# Что другие думают во мне

Йоав Блум

Йоав Блум, автор бестселлера «Творцы совпадений», – один из самых оригинальных писателей современности. В основе каждой его книги лежит необыкновенная идея, новый взгляд на мир и на возможности человеческого сознания. Герой его последнего романа еще в детстве обнаружил, что отличается от остальных: он способен слышать мысли людей и переживать их ощущения. Став старше, захлестываемый волнами чужих эмоций, он вынужден отгородиться от внешнего мира и жить отшельником. Однако иллюзия защищенности разваливается на части, когда однажды на пороге его дома появляется бывшая возлюбленная, угрожая ему пистолетом. Отныне ответ на вопрос «В какой степени мои мысли и желания действительно принадлежат мне?» способен спасти герою жизнь – или привести к неминуемой гибели…
Впервые на русском!

> Все то, что лежит позади нас и что лежит перед нами, – мелочи по сравнению с тем, что лежит внутри нас.

> Генри Стэнли Хаскинс

> Что человек позна́ет, прежде чем уйдет?

> Не солнце, не луну,

> И даже звезды скроются во мраке.

> Троил, послушай, если ты удачлив,

> То перед наступленьем темноты

> Познаешь самого себя.

> Уильям Шекспир. Эдуард V

Yoav Blum

WHAT OTHERS THINK IN ME


Copyright © 2021 by Yoav Blum

All rights reserved


© Е. Н. Карасева, перевод, 2023

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Иностранка®

## 1

Я не знал, что кто-то стоит за дверью. И это был первый намек. Я не услышал, как кто-то подходит к двери, и среагировал только на резкий стук. Тишина, застывшая в воздухе, а также тот факт, что я ничего не услышал, ничего не почувствовал, навели меня на мысль, что это наверняка она, наверняка Даниэла. И это действительно была она. Спустя все эти годы она казалась так сильно похожа и не похожа на себя, что я невольно вытеснил свои наблюдения на эту тему на обочину разума до того, как успел их осмыслить.

Не совру, если скажу, что не прошло и десяти минут с того момента, как я открыл ей дверь, и до того момента, как она с улыбкой направила на меня пистолет. В этом было что-то почти нормальное, почти естественное. Было сказано все, что нужно, и мы перешли к этому необходимому этапу – огнестрельное оружие в руке той, что была когда-то самым близким мне человеком. Много лет назад или, может быть, за мгновение до того, как она вытащила пистолет. Пожалуй, оба варианта верны.

Никто никогда не появлялся у меня на пороге, я никого к себе не приглашал. Такова часть моих негласных договоренностей с миром – чтобы ко мне никто не ходил. Когда кто-то из немногочисленных знакомых хотел поговорить со мной, он звонил, посылал мейл или короткую эсэмэску. В эту дверь стучали впервые, и большой вопрос, кто больше удивился – дверь или я.

Я встал с дивана, подошел к двери и раскрыл ее настежь с любопытством и опаской. Там стояла она, наклонив голову в знакомой манере, ее зеленые глаза мерцали на свету, пробивавшемся из-за моей спины, руки в карманах коричневого бомбера. Ее волосы – цвета «грязный блонд», а не «наивный рыжий», как в нашей юности, – лежали на плечах. Взгляд легко блуждал с моего удивленного лица на мой дом и обратно.

– Балаган, – сказала Даниэла, – ну что за балаган. Нетрудно было бы догадаться, что ты обустроишь свой дом так эклектично. Никакого единообразия. Как будто тут восемь разных людей живут.

– И тебе привет, – отозвался я. – Как ты меня нашла?

Она едва заметно улыбнулась. Конечно, так она и расскажет.

– Может, все-таки пригласишь меня внутрь?

Я жестом пригласил ее войти. Во мне разразился настоящий шторм, бурлящие волны сотен вопросов обрушивались на побережье моих мыслей, словно цунами. Но мой внутренний актер не подал виду и решил играть свою роль. В конце концов, ему давненько не доводилось участвовать в таких спектаклях.

Она вошла и огляделась.

– Кухня, видимо, там, – она указала рукой, полуспрашивая, полуутверждая, – здесь гостиная, а пространство между ними – это… что?

– Все остальное, – ответил я. – Одно из преимуществ жизни отшельника – можно делать что хочешь, и никто не будет задавать вопросов.

– Типа меня?

– Например, да.

– Но я не абы кто, – сказала она, глядя мне прямо в глаза, – у нас общее прошлое, между нами есть связь. Мы умеем говорить на одном языке.

Я сел на диван:

– Так чем обязан?

Она села рядом, стараясь не смотреть на меня. Вместо этого она принялась рассматривать маленькие картинки на стене напротив и заправила волосы за ухо тем самым легким движением, которое было мне хорошо знакомо. Потом она поправила воротник бомбера и сделала глубокий вдох.

– Мне нужно, чтоб ты исчез, – сказала она. – Надо, чтоб ты вышел из игры.

Затем повернулась ко мне, едва улыбнувшись.

– Какой игры? – спросил я.

– Жизненной, – ответила она.

– Я не понимаю, – сказал я и кивнул, – о чем ты говоришь? Зачем ты пришла?

Она прикрыла глаза и задумалась.

– Ладно, хватит болтать. Ведь нужно закончить все это поскорее. Так вот, – сказала она, и вдруг в ее руке оказался пистолет. – Сидишь себе дома, никого не трогаешь, и вдруг появляюсь… эмм… я. Я и этот малыш. Теперь мы с ним решаем, что тебе… эмм… нужно делать.

– Ты серьезно? – спросил я.

Свободной рукой она порылась в кармане куртки, вытащила что-то и бросила мне. Черная повязка.

– Возьми. Завяжи глаза. Но сначала посмотри хорошенько вокруг, потому что больше ты не увидишь этот дом. Не возвращайся сюда, что бы ни случилось.

Кажется, дело плохо. Я надел повязку на глаза. Надо что-то предпринять, разговорить ее.

– Даниэла, что тебе нужно от меня? – спросил я.

– Что мне нужно? Скоро узнаешь. Почувствуешь, так сказать, на собственной шкуре. Эмм… пожалуйста, заткнись, у нас мало времени. Понял?

Я почувствовал, как она берет меня за локоть и ведет наружу. Все происходило слишком быстро. Я пытался вспомнить, что я взял, а что оставил. Телефон лежал на рабочем столе, в кармане пальто были паспорт и кошелек, но оно висело на вешалке за дверью, а с собой у меня только несколько монет в кармане брюк и, может, клочок бумаги, какой-то старый чек. Все, что было мной в этом доме – пластинки, наброски, мой блокнот, компьютер, – все это вот-вот останется позади.

– Подожди, – выпалил я, – мне нужен мой блокнот. Пожалуйста, хотя бы блокнот! В ящике письменного стола, в центре комнаты, вон там. – Я указал в направлении, где, по моим предположениям, был стол.

Прошло несколько секунд, прежде чем она ответила.

– Даже не пытайся шевелиться, – предупредила она, – ты все еще у меня под прицелом.

– Я не сомневаюсь. Не беспокойся.

– Такая синяя потрепанная книжечка?

– Ага.

Я слышал, как она листает блокнот, и мне захотелось закричать. Нет, нет, нет, это мое, это я, не смотри туда! Я замер, сжав кулаки. Потом почувствовал ее дыхание на своем ухе и услышал шепот:

– Не нужен он тебе, балда. Я тебе уже говорила.

Она снова взяла меня за локоть, и мы пошли к выходу.

– Даниэла, Даниэла, – бормотал я, – пожалуйста, хотя бы это, хотя бы блокнот, пожалуйста.

– Он тебе не нужен, – повторила она.

Страшно все еще не было. Я не думал, что мне грозит опасность. Повторюсь, все происходило слишком быстро и к тому же выглядело логичным и естественным. Будто разговор, который прекратился десять–пятнадцать лет назад, продолжился сейчас ровно с того места, где мы остановились. Почему-то мне казалось закономерным, практически ожидаемым, что меня выдергивают из собственного дома с повязкой на глазах, молча ведут по тропинке и заталкивают, по всей видимости, на заднее сиденье машины.

Я не задавал вопросов, не пытался сбежать. Я просто сидел и силился понять, что происходит, думал, куда она меня везет, ждал, что она скажет. Ждал следующей фразы, которая бы мне все объяснила, дала разгадку. Так сидел я, не шевелясь, и покорно трясся вместе с машиной на ухабах лесной дороги. Когда мы выехали на шоссе, тряска прекратилась и воцарилось мерное жужжание.

– Куда мы едем? – спросил я наконец.

Она не ответила.

– Даниэла, скажи хоть что-нибудь.

– Ты можешь заткнуться? – сказала она раздраженно. – Я бы очень хотела, чтоб ты сейчас просто заткнулся. Ясно?

– Ясно, – ответил я.

– На́ вот, музыку послушай, – процедила она.

Спустя секунду или две машина наполнилась звуками. Я сразу узнал концерт для скрипки ми-минор Мендельсона и немного расслабился. Мы ехали молча. Музыка давно доиграла, когда мы наконец остановились. Дверца раскрылась, и Даниэла резко, почти жестоко выдернула меня наружу. Вот мы и вернулись в реальность или, возможно, в пьесу – что бы это ни было.

Было холодно, я начал чувствовать знакомое покалывание, шепот, который то появлялся, то стихал. И страх. Отрывочные мысли появлялись во мне и исчезали, ведь мы уже были не одни. Даниэла вела меня быстро, на моих глазах все еще была повязка. Пронизывающий до костей холод и случайные мысли заставляли меня дрожать. Наконец мы остановились.

– Где мы? – спросил я.

Она помолчала несколько секунд, а затем я услышал мягкий звонок. Лифт. Дверь открылась, и мы вошли.

– Мне жаль, – сказала она.

Я почувствовал, что мы поехали вверх.

– Что ты делаешь? – спросил я. – Куда ты меня ведешь? Что происходит?

Она молчала.

– Ты не можешь бросить меня тут! Почему ты это делаешь?!

– Успокойся, пожалуйста, доверься мне. Как себя чувствуешь? – спросила она тихо. – Ты правда готов, ты ведь готов мне поверить сейчас? Все будет… эмм… о’кей. Это скоро закончится. Тогда все и поймешь. Эмм… пожалуйста, попытайся успокоиться. Ты способен хотя бы попытаться?

– Что это значит? – вырвалось у меня.

О чем она говорит?.. Мысли об одежде, потенциальных партнерах, раздумья о том, какой напиток выбрать, сожаление, наслаждение красивым видом, боязнь говорить на публику, сильное желание выслужиться перед начальством, воображаемые картины отпуска за границей. Альпы, Индия, Непал, мерцающие экраны мониторов, глубокое отвращение, большая симпатия, смутное опасение сказать что-нибудь не то…

Меня вырубает. Она вырубает меня.

– Нет, – тихо произнес я, зная, что она тоже слышит все это, – пожалуйста, нет. Умоляю. Я не смогу.

– Ведь я знаю, что ты сильный. Эмм… пожалуйста, поверь, ты справишься. Это ведь нужно нам обоим. Ты ведь сможешь? Прямо сейчас.

Я резко вдохнул.

– Вперед, – сказала она.

По голосу я понял, что ей тоже тяжело. Дверь лифта открылась, Даниэла сорвала с моих глаз повязку и толкнула рукой в спину. Ей хотелось исчезнуть отсюда не меньше, чем мне. Я шагнул вперед, будто в туман, в густое облако. Плоская шутка, легкий привкус коктейля на языке, желание уйти, сесть, выдавить из себя смех, тайком улыбнуться. Я был на крыше высокого здания в центре города. Несколько десятков людей, маленькие столы, большие столы, стойки с закусками, бар в огоньках, музыка, басы долбят. Вечеринка. Вечеринка на крыше. То ли корпоратив, то ли вечер знакомств. Не важно.

Я молча стоял. Слышал, как дверь лифта закрылась за мной. Я остался один среди всех этих людей, и за секунду до того, как я окончательно вырубился, в моей голове промелькнула мысль, что лучше бы она отвезла меня на какое-нибудь поле и пристрелила. Может, я подумал еще что-то; может, нет – меня захлестнула вечеринка, я утонул в ней и в панике пошел ко дну.

## 2

Обо мне можно с уверенностью сказать только одно: я читаю мысли.

Все прочие мои качества и характеристики можно так или иначе подвергнуть сомнению.

Способность читать мысли не появляется из ниоткуда. Она развивается на протяжении долгих лет. Все начинается с проблесков ощущений, ты даже не осознаешь, что эти ощущения чужие, а не твои. Затем появляются туманные образы и смутные чувства, которые обостряются, усиливаются с течением времени, год за годом. Наконец приходит то, что ты за неимением лучшего определения называешь «мыслями» других.

Это совсем не то, что вы думаете. Это не то, чего вы хотели бы для себя.

Путаница происходит оттого, что все, включая меня, ошибочно называют этот процесс «чтением» вместо более точного определения «слышание мыслей» или «улавливание мыслей».

Чтение – это действие, которое ты можешь совершать, а можешь не совершать. При чтении ты способен понять, что то, что в тебе звучит, – это не очередная твоя мысль, а слова, порожденные другим мозгом и вложенные в твою голову посредством органа зрения. Часть тебя при этом как бы смотрит со стороны и может определить: вот моя мысль, а вот мысль, которую я прочитал. Моя мысль – прочитанная мысль. Нет. В моем случае это работает не так.

Я не могу управлять степенью своего погружения в чужие мысли, не могу решать, чьи мысли и когда я буду слышать. Если вы находитесь достаточно близко ко мне, я вас услышу. Необходимое для этого расстояние зависит от многих факторов: от того, кто слушает, кто думает, насколько оба взволнованы, устали или бодры, может, даже от влажности воздуха. При этом не важно, имеются ли стены или другие преграды. Мне доводилось слышать шепот мыслей с расстояния нескольких сотен метров, чувствовать боль и страх, сомнения и планы людей, которые находились за бетонной стеной, но бывало и так, что человек стоял всего лишь в пятидесяти метрах позади, а я чувствовал лишь глубокое неприятное сомнение. Я не могу помешать мыслям войти в меня, как не могу не слышать, как кто-то орет в мегафон у меня за спиной, или не чувствовать запах духов женщины, проходящей мимо. Если я не нахожусь в полном, абсолютном одиночестве, то постоянно слышу чьи-нибудь мысли. И когда я их слышу, у меня не возникает ощущения, что они чужие.

Знаю, знаю, в фильмах, когда кто-то «слышит мысли», он слышит их голосом того, кому они принадлежат. Как удобно. Но назовите хоть одну причину, по которой так должно быть в реальности. С чего бы чужим мыслям в моей голове звучать именно тем голосом, который порождают голосовые связки думающего? Тем более что я его никогда не слышал. Когда вы стоите рядом со мной, я слышу ваши мысли, но не ваш голос. Я переживаю внутри себя еще один набор мыслей, которые ощущаются как мои собственные, которые «звучат» точно как мои. Какой-то внутренний механизм обрабатывает услышанные обрывки, перестраивает их и озвучивает моим внутренним голосом. Другими словами, я никогда не знаю, думаю я свою мысль или чужую. Внутренний голос всегда один и тот же. Мысли – это неструктурированный, организованный и ясно артикулированный поток слов. По большей части это месиво из обрывков предложений и образов, которые приходят из воспоминаний или воображения, а внутри – измельченные в пыль зернышки безымянных чувств, подсознательных убеждений, основополагающих принципов. В чайной ложке мыслей можно найти все грани личности. Может, это месиво и выстраивается в предложения после того, как я его услышал, но это целиком и полностью заслуга моего внутреннего механизма, переводящего внутренний трепет в слова «я боюсь». Мне не всегда удается трансформировать то, что я уловил, в «предложение». Порой выходит грубо, сыро, бессвязно и лишь задевает басовые струны души.

Иногда это выражается в мелочах. Например, я сижу дома и вдруг захотел пиццу. И сразу приходят сомнения – действительно ли мне хочется пиццы или это сосед вдруг проголодался. Или, прогуливаясь в одиночестве по тропинкам какого-нибудь заповедника на севере[1], наслаждаясь цветущими растениями и журчащими ручейками, я чувствую приступ парализующего ужаса, потому что впереди кто-то чуть не оступился на краю обрыва. Приходится каждый раз оглядываться, когда у меня появляется новая идея, чтобы удостовериться, что я один и эта идея на самом деле моя.

То, что другие думают во мне, – это не я. Понять, какие мысли рождаются внутри меня, – та еще задачка. Я несколько раз пытался посмотреть фильм в кинотеатре вместе с другими людьми. Утренний сеанс не самого популярного фильма, не более десятка зрителей. И я с трудом справлялся с нагрузкой. Не только из-за тех, кого фильм волнует, злит или держит в напряжении. Это еще ладно. Гораздо хуже те, чьи мысли блуждают, кто теряет нить повествования, думает, в какой момент лучше дотронуться до той, что сидит рядом, кто хочет в туалет, проверяет почту в телефоне или просто размечтался. Все это происходит во мне, и я тону.

Я не придумал ничего лучше, чем построить дом вдали от всех. Дом с огромным садом, скрытый от остальных людей, на приличном расстоянии от дороги, проходящей внизу, и по меньшей мере в двух километрах от ближайшего крупного шоссе. Но все равно иногда я смотрю в окно на сад и сомневаюсь: действительно ли мое желание прилечь отдохнуть вызвано усталостью, или это дальнобойщик после ночной смены проехал сейчас по дороге и свернул вниз, к подножию холма?

Вот так и забиваешься в свою нору, общаясь с внешним миром посредством телефона и экрана. В интернете никто не знает, что ты читаешь мысли (да и расскажешь – не поверят). В нем ты можешь быть настоящим, знать, что твое, а что – нет, существовать, не сгибаясь под гнетом мыслей. Знать, что ты – это ты, а они – это они.

Видимо, поэтому Даниэлу и отправили «заняться» мной. Ее намерений я не услышу, потому что она такая же, как я. Когда я познакомился с ней, то обнаружил, что те, кто читает мысли, не могут читать друг друга. Видимо, замкнутый цикл отменяет сам себя. Поэтому я узнал о ее появлении, только когда она подошла к двери и постучала. Никто другой не смог бы так бесшумно приблизиться. Она такая же, как я, и знает меня, может, лучше, чем я сам, – во всяком случае, у нее по поводу меня меньше сомнений и вопросов.

Признаюсь, у слышания мыслей есть свои преимущества. Любой дурак может стать лучшим следователем в мире, если все, что от него требуется, – это сидеть в комнате допросов напротив подозреваемого, который никак не хочет раскалываться, задавать ему вопросы и слушать, что за информация возникает из ниоткуда в его голове. Что ты с ним сделал? Куда ты выбросил пистолет? Как поступил с трупом? Воспоминания, имена, места, всепоглощающий гнев и парализующий страх появляются сами собой вслед за вопросом. Вы можете сколько угодно трясти головой и повторять: «Не понимаю, о чем вы говорите». Я все равно выйду из комнаты допросов, глубоко вдохну, напомню себе, что все эти сведения и образы на самом деле не мои, позвоню своему шефу и скажу: «Есть канализационный колодец в двух кварталах от арены, за стволом дерева. Ищите там». Генерал-майор смотрит на нас с подозреваемым из офиса и иногда передает мне команды в наушник. «Сосредоточься на местоположении тела», «Спроси, как они деактивировали музейную сигнализацию», «Имена, дружище, мне нужны имена». Так что я – лучший следователь в мире. Если можно так сказать.

Иногда мои обязанности не ограничиваются исключительно допросами, и мне приходится погружаться в хаотичный мир «полевой работы». Банда грабителей пытается ограбить банк. Что-то идет не так, и вот у нас уже пять вооруженных преступников, десятки заложников с круглыми от страха глазами и список требований в чьих-то трясущихся от злости руках. Видимо, в этот момент мне и позвонят.

Здания вокруг банка будут зачищены, только несколько бригад «скорой помощи» останутся дежурить на окрестных улицах. Я приеду и расположусь снаружи здания в том месте, где я буду ближе всего к главарю банды, в бронежилете и с оружием, с пульсом под сто двадцать. Главарь сидит где-то там внутри, его нога дергается от напряжения. Зазвонит телефон, полиция поведет беседу, а я буду «подслушивать» и попытаюсь – среди страха и ужасных картин в головах заложников, среди мыслей полицейского, припарковавшегося слишком близко, – уловить намерения главаря, когда они проклюнутся на поверхность под действием банальных вопросов полиции. Расположение крайне важно. Если я буду сидеть слишком близко к заложникам, то меня парализует их страх, если слишком далеко от бандитов – их мысли затеряются в постороннем шуме.

«Что вы собираетесь сделать с заложниками?»

Образ казни человека в костюме – плохо; мысль о том, сколько осталось бутылок воды в вендинговом аппарате в углу, и попытка подсчитать, сколько их нужно, чтобы напоить всех заложников, – хорошо.

«Я смогу пригнать вам вертолет только через восемь часов, давайте обсудим другие варианты…»

Мысль о том, сколько полицейских снаружи и сколько оружия внутри, – плохо; накатывающее отчаянье и воспоминания о предыдущем тюремном сроке – лучше; проблеск мысли о заранее прорытом подземном ходе под банком – ого, интересно.

Иногда, когда я уже выполнил свою задачу и полицейские, которые вот-вот ворвутся на объект, уже точно знают, что собираются делать те, кто внутри, где они стоят, что их беспокоит, что, по их предположению, происходит снаружи, сколько у них оружия, боеприпасов и воды, – так вот, иногда мне приходится задержаться и столкнуться с людьми. «Это тот самый, который мысли читает, надо же, а выглядит как обычный человек, интересно, слышит ли он меня сейчас». Кто-то подходит ко мне, чтобы пожать руку, и губы его выговаривают слова благодарности, в то время как меня охватывает любопытство, я ощущаю легкое покалывание от вопросов и сомнений, накатывающие волны скепсиса и восхищения, которые смешиваются с моим безразличием насчет спасения людей, чей ужас я чувствовал час назад. Потом наступает облегчение, исходящее от заложников, и чувства, которые захлестывают их, передаются и мне – ради этого я остаюсь, не тороплюсь домой: радость, желание воссоединиться с семьей, с друзьями, решение провести остаток жизни более осмысленно, потребность сходить наконец по нужде…

Иногда на месте происшествия появляется кто-нибудь из подразделений, которые никогда не слышали обо мне, о лучшем следователе в мире, о секретном оружии полиции, об особенном человеке для особенных случаев, живущем на отшибе, в своем доме из стекла и бетона, где он выращивает цветы, которые никогда ни о чем не думают.

«Мысли читает? Серьезно?» – спрашивает этот кто-то, а другие утвердительно кивают, и я думаю их мысли, а потом возвращаюсь домой, в единственное место, где я уверен, что я – это я.

## 3

Может быть, вам нравятся вечеринки. Нравятся многолюдные места, где вас переполняют эмоции. Может быть, вы умудряетесь получать удовольствие от нахождения среди всей этой мишуры, от всех этих фокусов, от общества, в котором приходится изображать дружбу с большим количеством людей. Или, возможно, вы любите странное смешение натянутых улыбок, ватной, ни к чему не обязывающей светской болтовни и лишь наполовину неподдельного воодушевления, продуманного до мелочей. Я вас не осуждаю, – наверное, в параллельной вселенной и я был бы таким, как вы. Но не в этой.

Для меня пребывание в компании людей даже из шести-семи человек может стать сущим кошмаром.

В голове громоздятся мысли, и я тону в них, словно в зыбучих песках. Как известно, выбраться из зыбучих песков очень трудно, почти невозможно.

Вечеринка, на которой меня оставила Даниэла, столкнув в хаос, была самого худшего типа. Вечеринка на крыше, о которой я ничего не знал, как не знал ни единого человека, за кого мог бы зацепиться. Музыка была слишком громкой, чтобы я мог ее игнорировать, но слишком тихой, чтобы зацепиться за нее и игнорировать все остальное. Везде стояли разноцветные стойки с закусками, и люди перемещались между ними, проходя сквозь мои мысли. Если бы все оставались на своих местах, я бы мог занять столик в углу. Мысли четырех-пяти незнакомцев, сидящих поблизости, пересилили бы общий шум, я бы свыкся с ними и терпеливо ждал. Но из-за постоянного хаотичного движения мне не за что было зацепиться.

Тем, кто читает мысли, приходится быть в буквальном смысле душой вечеринки. Все гости отдаются в них эхом, вечеринка на полную мощность проходит у них внутри, и каждая секунда умножается на всех людей, на все желания, на все ощущения. Можно попробовать дойти против сильного ветра до надежного, тихого места. Но такого не существует.

Я стоял с краю, оглушенный, и пытался понять, что со мной происходит. Мне жмет новый синий костюм, который я купил ради этого события, ступни потеют, и я сомневаюсь, обращает ли она на меня внимание вообще, может, еще стаканчик, куда мне идти в конце этого вечера, скажет ли он мне, что он все еще в этих отличных сосисках с горчицей, кому вообще эта шутка может показаться смешной, тупой шовинист, она слишком кудрявая, мне не нравится, неужели кончился кофе, вот бы оказаться сейчас дома с ней, а не здесь, на свежем воздухе, не чувствуется, что воздух грязный, но ее голубые глаза все еще манят меня, из-за сидения на этих высоких стульях чешется прямо между ягодиц, может, пора подойти и попросить повышение, ведь не подвернется лучшего шанса, чтобы сидеть тут в сторонке, и, может, кто-нибудь подойдет, будет лучше, если я рассмеюсь и прокричу, что это самые сухие суши, которые я когда-либо ел, и идти, идти вперед, отойти в сторону, двигаться как-нибудь, только бы отойти в более тихое место, где у меня будет ужасное похмелье завтра, если сейчас не прекратить, но каждый раз, когда она около бара, я должен денег тому парню в углу, лучше мне отойти в сторону, только бы отойти, понять, что это думаю я, найти действие, которое только мое, мысль, которую только дольче и габбана, серьезно, она думает, что это впечатляет того, кто не пришел сюда этим вечером тот упустил какой он идиот почему он думает что я должен не забывать дышать, почему она привела меня сюда, за что, она ведь знает, как я тут буду, занято, и тут тоже, кто-то положил пальто на три стула сразу, почему все думают, что они что я бы мог сейчас сидеть в офисе и доделывать презентацию, а потом взять выходной и спрыгнуть, спрыгнуть с крыши, кто это, из какого он отдела, он странный, надеюсь, он без грецких орехов, как я мог сегодня забыть шприц, мне нужно домой, проверить почту, может, кто-нибудь хочет присоединиться к кружку вязания, все, что нужно, это подложить серый шарик в ее напиток и она согласится, всего лишь спрыгнуть с крыши, это моя мысль, она за этим меня сюда привела, потому что я что угодно сделаю, чтоб это прекратить, заткнуть, шагнуть на край крыши, бежать, это моя мысль, это я, никому тут больше не холодно, мне надо было бы принести шарф и тогда я бы мог увидеть, как она выглядит под этим макияжем, такая умопомрачительная, как остро, и почему этот парень так двигается, почему такие выпученные глаза, это стремно, кто-то знает, где мусорка, мне что, весь вечер ходить с этой салфеткой в руке, все, что останется после нас, – пыль, к ним не страшно подходить, так и завязываются знакомства, я побегу к крыше и спрыгну и пока лечу вниз, перед ударом будет тишина, я не один на него смотрю, у него странная походка, как у зомби, бежать на крышу, кричать, кричать сильнее голосов, что это, кто там кричит, сейчас, когда она повернется, положу в стакан, кто-то там зовет, я не вижу, кто-то кричит кто-то кричит будто режут крышу, бежать, остановить его, что делает этот сумасшедший, не останавливайте меня не остановите его у него приступ или что, кто это кто это кто это кто это из какого отдела кто это там что-то происходит с ним что-то случилось кто это кто я кто это наконец хоть что-то происходит в этой братской могиле я не вижу что происходит кто упал в обморок это похоже на эпилептический припадок кто это почему она меня сюда привела она же знает искусственное дыхание отсюда сюда может я пригожусь дайте пройти кто-то тронул меня за задницу поверить не могу кто это кто я он не дышит дышать дышать дышать боже мне надо дышать если никто не видит может взять этот кошелек спасибо большое кто это он не из офиса я не знаю надо подойти поближе конечно есть там кто-то кто может позаботиться о нем и дышать надо помнить что она на моей стороне она хочет меня и что мне будет хорошо он немного успокоился он сдает, сдает совсем, только бы кончилось, только бы прекратилось.

Я в порядке? «Вы в порядке?»

Если кричать, чтобы кто-нибудь вызвал «скорую», то можно сойти за ответственного человека. «Кто-нибудь, вызовите „скорую“!»

Я не успел спрыгнуть. Она знала, что я попытаюсь спрыгнуть? Я не знал. Почему я попытался?

Он совсем плох. Дайте ему воздуха. «Дайте ему воздуха!»

Они так близко, что я буквально смотрю на мир их глазами. На меня смотрит лицо, мое лицо, такое, каким они его видят, – серое, искаженное, полное страха, задыхающееся, и согнутые спины тех, кто сгрудился вокруг меня, глазами стоящих позади, стакан сока, на который кто-то уставился, черное небо, ощущение бетона на моей спине, давление на колени оттого, что кто-то склонился надо мной, боль в спине, тошнота и тахикардия – то ли из-за моего страха, то ли из-за алкогольного опьянения тех, кто вокруг.

Каким облегчением было бы сейчас умереть, думает кто-то; может, и я. А потом темнота.

## 4

Я умру в этой больнице, подумалось мне. Я умру в этой больнице, и мои дети не успеют приехать в Израиль, чтобы проститься со мной. Это всего лишь перелом ноги, да и обезболивающие помогают. Но через два часа снова диализ, я не уверен, что выдержу. Меня сегодня должны выписать. Во-первых, стейк, и к черту этот катетер. Не надо мне угрожать, человек должен жить, а не существовать. Жить. Я умру в этой больнице.

Какой больнице?

Я открыл глаза и с удивлением посмотрел на светодиодные лампы на потолке. Ясно, в больнице. Я лежал и чувствовал в ноздрях трубки, подающие кислород, но когда поднял руку – медленно, с трудом, будто шевелил ею впервые – и дотронулся до носа, то не обнаружил никаких трубок. У кого-то в соседних палатах – на моем этаже, надо мной или сверху – были трубки на лице. Может, наоборот, подумал я, может, это у меня трубки, а кто-то другой поднял руку и дотронулся до лица без трубок. Поди знай. Я преисполнился благодарности, что все еще жив, ужаса, что скоро умру, и страха перед всеми возможными операциями, которые предстоят людям вокруг.

Я закрыл глаза снова и попытался навести порядок в мыслях. Нагромождение было не такое, как на вечеринке, но меня все еще качало туда-сюда, я будто погружался в сон и возвращался в реальность снова и снова. Я предпринял безуспешную попытку приподняться на локтях ровно в тот момент, когда врач и несколько интернов зашли в палату. Врач сказал:

– Так, этого юношу мы знаем. Пока ничего нового. Проведем беглый осмотр.

Мысли людей в палате и на соседних этажах все еще роились в моей голове. Я не мог заговорить с доктором, не мог сказать, что слышу его. Мне надо хотя бы открыть глаза, чтобы они увидели, что я в сознании. Я все еще выгляжу бледным, подумал я.

Как я уже говорил, мысли – не слова. Ритм, отношения, внутренние понятия превращаются в нечто похожее на предложение только после того, как попадают в меня, проходят через мои трубы и поршни и переводятся на мой внутренний язык, становятся течением в моем океане, моим ужасающим торнадо. Когда кто-то думает о своей жене, я иногда чувствую ее запах, и он откликается во мне эхом некоей личной повседневной инаковости; иногда я вижу ее лицо, иногда во мне звучит фраза «моя жена», и я понимаю, что́ происходит, только потому, что у меня нет никакой жены. И когда кто-то думает обо мне – врагу не пожелаешь, – то я вижу самого себя и думаю: «Он выглядит бледно», а иногда цикл замыкается на мне раньше, чем можно было ожидать, и мой внутренний переводчик «понимает», что речь обо мне, и эта инаковость пропадает, и…

Я все еще выгляжу бледным, подумал я.

Меня сюда привезли давно; когда я проснусь, кому-то придется мне объяснить, что произошло; может, пора уже перевести меня в реабилитационную палату, – в конце концов, я койку занимаю.

Есть что-то привлекательное в моих скулах,

Какой у меня пульс,

Это я – тот больной, у которого подозрение на суицидальное поведение,

Это я – тот, который приехал с вечеринки, да?

Врач сказал пару слов об анализах, о компьютерной томографии, о продолжении физиотерапии, о том, чтобы перевести меня в другое отделение, мысли интернов перешептывались во мне. Я думаю, что стану проблемным кейсом, только бы не пришлось делать по мне всякую бумажную волокиту. Я должен им объяснить, что мне нужно побыть одному, чтобы прийти в себя, хоть мой пульс и нестабилен, но анализы в норме по всем основным параметрам, где я записал мой индекс Глазго, а может, я вообще не говорю на иврите? Я шевельнулся? Я заметил движение? Может, показалось, видимо, показалось…

– Одноместную, – попытался я прошептать, но они уже шли на выход, их мысли переключились на следующего больного, на усталость, на желание заскочить домой в душ…

Надо забрать меня отсюда к Мерав.

Я смог открыть глаза. Кто такая Мерав?

В углу палаты стоял некто. То ли один из интернов задержался, то ли пришел другой врач. Некто стоял и смотрел на меня изучающе. Он вскинул голову и улыбнулся, когда заметил, что я открыл глаза. Я умру здесь, а мои дети, конечно, еще даже не сели в самолет. У меня нет детей. Мне надо успокоиться перед диализом. Нет, стоп, мне не нужен никакой диализ. Этот страх не мой. Я смог наконец приподняться немного на локтях и посмотреть. Только бы он не позвал никого, только бы не вернул всех обратно сюда. Передо мной стоял, выпрямив спину и скрестив руки на груди, взрослый мужчина, одетый в голубой костюм, абсолютно лысый, с серой, короткой, ухоженной бородкой. Его голубые, ясные, выразительные глаза смотрели прямо на меня. Я вытащу меня отсюда, подумал я. И снова: я вытащу меня отсюда.

– Одноместную, – сумел я выговорить хриплым голосом.

Человек в голубом костюме не ответил. Он продолжал смотреть на меня. Я слышу? Я понимаю? Большое одинокое дерево посреди широкого поля появилось в моих мыслях. Солнце садится. Запах скошенной травы. Шуршание легкого ветра в листве. Он склонился надо мной и положил руку мне на плечо. Я видел дерево?

– Да, – процедил я, с трудом шевеля губами, – я видел… дерево.

Тонкая улыбка возникла на лице человека в голубом халате. Он поднялся, высокий и стройный, и засунул руки в карманы. Профессор Игаль Шапиро – в моей голове появилось имя. Приятно познакомиться, и отрадно видеть, что вы очнулись спустя столько времени.

Я снова закрыл глаза. Я тебя не знаю, подумал я. Почти уверен, что это была моя мысль. Я умру на этом диализе, из всей еды у меня тут только этот вялый огурец. Спустя столько времени? О каком времени речь? И еще подумал: я люблю тебя, сладкая моя, любимая папина дочка, не волнуйся, со мной все будет хорошо, не плачь, я не верю, что он снова сломал руку, но я должен выбраться отсюда, вся эта больничная грязь – это…

Со мной все будет хорошо.

Я открыл глаза. Профессор Шапиро смотрел прямо на меня, и эта мысль возникла снова. Со мной все будет хорошо. Нам надо выбираться отсюда, подумал я. Он продолжал смотреть на меня, и снова мысль: нам надо выбираться отсюда.

– Вы говорите это мне? – спросил я, уже способный произнести целое предложение.

Точнее было бы сказать: «Думаете мне». Вперед. Вставайте, и пойдем.

– Кто вы? – спросил я.

Быстрая последовательность картинок пронеслась у меня в голове, пока Шапиро пытался, по всей видимости, думать о правильном, с его точки зрения, «ответе», выбирая то, что я должен «услышать». Наконец он закрыл глаза, глубоко вдохнул, и одинокое дерево посреди пшеничного поля появилось снова. Я хочу помочь. Я знаю, кто ты такой, и я могу помочь. Идем.

Он протянул мне руку, я взялся за нее, осторожно приподнялся и сел. Это прикосновение пробудило во мне ощущения от прикосновений к другим людям – кого-то мягко погладили по лбу, кому-то врач надавливал на пальцы ног, кто-то держал кого-то за руку, закрыв глаза и ожидая, что каждый вдох станет последним. Шапиро помог мне спуститься с кровати.

У нас всего несколько минут, прежде чем они вернутся. Обопритесь на меня и идите как ни в чем не бывало. Будет непросто, вы уже давно не ходили, ваши мышцы не атрофировались только благодаря физиотерапевту, которого мы смогли прислать, но если обопретесь на меня, то почувствуете, как подвижность тела потихоньку восстанавливается. Старайтесь смотреть вниз. Позвольте мне вести. «Белый экран».

«Белый экран», – подумал я и вспомнил, слова всплыли в моем сознании, просочившись сквозь зазоры в мыслях, носившихся у меня в голове. Надо выяснить, что такое «белый экран». Что значат эти слова.

Мы вышли наружу. Можно провернуть что угодно, если выглядеть при этом достаточно уверенно; это правило работает и для побегов из больницы в халате, босиком, глаза в пол. Шапиро излучал столько уверенности, что ее хватило на нас обоих, и, когда нас все же остановила медсестра и спросила, из какого мы отделения и куда мы идем, он объяснил ей, что он профессор Шапиро, мы идем за круассаном и скоро вернемся. «Ему сказали, что станет легче, если он пройдется. Знали бы вы, сколько времени я его уговаривал на этот круассан».

Когда мы вышли из больницы, Шапиро подвел меня к маленькому белому «фиату», припаркованному довольно далеко от входа. Он открыл заднюю дверцу и усадил меня на сиденье. Я услышал мысль «он весь твой», а затем он ушел.

Рядом со мной лежала аккуратно сложенная стопка одежды. За рулем сидела девушка, но все, что я видел, была огромная ржаво-рыжая копна кудрявых волос. Она завела машину, и мы поехали.

Я в изнеможении откинулся назад. Мне хотелось что-нибудь сказать, но я был без сил. В начале поездки я мог слышать мысли водителей вокруг, в основном когда мы останавливались на светофорах. Встречи, на которые надо успеть, размышления о том, что сказали в новостях по радио, беспокойство, планы на остаток дня, мечты мелькали передо мной, появлялись и исчезали. Я дал телу немного отдохнуть, оправиться, ожить.

Когда машина свернула с основной трассы на более пустынную дорогу, постепенно воцарилась тишина. Наконец, когда дорога превратилась в узкую полоску асфальта среди широких полей, я понял, что никого не слышу.

Включая девушку за рулем.

– Привет, – сказал я.

Кудрявая грива шевельнулась, и девушка повернулась ко мне.

– О, привет, – улыбнулась она. – Как себя чувствуешь?

– Ты… ты тоже…

– Да, я тоже, – сказала она. – Приятно познакомиться, меня зовут Мерав. Сегодня я буду твоим водителем. Счетчик запустить?

– Я… что?

– Да шутка, шутка. Проехали, – поспешно проговорила она.

Еще несколько секунд мы молчали. Тишина. Тишина – это великолепно.

– Куда мы едем? – спросил я наконец.

– Домой, – ответила она. – То есть ко мне домой. Еще точнее – в дом профессора Шапиро, но это и мой дом сейчас, так что можно сказать, что домой. Место удаленное, у нас не будет проблем. Поездка предстоит тихая и спокойная, ну разве что парочка оживленных перекрестков попадется. Приедем, отдохнешь, мы позаботимся о тебе как следует. Там еще несколько ребят вроде нас, всё из-за этой ситуации.

Копна волос повернулась, и я увидел лицо девушки. Без макияжа, веснушки, карие глаза, неровная улыбка. Из-за пышной шевелюры она выглядела выше, чем была на самом деле.

– Заранее извини, но на перекрестках или если рядом будут проезжать другие машины, мне придется приостанавливать разговор. Мне и так очень сложно вести машину, надо напрягаться, чтобы оставаться в фокусе, и каждый раз заново выяснять, в какой машине я еду. Тебе, конечно, знакомо все это. Я неплохо справляюсь, но все равно – то еще испытание.

– Да-да, конечно, – ответил я. – Шапиро – это тот самый, который меня вытащил, да?

– А, нет. – Она снова смотрела на дорогу. – Это Нати, мы иногда просим его помочь, когда надо что-нибудь сделать в многолюдном месте. У меня неплохо получается находиться среди людей, но больницы и прочее – это слишком. Нати – обычный человек, который нам помогает, он долго тренировался, чтобы управляться со своими мыслями. Его как раз Шапиро тренировал. А что́, он сказал, что его зовут Шапиро? Ладно, видимо, хотел внушить доверие, выглядеть более профессионально. Нет-нет, профессор Шапиро ждет нас дома. То есть рядом с домом, чтобы его мысли нам не мешали. А в самом доме, по сути, я за все отвечаю.

– За что именно?

– В целом, за других читателей мыслей, – ответила она. – Это место пустовало до недавнего времени, но с тех пор, как начались убийства, мы уговариваем всех приехать к нам, хотим создать небольшую общину, пока не разберемся, что происходит.

– С тех пор как начались убийства?

Она бросила взгляд через зеркало заднего вида.

– Да. В последнее время опасно быть читателем мыслей.

– Подожди, подожди, сколько читателей мыслей вообще существует?

Она коротко засмеялась:

– Хороший вопрос. Мы все еще пытаемся всех разыскать. В мире наберется несколько десятков; может, сотен; может, больше. Но их трудно найти, а даже если найдешь – трудно уговорить приехать. У нас есть место для тридцати человек, но пока и трети не набралось. Тебе, я смотрю, немного доводилось встречать читателей мыслей?

– Нет, совсем нет, – ответил я.

– Тогда приготовься морально, – сказала она. – Иногда очень странно находиться в комнате с другими людьми и понимать, что слышишь только себя.

Поля за окном быстро пролетали мимо нас. Слышать только себя в комнате, полной людей…

– Не думай пока об этом, – сказала она, – отдохни. Можешь переодеться, если хочешь; обещаю не подсматривать. Можешь даже поспать, я разбужу, когда приедем. Я никогда не испытывала такого сильного дампинга[2], как ты, но могу себе представить, что было очень тяжко.

– Дампинга?

– Термин, который придумал Шапиро. Долгое нахождение среди большого количества чужих мыслей.

Я посмотрел на стопку одежды рядом с собой. Это были не те вещи, в которых я вышел из дома. Вдруг меня осенило. Мой блокнот! Где мой блокнот? Он остался дома.

– Блокнот… мои вещи… – пробормотал я.

– Твои вещи? – спросила она. – Может, Нати попробует их добыть.

– Есть еще блокнот. Наверно, дома остался… Или она его забрала… Не знаю…

– О’кей, – сказала Мерав, – подумаем, что можно сделать. Что в нем?

– Всё, – ответил я, – всё.

Дальше мы ехали молча. Я взял белую рубашку-поло, лежавшую в сторонке. Шум больничных мыслей давно развеялся. Волна отступила, и на берегу остались только две ракушки, два слова: «белый экран». Надо выяснить, как эти два слова связаны со всем, что тут происходит.

– Кто пытается нас убить? – спросил я. – И почему?

– А вот это, – ответила она, – я надеялась, что ты мне расскажешь.

## 5

Мое первое воспоминание – это сон.

Кто-то назвал бы его кошмаром. Видимо, в четыре года, когда он мне приснился, я его так и воспринимал. Все, что осталось от этого сна, – лишь обрывки смутных образов, на которые я за все эти годы нагромоздил множество толкований и предположений, каждое из которых было отражением меня в определенный период жизни. Спустя годы я пытался вспомнить первоисточник, очистить его от трактовок, вычленить и освободить то, что действительно находилось в моем внутреннем архиве. Возможно, питая заведомо напрасную надежду, что за миг до смерти я изучу с высоты птичьего полета все свои воспоминания, по-настоящему их прочувствую и опечатаю шкаф своей памяти окончательным, полным и вечным пониманием жизни.

Вот это воспоминание.

Кадр: человек стоит на сцене, подиуме, может в синагоге, нагибается вперед и опрыскивает публику какой-то жидкостью из предмета, похожего на темный пульверизатор.

Кадр: размытые лица неизвестных людей с белками глаз черного цвета смотрят вперед, прямо на меня.

Кадр: лица моих родителей, у них черные глаза.

Пробуждение.

Это ужасное, пугающее, но в то же время и хорошее воспоминание. Ужасное, потому что в его основе лежит вопрос, почему четырехлетний ребенок видит во сне эпидемию зла, которая делает черными глаза людей. А хорошее – потому что оно мое. Детский страх, породивший его, был моим, и шрам, который оно оставило на моей душе, это мой шрам. Никто не может дотронуться до этого воспоминания. Если уж бояться, то только себя самого.

Мое «официальное» первое воспоминание того, что случилось наяву, а не во сне, датируется годом или двумя после этого сна…

Кадр: я в парке с родителями; кадр: они покупают мне воздушный синий шарик с гелием; кадр: шарик улетает у меня из рук и взмывает в небо; кадр: родители покупают мне еще один в утешение.

Это воспоминание попроще, более нарративное, почти типичное; воспоминание, заранее готовое к тому, что ты будешь заполнять его пробелы при помощи объяснений или какой-нибудь байки. Такое воспоминание проще пересказывать другим при встрече, при знакомстве.

# Примечания

1

Имеется в виду север Израиля.

2

Отангл.dump – мусорная куча, свалка.