Вокари Ли
Длиной в неизвестность

Шаг первый. За стеклом

Взвыл ветер, стая воронов шумно взмахнула крыльями, под ногами задрожала земля – поезд Московского метрополитена начал движение на юг. Акияма Тору сжал губами тлеющую сигарету и лениво посмотрел в сторону ярко горящей красным «М». За годы жизни в Москве он так и не почувствовал, что город проникся к нему состраданием – даже шумный Токио в воспоминаниях выглядел более отзывчивым.

Сейчас он выдохнет дым, с клокочущим сердцем спустится в московское подземелье, займёт место на широкой платформе и даже не будет знать, чего на самом деле ждёт. Проблемы русских подростков казались Тору гораздо более серьёзными, чем его собственные. С малых лет ребята, которых он знал, зарабатывали себе на жизнь, в одиночку тянули учёбу и ворох личных проблем: к своим семнадцати успевали обзавестись романтическими отношениями и потерять их, иногда родить ребёнка или совершить несколько попыток самоубийства. И, если с последним в Японии дела обстояли ничуть не лучше, то первые пункты заставляли двадцатилетнего Тору чувствовать себя лишним. Снова.

Он сжал кулаки и приподнялся над скамейкой, туша сигарету о мусорный бак. Встать на ноги Тору не решился и, посмотрев на часы, с тяжёлым вдохом опустился на жёсткую поверхность. «Ты это перерастешь, всё наладится, будешь жить, как все». Тору послушно ждал, но с каждым годом, с каждой поездкой в метро и с каждой от и до выслушанной лекцией его вера в чужие слова неуклонно угасала.

«Не парься, – на сленговом русском, что иногда использовала его мать, – вспоминай беззаботное детство. Если раньше было хорошо, то и дальше будет. Слишком загоняешься по пустякам».

Тору не знал, насколько бессовестно считать дар жизни пустяком, поэтому послушно кивал и из года в год продолжал ждать чуда.

И чудеса случались. Как бы Тору ни упрямился в попытках не замечать очевидного, волшебство происходило каждый день, будто удерживая его от шага в пустоту. Собирать хрупкую надежду приходилось из мельчайших осколков побед и успехов, но ещё один прожитый день, месяц, год и десятилетие стоили приложенных усилий.

Тору глубоко вдохнул, поднял со скамейки рюкзак и, стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не растерять настрой, поспешил к станции.

Пути назад не было. Он сам выбрал дорогу, не предполагающую отступления, и полз по ней, стараясь сохранять достоинство.

Мать говорила держаться за счастье прошлого? Тору приходилось с хирургической точностью студента-медика тупым скальпелем выковыривать из воспоминаний моменты радости. Повернуться лицом к минувшему, чтобы заставить себя идти: отголоски безвозвратно ушедшего детства светили золотистым лучом, указывающим путь к будущему.

Как же беззаботен он был во сне.

Акияме Тору было четыре года, когда он впервые увидел сон. Цветные образы являлись ему и раньше, но не могли привлечь внимание.

Этот сон Тору запомнил надолго: застилающее небо облако и парящая на его фоне бабочка с чёрными крыльями. Раньше он никогда не встречал бабочек такого окраса; все они были бледными или, наоборот, слишком пёстрыми, и сливались с цветами, из которых пили нектар. Тору часто приходилось чувствовать себя бабочкой: он, словно грязная кухонная тряпка, впитывал настроение родителей и друзей – становился вялым, радостным, сильным или подавленным. Гримасы на его лице менялись чаще, чем он успевал это осознать. Стоило ему сблизиться с кем-то из людей, как он тотчас же примерял на себя маску нового знакомого, от эмоций и интересов до походки и вкусовых пристрастий. В компании вегетарианцев Тору не притрагивался к мясу и, более того, не мог смотреть на него без жалости: обжаренная до хрустящей корочки вывернутая наизнанку тушка не вызывала в нём никакого аппетита. Однако дома с семьёй он с удовольствием заталкивал в себя морепродукты и мясные деликатесы. Это казалось ему естественным ходом вещей: выживает не сильнейший, выживает – наиболее приспособленный.

Тору вовсе не был эмоциональным ребёнком; из эмоций он испытывал лишь страх, который прошил его от макушки до пят и вертел тонкокостным детским тельцем по своему желанию. Тору мог провести у зеркала до часа свободного времени, разглядывая пробор чёрных волос: ему постоянно казалось, что он неумолимо лысеет, и, если в душе с головы падало больше пары волосинок, это оборачивалось для него настоящей трагедией. О своих переживаниях Тору не говорил ни матери, ни отцу.

Акияма Ясуо, отец Тору, был человеком, мало заинтересованным в проблемах своей семьи. Мужем и отцом – Тору чувствовал это с самого раннего детства – Ясуо был лишь номинально. Вряд ли он знал, когда его сын и жена празднуют дни рождения, какую еду они предпочитают есть по праздникам и насколько Тору боится болезней. Он предпочитал откупиться деньгами на месяц вперёд и снова увлечься своим животом – в детстве Тору был уверен, что когда-то рос в утробе отца.

Его мать, Анна Николаевна, наоборот, большую часть времени была чем-то взволнованна. Тору считал, что именно поэтому родители по-прежнему состояли в браке: тревога матери умело разбавляла приторность безразличия отца.

Несмотря на это, Тору, привыкший довольствоваться малым, чувствовал, что с семьёй ему повезло. Мать, не японка по крови, привносила в дом чувство лёгкости и непринуждённости – в чужих же домах Тору чувствовал себя неуютно: консервативные взгляды протягивались по комнатам натянутой струной, грозящейся вот-вот лопнуть и выцарапать гостям глаза. Тору ценил свободу и независимость матери, но в глубине души презирал отца. Он совершенно не понимал его мотивов и считал себя вправе презирать то, что было недоступным его восприятию.

Ссоры в их семье случались редко, и в эти моменты межнациональный брак трещал по швам: ругательства на трёх языках сотрясали стены, по комнатам летали ножи и посуда; тарелки раскалывались на маленькие кусочки – один из таких после бурного скандала Тору нашёл у себя в ноге. Это заставило родителей примириться и больше не переходить к рукоприкладству. На самого Тору никогда не поднимали руку. Ни отец, ни мать не могли даже подумать о том, чтобы физически навредить сыну, поэтому они делали это иначе, с каждым годом выбирая всё более изощрённые способы.

Со временем Тору стал сомневаться в своих способностях: мать так сильно о нём беспокоилась, что он стал считать себя совершенно беспомощным. Что мог сделать мужчина, навязчиво опекаемый женщиной? Казалось, даже отец не получал от неё столько внимания и ласки. Тору считал это делом больным и безнадёжным.

Позже больным и безнадёжным он стал считать себя. Тору больше не мог ощущать тело частью окружающего мира и не мог управиться с данной ему в аренду кожаной машиной – он с детства безусловно верил в реинкарнацию и был уверен, что оболочку рано или поздно придётся вернуть владельцу.

С каждым днём внешний мир становился для Тору всё более серым, и у него никак не получалось разбавить эту серость. Он изо всех сил старался быть хорошим и правильным, чтобы не тревожить мать и не слышать её причитаний, но к десяти годам это стало приносить лишь ещё больше страданий, и он возненавидел даже мысль о том, чтобы быть кому-то полезным. Тору не мог справиться даже с собой, поэтому попытки справляться со взрослыми людьми, волей случая оказавшимися с ним под одной крышей, приводили только к разочарованию и нестерпимому желанию поскорее исчезнуть. Больше всего Тору хотел больше никогда не рождаться.

И интересовался он разве что своими снами, в которых, если бы не ласковые руки матери, будившей его по утрам, он мог бы проводить дни напролёт. Со временем Тору стал видеть всё более сложные картины, по настроению и внутреннему дыханию напоминающие работы Кандинского или Ротко. После таких снов Тору просыпался уставшим, но окрыленным.

В восемь лет, когда редкая ночь проходила без ставших привычными видений, Акияма Тору стал пробовать себя в рисовании. Его мать брезгливо косилась на полотна сына, а на все просьбы найти для него учителя отвечала твёрдым отказом. Тору близко к сердцу принимал замечания насчёт «цветных клякс, попусту переводящих бумагу», поэтому с трудом, но погасил в себе интерес к художественному искусству. Вместо этого он предусмотрительно тайком от родителей стал писать потешные стишки и рассказы, не претендующие на то, чтобы стать полноценными шедеврами. Свои же картины – он принципиально отказывался называть их рисунками или мазнёй – Тору хранил в нижнем ящике стола, куда точно не потянутся руки матери или отца. Подгнившие плоды искусства вскоре потеряли для него глубину прежнего интереса. Иногда он рассматривал их, тратя на это по нескольку часов в день, пока однажды его, сгорбленно сидящего за столом, не застала мать. Не было никакого смысла оправдываться: он позорно выдал себя и не имел возможности защититься.

– Лучше бы чем-то полезным занялся, – холодно сказала она, но ограничилась лишь словами. Укрывшись от её глаз, Тору затолкал картины обратно в ящик – углы листов заметно помялись и пошли волнами. Ему вдруг захотелось погрузиться в покачивающуюся синеву моря и никогда не вынырнуть на сушу.

Тору жалел, что не родился прекрасной длинноволосой русалкой с переливающимся на солнце хвостом и сверкающей чешуёй. Он мог бы вечерами взбираться на пологие камни и чарующей песнью заманивать моряков на дно и верную смерть. Тору хотел увидеть, как в глазах гордых и смелых мужчин, на которых он никогда не был и не будет похож, гаснет жизненный свет, как эмоция страсти и вожделения сменяется холодом обречённости и осознания собственной беспомощности. Подарить на прощание душевную ласку… но всё это было только глупыми девчачьими сказками. Никаких русалок, а тем более ходящих на грани с безумием мальчиков, ставших русалками, никто никогда не видел. Или видел, но тщательно скрывал.

Лучше бы и правда занялся чем-то полезным, – подумал Тору, закрыв глаза над красочно иллюстрированной книгой.

Проснулся он в затенённой комнате с чёрными стенами: с трудом можно было разглядеть окружающую обстановку, но над головой монотонно покачивалась спасительная лампочка – вокруг неё торчали оголённые провода, но ругаться на единственный источник света не приходилось.

Тору понял, что всё ещё спит. Он мог полностью контролировать себя: тело, послушное и гибкое, как пластилин, следовало каждой команде, а мысли были ясными и оставляли возможность анализа. Такого не случалось ранее, обычно Тору приходилось наблюдать за своими действиями со стороны, будучи не в силах на них повлиять. Краски быстро сменялись, стирались и образовывались вновь, загадочные образы наслаивались друг на друга, придавая снам притягательную незавершённость. Однако сейчас всё выглядело совершенно иначе: вокруг не было ни одного яркого пятна, способного вытянуть Тору в привычный абстрактный сюжет и унять нарастающую в груди тревогу. Сердце болезненно колотилось о рёбра, будто сдавленные тугим ремнём. Он хотел как можно быстрее проснуться.

Тору огляделся, надеясь обнаружить что-то, кроме начавшей моргать лампочки, но его по-прежнему окружала невнятная пустота. Он вытянул руку перед собой и захотел пересчитать пальцы, – тупая боль в мизинце становилась всё острее – но ладонь упёрлась в ледяное шершавое стекло. От неожиданности Тору вздрогнул, но сохранил самообладание, попытавшись понять, почему не заметил ничего раньше – вставшее перед ним полотно было матовым и не позволяло взглянуть на то, что стояло за ним. А за ним могло находиться что угодно, и от этого по спине Тору забегали крупные мурашки.

В помещении вдруг стало мучительно холодно, но проснуться не получалось. Тору теснее прижал к себе ворот домашней кофты, пытаясь получить желаемое тепло. Он попробовал ущипнуть себя за дрожащую руку и укусить внутреннюю поверхность щеки, но это не помогло и принесло лишнюю боль. На языке расплылся солёно-металлический вкус. Мизинец чувствовал себя всё хуже, но на нём не было следов повреждений. Тору тяжело вздохнул, опасаясь, что больше никогда не увидит мирных абстракций.

Лампочка закачалась с большей амплитудой, заскрипела и заискрила, подсвечивая матовое стекло с противоположной от Тору стороны. Это помогло ему разглядеть размытый силуэт человека. Нельзя было разобрать ни его возраста, ни национальности, но невысокий рост – всего на несколько сантиметров выше Тору – и тонкое, почти щуплое, тело подсказывали, что незнакомец, если и был старше, то ненамного. Лицо его было смазанным и не имело чётких границ, поэтому у Тору не было уверенности в том, что перед ним действительно находился человек, однако всего две пары конечностей успокаивали напряжённое воображение. Существо – Тору решил называть увиденное именно так – походило на мужчину или, вернее, мальчика, поэтому ворох прочитанных историй про женщин-ёкаев, пугающих сильнее всего, тяжёлым грузом упал с плеч. Возможно, существо знало, как помочь Тору выбраться из комнаты, поэтому ему следовало быть обходительным и вежливым.

Какое-то время мальчик стоял неподвижно, но стоило Тору сделать небольшой шаг ему навстречу, как он сразу же отпрыгнул назад.

– Тебе всё равно нельзя ко мне прикасаться, – голос существа подтвердил догадки Тору: перед ним был ребёнок. Ребёнок, говорящий на ломаном английском. Ребёнок, не разрешающий прикоснуться к нему даже через стекло.

С английским у Тору не было особых проблем: уровень по-прежнему оставлял желать лучшего, но его хватало для понимания беглой речи. Однако обстановка в целом заставляла испытывать ужасный дискомфорт. Он нахмурился, но вовремя спохватился и принёс горячие извинения, низко поклонившись. Он решил ждать, пока случится что-то, что внесёт ясность в происходящее, и надеяться, что это что-то его не убьёт.

Лампочка успокоила движения, затихла, и мальчик вдруг снова заговорил:

– Ты выглядишь как китаец, – он усмехнулся, но усмешка звучала добродушно, – такой вежливый. Мой прошлый друг был не таким. Но мне нравятся твои узкие глаза.

– Я японец. Тору. Акияма Тору, – добавил Тору, надеясь, что несовершенство его английского не разозлит существо.

Оно запретило прикасаться к нему, но об обратном никто не упоминал, поэтому стоило быть настороже. Кто знает, что произойдёт в следующее мгновение? Тору никогда не раскрывали истинные причины ночных смертей. Может быть, его бабушка встретила свой конец, потому что странный ребёнок за матовым стеклом откусил ей голову?

Посреди размышлений Тору вдруг замер: почему сон был на чужом языке? Он настолько перетрудился в изучении английского? Или ему стоило предположить, что стоящее перед ним «нечто» было живым? Но разве чудовище не могло быть всемогущим в пределах созданного им пространства и говорить на русском или японском? Или, выбрав английский, разве он был бы таким косноязычным? Значит, бояться неприятного сна стоило только из-за тревоги, которую он вызывал? Кажется, никто не откусит ему голову и не заставит вновь встречаться с дающей непрошенные советы бабушкой.

Он чувствовал себя растерянно, будто из глубины стен на него уставилось множество кроваво-красных глаз. «Зря сказал такую глупость», – подумал Тору. Не стоит распространяться о себе, если до сих пор не уверен в том, что перед тобой стоит. «Пусть это будет человек, даже не очень хороший, прошу, Ками-сама», – пронеслось в голове.

– Приятно, – сказал собеседник и, задумчиво промычав, продолжил, – только я не хочу, чтобы ты знал моё имя. А как тебе меня называть…Проблема.

– Проблема? – переспросил Тору.

– О нет, нет, только не зови меня проблемой, – посмеялся мальчик, – придумай что-нибудь своё, японское. Ты такой забавный, что даже не верится. Думал, мне вновь не повезёт.

Тору неопределённо кивнул.

– Юмэ, – прошептал он, – я буду звать тебя Юмэ, хорошо?

Если существо с лёгкостью описало его внешность, значит, могло видеть происходящее по эту сторону стекла. «Прошлый друг», о котором было вскользь упомянуто – что он имел в виду? Ещё одна жертва? Значит, глупость об откушенной голове вовсе не была глупостью? Тору не решался спросить, но даже через несколько минут, расслабившись в почти дружеской беседе, сгорал от любопытства.

– У тебя много вопросов, да? – мальчик посмеялся, и в этот раз в смехе его Тору услышал что-то недоброе. – Ты уже заскучал. Хочешь выбраться отсюда?

Тору сглотнул вязкую слюну. Во рту стало горько. Мизинец будто кольнуло булавкой – так остро, что перед глазами заплясали цветные звёзды.

– Я же сплю сейчас, да? – переспросил Тору, скорее, формально. В нереальности происходящего он ни на минуту не сомневался.

– И я сплю, что ж теперь? Ты впервые видишь такие сны? Обычно сюда попадают только те, кто давно практикуют…но ладно. Что тебе вообще снится обычно?

– Цвета, – ответил Тору, – похожие на картины, очень яркие. Динамичные даже, – добавил он. – А что практикуют?

Юмэ не был ёкаем, не был японцем и не был англоязычным человеком. Теперь же оказывалось, что он не был плодом воображения Тору. Но не могли же два разных человека с – возможно – противоположных концов Земли встретиться во сне у несуразного стекла и начать общаться друг с другом, как заключённые? Не могли. Определённо не могли, он же не сумасшедший! Поэтому Юмэ был всего лишь частью внутреннего мира Тору. Просто случайностью, всплывшей на поверхность из-за нервного перенапряжения. До этого момента он пытался лучше узнать случайного собеседника из страха за свою жизнь, но сейчас в нём преобладал неподдельный интерес: впредь он будет относиться к Юмэ как к настоящему человеку из уважения к своей душе, породившей его в такой странной форме.

– Скучно, в общем, я понял, – Юмэ громко зевнул и, казалось, потянулся. На вопрос не ответил. Его длинные руки двигались в непривычно хаотичном ритме, и это отсылало Тору к красочным полотнам, по которым он успел соскучиться.

– Я даже рисовал их, только показать не смогу, – Тору подавил рефлекторно просящуюся наружу зевоту.

– Ну это ты преувеличиваешь, что не сможешь, но пока что рано, – несколько отрешённо сказал Юмэ. Казалось, в душе его поселилась тоска. – Вдруг с тобой что-то случится, а я тебе нарассказываю?

– Это самый странный сон. Ничего не понимаю. Мама говорит, что я чудак.

– Думаешь, нет?

– Думаю.

– Ну и что с того? Хоть бы и чудак. Кто сказал, что это плохо?

– Она беспокоится обо мне, пока я не говорю ей чего-то важного. Когда говорю важное, она молчит, – продолжил Тору.

Раз Юмэ не был ёкаем, значит, можно было говорить любую глупость, которая приходила в голову. Разве другу нельзя рассказать всё, что скопилось на душе? Тем более если друг был воображаемым и говорил на смешном английском. Конечно, Юмэ обладал только теми знаниями, которые давал ему Тору. Тору вдруг ощутил нечто странное, расплывшееся под сдавленными рёбрами. Он не знал, как описать это чувство, но мог с уверенностью сказать, что оно было более приятным, чем объятия матери перед сном. Более мягким и спокойным – после него не казалось, что вот-вот случится страшное.

Он говорил это, находясь в плену у ребёнка, которого сам же и выдумал. Наедине с собой Тору и вправду было комфортнее, чем в шуме домашней суеты; здесь, под мигающей лампочкой, с дрожащими от холода пальцами и гудящей от тишины голове, не было места беспокойству и безразличию. Не было интриги их решений. Не было ничего, чему Тору был бы не рад. Присутствие Юмэ он готов был потерпеть, как малозначимую помеху при прокрутке любимого диска. В конце концов, он наверняка сосуществовал с ним долгие годы.

К своему удивлению, Тору больше не хотел просыпаться – тревожное ощущение, возникшее при виде давящей темноты стен, оказалось ранее недоступным, далёким и притягивающим чувством безопасности. Здесь, в глубине своих истинных мыслей, не заглушаемых порядками и принципами, он имел свободу, о которой мечтал с того момента, как смог разглядеть проросшую в сердцевину семьи плесневую бляшку. Тору, наконец, почувствовал себя хозяином своей жизни.

Он ещё раз посмотрел на размытое изображение своего слушателя. «Кем бы ты ни был, Юмэ-кун, ты первый слышишь голос моей воли».

И кто-то одёрнул его за плечо.

Шаг второй. Решить самому

После этого случая Тору больше не видел Юмэ во снах, но признавался себе, что иногда тосковал по их  разговорам. Ночи снова светились яркими цветами, пятна рябили перед глазами, а утро встречало свежестью. Он снова стал рисовать, теперь не попадаясь матери на глаза. Отец удивительным для Тору образом мог не замечать разложенных у него на столе кистей и игнорировать иногда остающиеся на лице пятна краски.

В один из вечеров Тору пришлось нарисовать почти полноценный пейзаж: краска разлилась на ковёр, оставив на нём не смывающееся, до безобразного огромное пятно. Тору так боялся вновь столкнуться с вопросами матери, что предпочёл на опережение заняться чем-то полезным. Так его коллекция пополнилась ещё одной работой: на взгляд Тору, скучным и унылым изображением искусственной природы.

– Ты всё-таки такой талантливый, – вздохнула мать, наткнувшись на картину, –  а за ковёр даже не думай переживать, ерунда. Ой, хоть в рамку вешай, – продолжила она, разглядывая сморщенный лист, – или мы так и сделаем?

– Пусть лучше у меня полежит, – ответил Тору. За посредственный рисунок ему было стыдно.

– Среди твоего хлама? – подведённые черным брови матери недовольно взлетели вверх, Тору проводил их, как взмывающую в небо стаю птиц. – Как же ты так себя не уважаешь? Талантливый парень, а можешь остаться в дураках из-за своей скромности – японскую кровь не вымоешь даже заслуженной похвалой. Ладно, как скажешь. Но зря ты упрямишься.

– Спасибо, мам.

Тору на секунду представил, как мать проводит гостей в зал и невзначай кивает в сторону пейзажа: «Это мой сын нарисовал. Конечно, это всё заслуга Ясуо, Тору очень повезло с отцом». По коже побежали мурашки, а спину скрутило нечитаемым отвращением.

В ночь после разговора с матерью Тору долго не мог заснуть. Перед глазами то и дело появлялись горящие листы бумаги: краски пейзажа съедались языками пламени и осыпались на испачканный ковёр безжизненным пеплом. Сердце колотилось в груди, будто бешеное: хаотично билось о рёбра и не давало спокойно дышать. Вдохи выходили короткими, выдохи – рваными и срывающимися, из-за чего у Тору закружилась голова. Погрязшие в темноте предметы запрыгали перед глазами, руки и ноги потяжелели, покрылись колючими мурашками и почти потеряли чувствительность. В ужасе, объятый мыслями о смерти, Тору вскочил с кровати и принялся метаться по комнате из стороны в сторону, больше всего надеясь, что звук шагов не разбудит чутко спящую мать. Если она зайдёт в комнату и увидит его униженным перед лицом смерти, это будет худший из возможных концов. Никогда раньше смерть не казалась Тору настолько могущественной; долгое время он относился к ней, как к неизбежному недоразумению и помехе, встроенной в мироздание для избавления от вдруг сбившихся с истинного пути душ. Тору не считал себя сбившимся с пути, поэтому скорый конец воспринимался им как обидная несправедливость, с которой придётся смириться. Осознание своей беспомощности перед возможностью чувствовать, как сердце заходится в агонии, а ноги не слушаются из-за напряжения, причиняло так много душевной боли и страдания, что Тору казалось, будто он вот-вот захлебнётся в избытке эмоций. Изо всех сил он пытался вынырнуть, вдохнуть поглубже, но лёгкие наполнялись едкой водой, от которой не было спасения. Перспектива быть утопленным внутри самого себя вдруг показалась ему благородной.

Тору хватался за мебель, ища в ней спасительную опору, молил по помощи всё: от занавесок до пролетевшей за окном ночной птицы. Он никогда не сможет переродиться, если мать будет провожать его в новую жизнь и если её тёплая рука будет последним, к чему он прикоснётся. Даже с присутствием отца смириться было бы проще. Лучше бы это был он. Лучше бы не было никого, только столпившиеся над домом звёзды, решившие посмотреть прощальный танец неудавшегося художника.

Тору почувствовал, как схватился за руку смерти. И, ощутив на щеках её ледяное дыхание, вдруг понял, что страх стал отступать. Сердцебиение начало замедляться, пот больше не стекал по спине, руки стали дрожать крупнее, отпуская скопившееся напряжение. Комната стала привычно серой, плакат улыбался со стены.

Смерть вышла за дверь или спустилась по оконной раме – Тору было неважно. Он шумно упал лицом в подушку и вымученно простонал.

Постараться заснуть. Сон. Во сне его никто не заберёт, а если смерти будет суждено случиться, то она навсегда оставит его среди красочных изображений и никогда не позволит матери прикоснуться к остывающему телу.

Тору не заметил, как сведённые усталостью мышцы расслабились, и он погрузился в сон.

Комната. Его встретила всё та же полупустая комната. В этот раз она не вызвала у него ни настороженности, ни испуга. Он прошёлся по её периметру увереннее, чем наступал на татами в собственном доме. Подойдя вплотную к матовому стеклу, он дотронулся до него: поверхность была тёплой, на пальцах оставалась мелкая крошка твёрдой пыли. На чём держалась эта массивная конструкция? В стене не было никаких отверстий, через которые стекло могло бы выдвигаться внутрь комнаты. Не было и поддерживающих его в воздухе крючков.

Если тот сон был порождением подсознания, то почему сейчас ничего не изменилось? Тору хорошо помнил этот вид: та же покачивающаяся лампочка, то же стекло, те же стены – от форм до тончайших оттенков. Отличие было одно, но оно сразу перетянуло на себя внимание: в этот раз в комнате не было Юмэ.

Обстановка не пугала неизвестностью, рядом не было никого постороннего, способного сделать что-то непредсказуемое. Тору почувствовал себя спокойнее, сел на пол, прислонился спиной к стене и прикрыл глаза. Возможно ли заснуть, если уже спишь? Как бы ощущался сон во сне? Он смело предавался размышлениям, но вдруг распахнул глаза: стекло вздрогнуло и за ним показался знакомый силуэт. Юмэ вновь сумел его напугать. Тору приятно взбодрился и рефлекторно одёрнул ворот ночной одежды – при посторонних хотелось выглядеть соответствующе.

– Спишь? – на мгновение Тору показалось, что его английский стал чище.

– А во сне можно спать?

– В этом сне можно всё, – уверенно сказал Юмэ, – ну почти. А чего ты напряжённый такой? Я за стеклом, тронуть или побить тебя не смогу.

– Лучше расскажи про сон во сне, – отмахнулся Тору. Ему вновь начало казаться, что Юмэ не был исключительно образом подсознания, а рассказывать о себе незнакомцам из жуткой комнаты не хотелось.

– Вообще-то, я тебя ждал, – нарочито обиженно сказал Юмэ, – как невежливо.

– Извини, – ответил Тору. – Так всё же?

– Да ну тебя, – силуэт махнул рукой и зашагал из стороны в сторону, – хочешь правила? Можно и спать. А вот есть и пить нельзя, наверное. Ну я не пробовал, во всяком случае. И не вздумай тут обмочиться, чтобы что-то проверить. И выглядеть будешь по-дурацки, если ляжешь в кровать в розовой детской пижаме. Но, в принципе, представить на себе можешь что угодно, если силёнок хватит. Но раз ты так легко собой управляешь, то всё в порядке.

– Хочешь сказать, что ты в самом деле не моё подсознание? Ведёшь себя, как живой.

– Я живой, – посмеялся Юмэ, – наверное, живой. Как это вообще понять? Где граница? Вот ты, например, живой?

– Живой.

– А почему?

– Потому что дышу, потому что сердце бьётся…там…

– А чего так быстро бьётся-то? – спросил Юмэ. – Я тебе рассказал, а ты не ответил. Случилось чего? Я ждал тебя, специально искал.

– Меня? А как «искал»?

– А это уже потом. Не хочешь говорить – не настаиваю, но обидеться могу. И больше вообще ничего не расскажу, а ты с ума сойдёшь от вопросов.

– Я просто не знаю, как объяснить, – начал оправдываться Тору. К своему удивлению, не из страха – ему в самом деле не хотелось обидеть Юмэ. Юмэ представлялся ему глубоко несчастным и обделённым вниманием ребёнком. Может быть, даже сиротой или нищим. Жаль, нельзя было разглядеть его одежду. И, хотя в пользу того, что Юмэ был подавлен, не говорили ни его частые шутки, ни беглая речь, Тору чувствовал свою правоту. Что-то в настроении Юмэ подсказывало, что он не мог ошибаться на его счёт.

– Поругался с кем-то? Или что-то с учёбой? Какие у японских детишек проблемы?

– Я собирался спать, а потом вдруг стало не по себе, – объяснил Тору, – не знаю.

– Там, где я живу, люди страдают от родителей, учёбы и работы. При том, что большую часть жизни проводят с семьёй, в школах и на работе. Круговорот несчастных людей, которые рожают и воспитывают новых несчастных людей.

– Мне жаль, – Тору сказал первое, о чём подумал. Значит, он всё же был прав.

– Ты не подумай неправильно, – прервал его Юмэ, – я счастлив. Я не в этом круговороте. В серых домах можно сделать яркий ремонт, понимаешь? И я делаю. В том числе, здесь. Радостный я говорю с унылым тобой, и ты, даже если пока не понимаешь этого, становишься немного счастливее. Ты спрашивал, как я искал тебя. Я не скажу, как, но уже ответил, почему. Не подумай, что ты какой-то особенный, сильно интересный или что-то в этом духе. Страшно не люблю унылые морды, ты уж прости. А если не люблю, то буду что-то решать. Не понимаю, как жить всегда недовольным и жаловаться, не поднимая зад с кровати. Только мне чуть больше свезло: я могу решать, лёжа. Во сне, если говорить точнее, – Юмэ чуть сдавленно хихикнул. Совершенно искренне и светло.

– А где ты живёшь?

– Не скажу, – голос Юмэ похолодел.

– Но я же тебе сказал.

– А я не могу, – ответил Юмэ, – расскажу, если захочу. Сейчас не хочу. Говорил же, не люблю унылых. Почему я должен тебе что-то рассказывать?

Тору пожал плечами. В самом деле, почему он ожидал ответа? Если Юмэ был частью подсознания, ответ уже был известен, но, если он действительно мистически общался во сне с настоящим человеком, то ему не стоило на что-то рассчитывать.

– В прошлый раз ты намекал, что я смогу показать тебе картины, – вспомнил Тору, – но я не могу сделать это во сне.

– Это другое, – ответил Юмэ, – ты научишься чуть позже. Эти картины же, говоря совсем грубо, продукт твоего ума? Как и сон. Научишься визуализировать и сможешь показать. Да хоть на стены повесить и галерею тут устроить. Ты бывал в картинных галереях?

– Бывал, – кивнул Тору.

– Я тоже. Так скучно-скучно, ходишь мимо рядов и залов, делаешь вид, что ценитель и что-то смыслишь, а потом врезаешься взглядом в какое-нибудь чудное полотно и, уже взаправду, видишь в нём что-то. И уже, вроде бы, не дурак, и никто не может смотреть на тебя снисходительно. Только спросят потом: «А какая картина больше всего понравилась?», а ты так увлёкся мазками и линиями, что ни автора, ни названия не запомнил. И тебя снова могут назвать дураком. И так по кругу.

– Тогда галереи похожи на жизнь.

– На чью?

– На всякую, наверное, но на мою точно, – сказал Тору, тяжело отрывая спину от стены, – тоже скучно, ходишь вокруг, а сути не видишь. Только я вот свою картину, чтобы перестать быть дураком, не нашёл ещё.

– Успеется ещё, – безразлично бросил Юмэ, – ты же совсем молодой. Не умри раньше времени, вот и всё.

– Так легко, – вздохнул Тору, – не умереть. Но умирают же.

– Так ты же считаешь себя особенным? – заметил Юмэ.

– Ничего я не считаю, – фыркнул Тору. Осмелел, к собственной радости.

– Да ты с таким напыщенным видом спросил, как я тебя искал. Прям как петух надулся. – посмеялся Юмэ. – Я, кстати, сам на это стекло злюсь. Хочу потрогать твои щёчки.

– Что? – Тору едва не поперхнулся воздухом.

– Они кажутся мягкими, – объяснил Юмэ, – ты же азиат, у азиатов всегда мягкие щёчки.

Мягкими… Кажутся мягкими? Тору никогда не считал свои щёки мягкими. Значило ли это, что Юмэ был настоящим? Неужели где-то в самом деле существовал человек, видящий те же сны, что и он? Как они могли столкнуться? Как оказались зажатыми в мрачных стенах и разделёнными стеклом без возможности открыться друг другу? И сколько на свете было таких, как они? Юмэ, кажется, упоминал кого-то из прошлого… Кажется. Тору сомневался: память то и дело подкидывала ему странные сюжеты, о которых он не имел представления. Будто фрагменты прошлых жизней, нанизанных на нити древнего и современного, сплетенные в тугой канат.

– Ты говорил со многими здесь? – спросил Тору.

– Едва ли существует много таких, не думаешь?

– Может быть, мы виделись в прошлой жизни, – вслух предположил Тору, но почти сразу пожалел о своём решении. Не стоило говорить о реинкарнации с, предположительно, западным человеком – там такое выступает только в качестве поводов для шуток.

– Я был мотыльком, – заинтересованно ответил Юмэ. В его голосе Тору услышал воспрянувшую жизнь: точно мотылёк, из последних сил летящий на свет. – Лохматым и дурным. Залетал в чужие окна, врезался в настольные лампы, обжигался и слеп.

– А я думаю, что часто плавал по реке Ганг, – смутившись, сказал Тору, – в Индии которая. Длинная лодка, я забыл название. Но ты понимаешь, наверное. И вот я плыву, и так хорошо на душе. Вообще воду люблю. Она притягивает и очищает.

– И трупной вони не боишься?

– Не боюсь.

– Поэтому такой унылый? Прямо как в прошлой жизни, – ответил Юмэ. Он поднял руки вверх, суставы издали противный хруст. – То есть трупная вонь – нормально, а как похрустеть, так ты с отвращением смотришь, да, неженка? Во сне, кстати, так можно. Не у всех получается, но интересно.

– Я не с отвращением, – оправдался Тору. – Но честно, не думал, что смогу поговорить с тобой о прошлых жизнях. Ты же говорил всерьёз?

– А я не похож на мотылька? – переспросил Юмэ.

– Похож.

– Ну вот и всё.

Тору улыбнулся, представив, как бы это, должно быть, неловко выглядело наяву. Мама была бы рада увидеть его улыбающимся во сне. Она бы точно подумала, что ему снова снятся «…глупые картинки, на которые попусту тратится так много времени!» Однако Тору чувствовал, что в этот раз вышел на другой уровень. Теперь его ночная жизнь не могла быть прежней: в ярких красках всегда будет мерещиться уродливая лампочка и отблески матового стекла. И грязные стены, уже не такие мрачные и давящие.

Тору стал видеть Юмэ почти каждую ночь. Он никак не мог разобраться в часовых поясах, хотя очень старался: ложился спать в разное время или не ложился вовсе, отключаясь под утро. Но Юмэ каждый раз был рядом. Тору в шутку спрашивал, просыпается ли он хотя бы иногда и всё больше сомневался в реальности происходящего и здравости своего рассудка. Слышать голоса в голове – серьёзный симптом. Тору искал в интернете причины своего помешательства и каждый раз не успевал заметить, как переключался на изучение культуры европейских стран: гораздо больше ему хотелось узнать родину Юмэ.

Если он был болен, то уже ничего не мог с собой поделать. Таблеток Тору опасался, в фильмах от них нельзя было ждать ничего хорошего. Жизнь – тоже фильм, пусть и немного более сложный и глупый. В отзывах ей бы точно поставили самую низкую оценку, обвинив при этом режиссёра в нелогичности и непоследовательности.

«Ничего я не сумасшедший, – убеждал себя Тору, – Юмэ говорил, что мы просто немного особенные. Индийский странник и мотылёк, случайно встретившиеся во сне. Моя жизнь была слишком скучной, чтобы бежать от возможности почувствовать себя понятым и, кажется, счастливым».

Тору осёкся. Счастливым? Он в самом деле ощущал счастье? Как можно было описать это чувство? Поначалу трепет в груди и покалывание в голове он списывал на неудобную позу для сна, однако это не могло повторяться раз за разом. Юмэ, когда-то выглядевший пугающе, шутил, смеялся, рассказывал истории из своей жизни и больше не мог казаться чудовище. К сожалению для Тору, истории были очень хорошо продуманы: он не мог зацепиться ни за одну деталь, которая позволила бы узнать о Юмэ чуть больше.

Тору пугала такая настойчивость со своей стороны. Он чувствовал, как вторгается в чужое личное пространство, но не испытывал стыда. Русская мать могла бы гордиться его смелостью, отец – тяжело вздыхать в ответ на результаты её безобразного воспитания.

Прошлой ночью Юмэ обещал научить его визуализации и показать что-то очень интересное. Они не виделись несколько дней после этого, но ожидание отзывалась у Тору волнением и приятным беспокойством: все дни он не мог найти себе места, суетился, вытирая вспотевшие ладони о штаны, и совершенно не вникал в происходящее. Впервые за последнее время получил от учителя замечание за рассеянность, пропустил обед, перекусив пресной рисовой лепёшкой, и никак не мог взяться за домашнее задание. Мысли то и дело перескакивали к предстоящей ночи и, хотя Тору не знал, когда всё случится, каждый раз ему казалось, что момент вот-вот настанет. Когда, если не сегодня?

По одному заданию в час – концентрация достигла критического уровня, строчки приходилось перечитывать столько раз, что пора было запомнить их наизусть. Но нет. Тору не мог повторить даже первые два слова и, в нетерпении покачивая ногой, ждал, когда родители скажут ему ложиться в кровать. Он с радостью лёг бы уже сейчас, но мать наверняка заподозрила бы у него какую-нибудь болезнь. Пропустил обед, лёг раньше спать – определённо, его поразил серьёзный недуг. В таком случае его бы будили несколько раз за ночь, подсовывали градусники и лекарства. Тору не хотел отвлекаться, визуализация манила неизвестностью – сделать свои мысли материальными казалось прекрасной идеей. На всякий случай, Тору ощупал лоб – жара не было. Живот мягкий. Горло ничуть не красное. Ему не стоило беспокоиться.

– Тору, пора ужинать, – с кухни донёсся голос матери. Тору вздрогнул, но с удовольствием убрал учебник в ящик и присоединился к родителям.

Еда отвлекала от беспокойства, Тору лениво жевал и старался растянуть трапезу, но, столкнувшись с тяжёлым и укоризненным взглядом отца, с трудом проглотил вставший в горле комок.

– В школе всё хорошо? – спросила мать. – Ты выглядишь грустным. Поругался с одноклассниками?

– Я в порядке, – ответил Тору, – просто думаю над заданием.

Тору был вынужден как можно быстрее выйти из-за стола. Ему нужно было успеть вернуться в комнату до того, как мать начнёт расспрашивать его об учёбе. Он так и не наелся, желудок недовольно урчал и ввергал в уныние. Ни еды, ни спокойствия – постепенно дом начинал казаться тюрьмой, из которой всё чаще хотелось сбежать в сон. Тесная и едва освещённая комната становилась роднее просторной квартиры, а Юмэ – ближе любимых родителей.

Тору замечал, что с каждым разом мог рассказать Юмэ всё больше и больше, он не боялся ни осуждения, ни тревоги, потому что никогда не сталкивался с ними во сне.

Юмэ был противоположностью Тору и его привычного уклада; ненавидящий уныние и тоску, он мог превратить любой разговор в увлекательное путешествие. Тору осознавал, что стал считать Юмэ своим другом, понимал, что у него появился тот, с кем можно поговорить по душам, не боясь быть задушенным страхами. У кого не было воображаемого друга? Только Юмэ был настоящим, а значит, Тору не мог считать себя сумасшедшим.

Он улыбнулся. Может быть, судьбоносная встреча стала началом нового пути?

Разве он осмелился бы заговорить с кем-то без толстого стекла? Разве мог, дрожа изнутри, позволить кому-то прикоснуться к своему внутреннему миру? Во сне он чувствовал себя защищённым. Защищённым от злости и насмешек безумцем. И это чувство ему действительно нравилось.

Юмэ понимал его почти без слов, по выражению лица считывал настроение и предугадывал эмоции. Тору не хотел связываться с людьми, перед которыми нужно было постепенно раскрываться, проникать в их внутренний мир и впускать их в свой. С Юмэ было иначе, а значит, у Тору по-прежнему была надежда на лучшее.

На улице стемнело: Тору смотрел в окно, не в силах лечь спать. Он так долго ждал этого момента, но сейчас, оказавшись от него в одном шаге, не мог решиться прервать внутренний трепет.

Фонари блестели вдалеке, ложась бисером на влажный асфальт. Тору понял, что пейзаж выглядел размытым и мутным. Люди казались расплющенными на земле жирными точками – уже нельзя было разглядеть детали их одежды, поэтому оставалось лишь фантазировать и мечтать. Когда он успел так сильно испортить зрение?

Тору потёр глаза и зевнул. Юмэ, наверное, уже ждал его в той комнате. Он всегда ждал, и Тору до сих пор не смог узнать его часовой пояс. В следующий раз, когда матери не будет дома, он обязательно ляжет спать днём или ранним утром.

Тору лёг в кровать, но сон не шёл ни в одну уставшую мышцу. Стоило дрёме приблизиться, как его подкидывало на постели и возвращало в потерявшую краски реальность. Городской шум увлекал, но не мог заменить расслабленность сна. Тору ворочался с боку на бок, пытаясь принять более удобное положение, но все попытки были тщетными: одеяло лезло в лицо, складки пижамы вжималась в рёбра и не давали дышать, становилось то невыносимо жарко, то мучительно холодно, мешали волосы и даже собственная кожа. Тору несколько раз вставал, нервно ходил по комнате, кусал губы до крови, стучал себе по щекам, но ни одно действие не имело эффекта. Его тело было совершенно глухо и, даже когда ноги заплетались от бессилия, оно отворачивалось от желанного сна. Лежать было невозможно: каждую косточку ломило от обиды и переживаний. Тору следил за молчаливыми звёздами и думал о том, что сейчас мог бы показывать Юмэ картины. Подумать только! Его труд был бы оценён по достоинству впервые за много лет. Разве это не подарок судьбы? Но вместо этого он, как малое дитя, оторвавшееся от материнской груди, крутился в кровати и из последних сил пытался заснуть. Как же жалко это, должно быть, выглядело со стороны. Юмэ был прав: Тору был безнадёжно унылым человеком.

Он едва не взвыл от досады, когда понял, что за окном начало светать. Тору чувствовал себя так, будто праздничный торт, о котором он мечтал больше месяца, выскользнул из рук и растянулся по полу неуклюжей массой.

Он хотел спать. Хотел есть и, конечно, показать Юмэ свои картины.

Поняв, что поспать не получится, Тору сел у окна и начал рассматривать рассветный пейзаж: солнце медленно поднималось над горизонтом, розовые лучи лизали здания, путались в проводах и так отражались от стёкол, что пуговчатых светил становилось в десятки раз больше. Тору насчитал пять солнц, потом сбился и бросил эту затею. Он прислонился лбом к стеклу, поняв, что за то время, что он не виделся с Юмэ, разлука стала тоскливой. Он скучал по случайно обретённому другу. И если бы стекло, разделяющее их, было таким же прозрачным…

Как на самом деле выглядел Юмэ? Тору хотел узнать хоть что-то, что могло бы приблизить его к нему. Он доверял Юмэ, но эта скрытность всё чаще заставляла его сомневаться в своих решениях. Он был так далеко, поэтому не мог причинить вреда. Тору нечего было бояться, но он не мог унять внутреннюю дрожь. Ему срочно нужно было поговорить с Юмэ. Сегодня. Сегодня ночью он сделает это и закончит череду мучений неуверенности.

Тору с трудом держал глаза открытыми. День тянулся нарочито медленно, минута ощущалась часом, а час – вечностью. В голове стояла звенящая пустота. Голоса людей казались навязчивыми и громкими, любые резкие движения вызывали головную боль и желание приложиться лбом о стену. Ночь должна была всё исправить. В этот раз нельзя было полагаться лишь на волю случая.

«В этот раз я должен решить всё сам», – подумал Тору и, пользуясь тем, что матери до сих пор не было дома, принял найденное в домашней аптечке снотворное.

В эту ночь Тору не видел снов. Утром, с трудом открыв глаза, он понял, что вновь упустил свой шанс. Ему казалось, что его голову окунули в наполненное желе ведро – до того тяжелой и помутившейся она была.

Шаг третий. Чужой

Шум приближающегося поезда заставил Тору вздрогнуть. На стене тоннеля показался отблеск белёсого света, а вскоре весь состав проскочил мимо десятков глаз, ожидающих его хвоста. Тору сделал шаг внутрь; места были заняты, и лишь между льнущими друг к другу громоздкими телами скромно выглядывало обтянутое кожей сиденье.

Тору оглянулся в толпе: множество чужих лиц, застывших в нерешительности, уже смотрели на него с осуждением. Сжав в кармане кассовый чек, за несколько резких движений он сел на кресло и спиной почувствовал его немую поддержку. Рубашка прилипла к влажной коже, едва не дотягиваясь до сердца. Сколько из стоящих напротив могли бы оказаться на его месте, если бы не строили лишних догадок? Почему кому-то всегда удаётся занять свободное место? Почему кто-то всегда замечает и видит больше?

Тору чувствовал, что упускает что-то, лежащее прямо у него под носом. Он ощущал исходящий от сомнительного «что-то» запах и теплоту чужого тела. Тору не давал ему официального имени или любых опознавательных символов – назвать «нечто» большим, чем Нечто, значило создать ярлык и новую систему координат. В его голове было слишком много схем, начинавших искрить при любой дополнительной нагрузке.

Тору не хотел ставить перед собой новые задачи, на решение которых время находилось только между вторым по счёту «домой – и спать». Он пошёл на компромисс с неожиданно увлёкшей его идеей: сосуществовать, не влезая в личное пространство друг друга. «Нечто» легко пошло на сделку с совестью и действительно предпочло залечь на дно: какая из систем отвечала за его молчание, Тору не знал и в ближайшее время знать не хотел. Он моргнул, и наваждение бесследно растворилось, не оставив после себя даже пары волокон мыслительной жвачки.

Поезд проскрипел, приблизившись к платформе. Окаймляющие двери неоново-красные полосы замигали, растянулись и выпустили наружу рвотный поток людей. Дышать стало чуть легче: Тору надеялся насытиться посвежевшим воздухом. Запах подземной сырости сразу стал острее и опустился в лёгкие невидимой дымкой. Тору прислонился спиной к прохладе мраморной колонны, наблюдая, как постепенно рассасывается пробка из разнорослых рук и ног.

– Эй, Тору! – его окликнул знакомый голос. Тору повернулся на звук и с трудом удержался на ногах, с едва скрываемым недовольством глядя на влетевшего в него одногруппника. – А ты не торопишься, я смотрю.

– И тебе доброго утра, – Тору зашагал в сторону эскалатора. При друзьях и знакомых ему приходилось вести себя незаметно и неброско. Он чувствовал, как к лицу и конечностям прилипает засыхающая глина, держащая под замком эмоции и плещущееся на дне отчаяние – укрыться представлялось возможным только в одежде, но и та в толпе людей казалась до прозрачности тонкой. Тору был совершенно голым, голым воспринимался и, преисполненный в бесстыдстве, не пытался прикрыть естество.

Хоть он и не мог похвастаться неординарностью, но все попытки казаться обычным приводили к ещё большей чудаковатости и вычурности. Каких трудов могло стоить следование за остатками прошедших людей, копирование их жестов и взглядов? Тору не знал, но очень старался соответствовать, чувствуя свой долг перед появившимся из ниоткуда товарищем. Дежурная полуулыбка заставила лицо дребезжать от напряжения, и Тору бросил затею казаться дружелюбным до того, как мышцы свело судорогой. Видеть Юру он был не рад. Он был бы не рад видеть любого из своих знакомых – находиться с ними в метро было подобно пытке: именно подземелье ломало выстраивающийся месяцами образ безжалостнее всего.

Юра был хорошим приятелем. У него были забавные светлые волосы, – чуть короче, чем у самого Тору. Он мог долго наблюдать, как они подпрыгивают при ходьбе, и это почти всегда позволяло отвлечься. Вверх-вниз, вверх-вниз – и несколько прядей всегда выбивалось из пробора. Стеклянных голубых глаз Тору опасался, но всё равно находил их привлекательными – весь Юра был похож на сбежавшее с экрана или с книжных страниц клише.  Тору даже мог назвать его другом, преданным и внимательным, готовым выслушать и поддержать, жизнерадостным и активным – настолько, что иногда кружилась голова от количества произнесённых им слов и совершённых действий. Если Тору молчал, Юра говорил, если Тору говорил, Юра говорил громче, но совершенно не вызывал злости. Тору не злился на него, а вне тоннелей метро и подземных переплетений был рад слышать его как человека, дающего надежду на то, что жизнь может быть или хотя бы казаться счастливой.

Поднимающиеся вверх ступени вызывали неприятный укол тревоги, но поймать неизвестно где возникшее и куда уходящее чувство не представлялось возможным: Юра не умолкая болтал что-то про вчерашний день и про то, как всё ему, в общем-то, ужасно надоело и пора бы как-то выходить на каникулы, но до них ещё экзамены и три полных учебных месяца. И Тору в этой суете хватало лишь на то, чтобы думать, как у Юры не заплетался язык. Его губы двигались забавно – Тору, сравнивая, провёл языком по своим. Точно не такие сухие и тонкие.

– …да у меня долгов куча и отработок, – он продолжал жаловаться, а Тору – сочувственно кивать, боясь, что ему зададут неожиданный вопрос, который тотчас раскусит его безразличие.

На секунду Тору стало неловко, но вскоре эскалатор скрипнул и зажевал чувство между зубастых ступеней.

То, о чём говорил Юра, звучало для Тору подобно пению птиц или лекции по медицинской статистике – нельзя было наделить смыслом ни звука, но всё звучало настолько гармонично, что нельзя было даже подумать отвлечься на такую незначительную деталь, как смысл.

Тору, будучи уверенным в завершённости своего становления, давно решил для себя, что самостоятельно сделает один из важнейших выборов своей жизни: он уйдёт из неё по собственному желанию, не дожидаясь позволения свыше. Пускай он ценил подаренные возможности, но видел в этом кульминацию существования, жирную точку и единственный верный вариант. В действительности, Тору был несколько обеспокоен возможностью перетянуть на заключение внимание с основного рассказа, но пресный рассказ было необходимо приправить острой и яркой концовкой, чтобы дать ему шанс на спасение.

Когда перед тобой открывается подобная перспектива, вряд ли духу хватит места на размышления о мелочах. Тору решил брать от оставшейся жизни только то, что находил привлекательным. Любое его действие было заведомо обречено на провал – какой толк в действиях повседневности для такого, как Тору, если все они имеют под собой опору в виде будущего? Если опора представлялась смертью, то ситуация становилась совсем плачевной. Смерть ради жизни казалась поэтичным продолжением, но как можно было оправдать жизнь ради смерти? Он попросту мешал небу бросать на землю солнечные лучи.

Осознание неизбежности кончины служила для Тору успокоением – он вспоминал о своем решении всякий раз, когда голова заполнялась ненужными мыслями. Он будто макал чистую кисточку в перепачканную красками воду, поднимая со дна взвесь цвета, обращающегося серой пылью при всяком прикосновении. В его жизни оставалось место для страха и сомнений, но и они отходили на второй план – что могло угрожать уже обречённому на смерть?

Не подавая вида, Тору считал себя на порядок измождённее сверстников – мальчик, выросший едва ли не в теплице, как хрупкий цветок, рассуждал об усталости и тоске. Каждому было известно о предстоящей гибели, говорить о которой в России считалось чем-то постыдным и диким, однако все продолжали вести себя так, будто желают задержаться здесь хотя бы на пару сотен лет. Особенно заметно стало неравенство в восприятии неизбежного, когда Тору переехал из пропитанной духом героической смерти Японии в борющуюся за крупицы жизни Россию.

Тору предпочитал по возможности избегать общества неподходящих лиц: печать смерти, появившаяся на его лбу, не давала воспринимать слова одногруппников и друзей всерьёз.

Среди людей, когда-либо присутствовавших в его жизни, Тору сохранял душевное родство лишь с Юмэ, заставившим его поверить в непродолжительность существования таких, как они. Только его, говорящего о смерти так же смело, как о новых носках с узорами облаков, он не мог обвинить в притворстве: в какие-то моменты Тору понимал, что Юмэ был более несчастен, чем он сам. Их знакомство стало солнечным светом для двух гаснущих лун; он стал его надеждой, с поразительной лёгкостью размышляющей о тяжёлом. Мыслить категориями близости – помимо душевной – с незримым, было низко и безрассудно. Тору готов был поклясться, что с Юмэ сможет прожить до глубокой старости и не пожалеть о решении продлить увенчанные тянущейся за ним тяжестью годы. Он находил его в каждом движении своих пальцев: ускользающего, становящегося почти прозрачным и возвращающегося, как только в душе начинал мигать тревожный сигнал.

Удивительным и единственным, что пробуждало в Тору почти угасшее чувство стыда, было то, что по меркам общества именно в его жизни не было проблем: стабильная учёба, какая-никакая, сохранившаяся после развода родителей, семья, крыша над головой и готовая еда, по вкусу не напоминающая помои. Все беды он раскручивал в своей голове и упивался кропотливо выстроенными страданиями. В детстве Тору был уверен в том, что болен раком и планировал провести дальнейшую жизнь, наслаждаясь заботой близких и своим медленным угасанием. Он вспомнил, что Юмэ однажды рассказал о том, как, увлекшись историями о единорогах, едва не пробил себе лоб дрелью. На деле ни то, ни другое не приносило ничего, кроме боли и разочарований. Но сказка и чувство собственной исключительности были настолько привлекательными, что не хотели оставлять его в реальности заурядного школьника.

Тору осознал свою склонность к фантазиям и успел проникнуться к ней теплотой и пониманием, но взросление отняло у него последний островок надежды: выпав из действительности и оказавшись перед выбором, Тору отдал предпочтение ничуть не привлекающим его будням, наполненным диктантами, уравнениями и блёклыми интрижками, пролетающими по классу вместе с изуродованными ластиками. Ему хотелось быть хорошим, и за свой выбор он успел получить достаточно похвалы. В возрасте шестнадцати лет Тору осознал: голос фантазии остался позади, окруженный призрачной дымкой воспоминаний.

Общение с Юмэ со временем тоже сошло на нет: они потеряли нить, объединявшую их забытые миры, а потом и вовсе перестали встречаться во снах. Годы бесследно поглотили их тесную связь, и Тору не за что было зацепиться, чтобы вытащить её из бездонного желудка лет.

Время надуло брюхо: съело кашу из органов, наполнявших его пустое существование. Чем оно было для Тору? Чем-то гораздо более приземлённым и обыденным, но мимолётным, парящим над «в магазин – на учёбу – обратно». «Убивающая грация», – сказал бы Тору и, наверное, не ошибся. Словесное искусство не переставало быть его вечным проклятием, но почему так трудно было окрасить речью то, о чём болела душа?

Секунду назад он был расстроен встречей с шумным другом, а теперь стоял на эскалаторе под жужжание пробудившего в груди родство голоса, пустым взглядом пялился в спину взрослому человеку, у которого, кажется, налаживалась личная жизнь. Мужчина на несколько ступеней выше влажно поцеловал длинноволосую подружку, Тору не знал, куда опустить глаза и не почувствовать при этом головокружения. Перед ним происходило великое таинство – уже нет – любви. Он стоял за спиной, и ему было отвратительно больно.

Что-то кололось за грудиной, впивалось в рёбра с каждым подрагиванием ступеней, саднило горячо, жарко и дотошно приветливо говорило о низком и подлом.

Сейчас Тору сожалел, что лестница ползла нарочито медленно – внутренний голос нельзя было запереть за решёткой или зажевать между поручнями вагонов, хоть там ему, лицемерному, и место.

– Ты меня вообще слушаешь? – переспросил Юра. – Я тебе говорю, говорю, а ты киваешь, как болванчик китайский.

– Мой отец из Японии. Я японец, – отозвался Тору, не оценив вкус глупой шутки. Почему такая мелочь по-прежнему была способна его задеть? Горький опыт заставлял оголить шипы в ответ на кажущиеся знакомыми слова.

Тору чувствовал себя маленьким мальчиком, мёрзнущим в окружении упреков и ожиданий, врывающихся в плоть через потаенную дверь. Эта дверь, когда-то приоткрытая Юмэ, сейчас норовила закрыться и оставить Тору снаружи борта космического корабля, в смертельном вакууме, превращающем его кости в желе.

Организм вымещал ненужное со вздохом, полным чего-то запредельного. Эскалатор выровнялся, и Тору с Юрой по течению направились к выходу. Так обыденно, так колко. Будто возвышаясь над горячим склоном. Тору чувствовал. А что чувствовал, не понимал и сам. Но чувствовал, и это главное, потому что чувствовать – уже дарование высших сил.

В Японии было такое количество богов, что Тору почти потерялся в их клубке. Но высшие силы помогали ему: иначе было не объяснить то, что он всё ещё чувствовал твердь под ногами. Чувствовал день за днём, и это казалось ему фантастическим везением. Или невезением. В зависимости от дня. Жизнь давала ему всё больше возможностей для того, чтобы в будущем осуществить задуманное.

Меряя шагами хрустящую плитку, не стоило думать ни о чем, кроме силуэтов, меркнущих в освещении холодных люминесцентных ламп. Обе фигуры сейчас превращались в эмоции, пылкие, едкие, душевные. Юра стал призраком, но обрёл куда более плотную оболочку в глазах Тору. По необъяснимому внутреннему влечению он стал тем, за кого можно было зацепиться в толпе.

Согласовав действия с мыслями, Тору зажмурился и почти инстинктивно вцепился в рукав Юриной ветровки.

– Ты чего? – осознавать то, что сделал в предыдущую минуту, было поздно: Юра уже смотрел на него с нескрываемым осуждением. Как отвратительно это, должно быть, выглядело со стороны! Отец отвесил бы ему подзатыльник.

– Полиэстер? – Тору сказал первое, что всплыло в его голове из-за спин сцен побоев, порицания и изгнания. – Эта куртка, она…из полиэстера, да? Похожа на ту, что была в моём детстве. Мне нравится, как шуршит, так забавно.

– Хм, – Юра ненадолго задумался и посмеялся – ранка на губе начала кровоточить, и он ловко слизал каплю бледным языком. Тору тяжело сглотнул, по пищеводу скатился вязкий комок стыда. – Да чёрт его знает, наверное, полиэстер. А ты в тряпках разбираешься?

– Нет, я просто запомнил полиэстер, – едва слышно ответил Тору. Его голос заглушил звук движущейся навстречу улицы. Юра не переспросил. – Только его и лён, ничего больше.

– А по-японски скажешь что-нибудь?

Тору достал зажигалку и чиркнул колёсиком. Оно не поддалось дрожащим пальцам ни с первой, ни с последующих трёх попыток.

– Упёртый, – цокнул по-прежнему бледным языком Юра, – помочь?

– Угу, – кивнул Тору, протянув ему зажигалку и зажав между зубов сигарету.

– А ты по-японски скажешь? – Юра посмотрел хитро, но Тору совсем не хотелось спорить. Ему хотелось курить, поэтому ответом был безропотный кивок и нахмуренные брови.

– Милашка же, когда сердишься, – Юра смело прокрутил колёсико, и крепкое пламя, почти не колышущееся от ветра, коснулось сигареты.

Тору жадно втянул воздух; лёгкие наполнились дымом и спокойствием.

– Спасибо, друг, – японский зазвучал для Тору чуждо. Среди морщинистых зданий кровь Азии начала вскипать.

Тору почувствовал, что породнился с покачивающейся плиткой, легендами о медведях, балалайке и водке. В воздухе по-прежнему пахло Японией, родной и свежей – в пыльном Токио и добродушном Киото.

Тору ощутил себя похожим на грифель упавшего карандаша. Ему было жаль карабкающегося из бездны мальчишку.

Оказавшись в столице России, Тору глубже погрузился в отравляющую его рутину: темп, заданный городом, остался синяками под глазами и шрамами на предплечьях. Он не мог сказать, где пролегала граница между ним прежним и настоящим, потому что в гуле метро и выхлопах труб потерял счёт времени и самого себя. Однако знал наверняка, что что-то в его существе никогда не будет прежним. Токио никогда не был тише, но не ощущался на коже мучительно ползающими мурашками.

Сигарета истлела, грязной серостью осыпавшись на плитку. Юра поморщился, отворачиваясь от струй дыма, в то время как Тору пытался узнать в нём знакомого человека. Нет, определённо, тот Юра, что шёл сейчас рядом с ним, и тот, которого он видел в стенах университета, были разными людьми. Казалось, отличалась даже их внешность: здесь, на торопливых улицах, Юра вовсе не был похож на болванку-дурочка, заполненную отсыревшей ватой. Сейчас он говорил меньше, реагировал тусклее, но ощущался наполненным и подозрительно живым. Действительно ли Тору всегда находился среди живых людей или этот парень был исключением? Как мало у него опыта! Как безнадёжно он отстал от сверстников, успевших познать страсть и ненависть! Ему вдруг снова стало стыдно перед Юрой. Он понял, что никогда не искупит вину за провальный опыт общения, и твёрдо решил подружиться хотя бы с кем-то, кто сможет вдохнуть в него что-то помимо сигаретного дыма.

Юра же, кажется, совсем не курил. Его чистые лёгкие вдохновляли Тору на подвиги; казалось, в них мог вместиться целый океан чувств, которые, спустя многие годы, он сможет выдохнуть в чьи-то губы.

Шаг четвёртый. Потеряться без тебя

Дни шли за днями.

В минуты отчаяния Тору больше всего хотел прильнуть щекой к лицу смерти. Морщинистая холодная кожа не страшила, но была надеждой на избавление от измучившей сердце тоски. Тору смотрел в зеркало и не мог сказать, о чём говорило его лицо: посиневшие мешки под глазами не выражали ничего, кроме усталости, а  губы непременно должны были прошептать что-то обидное и горькое. Тору мечтал о том, чтобы смерть обняла его прямо в кабинке туалета со сломанным замком. Он хотел сейчас же перестать видеть своё отражение среди бликов пробирающихся с улицы солнечных лучей.

Аудитория была наполовину пуста. Тору посмотрел на часы, затем вышел за дверь и перепроверил номер. Руки по-прежнему были влажными, поэтому тетради обложками липли к пальцам и сохраняли на себе их плетёные отпечатки. Он до сих пор не мог привыкнуть к шуму университета: к чужим низким голосам, манере говорить быстро и много, не церемонясь и не боясь задеть случайно брошенной грубостью. Холодный неоновый свет, становился всё более давящим, от подкрадывающихся мыслей кружилась голова и дрожали пальцы.

Школьные годы давно остались позади, но воспоминания о детстве до сих пор вызывали тошноту. Стоило окружающей атмосфере хоть на пару шагов приблизиться к уже знакомой обстановке, как тело становилось ватным и неповоротливым – Тору с удовольствием взял бы в аудиторию только свой интеллект, оставив оболочку за дверью. В голове, будто сорвавшаяся с цепи собака, пробежала короткая, но очень меткая мысль: если Юра не придёт в аудиторию в ближайшее время или решит проспать первую пару, Тору умрёт от потери крови, искусав губы и оборвав заусенцы. Он не выдержит одиночества. Не в этот раз.

После встречи в метро они с Юрой заметно сблизились: стали вместе сидеть, вместе выходить из университета и даже гулять. Поначалу Тору было тяжело мириться с присутствием рядом кого-то чужого, но позже Юра стал казаться всё более близким и за несколько недель уверенно перешёл от «раздражающего шумного знакомого» к «почти лучшему другу». С Юрой было удобно и хорошо: по крайней мере, Тору не приходилось задирать голову, чтобы с ним поговорить.

Т: /ты приедешь??/

Т: /где ты сейчас?/

Преподаватель вёл занятие так, будто ничего не произошло, но внутри у Тору поднималась буря. Почему Юра решил оставить его одного именно сейчас, когда он так отчётливо чувствовал приближение панической атаки? Всё начнётся заново: судорожное дыхание, клокочущее сердце и почти непреодолимое желание перешагнуть оконную раму.

Юра не ответил на сообщения и спустя тридцать минут. До перерыва оставалось всего ничего, но Тору изнывал от беспокойства и нетерпения. Его лицо, казалось, слилось с халатом, выступая на нём лишь бусинами чёрных глаз и небольшим возвышением носа. Руки цеплялись за угол стола, пальцы дёргали пуговицы и сжимали ручку, пока она с хрустом не разлетелась на две одинаково острые части. Тору испуганно моргнул и отбросил от себя прозрачный пластик: точно так, будто кому-то неопределённо близкому сейчас вырывали позвоночник. Он зажал между пальцами стержень, покрутил его, пробуя тактильно распознать вкус чернил, и согнул податливый пластик – терять было совершенно нечего: чернота просветлела, напряглась и окрасилась в серо-синий.

Дверь открылась, сквозняк зашевелил листы; жалюзи захлопали, аплодисментами встречая вбежавшего в аудиторию человека. Тору поднял глаза, моргнул и ещё раз вгляделся в приближающееся лицо. Юра. Несомненно, это был Юра.

– Придурок какой-то бросился, – он небрежно кинул на стол худую тетрадь и обрубок карандаша, – ну хочется сдохнуть, пусть дома дохнут, а. Привет, кстати. Как тут, много чего пропустил?

А сердце Тору пропустило удар. За ним – ещё один, более болезненный и тяжёлый. И не разобрать: всё-таки начавшаяся паническая атака или сбрасывающееся напряжение.

– Я писал тебе, – вскользь упомянул он, болтая согнувшимся почти пополам стержнем, – нет, ничего важного. Что-то пишем, не знаю. Никто не понял ничего, наверное.

– Да я без связи, зарядка села, – небрежно отмахнулся Юра.

От него пахло мятной жвачкой и грубым парфюмом: такой обычно носят неотёсанные бородатые мужчины, считающие позорным уступать места пожилым и беременным. Капельки пота, поблескивающие у Юры на лбу и над губой, дарили Тору необъяснимое, но отчётливо ощущаемое чувство безопасности и спокойствия. Пока они находились на его коже, ничего плохого не могло произойти. В этих каплях, как в околоплодных водах, притаилась надежда на то, что однажды руки перестанут рефлекторно впиваться в столешницы и стулья, а пальцам не придётся дрожать перед дверями университета – рядом с Юрой в это удавалось поверить.

– Кстати, дашь свою? – Юра, оторвавшись от конспекта, взглянул на Тору и натянуто улыбнулся. – Да чего ты, Акияма-кун, напряжённый-то такой?

– Не называй меня так, – Тору вытянул из рюкзака белый провод и отдал его Юре. Ассоциации с приторным «Акияма-кун» вызывали стойкое отвращение.

Юра с благодарностью кивнул, потянулся к розетке и в следующее же мгновение зашёлся приступом кашля. Тору казалось, что из него самого выбьет весь воздух: каждая клетка сотрясалась под тяжёлый звук чужих вздохов. Он протянул Юре бутылку воды, но тот по-прежнему беззаботно махнул рукой, в абсолютном спокойствии ожидая окончания приступа.

– Я в детстве бронхит не долечил, – когда кашель стих, объяснил Юра и, потирая запястьем грудную клетку, ловко открутил крышку бутылки. Он сделал жадный глоток – кадык плавно подпрыгнул, а губы – плотнее сжались вокруг горлышка.

Тору неуверенно оглянулся. Несколько пар глаз, натыканных по периметру аудитории, смотрели на них с непониманием.

– Оно уже не первый год так, поэтому не смотри на меня, как на прокажённого, – посмеялся Юра, – хотя ты особо не брезгуешь. Японцы выглядят брезгливыми, кстати.

– Все японцы разные, – ответил Тору, бессовестно блуждая в своих мыслях. На самом деле, он был ужасно брезгливым.

– А как же тапочки для туалета? – спросил Юра, и Тору не понял, говорил ли он всерьёз.

– А что тапочки? Это только гигиена, – объяснил он, но замолчал, стоило преподавателю их одёрнуть. Слушать Юру, к собственному стыду, было гораздо приятнее.

Остаток пары они провели в почти полной тишине. Даже Юра, привыкший к шумным разговорам, с пониманием молчал. Все предыдущие переживания Тору растворились в воздухе и осели в злосчастных капельках пота.

Пока Юра молчал, Тору чувствовал, как его морозит от присутствия одногруппников, и, хотя никто не обращал друг на друга внимания, одна вероятность того, что чей-то взгляд был направлен на него, вызывала в теле покалывание. Тору хотелось сбросить с плеч чужие предрассудки и ожидания, навязчиво возвращающие его в стены Токийской школы, на долгие годы ставшие настоящей тюрьмой.

***

– Акияма-кун, скажи честно, ты псих? – Ойкава Юити, наглость которого никак не соотносилась с низким ростом, встал прямо перед лицом Тору, скрестив на груди руки.

– Нет, – коротко ответил Тору, не желая тратить время на то, что слышал уже множество раз.

– Ну а врёшь-то зачем? – удивился Юити. – Я же вижу. Только психи ведут себя, как ты.

Тору поднял взгляд на одноклассника, пожал плечами и перелистнул страницу книги. Вдруг он ощутил прилив вдохновения и, привыкший следовать поэтическому чутью, непредусмотрительно открыл блокнот. Юити звонко хлопнул по страницам жирной ладонью и гадко заулыбался. Пока Тору осознавал свою ошибку, Ойкава уже схватил блокнот и, размахивая им перед одноклассниками, отбежал в угол кабинета.

– Псих пишет! – радостно воскликнул он.

Тору поднялся с места и попытался выхватить у Юити стихи, но был откинут в сторону подоспевшей на шум толпой.

– Не читай! – крикнул Тору. Глаза защипало от подступающих слёз, и он до крови закусил губу, чтобы не расплакаться в центре класса. Этого позора Тору бы не пережил. Даже сейчас он хотел вспороть себе живот и совершить подвиг самурая, предпочитающего смерть унижению.

Юити читал написанные второпях, глупые и безнадёжные строки.

– Ойкава-кун, пожалуйста, – прошептал Тору, но просьба осталась неуслышанной.

Он чувствовал расползающийся по груди стыд, но, приняв безразличное выражение лица, стоял, не позволяя пролиться ни единой слезинке. На ладонях багровели полумесяцы впившихся в кожу ногтей, сердце клокотало и болезненно билось о рёбра, но Тору, насколько хватало сил, сохранял достоинство. Строки, которые он вынашивал внутри себя, посвящал памятным дням и событиям, пренебрежительно читались противным голосом Юити. Тору чувствовал, как по его душе топчутся грязными ботинками, уничтожая то, что он так долго взращивал. Он больше не пытался вернуть блокнот: все старания выглядели до смешного жалкими, ещё более ничтожными, чем бесталанное творчество, на которое он тратил так много времени, сил и надежд. Ни поэт, ни художник – из сердца на Тору смотрел унылый и хлипкий мешок костей с клоунским гримом.

Вошедший в класс учитель быстро прекратил шум. Блокнот вернулся к Тору, но не принёс совершенно никакой радости. Ему было противно смотреть на записи, когда-то казавшиеся подтверждением собственной значимости. На размазанных чужим потом строках расплывались мокрые пятна.

Домой Тору засобирался в числе последних: хуже всего было слышать за спиной сплетни и смех, боясь получить подзатыльник. На сумке сломался замок – никак не удавалось его застегнуть. Тетради и книги внутри напоминали взрывчатку. Если бы Тору мог взорвать школу, не боясь высшего суда, какими были бы его последние слова? С каким благоговением одноклассники читали бы его стихи?

– Акияма-кун, – услышав свою фамилию, Тору вздрогнул. Слишком свежи были воспоминания о произошедшем. Его странности и раньше были поводом для редких, но ранящих насмешек, однако в этот раз Юити сделал что-то по-настоящему бесчеловечное. Тору чувствовал, что ему надавили на самое больное место – будто он сделал случайный глоток ледяной воды после горячего обеда.

***

Тору содрогнулся, вспомнив лицо позвавшего его человека. О нём у него сохранились самые противоречивые воспоминания: всплывающие в мыслях черты не могли не вызвать тёплой улыбки, которая в следующее мгновение оборачивалась болезненным спазмом, скручивающим живот.

Тору до сих пор, пережив развод родителей, потерю близких людей, тяжело давшийся переезд и непрекращающуюся путаницу в голове, помнил голос Танаки Иори. Танака Иори был одним из самых отзывчивых людей, которых Тору когда-либо знал. Он носил узкие прямоугольные очки, вписывающиеся в образ праведного и скромного человека – такого, каким наивный Тору представлял себе любимого школьного учителя. За вежливую строгость и способность удивительно тонко чувствовать ситуацию, учитель Танака пользовался всеобщим уважением. Лишь изредка ребята, вроде Ойкавы Юити, распускали про него грязные слухи. Тору бы ни за что не поверил, что учитель Танака замешан в торговле запрещенными веществами или в домогательствах к несовершеннолетним – такое мог выдумать только безнадёжный глупец. Ему приписывали тайные заговоры, членство в преступной группировке и даже убийства. Однако ни директор, ни более прилежные ученики не сомневались в чистоте его помыслов.

Тору помнил напуганного, обсмеянного мерзавцем Юити и потерянного себя, стоящего в учебном кабинете и мечтающего исчезнуть в сжимающих его стенах. Тору помнил свои чувства в момент, когда Танака Иори впервые заговорил с ним, откровенно, искренне и так по-взрослому мудро, что лицо невольно исказилось удивлением – так разговаривать с никчёмным школьником!

– Что у вас сегодня произошло?

– Всё в порядке, Танака-сэнсэй, – в растерянности отмахнулся Тору.

– Ты плакал, – заметил учитель, – или мне показалось?

– Показалось, наверное, – Тору всё ещё ощущал на коже прикосновение холодных и мокрых пальцев, трогающих высохшие веки, – всё в порядке.

– Просто хочу, чтобы ты знал, что можешь обратиться ко мне, если будет нужно.

Танака Иори приветливо улыбнулся и, поправив очки в своей привычной манере, – мизинцем о правую дужку – выложил на стол кипу бумаг. В некоторых местах между листами виднелись цветные наклейки. Тору казалось, что учитель Танака использовал их везде – он всегда носил с собой объёмные тетради и папки.

– Не хочешь помочь мне? – предложил учитель, и Тору, не подумав, кивнул.

Он хотел как можно быстрее попасть домой, но не нашёл в себе смелости отказать старшему. И – сейчас он мог признаться себе в этом – уже в тот момент капкан захлопнулся вокруг глупого и очарованного Акиямы Тору.

– Нужно переписать текст из этого бланка на чистый лист, – Танака-сэнсэй похлопал себя по карманам, очевидно что-то ища. – Вот же, ручку потерял, – тяжело выдохнул он.

– Да, – неуверенно кивнул Тору, – вот, – он быстро нашёл ручку и протянул её учителю. Дрожание пальцев показалось особенно ясным.

К ушам прилило тепло. Как же неловко он себя почувствовал! Если Юра заметит его смущение, то избежать вопросов не удастся. А как объяснить ему, что краснеешь, вспоминая школьного учителя? Юра точно сочтёт его безнадёжным извращенцем. Тору шумно выдохнул и интенсивно потёр уши ладонями, пытаясь отогнать воспоминания. Выходило так же скверно, как привести себя в чувства и скрыть смущение: сейчас на него в самом деле смотрела половина аудитории – вторая половина уже потеряла к представлению всякий интерес. Его снова станут считать чудаком и психом, затем в его жизни появится новый Танака Иори, круг замкнётся – ему придётся переиграть свою жизнь, а значит, жить ещё почти на десяток лет больше. Тору не мог этого допустить, не мог вынести внепланового продления своего срока и совершенно не желал ничего слышать о бессмертии и о Танаке Иори. Только Танака Иори так же упрямо не желал покидать его мысли: блики очков мелькали перед глазами Тору издевательски изломанным калейдоскопом.

– Ты не пугайся, это всё совершенно законно, – успокоил Танака, – дел по горло, вот и приходится просить учеников. Прости уж, Акияма-кун.

Тору замер, вслушиваясь в только что произнесённые слова. Ручка в его пальцах стала влажной. Перед ним в самом деле когда-то извинились в первый раз. Как нелепо.

– В каком клубе ты состоишь?

– Рисовал раньше, – ответил Тору. Он едва не вспотел, боясь допустить ошибку. Писать карандашом было значительно проще.

– А сейчас?

– А сейчас я пока нигде, – пожал плечами Тору.

– Не нашёл ничего по душе?  Может быть, запишешься к нам? Ты, мне кажется, неплох в литературе.

«Ты так и будешь нигде, – подумал Тору, – был ли в этих годах хоть какой-то смысл?»

Когда Танака Иори упомянул литературу, Тору почувствовал, как что-то внутри оборвалось. Даже учитель будет над ним подшучивать? Будь проклят день, в который он непростительно сглупил и принёс в школу блокнот.

Тору промолчал, но Танака-сэнсэй продолжил.

– Я курирую литературный клуб и ручаюсь за своих ребят, – улыбнулся он, – заодно подружитесь.

– Танака-сэнсэй, вы шутите? – переспросил Тору. – Я совершенно никчёмен в литературе. Как в заучивании, так и в создании.

– Ну зачем же ты так, Акияма-кун? У меня опыт большой, таких, как ты, вижу сразу, – сказал Танака Иори, принявшись за свою часть бумаг, – талантливый парень. Только уж очень скромный. Скромность украшает человека, когда не затмевает его достоинств. Позволишь мне прочесть твои строки?

– Танака-сэнсэй, пожалуйста.

Тору почувствовал, как к глазам вновь подступили жгучие слёзы.

– Акияма-кун, я не смеюсь. И ребята тоже просто неудачно пошутили. Разве нужно из-за этого хоронить свои таланты?

– Всё в порядке, Танака-сэнсэй, – кивнул Тору, – я обязательно подумаю об этом. Благодарю за предложение. Я обещал родителям сходить вместе на ужин, простите, – закончив с бланком, он оставил ручку на столе, – оставьте себе, у меня ещё есть. До свидания, Танака-сэнсэй.

Не успев услышать ответ учителя, Тору поклонился и выбежал из кабинета, закрыв за собой дверь. Должно быть, Танака-сэнсэй тогда посчитал его диким грубияном и захотел оставить наедине со своими проблемами, дать утонуть в них и захлебнуться слезами и ненавистью. Тору думал вернуться и извиниться, но это выглядело бы ещё более странно – учитель и вовсе посчитал бы его дураком и никогда не стал бы иметь с ним дело. Тору сжал зубы и зажмурился – из темноты и вспышек перед глазами возникло ухмыляющееся лицо Юити.

Удивительно, что Танака Иори, спустя столько лет, пронизанных многочисленными знакомствами и случайно обретёнными связями, оставался для Тору одним из самых ошеломляющих людей. Он перевернул его жизнь с ног на голову, просто оказавшись рядом в нужный момент. Было трудно сказать, получил ли Тору ценный опыт, однако до сих пор лишь одному человеку удалось предать его доверие. Воспоминание нехотя кольнуло в груди. Тору сразу встряхнул головой, не позволяя себе вновь погрузиться на дно однажды сковавшего его отчаяния.

Случившееся с Танакой Иори покрыло его сердце, пусть и непрочным, но толстым панцирем, за которым он прятался от протягивающих руку помощи людей, отвергая их попытки приблизиться. И это не могло не играть ему на руку.

– Ты что-нибудь успел запомнить? – спросил Юра, скучающе жуя бутерброд. – С первого курса говорят одно и то же, может, до нас, идиотов, и дойдёт когда-нибудь.

– Угу, – кивнул Тору. На самом деле, он с трудом мог вспомнить, о чём говорил преподаватель, но, если сказанное хоть сколько-нибудь соотносилось с прочитанным дома, судьба обещала быть милостивой.

– Не препарируем без охлаждения, – посмеялся Юра, – а теперь хочется. Да я же вижу, что ты ничего не понял. Ты даже не слушал, у тебя лицо потерянное было. О чём думал?

– Ни о чём.

– О чём-то думал, но врёшь. Ты не только безответственный студент, но и врун? – подшутил Юра. Тору, не настроенному на шутки, вдруг захотелось дать ему увесистый подзатыльник.

– Ни о чём важном.

– Уже не «ни о чём», а «ни о чём важном», прогресс, – прокомментировал Юра, – а дальше?

– Ни о чём важном, что могло бы тебя касаться, – сказал Тору, но в следующее мгновение подумал, что был слишком груб. Повезёт, если Юра не обидится, хоть он и не из обидчивых. Меньше всего Тору желал начинать разборки и перепалки, но для того, чтобы их избежать, у Юры было так мало чувства такта…

– Понял, не лезу в твою частную жизнь, – затолкав в рот остатки бутерброда, Юра поднял руки на уровень груди, – сдаюсь.

«Это же такая дешёвая манипуляция, – подумал Тору, – но почему теперь так хочется ему всё рассказать? Он же на это и рассчитывает. Но почему я не должен говорить? Разве я вспомнил что-то плохое? Я могу не упоминать всё, чтобы не быть в глазах Юры мерзавцем, а в своих – безвольным и ведомым слабаком».

– Ты так напрягся – сейчас пар из ушей полезет.

– Юр, обещаешь не считать меня сумасшедшим? – спросил Тору. Голос его слился с шорохом смятого пакета.

– Что? – Юра забросил рюкзак на плечо и, потянувшись, встал. – Конечно, я же уже считаю тебя сумасшедшим.

– Мне нужно с тобой поговорить. Я был не прав, прости. Это правда важно.

– Я весь внимание, – посмеялся Юра, остановившись.

Тору не решался заговорить: Юра всем видом показывал насмешливую незаинтересованность. Носить в себе тяжесть мыслей было невыносимо: Тору по-настоящему хотел, чтобы первым человеком, наяву узнавшим о тайне его прошлого, стал именно Юра, но было ли правильным взвалить на него этот груз? Если бы он мог ещё раз обсудить всё с Юмэ…

– Это серьёзно, – нерешительно начал Тору. Ему казалось, что слова, которые должны были быть твёрдыми, звучали как разболтавшиеся кукольные шарниры: из них выходил лишь невнятный скрип, и, без сомнений, никто никогда не придаст им значения. – Там будет немного криминала, но это не так важно. Или важно, но не настолько, как то, что я, наверное, совсем безнадёжный дурак. Ты когда-нибудь общался близко с человеком старше тебя лет на…двадцать? Чтобы прямо с доверием и секретами. Как с другом, в общем. Было?

– Страшно, – нарочито загадочно произнёс Юра. Тору вновь захотелось огреть его чем-нибудь тяжёлым. – Криминал и загадочные дядьки, стоящие доверительные отношения с детьми. Не знаю, как у вас, а в России за такое сажают и правильно делают. Но как-то всё равно не интригует. Каневский лучше говорит. Из тебя писатель был бы так себе.

– Ладно, забудь тогда, – с трудом проглотив комок стыда и досады, отмахнулся Тору. Как ему в голову вообще пришло говорить об этом с кем-то? Безнадёжный дурак.

Юра был праздником, безалкогольной вечеринкой по выходным и прогулянными занятиями. Юра был отличником и точно стал бы хорошим врачом: никто в группе не держал в руках инструмент так же легко, как он, и никто не предполагал диагнозы с такой же точностью. Юра был субботней ленью и точно не был тем, кому хватало времени на погружение в мусор чужих и, наверняка надуманных, на его взгляд, проблем. Разве не совестно было портить его солнечную беззаботность грязью дождливого прошлого?

– Нет-нет, ты уже продолжай, – вдруг сказал Юра. Тору ему не поверил. – Ты плохой писатель, но разве я похож на плохого читателя?

– Да ладно, я правда не знаю, что сказать, – Тору почувствовал, как кровь прилила к мочкам ушей и тотчас прикрыл их растрепавшимися волосами. Рука в кармане халата сжала скомканный медицинский колпак. Захотелось взвыть. Так сильно захотелось исчезнуть.

– Ну если не хочешь, – Юра шумно зевнул и похлопал себя по щекам, – спать хочется – жуть!

– А тебе правда интересно? – спросил Тору. – Не будешь смеяться или говорить, что я сумасшедший?

– Тогда я скажу это сейчас, – Юра заправил прядь волос Тору за ухо, и на его лице вновь появилась улыбка. – Ты сумасшедший. Больной на всю голову психопат, и именно поэтому я с тобой и общаюсь. Ненавижу нормальных людей. Я нормальный, поэтому нормальных избегаю. А ты избегай психов.

Тору казалось, что Юра улыбался всегда. Насколько бы серьёзной ни была тема, какие бы разумные вещи он ни говорил, его лицо неизменно украшала улыбка, никогда не казавшаяся искусственной. Юра улыбался даже в зловонии и серости морга, когда остальные студенты едва не падали в обморок. Среди плоских и сломанных кирпичей реальности Юра казался ему настоящим.

Будет ли Юра улыбаться, когда умрёт? Если смерть тронет его скулы, сможет ли расслабить сократившиеся в улыбке мышцы? Тору показалось, что перед смертью Юра непременно должен съесть несколько ростков омежника*, чтобы увековечить свою жизнерадостность для тех, кто придёт с ним проститься. «А сам-то придёшь? – подумал Тору. От появившейся мысли стало нехорошо. – Придёшь, конечно». Проведённое с Юрой время не позволяло ответить иначе. Тору и не хотел.

Начав рассказывать Юре историю своего прошлого, он невольно вспомнил, как много лет назад рассказывал её Юмэ. В последнее время Тору стал ещё чаще вспоминать человека, навсегда оставшегося в мыслях неопределённым силуэтом, стоящим за матовым стеклом. Но что-то в Юре напоминало ему об однажды оставившем его друге, и это что-то неизменно тянуло его назад, в дни, когда почти каждая ночь была насыщеннее приевшейся дневной жизни. Юмэ и Юра почти не были похожи голосами и манерой общения, по-разному смотрели на мир и чувствовали ситуации, но рядом с ними Тору дышалось одинаково легко. В этом ли состояло их сходство? Тору не знал, но надеялся, что, вопреки ранившему его случаю с Танакой Иори, когда-нибудь Юра станет для него кем-то по-настоящему близким, таким, каким долгое время был Юмэ.

На клетчатом листе тетради Тору вырисовал два общающихся смазанных силуэта: привычно молчаливого себя и бодрого Юмэ, такого, каким он мог его представить: светловолосого и чуть худощавого, носящего выправленную из шорт гавайскую рубашку и туго завязанные кроссовки. Тору мог нарисовать его голос, с возрастом становившийся всё более плавным и нежным, но счёл тонкую исчерченную бумагу неподходящей. Было ли полотно его разума более надёжным пристанищем? Он вспоминал получившийся по-детски наивным рисунок и продолжал рассказ, суть которого перемежалась с событиями прошлого, встраивающимися в речь, как сломанные кирпичи.

Шаг пятый. Наше вечное лето и моё откровение

– Я думал, что больше не увижу тебя, – опустив взгляд, сказал Тору. – Почему мы не виделись так долго?

– Встретимся, если захочу. И если ты не будешь таким унылым, – бодро ответил Юмэ, – мне нужно было…поработать над визуализацией. Я держу обещания, вообще-то. А ты пока расскажи, что случилось и почему ты теперь ещё более кислый, чем раньше.

– Ойкава-кун при всём классе начал читать мои неумелые стихи.

– И ты злишься на него?

– Я злюсь на свои стихи, – ответил Тору, – и на него тоже, конечно.

– Прочти что-нибудь, – попросил Юмэ, – небольшое, не люблю стихи.

– Я не пишу на английском, – объяснил Тору, – только на японском и на русском.

– Давай на русском.

Тору напрягся, вспоминая свои стихи. В голову не приходило ничего стоящего, и он раздосадовано выдохнул.

– А ну давай, – потребовал Юмэ, – а то я всерьёз подумаю, что этот твой…как его, какой-то там «…кава» не зря смеялся.

Услышать насмешку от Юмэ было больнее, чем от диковатого Юити, поэтому Тору подошёл к задаче серьёзно. Он прочёл несколько строк из последнего стихотворения.

«Без тебя пятый год, как вечность

В очертании бури снежной. 

Ты простишь мне мою беспечность

И себе бы простил, конечно»

– Ты неплох, – задумчиво сказал Юмэ, – ты же знал? Решил похвастаться?

– Вовсе нет, – возразил Тору, – тебе правда понравилось?

Похвала разлилась по сердцу нектаром.

– Я мало что понял, – силуэт Юмэ опустился на пол и сел, прислонившись к стене, – но там, вроде бы, даже ритм сохранен. Звучит хорошо, как мне кажется. Я в стихах что-то смыслю, хоть и не много и не очень-то хорошо.

– Танака-сэнсэй предложил мне вступить в литературный клуб, – вспомнил Тору.

– А ты?

– А я сбежал, сказав, что подумаю, – признался он, – мне теперь даже думать о нём стыдно.

– Ты так много думаешь, – сказал Юмэ, вздохнув, – читать стихи стыдно, общаться с людьми стыдно. Когда моешься, зажмуриваешься? – посмеялся он.

– Я, – пробубнел Тору, но, опомнившись, продолжил чуть громче, – нет, просто… Так же правда стыдно. Я подарил ему свою ручку.

– Ручку? Обычно дарят руку и сердце.

– Ручку, – Тору хлопнул себя по лбу, – какой же позор, Ками-сама, – простонал он. – Мне нужно перевестись в другую школу.

– А ведь ты наверняка когда-нибудь девушку найдёшь, – сказал Юмэ. Голос его звучал измождённо, – вы до старости проживёте непорочными душами?

– Не найду, – категорично ответил Тору, – проживу жизнь в одиночестве.

– Как грустно, что я не вхожу в твои планы, – нарочито опечаленно сказал Юмэ, – а я-то, дурак, думал, что мы стали так близки. Я рассказал тебе так много, почти как… – он вдруг осёкся, но вскоре продолжил, не давая возможности спросить, – а ты даже не видишь меня в своём будущем.

– Ты же не девушка, – всерьёз оправдался Тору, – я не могу на тебе жениться.

– Ты сказал «не могу», – Юмэ немного повеселел. Тору стало спокойнее – переживать чужое расстройство было тяжелее собственного. – Но не сказал «не хочу».

– Я не имел в виду…

– Ты покраснел, я же вижу, – Тору рефлекторно закрыл лицо и уши руками. Он, находясь в полном замешательстве, отвернулся от смеющегося Юмэ и не знал, что ответить на странное замечание.

– Ладно, ладно. Я обещал показать кое-что.

Юмэ поднялся на ноги и в следующую секунду с комнатой стало происходить что-то необъяснимое: Тору глупо уставился на позеленевшие стены, исчезнувшую лампочку и покрывшийся травой пол. Через мгновение стены будто растворились, сменившись уходящим вдаль пейзажем. От прежней комнаты осталось лишь стекло, отделяющее Тору от Юмэ. Оно растянулось в ширину, не давая возможности выйти за его пределы и увидеть друг друга.

– Ну как? – спросил Юмэ.

Тору огляделся: за его спиной стоял невысокий домик на два этажа и щуплый чердак – от запылённых окон и выцветших деревянных панелей веяло стариной и уютом. Дом открывал вид на просторное поле и скромный сад: цветущая сакура и берёзы? Мать не раз говорила о берёзах, как о главных российских деревьях, а сакура считалась одним из символов Японии, поэтому Тору был удивлён, увидев их здесь.

– Я подумал, что твоей японско-русской душе понравится такой сад, – добавил Юмэ, – можешь подойти и посмотреть. И в дом зайти можешь, и по полю побегать босиком.

– Это ты сам сделал? – спросил Тору, с восторгом оглядывая просторы. – Визуализация?

– Она самая, – гордо хмыкнул Юмэ, – всё сам. А ты пользуйся случаем и моей добротой и талантом.

Тору неуверенно кивнул и сделал шаг. Трава щекотала босые ступни, попадала под штанины и вызывала неконтролируемый смех.

– А мы где? – спросил Тору, двигаясь в сторону дома. – Я не знаю такого места.

– Я бы хотел жить здесь, когда стану стариком, – ответил Юмэ, – тихо и спокойно. И красиво, мне кажется. И никакого лишнего шума. Всё как ты любишь, мистер «не-могу-жениться-на-своём-друге».

Тору шагнул на деревянную ступеньку, ведущую к крыльцу дома. Пол скрипнул под ногой, и звук прошёлся по коже мурашками. От стен пахло древесной свежестью и лаком – запахи были настолько натуральными, что можно было забыть о том, что всё происходило во сне. Тору приоткрыл дверь и заглянул внутрь: на полу был расстелен ковёр, стены украшали многочисленные картины и, что ему особенно приглянулось, пустые рамы.

– Да, кстати, – сказал Юмэ, подойдя ближе. Стекло двигалось вместе с ним, но Тору настолько привык видеть мир через матовую поверхность, что почти воспринимал его частью пейзажа. – Эти рамы для твоих картин. Повесишь в следующий раз.

Тору растерянно уставился в стену. Юмэ в самом деле создал это для него?

– Если ты научишь меня.

– Да тут и уметь нечего, – ответил Юмэ, – перед сном посмотри на эти картины, чтобы запомнить, и думай о них, когда будешь засыпать. А потом представь их уже здесь. Я, в принципе, всё это так и создаю.

– Это слишком просто, чтобы быть правдой.

– Жизнь тоже слишком проста, чтобы быть правдой, – сказал Юмэ, – но она есть. Нам ли говорить о правде?

– Я до сих пор иногда думаю, что всё это только воображение, – мечтательно прошептал Тору, рассматривая стены. В доме была продумана каждая деталь: от двери до ведущей на второй этаж лестницы. Скромные перила, покрытые чёрным деревом, начинались на уровне третьей ступени. Тору вопросительно посмотрел в сторону Юмэ.

– А, это, – заметил он, – это чтобы скатываться по ним удобно было. А по поводу снов…верю, что тяжело принять. Тебя успокоит, что нас таких около двухсот человек? По всему миру, от самых развитых цивилизаций до африканских племён.

– Почему это происходит? – спросил Тору, быстро вбежав наверх. – Это сумасшествие?

– Что-то вроде усовершенствованного осознанного сна, – пояснил Юмэ, – знаешь такое? Когда можешь управлять сновидениями и всё такое. С ума не сойдёшь, наверное. Но мы все уже немного сумасшедшие, тебе не о чем переживать.

– А те люди, – попав на второй этаж, Тору ощутил себя окутанным теплом и уютом пространства. Большая комната была полной противоположностью той, в которой они впервые встретились: ни тесноты тёмных стен, ни тусклого света ламп – и главное – многочисленные окна пропускали внутрь солнечные лучи. Тору сглотнул, подходя ближе к стоящей в центре комнаты широкой кровати. – Какими были те люди?

– С племенными я даже говорить не решался, – посмеялся Юмэ, – мне казалось, они проломят даже это стекло. С цивилизованными было проще, иногда даже интересно. Однажды темнокожий парень читал мне лекции об истории Америки.

– А эта кровать, – Тору сел на прогнувшийся под его весом матрац, – она двуспальная.

– Всегда сплю так, – невозмутимо сказал Юмэ, – а иначе тесно.

– Я иногда сплю на полу, – ответил Тору, догадываясь, какое место ему было отведено. Спать на полу рядом с чьей-то кроватью было…необычно. Но после плена тёмного и тесного помещения лежать, смотря в потолок просторной и уютной комнаты, казалось настоящим благом.

– Ну зачем на полу? Спи рядом, я не кусаюсь. Да и так точно с кровати не сползу, хотя бы с одной стороны.

– Я никогда не спал с мужчинами, – Тору почувствовал, как уши начали гореть. Он прикрыл их прохладными ладонями и осознал, как, должно быть, глупо звучали его слова.

– Ещё бы ты спал, – посмеялся Юмэ и прыгнул на кровать, заставив Тору вздрогнуть от неожиданности. Стекло приняло размер комнаты и теперь служило надёжной перегородкой. Тору выдохнул с облегчением. – Приставать не буду.

– Я знаю.

– Так уверен?

– Доверяю тебе, – улыбнулся Тору и лёг рядом, глубоко вдыхая запах свежести и уюта.

Солнце садилось. Краснеющие лучи мазками ложились на замерший за стеклом силуэт – Тору засмотрелся на нежность, с которой закат обнимал беззаботность дня. Поцелуи солнца багровели на коже, с трудом чувствовалось доходящее до рук тепло.

Спокойствие мягким одеялом окутало тело: в сковавшем его блаженстве Тору не мог пошевелить и пальцем. Он прислушался, заметив доносящийся из-за стекла шелест глубокого дыхания. Юмэ в самом деле был живым – лежал рядом и тоже наслаждался солнцем, слушал пение птиц и поскрипывание кровати. Остывающие лучи на стеклянном холсте писали тело Юмэ специально для Тору. Сейчас, смотря на притихшего друга, он наконец мог понять, что долгожданное счастье не выглядело, как шумные вечеринки, на которые его никогда не приглашали, или как пустая болтовня в перерывах между занятиями, после которой он чувствовал себя измученным и разбитым. Всё это время он, чувствуя себя обречённым и выброшенным за борт жизни, искал желаемое не там, где оно пряталось.

Каким же он был дураком! Тору заливисто засмеялся, хлопнув себя по лбу, но затих, поняв, что непривычно долго молчавший Юмэ заснул.

***

Запинаясь из-за прерывающих его мыслей, Тору рассказал то, чем готов был поделиться. Юра, очевидно, был несколько разочарован, так и не дождавшись развития драмы и зацепившего его криминала. Зато случайно приплетенная к теме история их с Юмэ дома показалась Юре интересной: он слушал её с приятно удивившим Тору вниманием. Перерыв подходил к концу, и им пришлось вернуться в аудиторию, но голова Юры, казалась, уже болела от переполнивших её вопросов – вряд ли он, даже обладая очень цепким умом, смог понять нечто, изложенное настолько сумбурно и скомкано.

– Всё равно скука смертная, – протянул Юра, крутя ручку на пальце, – расскажи, что за фэнтези ты мне пересказал. Я такого не читал.

– Мне раньше снились такие сны, – продолжил Тору, – я даже немного жалею, что рассказал об этом, но к слову пришлось и мне показалось, что это заинтересовало бы тебя больше, чем история Танаки-сэнсэя.

– Тебе снился какой-то парниша за стеклом, и вы во сне построили дом и стали там жить? – переспросил Юра. – Тут есть какой-то скрытый смысл, или я дурак?

– Ты не дурак, – ответил Тору, – а смысл, – он ненадолго задумался, прокручивая в голове значение слова «смысл», – а смысла, наверное, и нет. Смысл где-то дальше, но я сейчас подумал и понял, что и дальше смысла нет. Мне иногда снится что-то такое: сначала были картины, игра символов без определённого сюжета или какой-то последовательности, а потом появился этот человек. Мы стали друзьями, потому что я видел его едва ли не чаще, чем родителей.

– Твой Танака всё-таки был твоей первой школьной любовью? – Юра вопросительно поднял бровь. Тору засмотрелся и не сразу среагировал на вопрос.

– Вы в России называете любовью что попало, – сказал он, – одно слово для домашних животных, друзей, жён и детей, коллег и хобби. У нас немного больше, чем просто «нравится» и «люблю», но Танака-сэнсэй мне нравился. Как учитель, как руководитель литературного клуба и как человек, проявивший ко мне интерес. Разве он мог мне не нравиться?

– Моей первой школьной любовью была моя одноклассница, – тихо посмеялся Юра. Казалось, преподавателю не было никакого дела до шумящих студентов: он продолжал вести занятие и с каждой минутой выглядел всё менее заинтересованным.

– Любить одноклассниц безвкусно.

– Я знаю, – ответил Юра, – я вообще был жутким неудачником в плане нежности, поэтому, пару раз предложив донести её портфель до дома, я её этим же портфелем и стукнул. До сих пор до конца не понимаю, почему мужчины выражают свои чувства так по-скотски. Мне кажется, везде так. Хотя Бог говорил беречь женщин. Ты вот когда-нибудь девчонок задирал?

– Никогда, – признался Тору.

– А они тебе вообще нравились?

– Конечно нравились, – сказал он, успев возмутиться, – или не нравились…не помню. Мне никогда не было интересно с одноклассниками. Но мне нравятся девушки!

– Блондинки?

– Нет.

– Низкорослые?

– Нет.

– С веснушками?

– Да нет же!

– Они нравятся тебе больше, чем высокий и стройный Танака Иори?

– Нет! – выскользнуло у Тору, но он тут же опомнился, – то есть да. Да, да, конечно, да. Зачем вообще сравнивать?

– Мне в старших классах вполне себе нравилась училка, – Юра легко толкнул Тору в бок локтем, – а предпочтения…ну, разные у всех. Я же не осуждаю. Я же не твои одноклассники, да?

– Ты снова намекаешь, что мне нравятся мужчины? – нахмурившись, спросил Тору. – У кого что болит, да?

– Нет-нет, ничего я не намекаю, – с многозначительной ухмылкой сказал Юра, – просто говорю, что со мной ты можешь любить кого угодно и быть, в принципе, кем угодно.

– Даже если мне нравятся девушки, – продолжил Тору, – или вообще никто не нравится, ты плохо относишься ко всему такому, я помню.

– Ну я не то чтобы шовинист или какой-нибудь гомофоб, – задумчиво сказал Юра, – но и не нейтральный. С друзьями иначе, понимаешь? Ты мне уже друг, на тебя другие принципы действуют.

– Какие принципы?

– «Твори, что хочешь, я поддержу или постою в сторонке, а потом побуду крепким плечом или жилеткой для слёз». А иначе в дружбе никак, да и это уже не дружба будет, а так, ерунда и гадость. И, если тебя это успокоит, я не считаю тебя сумасшедшим. Хотя надо бы.

Шаг шестой. Тлеющий уголёк надежды

Они разошлись раньше привычного: занятия закончились, но Юра задержался в учебном корпусе. Тору ждать не стал: каждая минута нахождения в холодных стенах отзывалась внутри неприятным зудом. Ему в самом деле казалось, что органы обросли колючей щетиной и теперь заставляли тело вздрагивать при любом движении. Тревога делала ноги ватными, а голову – мутной, окружающий шум отдавался в ушах тяжёлым гулом, а яркий свет вызывал головокружение. Тору упорно сопротивлялся чувствам, но те всё равно превращали его в потерянный съёжившийся комок, норовящий забиться в угол и спрятаться от действительности в тишине, темноте и спокойствии.

Он не помнил, когда в последний раз чувствовал себя спокойно в университете. В первую неделю после поступления? Обстановка казалась завораживающей, неизвестность манила и отвлекала внимание, не давая тревоге расползтись по телу колючей проволокой. Однако со временем, когда учебные комнаты и препараты стали давящей обыденностью и из объекта удовольствия превратились в неизбежный долг, мучившие Тору панические атаки вновь захватили контроль над его буднями. Эмоциональная буря оставляла его лишь в тишине дома, во время написания картин или стихов, но и творческим порывам предшествовала боль. Тору казалось, что жизнь рушилась у него на глазах; он вспоминал себя, стоящего перед зеркалом первого сентября и видящего в оживившемся взгляде бьющуюся в сердце надежду. Сейчас она, растоптанная и жалкая, лежала под белой подошвой кроксов, пряталась в карманах хирургического костюма и застревала в трещинах выбеленных стен. Тору не знал, куда мог сбежать от самого себя и как должен был ощутить желанную свободу. Он хотел сохранить в себе частицу наивного юноши, что с полным предвкушения и гордости взглядом в первый раз открывает дверь университета и погружается в мир белых халатов и чувственно-хладнокровных сердец.

Сейчас он был тем, кого опасался, будучи ребёнком и кем когда-то боялся стать. Был растерянным, пустым и болезненно вялым, хватающимся за прошлое и совершенно перед ним бессильным взрослым.

Тору хотел, чтобы его не стало.

Он желал этого так часто и так долго, что давно потерял счёт тянущим вниз мыслям. Раз – и случайно выпасть из распахнутого окна, два – оказаться в эпицентре взрыва, три – бором просверлить соблазнительно пульсирующую артерию – и так по кругу, триста шестьдесят пять дней в году и один – в високосный – на то, чтобы удержаться во временной петле ещё на год и понять, что всё, в общем-то, вполне неплохо.

Лежа на кровати, Тору ловил пробивающиеся из-за штор блики. Настоящее выглядело испорченным и грязным, даже собственные руки, в лунной полутьме кажущиеся особенно тонкими и бледными, не вызывали ничего, кроме отвращения. Тору ворочался с боку на бок, пытаясь выбрать позу, в которой действительность будет ощущаться не такой мрачной и удручающей. Подушка касалась лица и жёсткостью царапала кожу. Тору поджал ноги к животу, чувствуя, как внутренности сжимает в мучительном спазме. Его тянуло в прошлое, и он не мог убежать от своих желаний, как бы сильно к этому ни стремился. Самые болезненные воспоминания служили опорой для жизни, мотором, заводящим сердце и заставляющим встречать новый день.

Тору улыбнулся: если он сможет всю жизнь воспринимать своё настоящее как фон, позволяющий чтить далёкое прошлое, то его реальность сможет окраситься оттенками яркости.

***

Тору нерешительно мялся у порога литературного клуба. Из-за двери доносились редкие голоса учеников – в его сердце поселилось беспокойство.

Он не боялся непринятия: чужие насмешки стали настолько привычными, что всё чаще оставались незамеченными. Тору боялся разочароваться в деле, которое с недавних пор начало приносить ему удовольствие, сравнимое с рисованием и снами.

– Акияма-кун, – окликнул учитель Танака, – рад, что ты всё-таки решился. Проходи.

Тору неуверенно шагнул внутрь класса и огляделся: сейчас было проще ощутить себя частью единого организма. Каждый находящийся здесь болел литературой и имел шанс стать выдающимся автором. Наверняка коллекции прочитанных ими произведений хранили в себе сотни книг, о которых Тору даже не слышал. В мыслях образовалась неловкая пауза, ещё больше выводящая его из равновесия.

Танака Иори рассказывал что-то о предстоящих мероприятиях, и ученики внимательно вслушивались в его слова. Ни один человек не отвёл взгляда, не издал ни одного отвлекающего звука. Тору не смог скрыть восхищения: Танака Иори был по-настоящему выдающимся педагогом. Вскоре он и сам втянулся в процесс: в обсуждении не участвовал, всё ещё оставаясь тенью своей неуверенности, но происходящее вызывало у него неподдельную заинтересованность. Никто в классе не взглянул в его сторону; это не могло не радовать, но также доставляло дискомфорт: не могло ли безразличие говорить о том, что его ожидает не самый тёплый приём? Как отнесётся сформированный коллектив к новому человеку, совершенно безнадёжному в вопросах общения?

Учитель Танака закончил говорить, и все воодушевлённо принялись что-то писать. Двое ребят шумно развернули ватман, начали расчерчивать его и делали это до того слаженно, что казалось, будто они занимались этим всю жизнь. Опомнившись, Тору взял карандаш и принялся штриховать бумагу – ему нужно было создать видимость работы, чтобы не привлекать к себе внимание. Он знал, что пришёл в клуб в первый и последний раз.

Тору ненадолго поднял глаза на учителя Танаку и, столкнувшись с ним взгдядами, тут же уткнулся в лист, ставший похожим на поле сорной травы. Рука задвигалась быстрее, штрихи выходили всё более грубыми и твёрдыми. Вскоре лист с шумом порвался – на звук обернулось несколько любопытных глаз.

– Очень, – задумчиво кивнул Танака Иори, подходя ближе, – очень оригинальное решение. Ты действительно талантлив в рисовании, Акияма-кун.

Из глубины кабинета послышался короткий смешок. Тору вздрогнул, пожелав здесь и сейчас провалиться под землю.

– Я не представил вам нового члена нашего клуба, – учитель Танака шумно хлопнул в ладоши, – Акияма Тору, талантливый поэт и художник. Я думал, ему нужно будет больше времени, чтобы раскрыться, но, видимо, ошибался. Удивил, Акияма-кун. Тору с удовольствием поможет нам с оформлением, да?

Тору огляделся: все члены клуба, оставив дела, смотрели прямо на него и ждали ответа. Он быстро закивал, боясь даже вдохнуть: воздух в одно мгновение стал царапающим горло раскалённым песком.

– Это, – едва не заикаясь начал Тору, – это вышло случайно. Я…я придумаю что-нибудь заслуживающее внимания!

Он поклонился, чувствуя, как краснеют уши.

– А это и вправду неплохо, – юноша подошёл к столу Тору и поднял вверх изорванный клок бумаги, – подойдёт сюда, – он приложил лист к нужному месту, – вот так. Отличная работа, Акияма-кун.

Тору замер, вслушиваясь в его слова. Его в самом деле похвалили за случайно созданную ерунду? Или всё происходящее было очередной жестокой насмешкой?

Время стало для Тору текучим золотом: он не замечал его хода, полностью погрузившись в работу. Плакат был готов через час совместного труда, все облегчённо выдохнули и, отдав результат учителю, расселись по местам. Тору смотрел на изящные пальцы Танаки Иори – вены на кисти чуть выдавались вперёд темнеющими дорожками, и ему вдруг захотелось к ним прикоснуться.

Учитель, довольный проделанной работой, предложил составить план подготовки литературного сборника для ближайшего фестиваля. Тору вгляделся в окружившую глаза Танаки-сэнсэя паутинку морщин и не заметил, как потерялся в ней, пропустив объяснения мимо ушей. Кто-то предлагал свои идеи, кто-то, как и он, – молча слушал, беря на заметку обозначившиеся задачи.

– Тогда до завтра, – кивнул учитель, – жду полных сил и новых идей!

Ученики начали расходиться и Тору хотел последовать за ними, но Танака Иори попросил его задержаться.

– Акияма-кун, что-то было не так? Мне показалось, ты сильно нервничал.

– Нет-нет, Танака-сэнсэй! – поспешил ответить Тору. Находиться наедине с учителем было неуютно и, хотя Танака Иори всегда говорил с заботой и без осуждения, ему хотелось как можно скорее покинуть класс. – Всё было замечательно, и мне очень понравилось.

– Волноваться, впервые оказавшись среди новых ребят, нормально, – сказал Танака, – но беспокоиться не о чем. Видишь, Ямамото-кун оценил тебя по достоинству. Ему не так легко понравиться.

Ямамото-кун? Джуничи Ямамото? Третьегодка, чьё имя на слуху у большей части школы? Тору смутился, поняв, насколько был растерянным и невнимательным. Лицо Джуничи сразу показалось ему знакомым, но он до сих пор не мог понять, где и как встречался с ним раньше. Фото Ямамото Джуничи стояли в главном зале, чтобы служить примером для остальных учеников. Получить похвалу от такого человека было намного ценнее, чем от любого другого члена клуба. Однако что-то в словах Джуничи напрягало Тору. Он тряхнул головой, прогоняя лишние мысли. Сейчас за него говорила невозможность поверить в искреннюю похвалу. Если Танака-сэнсэй доверял Джуничи, значит, поводов для беспокойства не было. Учитель выглядел человеком, отлично разбирающимся в людях.

Тору пришёл домой в смешанных чувствах, но почему-то почувствовал себя свободнее. Будто нить, связывавшая его крылья, порвалась и позволила вспорхнуть над скучающими буднями.

Тору регулярно посещал литературный клуб и, хотя сначала это давалось ему тяжело, стал приходить туда с удовольствием. Заставлять себя общаться и действовать в коллективе было мучительно, но воодушевлённый похвалой Тору умело справлялся с задачами. В какой-то момент ему начало казаться, что судьба проявила милосердие, позволив ему осмелиться и начать реализовывать свои таланты. Деятельность клуба процветала, мероприятия проходили успешно, Тору чувствовал себя ценным и, что было для него особенно важно, получал одобрение Юмэ.

Тот часто обвинял его в излишней скромности и нерешительности, но теперь мог лишь одобрительно кивать, в глубине души наверняка гордясь другом.

Тору долго не решался открыться кому-то из новых знакомых, однако с учителем Танакой с лёгкостью нашёл общий язык. Они несколько раз ходили в пришкольное кафе, чтобы обсудить дела клуба и отдохнуть. Танака Иори – как оказалось, большой любитель мотти – делал всё возможное, чтобы позволить Тору чувствовать себя уютно в в новом кругу, и со временем у него получилось. Больше не приходилось молчать или заикаться, мучиться сомнениями и неуверенностью. Голос по-прежнему звучал тихо, но к нему прислушивались, посещение клуба перестало быть изощрённой пыткой и, если бы не многозначительные взгляды Ямамото Джуничи, каждый раз заставляющие вздрагивать и беспокоиться, Тору мог бы сказать, что ему нравится вкус его новой жизни.

Однако главным открытием, связанным с литературным клубом, была вовсе не открывшаяся страсть к общению и не возможность смотреть на Юмэ, как на равного. В один из дней, когда стихи складывались особенно гладко, Тору осознал, что нравится девушкам. Это не было плодом разыгравшегося воображения или слишком бурной подростковой фантазией: девушки действительно засматривались на него, хотя за спиной называли «объективно средним».

Мисаки Рин, второгодка из класса 2-С положила ему на стол конверт с лежавшей внутри запиской. Тору узнал её почерк и, заметив, как девушка посматривает на него в компании подруг, счёл её жест очередной насмешкой. Тору ничего не почувствовал. В детстве он не раз представлял своё первое свидание и первое признание в любви. Тору был уверен, что это будет настолько смущающе и неловко, что кровь пойдёт носом, а руки будут дрожать ещё несколько дней. Образ его будущей невесты никогда не виделся отчётливым, оставляя после себя лишь смутный силуэт – примерно так он видел Юмэ из-за матового стекла. Однако сейчас, когда детская фантазия получила возможность приблизиться к реальности, он не испытал и части представляемого трепета. Даже насмешка со стороны Рин не вызвала бы у него на душе ни единой волны. Тору подумал, что, должно быть, действительно умер. В его возрасте мальчики тайком листают журналы для взрослых, просматривают запрещённые сайты и приглашают девушек на вечерние прогулки. Большая часть их разговоров вне учебных тем сводится к женщинам и сексу. Подумав об этом, Тору почувствовал себя странно: почему Юмэ до сих пор не говорил с ним об отношениях, отделываясь лишь глупыми шутками? С ними в самом деле что-то было не так?

Конверт от Мисаки Рин Тору убрал в сумку, намереваясь решить его судьбу дома. Сейчас его гораздо больше беспокоило собственное будущее и выступающие линии вен учителя Танаки.

– Акияма-кун, – голос Джуничи заставил Тору поёжиться, – вы с Танакой-сэнсэем стали достаточно близки, верно?

Тору попытался расслышать в его словах угрозу, но не смог. Образ Джуничи вызывал тревогу, но в нём не за что было зацепиться. Какое разочарование вновь и вновь страдать от собственных мыслей!

– Нет, Ямамото-семпай, – отмахнулся Тору, желая поскорее закончить неприятный разговор, – учитель помогает мне по вопросам учёбы и литературы не больше, чем остальным.

– Да? – переспросил Джуничи. – А я с ним по кафе не ходил. И не думаю, что кто-то ходил.

– Мне жаль, – слова сами сорвались с языка, и Тору в следующую же секунду замер, задержав дыхание.

– Твой выбор, – пожал плечами Джуничи, – не зазнавайся раньше времени, Акияма-кун, – неожиданно мирно вздохнул он. Джуничи посмотрел на Тору с сожалением: так, что он сразу почувствовал себя униженным. – И будь, пожалуйста, осторожнее, даже с учителями. Как лидер клуба, я должен позаботиться о тебе.

Позаботиться? Это Джуничи собрался о нём заботиться? Что он имел в виду, прося быть осторожнее? Не мог же Джуничи завидовать тому, что учитель уделял Тору много внимания? Ямамото никогда не страдал от одиночества, его всегда окружали одноклассники и друзья. Разве могло ему не хватать чего-то настолько, чтобы говорить с таким незначительным, как Тору? Стоило ли спросить об этом учителя Танаку? Или он, почувствовав недоверие, станет относиться к нему с презрением?

Как бы хорошо ни складывались дела в реальном мире, попросить совета Тору мог только у Юмэ.

– Ты даже не представляешь, какими бывают люди, Акияма-кун, – однажды сказал учитель Танака.

К фразе, звучащей так обыденно и избито, Тору отнёсся без особого интереса. Писать стихи и прозу под руководством и наставлениями Танаки Иори было гораздо увлекательнее. Учитель почти всегда соглашался с его мнением, корректируя лишь оформление и подачу. Работы Тору стали набирать популярность, и их слава вскоре разнеслась среди многих крупнейших школ Токио.

Тору всё больше боготворил Танаку Иори: с каждым новым выступлением и проектом он проникался к учителю особенной нежностью. К Мисаки Рин присоединилось ещё несколько девушек – за месяцы у Тору скопилась стопка цветных конвертов, подарков и писем. Ему льстило женское внимание, оно окутывало теплом, сильно отличающимся от материнского. В их ласке не было тревоги и беспокойства, только странное и далёкое от понимания обожание, проливающееся на страницы чернилами и штрихами карандашей.

Ямамото Джуничи, признав успех члена своего клуба, говорил о нём с гордостью и больше не язвил по поводу близких отношений учителя и ученика. Его демонстративное спокойствие казалось Тору пугающим – он с настороженностью относился к любой попытке Джуничи заговорить с ним по рабочим вопросам. Однако ещё больше Тору переживал за то, что учитель Танака в любой момент мог предпочесть ему Ямамото Джуничи, более успешного, взрослого и решительного. Он следил за каждым взглядом Танаки Иори, боясь пропустить в нём момент угасания искры заинтересованности. Тору не хотел, чтобы учитель касался Джуничи, чтобы заботился о его проектах и успеваемости. Он привык быть единственным учеником, удостоившимся такого внимания, и теперь не мог отпустить прилипшую к коже роль.

Тору ревновал. Обидно, глупо и безнадёжно ревновал Танаку Иори.

Мир Тору затрещал, затрясся и обернулся руинами спустя три месяца, когда учителя Танаку, человека с самой светлой улыбкой, безграничной любовью к детям и литературе, читающего стихи с выражением прирождённого оратора, задержали по обвинению в растлении несовершеннолетних. Слухи разлетелись по школе с небывалой скоростью, дошли до широких масс так же быстро, как распространяются смертельные вирусы, и поразили все слои общества от юных до пожилых. Все говорили о Танаке Иори с пренебрежением и ненавистью, родители его учеников, обеспокоенные состоянием детей, требовали жесточайшего наказания, жертвы – Тору не мог решиться назвать учителя Танаку преступником – молчали, опустив взгляд, и избегали любых вопросов. Тору отказывался верить в произошедшее: больше недели ему пришлось провести дома, пытаясь смириться с реальностью. Из головы не выходил образ жизнерадостного учителя, открывшего ему путь в мир литературы. Если бы не Танака Иори, Тору продолжал бы относиться к себе с презрением и выслушивать насмешки Юити и его друзей. Танака Иори сделал для школы больше, чем кто-либо, он зажёг так много талантов, что никто не смог бы оспорить его заслуг. Однако сейчас судьба учителя Танаки была перечёркнута газетными статьями, радиоэфирами и заседаниями суда.

Тору передёргивало от отвращения при мысли о том, с какой целью учитель помогал ему всё это время, зачем так искусно склонял к доверию и открытости, для чего помогал бороться со стеснением и неуверенностью. Почему он смог избежать участи пострадавших? Почему Танака Иори не успел осуществить то, что планировал? И, что беспокоило Тору больше всего и заставляло чувствовать себя куском прилипшей к ботинку грязи, почему в его глазах учитель Танака по-прежнему был добрым сэнсэем, любящим мотти и классическую поэзию? Почему Тору до сих пор вспоминал уютные беседы в кафе и вечера после них, когда он мог только лежать в кровати, обнимая подушку и пряча в ней расплывшуюся по лицу улыбку.

– Ты даже не представляешь, какими бывают люди, – сказал Юмэ, услышав эту историю. Тору показалось, что она задела его до глубины души, – твой Ямамото был прав. А таким ублюдкам место в аду. Пусть жарится, когда его казнят!

– Я до сих пор верю сэнсэю, – ответил Тору, подходя к окну. Он сел на подоконник и прислонился лбом к стеклу: открылся захватывающий вид на зелёное поле и ломаные линии гор.

– Ну и дурак, – фыркнул Юмэ, – тебе было нужно, чтобы он и тебя…это…того самого, в общем? Или ты думаешь, что это весело?

– Нет-нет, я не это имел в виду, – Тору помахал головой, не отводя взгляд от пейзажа, – место мечты.

– Так и назовём, – согласился Юмэ, с удовольствием переводя тему, – Дримленд.

– Я не понимаю, как мог не понять, – вздохнул Тору, – разве Танака-сэнсэй мог?

– Мог, – категорично отрезал Юмэ. Он ни на мгновение не сомневался в своих словах. – Мог, Тору, мог. Оно-то и страшно. Эти твари скрываются так хорошо, что опытных следователей за нос водят. Милые дядечки, любящие деток и всегда старающиеся им помочь. Или родственники. Хуже всего, когда родственники. И чаще всего именно они. Тебе повезло, что он ничего не сделал. Мне кажется, я должен был понять по твоим рассказам, что что-то не так. Не подумай, что я виню себя, тебя или тех детей. Мы просто слишком тупы для таких извергов, вот и всё. У них мозги потёкшие, вот вся энергия и идёт на змеиную изворотливость. Задушил бы, честно.

– Я не оправдываю его, но…

– Ты оправдываешь, Тору, – с горечью сказал Юмэ. Казалось, он был по-настоящему зол. – Не при мне, пожалуйста.

– Мне просто тяжело смириться, – ответил Тору, – у меня весь мир рухнул в одно мгновение, и я не знаю, что с этим делать.

– Весь твой мир был в этом…неважно ком, да? – возмутился Юмэ. Тору мог ощутить его гнев на расстоянии: горячий, острый и неудержимый. Подлинный. – Вот всё, его посадили по заслугам, и ты теперь на покой? Ты творишь такие вещи, ты пишешь, рисуешь, у тебя есть родители, да я у тебя есть, в конце концов! Или мы все не считаемся? Куда нам до зрелого растлителя малолетних, да? Это так для тебя выглядит?

– Не злись, пожалуйста, – неуверенно попросил Тору. В словах Юмэ была истина, которую нельзя было не признать. От этого становилось больнее: страдать по страданию было делом неблагородным и недостойным. – Он неправ, я не отрицаю этого. Просто для меня он значил больше, чем учитель. Я не могу это объяснить, но это что-то очень приятное. Почти как с тобой, но немного иначе. Он тоже понимал меня, но по-взрослому, с трезвостью и глубиной. А если меня понимал такой человек, значит, со мной тоже что-то не то?

– Ты придумал себе его. Он жестокий преступник, а ты не хочешь верить в это только потому что боишься признать, что ошибался на его счёт и доверял ему зря. Он был одним из твоих самых близких людей, ты не хочешь верить, что снова остался один. Я прав? – Тору нехотя кивнул. Юмэ снова был прав, он был прав всегда, когда разговор касался отношений между людьми. Мог ли обычный подросток так понимать мотивы поступков и легко предугадывать их последствия? Танака Иори всегда вызвал у него настороженность и, хотя Юмэ редко говорил об этом, наверное, не желая рушить надежды друга, Тору мог считать напряжение в его поведении.

– А ведь кому-то ошибка твоего «сэнсэя», – нарочито грубо сказал Юмэ, – могла стоить жизни. Вернее, она стоила – после случившегося эти дети долгие годы потратят на то, чтобы вновь почувствовать себя чистыми. Возможно, они никогда больше не смогут.

– Да, я знаю, – ответил Тору. Представлять себя на месте жертв было тяжело, но он не мог отделаться от этого желания. Его мучило чувство вины: он был здесь, непринуждённо разговаривал с другом о случившемся, бессовестно рассуждал о правых и виноватых и находил десятки причин оправдать преступления. В это же время напуганные дети, пережившие настоящий кошмар, сейчас вряд ли могли полноценно рассказать о нём даже родителям. Они испытывали боль и гложащий стыд, который липко протянется на десятилетия, оставив на годах чёрный зловонный след.

Пока Тору не мог забыть душевные разговоры с Танакой Иори, его жертвы вспоминали его лицо и собственные мучения, раз за разом переживали превращение их тел в израненные сосуды.

– Ты снова драматизируешь, да? – переспросил Юмэ. – Только вот этого вот не надо, ладно?

– Прости, – в привычной манере поклонился Тору.

– Хуже привычки драматизировать – только курение. Оно ещё и воняет.

– Не любишь запах сигарет?

– Ненавижу, – ответил Юмэ, – так раздражает, когда все крутые парни в фильмах курят. Я вот не курю, но я и не крутой, наверное. Хотя девчонкам нравлюсь, – не без гордости добавил он. – А твои девочки как?

– Ну перестань, – смутился Тору, – никакие они не мои.

– Но записки тебе таскают, – посмеялся Юмэ, – значит, твои. Ты же мне сам показывал.

– Больше не буду тогда, – пробубнел Тору. – Здесь когда-нибудь бывают дожди?

– В нашем Дримленде всегда светит солнце. Вечное лето, – сказал Юмэ, – но, если захочу, хоть вулкан извергнется.

– Но тут нет вулканов, – заметил Тору.

– Потому что не хочу.

***

История, которую он так и не рассказал Юре, сейчас казалась особенно притягательной. Тору был рад, что не успел поделиться ей – тот понял бы всё не так, как нужно, и очернил бы своим непониманием ценнейший эпизод его ненасыщенной жизни.

Тору знал, что никому не доверит тайну своего прошлого, поддерживающую его на плаву. А Юра… Юра наверняка уже завтра не вспомнит и имени Танаки Иори. История Дримленда также останется для него «низкопробным азиатским фэнтези», для которого нет места среди эмоциональных будней.

Как бы ни было тяжело это признавать, Юра не был Юмэ и не умел слышать так, как друг из прошлого. Рано или поздно Тору придётся смириться с тем, что никогда больше он не встретит кого-то похожего на Юмэ с его вдумчивой непосредственностью, способной найти ответ на любой вопрос. Именно Юмэ подходил под клишированное «хороший друг», и именно благодаря ему Тору мог поверить в то, что истории для детей не врали, когда говорили о существовании такой дружбы и таких чувств. Ему часто казалось, что они в самом деле были избранными и связанными где-то в мире богов, и с каждым годом, когда прошлое безвозвратно уносилось вдаль и оставляло после себя лишь незыблемый яркий свет, вера крепла, оставляя позади сомнения и тревоги.

Ни ум, ни лёгкий и весёлый характер Юры не могли возместить ему глупую и до боли обидную потерю Юмэ. Тору считал подлым и низким пытаться заменить одного человека другим, но, почти убедившись в том, что такова была окружающая его действительность, смирился со своими попытками заполнить образовавшуюся внутри пустоту. Он не мог сделать это, используя хобби, потому что единственно привлекающие его поэзия и живопись лишь откидывали мысли назад, напоминая о том, чего больше никогда не случится. Тору старался убедить себя в том, что давно потерял всякую надежду увидеть Юмэ ещё раз, хотя бы на мгновение прикоснуться к матовому стеклу и больше не молчать, позволяя счастливым минутам уходить прочь. Однако почти каждую ночь он, закрывая глаза, надеялся, что судьба смилуется над ним и пошлёт ему желанную встречу.

Встречи не происходило, утро приносило разочарование и тоску, и Тору чувствовал, как каркас из любви к прошлому начинал трескаться, оставляя его в одиночестве висеть над бездонной пропастью. Он знал, что вот-вот сорвётся вниз, а от бессилия изо рта вырывался лишь нервный смех: он совершенно ничего не мог сделать с рушащейся опорой, у него не было ни одного средства, способного удерживать её ещё хотя бы десяток лет.

Время неумолимо бежало вдаль, и ему оставалось лишь смотреть ему вслед, согревая холодными и влажными руками тлеющий уголёк надежды.

Шаг седьмой. Твоё прикосновение. Ничего – за ним

Тору решил не спать. За окном ветер раскачивал скрипучие ветви, и веки норовили опуститься под монотонный звук природной стихии. В доме было тихо. Когда мать Тору развелась с его отцом, её сон неизменно сопровождало бурчание телевизора, услышать которое не удавалось даже при тонких стенах. Из родительской спальни виднелись бледные вспышки – кадры сменяли друг друга, успокаивая и рассеивая одиночество. Тору мог понять мать: развод с отцом дался ей тяжело не только из-за вынужденного переезда, испорченной репутации и рухнувших в один миг надежд, но и из-за подлого предательства Акиямы Ясуо. Тору не мог ненавидеть отца, но и не ненавидеть его не получалось. Он смотрел на себя в зеркало и, пытаясь рассеять наплывающий морок, всё равно видел знакомые черты. Мать видела то же самое: каждый раз, когда её взгляд останавливался на родном сыне, она наверняка находила в нём неверность мужа, рассыпавшуюся мечту о счастливой семье и домашнем уюте. Тору был живым напоминанием о горько-сладком прошлом, сером настоящем и не случившемся будущем.

Ему стыдно было смотреть на мать, стыдно говорить с ней, иногда путаясь в японском акценте, стыдно заставлять её заботиться о себе и не заботиться ни о чём более. Не раз она говорила, что он стал её единственным смыслом жизни. «Не переживу, если с тобой что-то случится», – Тору предвидел свою смерть и чувствовал разрывающую изнутри вину. Перед глазами то и дело появлялось заплаканное лицо матери, потерянно смотрящей в иллюминатор самолёта. Тору понимал: ни его жизнь, ни смерть не смогут сделать счастливыми окружающих его людей. Все, кто имел с ним близкую связь, были обречены на страдание.

Кисть вывела на бумаге ярко-синий мазок. Тору надавил на неё чуть сильнее – ворсинки разошлись веером, прочерчивая себе путь. Красный, оранжевый, голубой, светло-зелёный, много фиолетового и шлифующего белого – краски расползались по бумаге в орнаменте улиток, папоротников и расходящихся по воде кругов. Тору водил по бумаге кистью и пальцами, смешивая оттенки до тех пор, пока те не стали походить на невнятную абстракцию без конца и начала. Его руки дрожали, голова кружилась, а зрение становилось всё более туманным и расплывчатым. Солёная капля стекла по щеке и упала близко к центру листа – красочные лучи разошлись от неё темнеющим венцом, объявшим голову странника.

Тору смахнул с кожи слезу, оставив на лице высыхающий цветной штрих. Он смотрел на получившуюся картину с довольством и болью, но не мог выпустить чувства на бумагу. Работа выходила искусной и искренней, но всё равно казалась недостаточно живой. Тору видел оставшегося на листе себя, гниющего за решёткой Танаку Иори, озлобленного и глупого Ойкаву Юити, пишущую любовные письма Мисаки Рин, целующего низкорослую любовницу Акияму Ясуо и рыдающую мать, сжимающую в руках осколки битой посуды.

Тору с хрустом оторвал от другого листа маленький кусок и синими чернилами вывел: «私は欠場します»

Он осторожно, стараясь не смазать краску, приклеил записку на заднюю сторону картины и устало взглянул в окно. Веки потяжелели и пейзаж стал казаться картонным и плоским. Ветер стих, с улицы доносился лишь редкий гул машин. Начало светать: небо наливалось кровью, возобновлялось движение и фонари выглядели всё более бледными. Будильник прозвенел ровно в шесть часов пятьдесят четыре минуты. Тору провёл по экрану пальцем и вновь вслушался в утреннюю тишину дома: мать ещё спала, соседи двигали мебель, а шорох его одежды заполнял звенящую пустоту между стен.

В ванной Тору почти не разглядывал своё лицо: умылся прохладной водой, лениво почистил зубы и пригладил разлохмаченные волосы. Вбежав в кухню, захватил с собой завтрак и рюкзак, в который наспех сложил ещё вчера собранный халат и первую попавшуюся под руку тетрадь. Из дома Тору вышел, не дожидаясь пробуждения матери. Он не хотел ничего слышать о своём болезненном внешнем виде, бледности и усталости. Ей достаточно было бросить в его сторону одно неудачно подобранное слово, и он весь день мог проходить в размышлениях о болезни и смерти. У уставшего разума не было сил на терзания о чем-то прочем, всю энергию Тору планировал направить вовне. Именно поэтому он решил провести ночь без сна: организму нужно было отвлечься от мыслей, чтобы попросту не сойти с ума. Конечно, он сделал это не из-за участившихся мыслей о Юмэ и боязни снова его не встретить.

Сойти с ума Тору боялся: сумасшедшие казались ему людьми совершенно непонятными и несчастными. В глазах бывших одноклассников он был именно таким: странным, нелюдимым и иногда пугающим. Себя таковым Тору не считал, но не признать факты не мог: даже Юмэ говорил о его избранности.

«Юмэ тоже был избранным», – подумал Тору, споткнувшись о пропущенную ступеньку. Точно. Сегодня ему ни в коем случае нельзя отвлекаться от настоящего момента, иначе с ним непременно случится беда. Если пропущенная ступенька почти стоила ему целой одежды и здоровых костей, то к чему могла привести невнимательность на дороге? Его план сработал безупречно – разве может кто-то бояться за жизнь сильнее, чем человек, желающий себя убить? Теперь он даже не подумает о том, чтобы беспокоиться за приписанные матерью несуществующие болезни или висящее на шее прошлое! Все силы лишённое сна тело направит на выживание, а остаток – при лучшем исходе – отдаст учёбе.

День запомнился Тору смутно и ветрено. События отпечатались в мыслях отрывками и вскоре стали напоминать старое штопаное одеяло: лоскуты порванного дня криво легли на фон спешащего времени – картина выглядела плачевно и гнусно.

Вопреки ожиданиям, тревога не стихла, но пострадала внимательность и концентрация. Тору приходилось по нескольку раз переспрашивать – он чувствовал себя безнадёжным глупцом, будучи не в силах вспомнить базовый материал, в котором без труда ориентировался ещё несколько дней назад. Юра надоедал вопросами о самочувствии, но вскоре оставил его наедине с закрывающимися глазами. Тору не помнил, как закончил учёбу и вышел на улицу, но чётко ощущал на лице покалывание ветра.

– Ты уже носишь перчатки, – заметил Тору. Юра посмотрел на него, наверное, вопросительно. Разобрать не получилось – перед глазами поплыло, и он растерянно замер.

– Ношу, – ответил Юра, – а с тобой что-то не так, но спрашивать я больше не буду.

– Я не выспался, – признался Тору, понимая, что в мыслях не появляется ни одного уместного оправдания, – немножко. Чуть-чуть.

– У нас привычно, – пожал плечами Юра, – мало кто высыпается.

– Я привык высыпаться. А сегодня соседи шумели, – соврал Тору, надеясь, что краснеющие уши можно будет списать на прохладу ветра.

– Тогда пойдём ко мне спать, чтобы не мешали, – предложил Юра, – одному дома – тоска.

– Спать, – выдохнул Тору. Больше всего он хотел закрыть глаза и не открывать до следующего дня. – Меня, наверное, ждут. Мама сведёт с ума всех, если я не вернусь вовремя.

– Я ручаюсь за твою безопасность. Нельзя же всё время торчать дома и грузить себя.

– Нельзя, наверное, – задумался Тору. Недалеко засигналила машина, гудок заставил его вздрогнуть. – Но я привык так. В тишине и темноте, наедине с мыслями.

– У тебя все мысли какие-то…не такие, – сказал Юра, – слишком тяжёлые. Ты из любой ситуации сделаешь катастрофу. А я хочу, чтобы ты почувствовал себя человеком и перестал думать. Ну или думал сердцем, если так понятнее.

– Хочешь, чтобы я боролся с пагубными привычками? – спросил Тору, набирая короткое сообщение матери. – Курение, мысли. Что проще бросить?

– Ты сейчас не куришь, но грузишься, – усмехнулся Юра. Он дал Тору шутливый подзатыльник – ткань перчатки приятно проскользила по волосам.

– Почти подушка, – мечтательно вздохнул Тору.

– Не думай, что дома я позволю тебе спать на своей руке.

Юра резким движением убрал руку: Тору покачнулся и поморщился от яркого света – на мгновение мир прояснился и показался ему болезненно знакомым. Как долго он не видел насыщенных красок…неужели очередной сон? Он не сдержался и заснул посреди дороги? Приятное сновидение… Тору почувствовал, как губы растягиваются в расслабленой улыбке. А больше он не почувствовал ничего.

Шаг восьмой. Борьба с собой – на чьей стороне?

Тору вздрогнул, открыв глаза. Первым, кого он увидел перед собой, был Юра. Снова улыбающийся без причины и уже готовый придумать глупую шутку, от которой станет неловко всем, кроме него самого. Или это вновь будет что-то совершенно русское. Русские шутки Тору любил и любил гораздо больше, чем японские комиксы.

В этот раз его сон сопровождала лишь темнота: ни одного сюжета, ни одного лица и ни одного события, способного хотя бы немного напомнить о прошлом. Вопреки ни на день не оставляющей надежде, Юмэ так и не вернулся, бросая Тору наедине с его одиночеством.

– Ты всё ещё помнишь про это тряпьё? – вдруг спросил Юра, потянувшись. В руках он держал старый учебник фармакологии. Тору поморщился, заметив, как с пожелтевших страниц сыпется пыль. – Ну ты и спишь, конечно. Сказал что-то про полиэстер, – уточнил Юра, – знаешь, каково мне было в тот раз? Мой молчаливый друг-чудак вдруг спрашивает меня про полиэстер, это же настоящее безумие!

– Так я и думал, что ты всегда считал меня чудаком, – нахмурившись, сказал Тору.

– И что ты тогда обо мне подумал? – спросил Юра.

– Тогда ничего, – Тору, потерев мутно видящие глаза, понял, что разговор повернул не туда, – а потом подумал, что ты идиот.

– Это ещё почему? – Юра похлопал по странице учебника, обращая на него внимание Тору. – Это ты, смотри. У бензольного кольца узкие глаза, ты знал?

– Именно поэтому, – обиженно отвернулся Тору. Ему не хватало драматизма, способного раскрасить жизнь. Всё чаще он не мог различить притворство и истину: что-то внутри неизменно откликалось на язвительные шутки друга и желало быть ими поглощенным.

– Почему? – переспросил Юра, шурша страницами и делая кривые пометки. В его почерке Тору видел отражение игр жизни: если случайно соскочить взглядом со строки, текст превратится в неделимую вязкую кашу.

– Потому что ещё на первом курсе я думал, что ты хочешь со мной подружиться. А слышал-то только «Привет, Азия». Думаешь, это забавно? – спросил Тору. Голос его звучал непривычно даже для него самого: чересчур монотонно, но при этом жеманно и сладко. Вспоминать свои по-японски аккуратные конспекты становилось тошно.

– Ты говоришь так, будто я украл твой первый поцелуй, – Юра посмеялся, перечёркивая вылезшую из-под карандаша формулу. Тору удивлённо уставился на его руку – Юра выглядел палачом, и ему ничего не стоило бы зарубить человека с такой же беспощадной жестокостью. – Да чего, я дважды одно написал.

– Сотри, – подсказал Тору. Он чувствовал, как царапины, остающиеся по следу карандаша, оседают на его коже. – А расизм это ничуть не весело.

– Я так ещё час потрачу, – ответил Юра, замирая и оглядываясь по сторонам. – У вас, японцев, так и принято, да? У тебя даже в комнате порядок? Я так не смогу жить, это тяжело. Будто в операционной.

– Я стану хирургом в будущем, – сказал Тору, потирая затёкшую шею. – Я не могу жить в хаосе.

– У тебя хаос внутри, – Юра вдруг посерьёзнел и поднял на Тору совершенно холодный, истинно русский взгляд. – Тут.

Юра резким движением, при этом не причинив и толики боли, толкнул Тору в грудь. Тору не почувствовал дискомфорта, будто на том месте, где Юра только что искал хаос, много лет не было ничего, кроме пустоты. «Я стеклянный, – подумал Тору, вслушиваясь в отзвук глухого удара о рёбра, – сосуд из стекла».

В подтверждение своей почти мужской чести Тору попытался ударить в ответ, но Юра резко вскочил на ноги и отшатнулся от него, как от настоящего чудовища. Он смотрел, не отрываясь, будто действительно искал внутри хотя бы что-то, способное дать ощущение, что звенящая пустота обошла его стороной. Тору казалось, что на него смотрела сама смерть. От взгляда Юры исходило ощущение скорого прощания, и это неосязаемое касание вдруг показалось единственно верным, несущим нежность и разрушение последним зовом помощи, попыткой оставить свои надежды в памяти другого человека, чтобы он пронёс их сквозь годы и не дал им сгинуть в небытии.

Юра одной ногой был в могиле. Тору не нужно было подтверждений: лёд, замерший и обернувшийся вокруг его сердца, говорил правду, не тратясь на слова. В этот раз тревога не разбрасывала по ситуации свои шипастые тени. В глазах напротив не было прежнего напора: Юра боясля, что Тору поймёт, но Тору знал наперёд. Тору видел его страх, читал, как открытую книгу, с лёгкостью проходя даже самые запутанные места. Он знал наперёд, но не мог объяснить возникшее в груди чувство даже самому себе. Будто у него были две любимые вкусные конфеты, и он ходил с ними, ломая голову, какую съесть первой, а потом упал, и обе они разбились об асфальт, превратившись в сладкую крошку. Больше на них не было тех витиеватых ярких узоров – лишь белый порошок в местах мелких сколов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.