климата.

Изменения, которые человек привносит в природу, даром не проходят.

Взгляд молодого человека скользит по стене, по аккуратно исписанным страничкам. Снова останавливается на странном рисунке, где изображен расчлененный труп младенца. Поразительно детальное изображение. Труп ребенка разрезан пополам по линии пупка.

На остальные детали тяжело смотреть.

Даже молодому человеку.

Он переводит взгляд на первый фрагмент текста. Преодолевая себя, читает:

«Мы слишком долго принимали тот факт, что должны умереть. В то же время я могу понять прежние попытки освобождения от смерти. Человеческие жертвы. Что-то должно умереть, чтобы что-то другое продолжило жить. В наши времена тоже приходится все время делать выбор между важными жизнями и неважными. Приходится приносить в жертву одних, чтобы спасти других. Только так можно достичь…»

Молодой человек больше не выдерживает. В его голове звучит назойливый, гнусавый и назидательный голос, хотя его уже не существует. Надо навсегда изгнать его из резонаторной полости черепа.

Он делает несколько шагов к низкому столику. Мгновение разглядывает сине-зеленую клетчатую скатерть. Отодвигает уголок. И сквозь слегка запотевшую стеклянную поверхность смотрит на бородатое мужское лицо.

Кажется, что мужчина спит.

9

Воскресенье, 28 мая

Они провожали ее взглядом. Как ей вообще удалось одолеть гравиевую дорожку на инвалидной коляске, осталось загадкой. Медленно, с трудом, превозмогая боль она двигалась в сторону поджидающего ее такси.

– С ней все будет хорошо, – сказал Бергер.

– Надежда умирает последней, – ответила Молли Блум.

– Почему ты так говоришь? – воскликнул Сэм, повернувшись к ней.

Блум пожала плечами.

– Обе ступни отрублены. Много чего должно сложиться.

Бергер вздохнул и подошел к доске, стоящей в кабинете Блум. Там особенно нечего было рассматривать. На столе лежала раскрытая папка Ди. Пустая.

– Какие мелкие фотографии, – сказал Бергер, приближая лицо к доске.

– И вообще, расследование в миниатюрном формате, – добавила Блум, становясь рядом с ним.

Он сразу же уловил ее скепсис.

– Что у нас сегодня? – спросил Бергер. – Двадцать восьмое мая? В таком случае у нас неделя…

– Да, если мы во все это поверили, – ответила Блум, указывая на три написанные на доске рубрики: «5 марта», «5 апреля» и «5 мая».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.