Лев Горький
Написать президента

В этом тексте нет ни слова правды.

Правда этого текста не в словах.

Глава 1

В мою квартиру и мою жизнь псы кровавого режима вломились без приглашения.

И длань мощная опустилась на плечо мое, и глас могучий проник в уши мои, терзая их словами жестокими:

– Пора вставать, Лев Николаевич.

– Кто? Куда? Зачем? – Я заворочался, пытаясь сообразить, со мной ли разговаривают, где я нахожусь и что вообще происходит.

Похмелье обнимало меня, будто тяжелая, колючая и очень горячая любовница. Вчерашний вечер терялся в тумане. Я помнил только, что случилось что-то очень нехорошее. Голова трещала, как от водки с пивом, хотя, став надеждой отечественной литературы, я вроде бы безвозвратно перешел на виски с шампанским.

Длань мощная потрясла меня, словно тряпичную куклу, и я отверз таки очи свои.

И решил, что белочка с плакатом «Алкогольный делирий» наконец нанесла мне дружественный визит.

Квартира была моя, в смысле, съемная: занавески эпохи Брежнева, ужасный бордовый ковер на стене, потолок в желтых разводах от курева, люстра модели «Очень много блестящих висюлек». Раскрытый ноут на столе, рядом с ним второй – старый, с которого я пересел всего неделю назад и не успел отвыкнуть; слегка покосившееся кресло, давно принявшее форму моей совсем не спортивной задницы; заставленные книгами стеллажи до потолка – это уже не от хозяйки, это мое.

Вот только в списке предметов мебели вчера не имелось пункта «крепкие молодцы в безупречных темно-синих костюмах – 2 шт». Незваные гости могли похвастаться идентичными галстуками, короткими прическами, и даже стояли, одинаково наклонив голову к правому плечу, словно их еще в инкубаторе, откуда они вылезли, еще и программировали на определенные позы.

Двое из яйца… ой, из ларца, одинаковых с лица…

– Вы… вы… ыы… кы-кы… тоо? – проблеял я.

– Вам придется проехать с нами, Лев Николаевич, – сказал один из незваных гостей, я не понял, какой, вроде бы правый.

– Но я… ничего не сделал! – Я попытался сесть, и мне это даже удалось.

Но в ушах загудела целая звонница, а комната медленно и печально поплыла перед глазами. Я разглядел пятно на обоях, кучку осколков на полу и вспомнил, что за гадость случилась вчера.

Мне стало так паршиво, что на мгновение я забыл о незваных гостях.

Маша ушла от меня! Мы поругались, потом она собрала вещи, и когда за ней захлопнулась дверь, я в ярости швырнул в стенку фужер с вином, а потом безобразно и ужасно напился, вроде бы пытался ей позвонить и рыдал в трубку, и даже полез в интернет и что-то писал в соцсетях, вряд ли умное, доброе и вечное.

Горе тебе, град Вавилон, обремененный гордыней, ибо пить надо меньше!

– Вставайте, у нас мало времени. – На мое восклицание насчет «ничего не сделал» молодцы внимания не обратили.

– У меня его очень… много… – храбро пролепетал я. – Я никуда не пойду! Сатрапы! Душители свободы! Кто вы такие, блин!? – Голос мой сорвался на визг.

Утренние гости явно были из «органов», но вот из каких и почему, я сообразить не мог. Неужели мне припомнили убогий рассказик, сочиненный шесть лет назад, или поход на акцию протеста еще в те времена, когда я был глупым сопляком, студентом биофака?

Или… нет, нет, невозможно!

Молодцы переглянулись и одновременно пожали плечами.

– У вас есть пять минут, чтобы привести себя в порядок, – мягко сообщил правый. – Сделаете это сами… или мы поможем. Поверьте нам, Лев Николаевич, мы умеем это делать. Только вам не понравится.

А левый улыбнулся с таким ледяным блеском в глазах, что я содрогнулся и похмелье на миг отступило.

Конечно, отважный свободный творец на моем месте гордо отказался бы выполнять распоряжения «псов кровавого режима», устроил бы лежачую забастовку или даже выпрыгнул в окно во имя свободы и демократии… Вот только я хоть и молодая звезда русской прозы, но, видимо, не такой уж отважный свободный творец. А еще я сообразил, что если меня не бьют, но велят привести себя в порядок, то вряд ли повезут прямиком на расстрел или в ужасные пыточные застенки чудовищной Лубянки.

– Э… нуу…

– Бегом!! – рявкнул правый.

Я наполовину вскочил, наполовину упал с дивана, на котором возлежал прямо в одежде. Попытался схватить телефон – первый жест человека нашей эпохи после пробуждения – но меня шлепнули по ладошке. Попробовал запереться в ванной, но дверь закрыть мне не дали. «Двое из ларца» следили, как я умываю помятый лик и чищу зубы. Что без кофе ни на что не гожусь, даже заявить не успел, мне вручили стакан воды, в котором с шипением растворялась большая белая таблетка.

– Это поможет, – сказал правый, видимо, только он в этой паре обладал даром речи или правом этой речью пользоваться.

Я поморщился и выпил залпом, как вчера глотал дорогущий односолодовый вискарь, подарок от читателей из Питера… Эх, Маша, как ты могла так со мной поступить, ведь терпела мою придурь столько времени? Как я буду теперь без тебя, без твоих подколок и стихов, без твоего тела и твоего огня? Сначала ты меня оставила, а теперь еще и это!

Или пришел для меня день гнева Его, когда никто не может устоять, и то, что казалось незыблемым, рушится в прах?

Волшебная таблетка подействовала мгновенно, и когда мы вышли из квартиры, перед глазами уже не плыло и на ногах я стоял твердо. Вот только внутри «тварь дрожащая» продолжала стучать зубами от страха и боялась даже попискивать.

Честно говоря, я надеялся, что нам встретится кто-то из соседей и я смогу крикнуть: «Страдаю за убеждения! Позвоните на "Сверкающий Дождь" или на "Эхо Столицы»!"» Только, увы, никого не было ни на этаже, ни в лифте, ни на площадке внизу, у почтовых ящиков, кроме вредной бабки из сто первой, которая пробурчала: «О, поймали наконец-то наркомана проклятого, перестанет теперича своих проституток водить».

Мелькнула робкая мысль, что журналисты свободных СМИ дежурят внизу, у подъезда, чтобы зафиксировать на камеры, как надёжу русской литературы беззаконно похищают власти, и затем показать этот возмутительный и бесстыдный беспредел беспечному миру. Но увы, двор наш, зажатый между двумя пятнадцатиэтажками, словно вымер, и лишь холодный сентябрьский ветер насмешливо свистнул мне в ухо.

А потом меня запихнули в машину, очень большую, очень черную и очень блестящую. Внутри я очутился между двумя молодцами, и мы тут же тронулись с места, стремительно, но мягко, за что моя утроба, истерзанная переживаниями и алкоголем, оказалась весьма благодарна.

– Куда вы меня везете? – ухитрился спросить я почти своим голосом.

– Куда начальство велело, туда и везем, – ответил правый молодец.

Левый нажал кнопочку на двери, после чего окна разом потемнели, а спереди, отделяя нас от водителя, поднялась глухая перегородка. Столица растворилась во мгле, исчезла, и я ощутил, что тоже исчезаю, растворяюсь вместе с ней, погружаюсь в густой инфернальный туман, из которого доносятся крики умученных тираническим режимом невинных жертв.

***

Из машины меня извлекли так стремительно, что я успел лишь сообразить – мы за городом. Прямо перед нами обнаружился даже не особняк, а настоящий дворец: мраморная лестница с широкими перилами, аккуратные клумбы, на которых цвели астры размером с кулак боксера-тяжеловеса, сверху нависали башенки, слепо блестели огромные окна то ли на трех, то ли на четырех этажах.

Это мало напоминало пыточные застенки…

Меня не столько вели, сколько тащили под руки, так что широченных ступеней я коснулся ногами буквально пару раз. Открылись громадные двери, третий молодец – клон предыдущих – кивнул моим провожатым; в зеркале, окаймленном золоченой рамой, отразилось мое лицо, белое и помятое, как простыня после ночи разврата, мелькнули всклокоченные черные волосы и выпученные глаза.

Да, беременным и впечатлительным такое лучше не показывать.

На ноги меня поставили в довольно скромном кабинете, перед столом размером с бильярдный, разве что без луз. И на меня поднял блеклые глаза человек, чье лицо я прекрасно знал, поскольку оно мелькало в телевизоре не реже какой-нибудь Пугачевой или Урганта.

Землянский, секретарь самого…

– Это тот писака? – спросил он.

– Так точно, – ответил правый молодец. – Улица Героев, дом семь, квартира сто. Горький Лев Николаевич.

Меня зовут так на самом деле, и папа у меня был Горький, и дед был Горький, и прадед был – еще до того, как Алексей Максимычу вздумалось обзавестись звучным псевдонимом. Только это не мешает сетевым идиотам обвинять меня, что я ради вымышленного имени нагло скрестил двух великих прозаиков земли русской.

«Еще бы Пушкиным назвался! Или Чеховым! Ради пиара эти писаки на все готовы!» Коз-злы зар-разные!

– Выглядит не очень, – протянул Землянский. – Ну ладно, писатели они такие. Причешите его хотя бы.

О горе тебе, блудница Иезавель, ибо занесло тебя в вертеп язычников! Чего им надо?

Я стоял, выпучив глаза, а два «пса кровавого режима» орудовали гребешком, пытаясь уложить мои кудри. Я знал, что задача это сложная и болезненная, и терпел, как и положено отважному свободному творцу.

Но коленочки у меня подергивались и «тварь дрожащая» внутри молила об эвакуации. Через ближайшее доступное отверстие…

Ой, мама, не хватало еще обделаться прямо тут.

– Ладно, сойдет, – прервал экзекуцию Землянский. – Ведите его за мной.

Неприметная дверь в стене распахнулась сама собой, и я окунулся в полумрак другого кабинета, очень-очень большого. Приветственно колыхнулись тяжелые бордовые шторы, лукаво улыбнулся со стены огромный портрет товарища Сталина, и я услышал глуховатый голос с акцентом: «Попытка не пытка, ведь правда, товарищ Берия?»

А вот хозяин кабинета встретил меня без улыбки.

Его лицо знал не только я, но и весь мир, и звали его по-разному, кто «безумным дедом», хотя выглядел он на диво моложаво, кто «кровавым тираном», а большинство просто по имени-отчеству, Борисом Борисовичем. От звуков его фамилии нервные британские телеведущие падали в обморок, у отдельных либеральных политиков случалась истерика, и половина мира поклонялась ему словно злому богу, винила во всех неприятностях, от плохой погоды до кашля у любимой собачки.

И вот я стоял перед ним, словно маленький беззащитный зверек перед огромным удавом.

– Добрый день, Лев Николаевич, – сказал президент. – Присаживайтесь, будьте добры. Оставьте нас.

Последняя фраза предназначалась Землянскому и «молодцам из ларца».

Мы остались в кабинете вдвоем, и я мгновенно вспотел – от волнения и страха. Захотелось спрятаться под стол, чтобы только ускользнуть от этого изучающего взгляда, спокойного и невероятно уверенного.

Этот человек знал себе цену, и безумия в нем было не больше, чем жалости в голодном аллигаторе.

– Вы наверняка догадываетесь, что пригласили мы вас не просто так, – проговорил Борис Борисович, и в глазах его мелькнула насмешка.

Я вспотел повторно – о да, этот мог знать, что за ненаписанный роман хранится у меня на ноуте, над чем я страдаю по вечерам, терзая клавиатуру, мозг и томик Библии. «Голем Вавилонский». Эту задумку я вынашивал два года, и месяц назад наконец взялся за написание, чтобы укрыть под аллюзиями на времена пророка Даниила описание нашей ужасной современности, отвратительной реальности, в которой мы вынуждены обитать.

Как взялся, так и наполнился мозг мой цитатами из пророческих книг.

– Э… ну… да, – выдавил я.

Свободный творец во мне поднял лапки, «тварь дрожащая» окончательно взяла верх.

– Вы нужны нам как профессионал, как писатель, – сказал президент.

Что?

Нужны? Как профессионал? Нам?

Я ощутил, как от удивления приподнимается крышка моего черепа и бьют из-под нее струи пара, унося бешеное напряжение, в котором я провел последний час, рассеивают страх и неуверенность.

– Ведь вы писатель? – уточнил Борис Борисович. – Финалист «Громадной книги». Лауреат «Национальной бессмыслицы», трехкратный обладатель Гран-при премии «Опять 35», двукратный победитель конкурса «Расчеши язвы общества пером прозаика». Всё верно?

Титулы и звания, которыми я, восходящая звезда русской литературы, так гордился, прозвучали из его уст несколько странно, будто не имели вообще никакой ценности, были цветастыми фантиками, поддельными порочными побрякушками…

– Верно, – кивнул я.

Дрожь ушла, но на смену ей пришло любопытство. Что такой человек может хотеть от меня?

– Так вот, – президент кашлянул. – Вы понимаете, что со временем у меня очень плохо. Его просто нет.

Я автоматически кивнул – ну да, угнетением своего народа, тиранством, всяческими злодействами и подрыванием основ западной демократии нельзя увлекаться «на полставки», это занятие серьезное, с ненормированным рабочим днем.

– Поэтому сам я заняться этим делом не могу. Но оно очень сложное и важное. Необходимо… – Борис Борисович сделал паузу, и меня поразила догадка – он что, волнуется? – …необходимо написать мои мемуары. И мы думаем, что вы с этим справитесь.

Челюсть моя не просто отвисла, она упала на пол, пробила его и рухнула в подвал, где наверняка стояла аккуратная дыба, а на полочках были разложены инструменты пыточного искусства – кусачки, испанские сапожки, иглы и сверла. Нет, такое не может происходить на самом деле. Маша ушла, я напился и вижу чудовищный сон.

Я ущипнул себя за руку, да так, что дернулся… но не проснулся.

Значит, не сон.

– Но… почему я? – Произнести эти три слова оказалось так сложно, будто я пытался написать их карандашом на стекле.

– Ну как же? – Седые брови президента взлетели. – Вы же автор «Кишки реформатора». Вы – будущее русской словесности. Об этом хором поет вся литературная общественность. Разве не так?

Я уныло кивнул.

Все так, и «Кишку» называют «лучшей мемуарной стилизацией века», и премий за нее у меня куча… Но ведь есть Фрол Посконный, который в каждой бочке затычка, и в газетах патриотические заметки пишет, и в телевизоре его лысый череп мелькает, и депутат Думы, и за права соотечественников за рубежом готов пополам порваться, и собственное молодежное движение создал, и вертикаль власти облазил сверху донизу.

Но и Борис Борисович это не хуже моего знает!

– Можно спросить… А зачем это вам?

– Ну как… – Он потер ладони. – Вот у министра обороны мемуары недавно вышли. Отличные… А у меня нет мемуаров. Непорядок? Непорядок. Надо исправить.

Я чуть не брякнул «расстрелять министра, и дело с концом», но вовремя прикусил язык.

– Так наняли бы того, кто ему написал, – предложил я.

– Клянется, что сам все сделал. – Глаза президента наполнились печалью, он сокрушенно покачал головой.

Неужели кровавая гэбня не знает обо всем, что у нас в государстве творится?

Я даже открыл рот, чтобы это сказать, но вспомнил, что мой собеседник сам выходец из этой самой «гэбни» и за такой вопрос меня если и погладят по головке, то разве что раскаленным утюгом. В то, что наш министр обороны сам написал мемуары, я бы не поверил и под угрозой гильотины, явно тут поработал и озолотился по дороге какой-то литнегр.

– Конечно, это не бесплатно, – добавил Борис Борисович, а потом назвал сумму.

На мою многострадальную голову будто свалился чемодан, набитый брильянтами, изумрудами и рубинами… Перед глазами замелькали нолики, те самые, которые выстраиваются цепочкой вслед за единичкой, и хотя сами по себе ничего не значат, образуют такие искушающие большие числа.

Ох, раскинула широко ты свои соблазны, кумирня вавилонская, и смрад грехов твоих поднялся до неба!

Перестать мыкаться по съемным углам и купить наконец квартиру не в Мытищах и не в Одинцово, а в центре. Съездить не в Сочи и не в Турцию, а на Мальдивы на целый месяц, и не одному, а с Машей, перестать клянчить подачки у щедрых на слова, но жадных на деньги издателей.

И для этого надо всего лишь продаться кровавому тирану.

Отважный свободный творец на моем месте рассмеялся бы в лицо президенту, гордо бросил бы «никогда!», да еще и пожертвовал бы собой, избавив народ от деспота с помощью… ну вот с помощью хотя бы этой ручки, которую можно воткнуть собеседнику в глаз… Но я вновь доказал, что никакой я не отважный и, может быть, даже не очень свободный, и промолчал.

Кроме того, я крови боюсь и не умею драться, и хотя в два раза моложе Бориса Борисовича, тяжелее стакана ничего в жизни не поднимал, а он и самбо занимался, и в хоккей до сих пор играет.

– Это, естественно, не всё, – продолжил он с понимающей усмешкой: наверняка, прочел, гад, мои трусливые мысли. – Мы сделаем так, чтобы вы, Лев Николаевич, попали в историю. Только в хорошем смысле. Ваши тексты войдут в школьную программу, а это значит…

Я отлично понимал, что это значит: слава, тиражи, деньги… и память народа!

– …и поговорим с товарищами из кино насчет экранизаций, – добавил президент. – Настойчиво поговорим.

Меня искушали, искушали всерьез и основательно, вовсе не жалкой пачкой долларов. Всякий писатель мечтает, чтобы его имя осталось в веках, чтобы его читали и после смерти! А если тобой терзают учеников на уроках литературы, то это офигительный шанс на творческое бессмертие.

Но я не поддамся! Я не такой! Я против власти, я за демократию и либерализм!

– Деньги предлагаем в рублях, ну, что поделать, импортозамещение, – продолжал соблазнять этот современный Навуходоносор, постигавший искусство вербовки в школе КГБ. – Ну как, согласны?

Я сглотнул, похмелье напомнило о себе мерзким вкусом во рту, из глубин организма поднялась совсем не благородная отрыжка.

– А если я откажусь? – Я гордо выпрямился на стуле и попытался задрать подбородок.

Сталин со стены одобрительно наблюдал за моими корчами.

– Ну, откажетесь, – не понял президент.

– Что тогда? Вы меня расстреляете?

Борис Борисович посмотрел на меня, как на описавшегося щенка, да я и был для него как раз таким щенком, существом очень молодым и глупым, но с полезным, уникальным талантом…

– Зачем расстреливать? – В голосе его прозвучало удивление. – Отдадим заказ другому. Другому серьезному профессионалу. Вот и все.

Это как?

Кто-то другой получит множество нулей денег, пусть импортозмещенных, но настоящих, квартиру с окнами на Красную площадь и месяц на Мальдивах? Кто-то из лишенных таланта бездарностей, которые делают пять ошибок в слове «корова» и не способны выразить в одном предложении самую простую мысль типа «мама мыла раму»?!

От гнева ноздри мои раздулись, вместо «твари дрожащей» внутри очнулся «право имею», паразит совсем другого рода.

– Естественно, вам придется забыть об этом разговоре, если вы откажетесь. – Улыбка президента сгинула, будто ее и не было, губы сжались в прямую линию, глаза недобро блеснули. – Если же ваша память окажется слишком живой, а язык длинным, тогда мы… Понимаете, Лев Николаевич?

Я кивнул с еще большим унынием.

Продаваться, конечно, плохо, но если продаваться очень задорого, то вроде бы уже и не так стыдно… И если не продамся я, то это сделает – и получит все плюшки – кто-то другой, а я останусь в убогой квартирке на улице Героев, весь такой гордый, свободный и нищий, а мемуары тирана все равно увидят свет, да еще и будут плохо написаны, поскольку сделаю их не я!

Может быть, в этом мой шанс: согласиться, и сочинить все так, чтобы в тексте оказалась куча фиг в кармане, чтобы кровавый режим ни о чем не догадался, а знающие люди потом хихикали в кулачок над всемирным позором? Помню, как-то писал я рассказ в сборник для одной корпорации, ухитрился сделать его антикорпоративным, да так завернул, что заказчики ни о чем не догадались.

Это надо обдумать, и не под настойчивым взглядом двух тиранов: одного живого, другого мертвого. Не когда в жилах булькает вчерашний алкоголь, ставший ядом, а душу терзает адский клещ личной драмы.

– Я должен ответить сейчас? – спросил я. – У меня сложный момент как бы… и вот…

– Двое суток, – сказал Борис Борисович. – Ровно через двое суток вам позвонят. Окажетесь вне зоны доступа – мы о вас забудем. И держите язык за зубами. Всего хорошего.

Я не успел и рта раскрыть, как рядом оказались «молодцы из ларца», сняли меня со стула и понесли прочь.

Через минуту я очутился в той же машине, похожей на лакированный черный гроб, и мы покатили обратно в Москву. С каждым километром мне становилось легче, ведь я вырвался, ушел невредимым из логова того, кто держит в тяжелом и душном деспотическом кулаке всю несчастную, угнетенную Россию!

Здравствуй, свобода, ликующая воля, необходимая творцу, как воздух, необозримая, как воздух, и столь же неплотная, как воздух, так что на ней одной фиг удержишься!

Глава 2

Я позвонил Маше, едва меня высадили у подъезда и вернули телефон.

Она не ответила.

Я позвонил снова, едва выбравшись из душа, где смывал с себя гадостные прикосновения кровавого режима и собственный страх, за утро осевший на коже, будто морская соль, мерзким колючим налетом.

Она не ответила.

Я написал Маше в мессенджере: «Люблю тебя. Извини. Возьми трубку, солнышко», но сообщение повисло непрочитанным, хотя она была онлайн и, значит, наверняка его видела. Вот стерва!

Потом с сокрушением душевным я полез в интернет, посмотреть, что я понаписал в соцсетях, будучи в измененном состоянии сознания. Как сказал кто-то из пророков: слова ваши предадут вас, изойдет душа ваша речениями бессмысленными, и всякий узревший их скажет, что вот он – сын греха, чадо погибели, живущий с бредом в обнимку!

Да, в речениях библейских товарищей можно отыскать цитаты на все случаи жизни. Мудрые были дядьки, хотя и сумасшедшие, и вот уж по-настоящему свободные творцы, никого и ничего не боялись, за веру свою шли и на костер, и в ров с голодными львами, и на кол. Хотя можно посмотреть на ситуацию и по иному – вера заставляла их вести себя как зомби, тупо умирать за бессмысленные убеждения.

Я думал найти глупый слезливый пост в стиле «ах, моя любовь умирает, все кончено, сейчас я повешусь на резинке от трусов», ну и кучу комментариев к нему – частью удивленных, частью сочувственных, частью с советами, как правильно извлекать из трусов резинку и вешаться на ней. Вот уж чем богаты соцсети, так это сертифицированными специалистами по всему подряд, от психологии головоногих до устройства первобытных сортиров.

Но нашел я лишь несколько нелепых комментариев к постам Маши, на которые она не отреагировала, зато ее френдицы наградили порождения моего затуманенного разума возмущенными и недоумевающими лайками. Облегченно вздохнув, я стер этот бред – пусть Интернет помнит все, но хотя бы эти словеса никому глаза мозолить не будут.

Проверил мессенджер – сообщение так и не прочитано! Вот… нехорошая женщина!

Потом я сделал себе кофе, для чего выгреб из банки остатки кофейных зерен и поскреб ложкой по дну сахарницы. В холодильнике нашлась кастрюля с борщом, сваренным Машей два дня назад, но оставалось его там на донышке; рядом обнаружилась сервелатная попка длиной с мизинец, пара соленых огурцов-ветеранов, выживших после недавней пьянки, и неведомо откуда взявшаяся упаковка сыра фета.

Если напрячься, то на таких харчах удастся протянуть до завтра.

Можно сходить в магазин, хоть и лень, но… я вспомнил, что денег на карточке всего ничего.

– Вот зараза, – пробормотал я, изучая эсэмэс о последнем списании. – Тысяча семь. Блин.

Как можно быть надеждой отечественной литературы в таких невыносимых условиях? У меня должна быть дача, кухарка и домработница, гарантированный большой доход, чтобы я мог только писать, создавать гениальные произведения, а не вот это вот все!

У меня, в конце концов, лапки!

«Согласись на сегодняшнее предложение, – шепнул внутренний голос, очень похожий на тот, которым говорила обычно «тварь дрожащая», – и у тебя будет дача с кухаркой, и будешь ты писать, создавать гениальные произведения, а не вот это вот все».

«И будет твоя измаранная совесть терзать тебя по ночам, – шепнул другой голос, наверняка принадлежавший «право имею», – и талант твой покинет тебя, сгинет бесследно. Стеная, удалится в пустыню иудейскую, где лишь песок и камни. Соратники по литературе с презрением отвернутся от тебя, и сгинешь ты в одиночестве, в скрежете зубовном и печали!»

Я содрогнулся и допил несладкий кофе.

Значит, надо ехать за деньгами к тому, кто их платит. К тому, кто мне должен, наконец! Звонить бесполезно – по телефону от меня легко отобьются, а вот если сделать мордашку понесчастнее и голос пожалостливее, то, глядишь, и выпишут эти несчастные роялти.

«Кишка реформатора» до сих пор продается, и «Крылья последней Надежды» стартовали неплохо.

Телефон заиграл имперский марш, я взял трубку.

– Привет, братан. Как дела? – спросил преувеличенно бодрый и деловой голос (такой обычно идет в комплекте с отбеленными зубами, туповато-наглой физиономией и профессией вроде «лайф-коуч» или «бизнес-тренер»).

– Привет. Офигительно. Ты как?

С Петькой мы появились в столице почти одновременно, десять лет назад, только я приехал с севера, а он с юга. Познакомились на какой-то литературной встрече, а затем пути наши разошлись – я пытался творить для вечности, а он с головой нырнул в вонючее болото коммерческой литературы.

Писал для дебилов нечто отвратительно-нечитабельное под названием литРПГ, и от его опусов любой человек, имеющий вкус, немедленно приходил в состояние бешеного изумления. Выкладывал Петька эти так называемые «романы» под псевдонимом «Петр Патриот», на каждом углу щеголял своим великодержавным шовинизмом и приверженностью скрепам, но при этом держал в кармане свежий паспорт государства Израиль – так, на всякий случай.

Вот уж точно – какая у нас держава, такие и патриоты.

Что удивительно, общаться мы с ним не перестали, и даже не поругались, наверняка, благодаря тому, что виделись редко, исключительно ради того чтобы опрокинуть в себя пару кружек пива, и никогда не говорили о вещах серьезных.

– Ну что, сегодня пойдешь в «Крокодил», в натуре? – спросил Петька. – Я собрался.

– А что там? – Я наморщил размягченный похмельем мозг.

«Крокодилом» именовался совмещенный с баром литературный клуб, где каждый вечер что-то происходило – то дискуссия «Помойка как символ России в современной реалистической литературе», то показательные выступления поэтов-эксгибиционистов, то выставка картин очередного не умеющего рисовать модного художника.

– «Бульк-фест», ты чо? – удивился он. – Твоя разве не будет выступать? На афише была.

А, точно, Маша говорила, и не раз, но я был погружен в свой Вавилон и не особо к ней прислушивался.

Но если она там будет, то, значит, это шанс ее увидеть, и поговорить, и помириться, построить все по-новому! Сердце мое радостно затрепетало, и даже головная боль на мгновение разжала безжалостные, накинжаленные жалами жвала.

– Точно. Иду, конечно, – быстро ответил я. – А ты со своей?

– Не, у нее демонстрация. – Петька рассмеялся. – В общем, поругались мы. Сидит дома. Пойду один, так что накидаемся. А ты что-то мрачно звучишь. Случилось чо, братан?

– Все норм, нет, – пробормотал я.

От пришедшей в этот момент мысли я похолодел. Могут ли с сегодняшним предложением явиться к тому же Петьке, заказать ему мемуары президента? Нет, никогда. Хотя почему? Тексты Патриота читают, его покупают, фамилия на слуху, и о нем вполне могут знать и в Кремле!

Я буквально содрогнулся от рвотного спазма. Какой ужас!

– Ну раз норм, тогда до вечера. Бывай. – И он отключился, не услышав моего «пока».

Странная штука – дружба. Порой она существует вопреки всем объективным и субъективным причинам, точно сорняк, который прорастает там, где меньше всего ждешь, и чувствует себя отлично там, где вроде бы должен засохнуть.

***

Контора под названием «Издательство Евгении Пальтишкиной», или просто ИЕП, располагалась в одной из башен Москва-Сити, и это значило – нужно брать пропуск, ждать лифта и долго подниматься на нем в толпе офисных трудожителей.

Интересно, что бы сказал пророк Иеремия, увидев современные небоскребы, и даже не тут, а в Нью-Йорке или Шанхае? Наверняка, заплевал бы от гнева всю бороду и проклял бы загибом страшным, обозвав «наваждением диавольским»… или задумался бы, стоило ли так бичевать Ассирию и Персию, если через тысячи лет после их гибели вырос объект для бичевания еще круче, ярче, порочней, уродливей.

Евгения Пальтишкина произошла из правильной литературной семьи, ее дедушка занимался переводами еще в тридцатых. Начала она трудовой путь редактором в разных издательствах, а потом открыла свое, и показала такую деловую хватку, что фактически подмяла под себя всю современную российскую прозу.

Только фантастика ухитрилась сохранить независимость.

Издаваться у Пальтишкиной было модно, престижно, круто… но не особенно выгодно. Помню, когда я сообщил Петьке, сколько мне дали аванса за «Крылья последней Надежды», он так ржал, что едва не лопнул, а потом сказал, что столько за неделю поднимает, и это в неурожайный сезон.

И это еще мне в принципе дали аванс. Как восходящей звезде.

В приемной мне улыбнулась секретарша Инга, матерая офисная акула, умеющая перекусить автора пополам одним движением бровей. Для меня эти две линии, нарисованные так искусно, что при их виде все мастера японской каллиграфии тут же бы учинили сеппуку, сложились в иероглиф «Добро пожаловать».

– Привет, – сказал я, принимая вид подобострастный и радостный, как и положено в присутствии вершительницы литературных судеб.

– Привет, – отозвалась Инга. – Иди внутрь. У нее там есть, но тебе можно.

Она разбиралась в писательской иерархии лучше всех в столице, прекрасно понимала, кого в данный конкретный момент можно наградить презрительным взглядом, чтобы с дымящимися пятками бежал до самого Щелковского автовокзала, кого нужно усадить в уголок подождать, помариноваться часок-другой, а кого с улыбкой и приседаниями отвести к хозяйке и помчаться готовить кофе из самых дорогих зерен, таких, на которые я в магазине даже не облизываюсь.

Я глубоко вздохнул и толкнул дверь.

– Кто? – Пальтишкина глянула в мою сторону, темные глаза ее сузились, но взгляд тут же смягчился. – Ты, Лев? Заходи. Давно не виделись. Тут Денис у меня. Садись. Пока подожди.

Она была остроносой, тощей на грани анорексии и ярко-рыжей, как световая волна от ядерного взрыва, запустившая огненные пальцы под опущенные веки. Сидела у окна, за которым раскинулась роскошная панорама Москвы: проспекты, церкви, сталинские высотки, казавшиеся отсюда карликами.

А в кресле для важных посетителей возлежал морским львом писатель Тельцов.

Славился он корпулентностью, непроизносимой еврейской фамилией, которой не пользовался, усами а-ля маршал Буденный и страстной любовью к собственной великолепной персоне. В текстах неустанно обличал кровавый режим и кровавого тирана, но при этом за кровавый государственный счет ездил на литературные конференции и выставки за рубежом, да и от кровавых наград вроде «Заслуженный деятель искусства России» не отказывался.

Меня Тельцов невзлюбил сразу, с первой встречи, наверняка потому, что я не особенно им восхитился. Я тогда еще слабо ориентировался в столичной литературной тусовке, и не понял, что нужно в момент знакомства похвалить какую-то книгу сего маститого мужа, а лучше все его творчество в целом, выдавить из себя раба, а заодно пару ведер льстивой патоки, и тем самым обеспечить себе хорошее реноме.

Если эти двое узнают, где я сегодня был и с кем общался… нет, лучше даже не думать!

Я шлепнулся на стул – для посетителей обыкновенных.

– Здоров. – Тельцов небрежно сунул мне руку, похожую на свиной окорок, украшенный пятью сосисками, и продолжил монолог, до которых он был большой любитель, и даже не любитель, а профи: – Но как же можно издавать этого Фрола? Глупость же на глупости! Сравнить хотя бы с моим последним романом, «У попа была собака», где так тонко и вдохновенно использован прием кольцевой композиции, и сразу видно, кто тут мастер, а кто литературное быдло! Посконный же и двух слов не может связать, и вообще, кто он такой? – Тут рачьи, слегка навыкате глаза Тельцова преисполнились гнева, а усы зашевелились, словно щупальца агрессивного морского гада. – Лижет же задницу власти! Стыдно издавать его! Стыдно же!

– Но ведь продается, – заметила Пальтишкина. – И как. Пятерка в месяц улетает. Допечатывать не успеваем.

Тельцов запыхтел, побагровел, засопел – ему наступили на самую больную для писателя мозоль: пусть косвенно, но намекнули, что кто-то пишет лучше, чем он сам.

– Разве можно думать о деньгах, когда Россия страдает под гнетом беззаконной власти? Когда попраны идеалы свободы и демократии?! – загремел он, а Пальтишкина внимала ему с мягкой, но совершенно равнодушной улыбкой.

Она прекрасно умела делать деньги, и когда доходило до них, мигом забывала о каких-то там либеральных ценностях. Она издавала и переиздавала Посконного, ведь тот добывал в литературной шахте во много раз больше злата, чем Тельцов.

И если бы в этот кабинет принесли мемуары Бориса Борисовича…

Я ощутил себя очень неловко, словно нечаянно подсмотрел интимную сценку из чужой жизни. Да, Пальтишкина издала бы книгу президента, и ради нее остановила бы работу над всеми прочими проектами, забыла бы про всех свободных отважных творцов. Тельцов же, если бы ему сделали то же предложение, что и мне… согласился бы, не дослушав, ведь борьба с кровавым режимом это одно, а туго набитый собственный карман – совсем другое, понимать надо.

Нет, не может быть. Это я придумываю ерунду всякую.

– Фрол Посконный – язва на теле русской литературы! И мы, совесть России! – Тельцов потряс ручищей, и мне ярко представилась зажатая в ней пачка шекелей. – Обязаны! Обязаны сделать всё, чтобы исцелить страну от него! Мы должны осудить его! Изгнать! Заклеймить! Коллективное письмо составить! Я же готов набросать проект и стать первым!

При слове «первый» такая алчность загорелась в его глазах, что я вздрогнул.

И с ужасом подумал, что нет, никакая это не ерунда, что Тельцов борется с тираном не по зову души, а потому, что это со всех сторон выгодно – за границей тебя замечают, переводят и приглашают, отечественная богема на тебя молится, и вся твоя фронда не мешает доить страну, на которую ты так радостно льешь помои.

И негритянская работа по написанию мемуаров президента никак этому не помешает. Она просто сделает Тельцова богаче, он станет обличать власть еще яростнее, а себя, честного и неподкупного, примется любить и восхвалять еще истовее.

Хотя куда уж?

– Вот я, скромный литературный работник! – продолжал вещать он. – Недоедаю! Недосыпаю! Но я…

О том, как он недоедает, красноречиво говорило могучее брюхо, обтянутое дорогой рубахой в попугайчиках. А о недосыпе в обнимку с бутылкой коньяка или вискарика – красные глаза и набрякшие под ними мешки.

Радостями плоти Тельцов был изобилен – о да! – как и самой плотью.

В животе у меня заурчало, я вспомнил, что толком и не ел сегодня, и неприязнь моя к этому болтуну стала еще сильнее.

– Слушай, Денис, хватит. – На выручку мне неожиданно пришла Пальтишкина. – Подписывать ничего не буду. Ты какое хочешь письмо составляй. На «Горгоне» его выкладывай, на «Дожде» или «Эхе» зачитывай. Но я тут ни при чем. Разговор окончен. Стоп.

Когда она пускала в ход это слово, то это значило – всё, обсуждать и правда нечего. Знал это я, знал это и Тельцов, которого хозяйка кабинета издавала уже лет десять, если не больше.

Горе тебе, гордец жестоковыйный, ибо на выю твою нашлась другая, пожестче!

– Ладно, – мрачно буркнул Тельцов. – Но остальное же в силе? – Он покосился на меня. – Договор наш.

– В силе. – Пальтишкина качнула огненно-рыжей прической. – Давай, до встречи.

Тельцов пошевелил усами, кресло жалобно скрипнуло, выпуская могучее седалище, нажранное в процессе беспощадной борьбы с кровавым режимом.

– С тобой увидимся на «Литературе свободы». – Мне достался небрежный тельцовский кивок. Стукнула закрывшаяся дверь, из-за нее донесся угодливый голос Инги.

– Лев. – Хозяйка кабинета обратила на меня взор, острый, словно копье. – Что надо? Зачем пришел?

– Нуу… Евгения Захаровна… – Я постарался принять как можно более несчастный вид. – Деньги кончились… Шаром покати. Сентябрь на дворе, а за прошлый квартал роялти вы мне еще не заплатили. Пожалуйста, реально тысяча рублей осталась. И помру тогда с голоду.

С Пальтишкиной станется отрезать «денег нет», добавить знаменитое «стоп», после чего мне только и останется помереть, а ей – укатить на отдых куда-нибудь в Новую Зеландию или в тур на Калиманджаро, как обычно поступают издатели, наэкономившие на выплатах авторам.

– Не заплатили? Ты ошибаешься. Выплаты закрыты.

Я судорожно помотал головой, внутри снова очнулась «тварь дрожащая», и в голосе прорезались плаксивые нотки:

– Нет, не может быть. Я смотрел сегодня.

– Послушай, Лев… – На тощем и костистом, не очень женственном лице появилась вкрадчивая улыбка, и я приготовился быть посланным в пешее эротическое.

Впрочем, нет. Сначала мне расскажут, что я гений, мастер слова и должен поскорее сдать новый роман. Но вот у издательства как раз сейчас очень сложный период, и поэтому оно не может заплатить мне вообще ничего, поскольку все до копейки ушло на более важные и срочные выплаты.

Такую песню я уже слышал, и не только в этом кабинете.

Но тут заныли, забулькали динамики стоявшего на столе ноута, намекая, что кто-то пытается прорваться по скайпу.

– Погоди. Кто это там? – Пальтишкина повернулась. – А, Иличев… Чего ему надо? Сейчас, минутку.

Со своего стула для обычных посетителей я мог видеть экран и появившееся на нем круглое лицо с распахнутыми, словно удивленными глазами и приоткрытым ртом.

– Сергей, привет, – сказала Пальтишкина.

– Э… день добрый. Славная погода ныне в граде Сионе, и песня соловья слышна. – Иличев заулыбался. – Что это?.. А, понятно… Шум странный сегодня я слышал… Это кто? Теория Ньютона очень сложная, чтобы ее понять, надо изучить не только Ветхий Завет, но и Каббалу… И вот тут она ему и говорит: «Голубчик, откуда это у вас такие панталоны из китайского шелка?»

Иличев выражался так всегда, и не только говорил, но и писал.

Романов его не понимал никто, кроме, может быть, автора, но тем не менее его издавали, ему давали премии, и ту же «Громадную книгу» он получал в позапрошлом году. Больше всего меня удивляло, что кто-то еще и покупал его опусы, и даже, возможно, читал – хотя изобильна мазохистами-интеллектуалами земля русская, кто-то ведь и Джойса не для форсу на полке держит.

– Стой, Сергей! Что надо? – попыталась остановить собеседника Пальтишкина.

Но куда там – Иличев нес околесицу вдохновенно, он не рисовался и не любовался собой, он так думал и жил, и, может быть, правда был гением, слишком умным для нас, простых обывателей. Жил, правда, в Израиле, и тем самым избавил историческую родину от множества завядших ушей и скрученных в трубочку мозгов.

Только минут через десять стало ясно, что Иличеву тоже нужны деньги, что роялти ему нифига не перечислили, и что он публично утопится в Мертвом море, громко стеная и проклиная алчных издателей, если этого не сделают прямо сейчас.

– Гадство. – Пальтишкина метнула в меня злой взгляд.

Да уж, теперь обычная песня не сработает – если платить одному, то и другому. Печалься, о развратница аморейская, ибо покров лжи твой разорван, и сокровища подложные испятнала грязь пустыни!

Иличев сгинул с экрана, а хозяйка кабинета поднялась на ноги.

– Сиди, жди, – велела она мне.

В одиночестве я пробыл недолго, Пальтишкина вернулась уже через пять минут.

– Сбой в бухгалтерии, – сообщила она. – Деньги будут сегодня. Я тебе обещаю.

– Спасибо, Евгения Захаровна… – забормотал я.

– Спасибо в редактуру не отдашь. Когда новый роман? Как он? «Гниль Вавилона?»

– «Голем Вавилонский».

– Без разницы, – махнула рукой Пальтишкина. – Обещал, я помню, к октябрю.

Название она могла забыть, а вот дату или сумму, то есть то, что имело значение – никогда.

– Э, да… – Актер из меня и в обычное время плохой, что говорить о «после вчерашнего», когда все силы уходят на то, чтобы изображать стандартное, норм-состояние. Но тут я попытался стать если не Энтони Хопкинсом, то хотя бы Гошей Куценко. – Сдам обязательно. Конечно.

Не мог же я ей сказать, что у меня в тексте не валялся не то что конь, а даже захудалый ишак вроде того, на котором ездил пророк Осия! Что за лето я вымучил каких-то два авторских листа, едва обозначил главных героев и завязал основную интригу, да и то собрался из этих двух листов выкинуть треть, поскольку начало мне ни в каком варианте не нравится.

– Да? – Пальтишкина глянула на меня с сомнением. – Ты…

– Евгения Захаровна? Можно вас? – В дверь заглянул один из редакторов, лысый, с бородкой, заплетенной в косички и украшенной колокольчиком.

– Иду, – поморщилась она. – Шагай, Лев. Деньги будут. Текст жду.

Я с облегчением кивнул и вскочил.

Прочь, прочь из этого вертепа алчности, где правит бал Златой Телец, стоящий на кипе рукописей, и где праведному застит глаза дым курильниц, возжигаемых во имя идолов свирепых и беззаконных!

Глава 3

Эсэмэска о зачислении денег упала, когда я подъезжал к «Крокодилу», и я едва не запрыгал от радости.

Настроение несколько омрачало то, что Маша по-прежнему не желала отвечать на звонки и не читала сообщения. Раздражение мое по этому поводу росло. Ну, сколько можно злиться? Я ведь хороший на самом деле, и люблю ее, пусть даже иногда веду себя как мудак. Обычное же дело, все так поступают.

Над предложением насчет мемуаров я решил пока не думать, отложить хотя бы до завтра, когда с Машей все утрясется и голова прояснится.

У входа в клуб висела громадная афиша «Бульк-фест. Встряхнем поэзией вместе!» Надпись пряталась внутри огромной бутылки шампанского, где буквы исполняли важную и ответственную роль пузырьков, и всё вместе символизировало то ли пьяный и бесшабашный угар, то ли готовность выбить все и всяческие пробки.

Мне немедленно захотелось оторвать руки и выколоть глаза «девочке-дизайнеру» (тм), которая придумала и изготовила сей креатив.

Среди портретов звезд вечеринки красовалось и фото моей ненаглядной – дерзкий взгляд из-под косой челки, вздернутый носик, который я так люблю целовать, остренькие эльфийские уши. Рядом с ней остальные терялись: и обрюзгший лысо-патлатый тип с двойной фамилией, писавший стихи про животных, и преуспевшая в очень даже прозаических сетевых скандалах хамоватая юная дева с библейским псевдонимом Сало-Мея, и прочие, которых я знал не так хорошо.

Я купил билет и влился в толпу внутри «Крокодила».

Сцена пока пустовала, над ней болталось очень зеленое и крайне одинокое чучело здоровенного аллигатора. Смотрелось оно совсем не агрессивно, скорее трогательно, и напоминало мне Гену из советского мультика. Очень хотелось нацепить на него шляпу, сюртук и подарить тросточку.

– О, Лев, привет, – вынырнула из толпы смутно знакомая белобрысая девица, имевшая какое-то отношение к стихам – то ли их писавшая, то ли издававшая, то ли плодившая никому не нужные статьи о современной поэзии.

– Привет, – отозвался я. – Машу не видела?

– Она во втором отделении, – сообщила мне девица, и только тут я вспомнил имя – Лера.

– Ааа… – Я погрустнел и завертел головой, высматривая Петьку.

Но обнаружил только писателя Авцакова – тот фланировал по залу и с приоткрытым слюнявым ртом пялился на ножки молодых поэтесс.

Славился сей пасынок муз всеядностью, нездоровой страстью к прекрасному полу и семинарами. Всеядность относилась к работе, он был готов писать всё, за что платили – истории для детей, нон-фикшн, фантастическую прозу, и негритянской работы этот жадный гнусмус совсем не чурался.

Несмотря на туповатое занудство и вечный запах даже не потных, а гнилых носков, он мнил себя Казановой. Его хотя бы по разу послала каждая женщина из столичной литтусовки, а некоторые ухитрились сделать это трижды.

Удивительно, но с писательскими семинарами у Авцакова получалось, он набирал учеников, вешал им лапшу на уши, и люди платили страшные деньги, терпели его нудные поучения, а затем просили еще. Ибо слепой ведет слепого, и оба сверзятся в яму, которую сами себе и вырыли.

Если бы Авцакову предложили то, что мне сегодня, то он бы согласился не раздумывая, поскольку думать не умел в принципе. И вообще этот вонючка может оказаться следующим в списке «серьезных профессионалов», сразу после меня, ведь он, по слухам, сочинял политические триллеры за одного из депутатов Госдуры, решившего обрести славу на литературной ниве.

От такой мысли мне стало нехорошо, организм тряхнуло не изжитое еще похмелье.

Мимо меня смердящий Авцаков прошел, не заметив, и понятное дело – я не был сексуальной поэтессой с глубоким декольте.

– Привет, братан. – Рядом объявился Петька. – Накатим по первой?

– Накатим. – Пиво в этот момент мне было нужно как воздух.

Мы протолкались к стойке, и я получил в руки бокал с вожделенным золотистым напитком. Божественная горечь скользнула по горлу, и пузырьки, не из букв, а настоящие, пощекотали нёбо.

– Где твоя? – спросил Петька.

– Да мы… – Я замялся, не зная, говорить или нет. – В общем, тоже демонстрация у нее. Поругались мы.

– Вы-то чего? – Он глянул на меня снисходительно. – Мы хоть женаты, все дела. Эх…

Петька был весь круглый, плотный, словно литой, и очки вовсе не придавали ему интеллигентный вид. Щетину он, конечно, время от времени сбривал, но в целом давно перед ней капитулировал, и она безраздельно властвовала на нижней части его лица, и нагло тянула ложноножки к ушам.

– Да вот так… – Я отвел взгляд, мне почему-то стало стыдно.

Рядом с нами за стойкой сидел поэт с двойной фамилией, тот самый, с афиши фестиваля. Перед ним стояли в ряд рюмочки с разноцветными настойками, и поэт по одной брал их, изучал содержимое на просвет и, цокнув языком, решительно выливал в рот. Из угла доносились визгливые крики – две дамы спорили, обзывая друг друга «бездарностями» и «щлюхами», и, судя по накалу страстей, дело шло к ритуальному вырыванию косм. По залу бродили люди в странных нарядах – лапсердак поверх цветастых пляжных шорт, вечернее платье с обрезанным подолом, чтобы были видны армейские ботинки, костюм Бэтмена, увешанный чучелами летучих мышей.

Обычная атмосфера поэтической тусовки.

– Прошу внимания, мы начинаем! – сообщила появившаяся у микрофона Лера. – Дамы! Господа!

Поэт с двойной фамилией вылил в себя последнюю рюмку и обреченно поднялся. Когда он двинулся в сторону сцены, я едва не застонал – сейчас начнется про подводную лодку и трех бобров, или про грустного зайчика, который варил макароны в воскресенье, а также прочий хтонический ужас.

Зачем его поставили первым?

Такое надо в конец, когда гости перепьются и всем будет пофигу.

А ведь этот творцун в принципе пишет прозу, и писал тогда, когда я еще в школе буквы учил… И Борис Борисович может обратиться и к нему, ведь фамилия известная, примелькалась за много лет…

Нет, нет! Нельзя же видеть конкурентов во всех подряд!

– Эй, братан! – Петька помахал рукой у меня перед лицом. – Да ты вообще сам не свой! Происходит чо?

Густой жар стыда облизал мое лицо изнутри.

– Я… ну… – От оправданий меня спасло появление Маши.

Мелькнула в толпе знакомая головка, трехцветная прическа, и я забыл обо всем, даже о псах режима и кровавом тиране. Разве что отметил, что рядом с ней стоит Равиль Шамсутдинов, главный литературный татарин Всея Руси.

На эту должность, нигде не прописанную, но четко ощущаемую, он назначил себя сам.

Мы с Равилем жили в одном номере на подмосковной конференции «Литература свободы» два года назад, и он меня достал тем, что постоянно демонстрировал, какой он умный, а я тупой. Только благодаря моей несказанной доброте, великолепной терпимости и удивительной скромности я не оставил в комнате его труп, украшенный пустыми бутылками.

– Извини, сейчас, – буркнул я, и рванул через толпу, словно ракета.

Маша увидела меня, но тут же отвернулась и гордо вскинула подбородок.

– Привет, солнышко. – Я взял ее за руку, но она стряхнула мою ладонь, как ядовитое насекомое. – Ну чего ты? На что ты обиделась?

Шамсутдинов исчез, пока я пробивался через скопище народа, но меня это не расстроило.

– Сам подумай. Я не хочу с тобой разговаривать. – Произносилось это в сторону, будто бы не мне, но уходить Маша не спешила, так и стояла на месте, напряженная, точно пружина.

О, горды нравом девы московские, и тщеславие их превыше гор земных и облаков небесных! Понты же их, словно жемчуг из глубин морских, сверкают на солнце, а нрав дев сих подобен нраву зверя хищного, дикого, рыкающего!

Вот в чем пророки израилевы были молодцы – от женщин они держались подальше.

– Ну солнышко, я же твой котик, у меня лапки, – забормотал я, пытаясь снова взять Машу за руку, от чего она уклонилась. – Ты же такая офигительно красивая, понятное дело. Талантливая и великолепная… Ты порвешь этот фестиваль, словно горилла презерватив…

Ледяное лицо моей подружки начало понемногу оттаивать.

Со сцены неслись забористые вирши про козлов, слонов и прочий животный мир, но мы не слушали. Мы существовали в отдельной, волшебной реальности, где находились только вдвоем, видели и слышали только друг друга, и ничто не имело значения, кроме наших глубоких и невероятно искренних чувств.

– Мы же с тобой единое целое, – продолжал я, и Маша опустила голову, улыбнулась. – Между нами нет тайн и секретов, мы не можем расстаться…

Но тут я осознал, что несу, и уже сам смерзся в снежный ком, превратился в ледышку. Нет, я соврал, ведь я не смогу рассказать ей, что произошло со мной сегодня, о «молодцах из ларца» и Борисе Борисовиче, и вовсе не потому, что мне велели молчать, и не потому, что Маша не умеет держать язык за зубами.

Умеет, когда дело касается серьезных дел.

Но она ненавидит сумасшедшего тирана всем сердцем, мечтает уехать из «этой страны» (тм), поселиться в Америке, где не надо бояться полиции, где нет тупых чиновников, преступности и бедности, все богаты и счастливы. На мои попытки намекнуть, что не все в Штатах так уж радужно и что вообще неплохо бы для начала выучить английский, она огрызается, словно гиена, и злится всерьез.

Это что, мне придется скрывать от нее, за какой именно заказ я взялся… если возьмусь? Или придется отказаться, поскольку я не смогу обманывать любимую женщину? Отличный выбор, просто супер.

– …потому что я люблю тебя… – Язык мой продолжал молоть стандартную примирительную чушь, но уже без прежней убежденности, и Маша это почувствовала.

Она резко глянула на меня, колыхнулась трехцветная челка над голубыми глазами.

– Любишь? Если бы любил, то вел бы себя по-другому, а не как последний гад! Отвали! – Маша оттолкнула меня и зашагала туда, где приплясывали, таращась на нас, две ее подружки-подпевалы, из той породы, что такие все поэтические и на всех тусовках пасутся, но срифмовать могут только «попа» и «жопа».

– Солнышко, стой… – попытался воскликнуть я, но червь сомнения, точивший внутренности, помешал сделать это с душой; этой самой души, превратившейся за день в какие-то ошметки, как раз и не хватило, чтобы возглас мой прозвучал искренне и душевно, душещипательно и удушающе.

Вышел жалкий писк, и Маша лишь негодующе фыркнула.

Подружки обступили ее и зашептали с двух сторон, бросая в мою сторону любопытно-ядовитые взгляды. А я, понурив голову, поплелся туда, где ждал меня Петька в компании двух свежих бокалов пива на стойке.

– Эх, братан, – сказал мой друг. – Чо ты прям на нее как ваще, а? Ведь не так надо! Вытрешь об нее ноги, так она сама прибежит! А будешь за ней бегать, так она ноги вытрет! Закон природы, епта.

– Люблю я ее, – отозвался я.

Рифмоплет-зоофил сцену покинул, и около микрофона бесновалось существо неопределенного пола, неведомо почему считавшее себя поэтом и путавшее с талантом умение публично впадать в истерику.

Я пил пиво, но не чувствовал вкуса, слышал голоса, но не различал слов, мне хотелось лечь прямо тут, под стойкой, и умереть, ведь я позорно упустил, профукал шанс помириться… Котик, лапки, солнышко – какие глупости, теперь так и буду жить в пустой квартире, питаться сосисками и пельменями, а за сексом обращаться с женщинам с пониженной социальной ответственностью.

И поделом мне, ведь я бездарность, ничего не значащий ноль в этом жутком мире громадных безжалостных чисел…

– Хорошо, братан! – Поток молчаливого самобичевания прервал Петька, хлопнувший меня по плечу с такой силой, что внутри недовольно закряхтели и «тварь дрожащая», и «право имею», и все остальные мозговые паразиты, без которых творческий человек не может считаться полноценным.

– Ты же это, восходящий звездун отечественных словес, или как там тебя величают, – продолжил он. – А это что значит, в натуре?

– Что? – тупо спросил я.

– Что не годится тебе слюни распускать! – Последовал еще один оживляющий удар по плечу, которое болезненно заныло. – Точно любишь? Тогда действуй! Чего ты тут расселся? Пойдем за цветами.

Я захлопал глазами, точно ошалелый голубок – крыльями.

Точно, и как же я сам не догадался, всему виной проклятое похмелье и незваные гости из прямой кишки госбезопасности!

– Пошли! – Я решительно соскочил с табурета.

***

В «Крокодила» мы вернулись через полчаса, вооруженные букетом, которым можно было оглушить тираннозавра. Я зашарил взглядом по залу, и обнаружил Машу на сцене, около микрофона, стойку которого она держала так сексуально, что по позвоночнику у меня потекла сладостная дрожь.

– Как раз вовремя, братан. – Петька хмыкнул. – Успеем еще по пиву вмазать.

Я покачал головой:

– Нет, я, пожалуй, не буду.

Не время сейчас пить пиво. Надо показать, что я думаю только о ней!

Я двинулся к сцене, аккуратно раздвигая толпу и не сводя взгляда с хрупкой девушки у микрофона.

А Маша читала стихи, так, как умела только она, без надрыва и переигрывания, спокойно и вроде бы даже равнодушно. Но при этом в словах, рифмах, их сочетаниях, переходах звуков крылось куда больше страсти, эмоций, чем в кривлянии любого поэтического пугала из кружка эксгибиционистов. Она встряхивала челкой, смотрела куда-то поверх голов, но я знал, что она замечает всё, каждое движение, слышит каждый возглас и даже покашливание в задних рядах.

Один раз, когда мы лежали в постели после особенно искреннего секса, она мне это рассказала – что на выступлениях зрение у нее становится лучше, слух обостряется, зато мыслей почти не остается, и она впадает в то состояние, которое японцы называют «сатори».

Так что она точно видела и меня, и букет-мастодонт в моих руках, а может, даже чувствовала аромат огромных алых роз.

– Оооо… – Протяжный стон, достойный мозгоедного зомби, донесся сбоку, и меня едва не сбило с ног нечто пахнущее дешевым коньяком, потом и приторно-сладкими духами.

– Оооо, Лээээв мооой, – провыло оно, и душа моя ушла даже не в пятки, а ниже.

Ирка Бакова! Только ее сейчас не хватало!

Совсем молодой она писала стихи, но сама поняла, что выходит очень плохо. Обратилась к прозе, и даже пропихнула пару рассказов в толстые литературные журналы, которых никто не читает за пределами узкого кружка фанатиков, но в целом не преуспела. Тогда она рванула в критику, и недавно, как я слышал, присоединилась к литературной группе «Параллельная альтернатива».

Творческое кредо у этой текстодрочной стаи было простым – «Мажь фекалиями всё подряд, используй лексику попроще, и люди к тебе потянутся». «Критики» мазали, самозабвенно куражились над текстами, что попадались им в руки, и люди тянулись – широкие массы любят всякие передачи про грязное белье, кровавые телешоу и прочий трэш.

Однако альтернативные на самом деле жаждали не только дешевой популярности. Их манили лавры древнегреческих гигантов, они собирались забраться на наш критический Олимп, посшибать оттуда всех небожителей и занять их хлебные, красивые, издалека заметные троны.

Однако небожители сопротивлялись, и у альтернативщиков ничего не выходило, кроме многосерийных срачей и скандалов в интернете, которые я иногда со скуки почитывал.

– Лэээв! – Ирка страстно лизнула меня в ухо, а я не мог даже отпихнуть ее, поскольку букет, весивший как бронепоезд, приходилось держать двумя руками.

А еще мы с ней встречались – еще до того, как я познакомился с Машей, даже жили вместе. Недолго, поскольку невозможно сосуществовать с человеком, который не только все время бухает, но и постоянно, в трезвом и пьяном состоянии, во время еды и прогулок, во время секса и чистки зубов говорит только о своих литературных обидах, о том, что «этот вот гад» ее не понял, «та сволочь» не так посмотрела, «те уроды» вообще подсидели, и поэтому ее не опубликовали, и в номинации на премию «Злой Добролюбов» ее нет из-за зависти учредителей.

«Петька, спаси! Оторви от меня эту лярву!» – хотелось заорать мне, но я не мог.

Это восклицание разрушило бы все очарование Машиных стихов.

– Лээээв, ты мооой. – Ирка гладила меня по животу и спине, и я ощущал ее коготки, так хорошо мне знакомые.

После ночей с ней у меня на спине оставались длинные не царапины даже, борозды.

– Ира. – Я повернулся к ней, и встретил совершенно пьяный взгляд фиалковых глаз.

Она была красива даже в таком состоянии – черные брови вразлет, светлые кудри, изящные черты, и тело ко мне прижималось страстное, горячее, живое и мягкое там, где надо. Вот только не соображала она вообще ничего, зрачки смотрели в разные стороны, и улыбка колыхалась на губах, как рваный парус на ветру.

– Ира… – Я попытался оттолкнуть ее локтем. – Сейчас не время. Отойди, пожалуйста.

– Почэээму? – спросила она, моргая вразнобой. – Клево всё! Ты моооой!

Тут подоспел Петька.

– О, красотка, – радостно заявил он, и взял Ирку за предплечье. – Голый секс, сеструха. Всегда мечтал с тобой поближе познакомиться.

Моя бывшая пассия отвлеклась, немного ослабила хватку, и я сумел вырваться.

– Ээээ, Лэээв, ты кудааа? – донеслось уже из-за спины.

Петька перебил ее:

– Пойдем, накатим, секс-бомба ты наша ядерная. А потом обсудим половые вопросы.

Не успел от жены сбежать, а уже гребет под себя все, что движется! Засранец!

Но я уже шел дальше, не обращая внимания, распихивал зрителей, точно ледокол айсберги, набирал ход. Ведь на сцене Маша читала «Исповедь», любимое свое стихотворение, которым она всегда заканчивала выступление.

Аплодисменты грянули, когда мне осталось всего метра два.

– Спасибо, дорогие мои, – сказала Маша, вскидывая руки к потолку.

С двух сторон к сцене двинулись поклонники с букетами, но самыми обычными, в три-пять цветочков, не чета моему мастодонту.

– Спасибо, спасибо. – Маша улыбалась, глаза ее блестели, видно было, что она довольна.

Я одолел последние метры спринтерским рывком и выставил свой букет-баобаб вперед и вверх, отчего в спине с жалобным хрустом ударились друг о друга позвонки. Одна из дорогущих роз воткнула шип прямиком мне в ладонь, широкая золотистая ленточка из обвязки заехала в глаз, так что я едва не окривел.

– Солнышко! – воскликнул я показательно бодро, хотя все равно вышел брачный клич наполовину задохнувшегося самца черепахи. – Я люблю тебя больше жизни! Больше всего мира!

Зал за моей спиной утих, донеслось урчание автомобилей с улицы.

Маша наклонилась, ее нежные руки потянулись ко мне, ярко накрашенные губы изогнулись, обнажив белоснежные зубы.

– Ты зачем притащил сюда эту подстилку? – говорила она так тихо, чтобы слышать мог только я, а по безмятежно-радостному лицу ее человек со стороны ни за что не догадался бы, что именно происходит.

От неожиданности я дернулся и принялся оправдываться:

– Это не я, ты что… Она сама на меня набросилась… Я не знал…

– Конечно. Сначала нахлопался с этим твоим очкастым графоманом. – Петьку Маша не очень любила, в минуты раздражения даже именовала мужской шовинистической свиньей. – Потом эту белобрысую тварь вытащил из мусорного бачка… Ей букетик дорогой подари!

– Да ты что… Я же твой котик… У меня лапки… – Я настолько растерялся, что мог только изрекать банальности.

– Я тебе покажу лапки! – И Маша с неожиданной легкостью выдернула букет из моих окаменевших рук.

Потом широко улыбнулась залу и съездила меня колючим и пахучим мастодонтом по физиономии. Что-то тяжелое ударило меня в задницу, и я понял, что сижу на полу, и со всех сторон надвигается грохочущая лавина смеха, безжалостная, готовая поглотить меня с головой.

Букет врезался мне в лицо, едва не выбив зуб, упал на колени будто сноп, и я закрыл глаза, чтобы хоть как-то спастись от позора.

– Эх, братан, не сложилось. – Петька оказался рядом почти мгновенно, в этот раз он среагировал как надо. – Но бывает, дело житейское. Пойдем, накатим, утопим горе в бухле. Оторвемся по-пацански.

Он поднимал меня и вел куда-то, а я закрывал лицо руками и изо всех сил старался не заплакать.

Вперед, вперед, в алкогольный делирий, где можно забыть обо всем: и о собственном позоре, и о разбитом сердце, и о том нелегком выборе, который маячил предо мной, как визит к стоматологу… Туда, где можно найти свободу, веселье и радость, пусть заемные, временные, фальшивые, но спасительные.

Да приидет безумие! И да сгинут проблемы!

Глава 4

Проснулся я от настойчивого гудения телефона рядом с ухом и ухитрился сцапать зловредный аппарат, не открывая глаз.

– Да?

– Лев Николаевич? – пропищал радостный до тошноты голос. – Мы вас ждем через час! Дозвониться раньше не получилось. Но дети уже и портрет ваш нарисовали! Очень ждем!

Вопросы закопошились в тяжелой голове могильными червями. Какие дети? Где меня ждут? Точно ли я Лев Николаевич?

Вечер я помнил не очень хорошо, в памяти остался неведомый кабак в подвале и Петька, обучавший меня премудростям сетевой литературы: «Прикинь, есть два главных портала – Автор.Забей и ЛитЕсть, и поножовщина между ними круче, чем была между АСТ и Эксмо до объединения. Если на первом засветился, то на второй не суйся. Зачморят, суки. Но деньги все там, все там зарабатывают, и Селена Подлунная, и Тарас Скалистый, и я тоже». На плече у него спала утомленная критикой и коньяком Бакова, вокруг ржали и разговаривали смутно знакомые люди, но их я воспринимал с большим трудом.

То, что произошло на «Бульк-фесте», наоборот, вспоминалось с болезненной отчетливостью: и разговор с Машей, и поход за букетом-мастодонтом, и то как я получил этим ароматным титаном по морде.

– Э, да, конечно, – произнес я, пытаясь вспомнить, с кем разговариваю. – Адрес… Напомните… Понятное дело…

Тут мне удалось разлепить глаза, и я с облегчением понял, что нахожусь все же дома. Как я сюда попал, память сообщить отказалась, а к раскопкам в мозгу я решил пока не приступать, слишком уж плохо было не только мозгу, но и всему организму в целом.

Ну еще бы – сначала пиво, затем водка и, кажется, даже портвейн… бррр!

Радостный голос забормотал, сообщая координаты, и я наконец въехал в тему – зараза, у меня сегодня встреча со старшеклассниками в одной из московских школ! Зазвали они меня давно, чуть ли не до летних каникул, я непонятно почему согласился, а потом наглухо забыл.

И теперь мне за час надо доехать на другой край Москвы!

Нет, положительно невозможно быть настоящим писателем без дворянского титула, усадьбы и верного слуги, который в такой час войдет и скажет: «Откушайте рассольчику, барин, а то вчера-то, ха, и щас мы вас в баньку, а там шестерню запряжем и домчим мигом».

– Да, конечно, буду, – пообещал я, ненавидя себя за малодушие.

– Чего, братан, живой? – донесся голос вовсе не слуги, и я вздрогнул, поскольку надеялся, что в квартире один.

Но Петька, судя по модуляциям исходивших от него акустических волн, находился где-то на полу около книжных полок.

– Блин, мне ехать надо. – Я резко сел, отчего внутри началась революция.

Великая – не великая, октябрьская – не октябрьская, но основательная.

– Езжай, – милостиво разрешил он. – Слышь, я твой ноут старый возьму? Мой сдох. Пока из ремонта притащат, епта…

– Бери, сумка в шкафу, – ответил я, и принялся себя реанимировать.

Насилуя организм в попытках очухаться и собраться, я ощутил себя кровавым тираном, который сражается с собственным народом. Из зеркала глянуло нечто красноглазое и жуткое, и пришлось вооружиться бритвой, чтобы избавиться хотя бы от неопрятных клочьев на подбородке. Я ухитрился на бегу вылить в себя чашку чая (кофе так и не купил, балбес)! К счастью, нашел в кухонном шкафчике пачку мятной жвачки, забытую кем-то из гостей.

Валявшемуся на моем покрывале Петьке достался запасной ключ, а я помчался вниз по лестнице. Харкнув на экономию, вызвал такси, поскольку без него на встречу успел бы, только умей я летать, как Супермен.

Шахид-мобиль всосал меня в свое чрево, а я тупо уставился на эсэмэс о списании денег. Вроде бы вчера получил роялти, но куда делась добрая половина? Часть ушла на букет. Остальное… я вспомнил, как в кабаке вызвался угостить всех, кто сидел за нашим столом, и последующее радостное оживление в народных массах.

Стыд меня буквально ошпарил.

Ой, дебил! Неужели снова ходить по знакомым и занимать? Или… нет, не сейчас…

Я все же опоздал, но всего на пять минут, и едва не бегом рванул к крыльцу школы, где меня ждала типичная учительница литературы, копия той, что на известном мемчике пытает привязанного к стулу автора, который ничего не хотел сказать своим произведением – маленькая, сухонькая, седая и в очках со стеклами толщиной в палец.

– Лев Николаевич? – пискнула она, и покачнулась от волны источаемого мной ядреного мятного запаха.

– Добрый день, – отозвался я.

Костюм на мне был отличный, тройка, плащ стильный, длинный, черный, и шляпа очень модная… Но то, что между шляпой и воротником плаща, наверняка внушало встречающей стороне некоторые подозрения.

– Пойдемте, дети ждут, – сказала учительница, принюхиваясь.

В классе меня и правда встретил мой портрет, обладавший неким сходством с оригиналом благодаря общей одутловатости черт и вихрю черных кудряшек вокруг головы.

– Привет всем! – Я помахал трясущейся рукой.

В ответ раздалось нестройное «здравствуйте».

Я никогда не писал для молодежи, и не думал, что «Кишка реформатора» или тем более «Крылья последней Надежды» могут быть интересны ученикам старших классов… Однако половозрелые сексапильные девицы и юноши ростом «дядя, достань воробушка» смотрели на меня не с любопытством зевак, посетивших цирк уродов, а с интересом людей, знающих, кто я такой и чем знаменит.

Меня раздели и усадили на стул перед аудиторией, отчего мне немедленно захотелось провалиться сквозь землю.

Надежда русской прозы… видели бы они меня вчера, черт.

– Лев Николаевич, наш лицей славится углубленным интересом к литературе, – запищала учительница, и от ее голоса у меня заболела голова. Он как тонкое сверло ввинчивался мне в ухо, вибрировал в пустотах черепа. – Поэтому мы очень рады видеть…

На перечислении своих заслуг я даже несколько задремал, а проснулся на вопросах. Чтобы тут же вскипеть от ярости.

Есть такие вопросы, которые нужно внести в особый запретный список под названием «Никогда не задавать писателю!» А писателей наделить правом на месте убивать того, кто по глупости или наивности к этому списку обратится.

И невинное «А где вы берете идеи?» должно стоять в этом списке на первом месте. Ибо подразумевает сие вопрошание, что ты, автор, выглядишь дурак-дураком, сам придумать ничего не можешь, и, наверняка, плагиатишь у других, подглядываешь в чужих книжках или в кино.

А девочка, прекрасная, словно майская заря, с глазами круглыми голубыми, губками розовыми блестящими и углубленным интересом к литературе как раз и спросила:

– А где вы берете идеи?

О, высоко вознесся ты, денница, сын зари, к престолу Всевышнего, и вообразил себя властителем дум! Пади же ты теперь в прах, прельщавший народы, и гордыня твоя да будет разбита, будто сосуд глиняный!

– В интернете, – злобно ответил я, чем вызвал легкое смятение в школьных рядах. – Ввожу в поиске «идеи для писателей», и мне тут же все показывает, ну я и беру из списка то, что на первом месте.

Учительница нахмурилась, мне пригрезился тот самый стул для пыток и паяльник в ее маленьких ладошках.

– Какое влияние на вас оказало… – Вопрос пухлый юноша зачитывал по бумажке. – …творчество Андрея Яшкастрова?

Я уже сталкивался с таким – когда учителя сами пишут вопросы и раздают ученикам. Встреча в таком случае получается мертвой и скучной, ведь говорить приходится не о том, что интересно тебе и аудитории, а о чем-то абстрактном, мутном и непонятном.

И знать бы еще, кто такой этот Андрей Яшкастров и с какого хрена он должен на меня влиять.

– Нет, так не пойдет. – Я поморщился от мятной отрыжки. – Давайте сделаем иначе. Поднимите руки, кто читает для удовольствия, а не для школы. Ага, десять, пятнадцать. Супер. А теперь расскажите, что вы прочитали недавно, и мы поговорим об этих книгах.

Лучше обсуждать последний скандальный роман или даже опусы петькиных собратьев по литРПГ и бояр-аниме, чем Яшкастрова, которого никто не читает, кроме филологов.

Учительница, стоявшая за спинами учеников, недовольно сопела и морщила нос. Только мне было плевать. Я пришел сюда не для того, чтобы она могла поставить галочку в списке внеклассных мероприятий, а ради этих парней и девчонок, из которых, может, еще выйдет толк, несмотря на углубленный интерес к литературе.

Они принялись называть книги, сначала несмело, но потом все более и более активно.

Выбрался я из школы только через полтора часа, вымотанный до предела, с бурчащим от голода животом, но довольный. Учительница проводила меня до дверей, но кивнула на прощание без прежнего энтузиазма, и я подумал, что в эту школу меня вряд ли когда позовут снова.

Снаружи я чуть не запрыгал от радости – наконец свобода.

Можно доехать до дома, поесть, лечь в горячую ванну, отмокнуть и наконец подумать, что мне делать и как дальше жить.

Но фиг вам – телефон зазвонил снова… Нет свободы там, где берет мобильник!

Власть его велика и воистину внушает ужас!

***

Через час я сидел на открытии десятого сезона премии «Горизонтальные новинки» в качестве одного из номинантов.

Основали премию выходцы из фантастического гетто, решившие зачем-то подружиться с большой литературой. Ну да, змеиное гнездо собралось брататься с логовом тарантулов – родить такую идею можно только в изрядно поддатом состоянии, хотя если учесть, сколько бухают писатели всех мастей…

Номинировал меня критик Алкогонов, персонаж в узких кругах легендарный.

Много лет он критиковал фантастику, которую страстно любил и хорошо знал, но при этом люто ненавидел и презирал отечественных фантастов. Те, будучи людьми добрыми, но отходчивыми, отвечали взаимностью и несколько раз Алкогонова били, но это почему-то не срабатывало, любви в адрес российских мастеров звездолета и дракона у него не прибавлялось.

В какой-то момент критику это надоело, и он решил обратиться к мейнстриму, где предсказуемо оказался никому не нужен и подвизался на третьих ролях, в том числе и среди номинаторов «Горизонтальных новинок». Мои «Крылья последней Надежды» Алкогонову показались норм, и он решил, что я достоин занесения в список.

В небольшом зальчике для пресс-конференций издательского дома «Прогресс» собралось человек пятнадцать.

Из знакомых номинантов появилась Нина Ухерина, барышня, скандальная до профессионализма. Она писала мистические страшненькие романчики для нервных женщинов, потом выскочила замуж за уральского деревенщика Петрова, и то ли у нее правда случился выкидыш на почве домашних побоев, то ли она симулировала – слухи ходили разные – но в любом случае развод вышел громокипящим, с появлением на ТВ и слезами в прямом эфире, так что и петровская опупея «Чехардынь-река» поднялась на первые строчки в рейтингах продаж, и саму Ухерину наконец заметили, стали издавать и продвигать.

Двоих молодых людей, что сидели вместе с нами, я не знал, они наверняка были из фантастического цеха.

– Ну что же, начнем, коллеги, – сказал в микрофон круглолицый товарищ, чьей фамилии я никак не мог запомнить, хотя она была достаточно простой, в памяти оставалось, что начинается она то ли на Ш, то ли на Щ; ну и еще я знал, что он возглавляет оргкомитет премии. – Десятый сезон – это вам не хухры-мухры, не кот начихал и не с бешеной овцы шерсти клок, так сказать! Представляем тексты, вынесенные в этот раз на суд нашего жюри.

Жюри «Горизонтальных новинок» в разные годы возглавляли настоящие звезды.

Пару сезонов премию возвышала своим присутствием сама Алина Шапоклякович, некоронованная царица отечественной критики, тоже выходец из правильной литературной семьи, как и Пальтишкина; именно с ней в первую очередь боролась стая «Параллельной альтернативы». Потом ее место занимал бородач Крыльчиков, тоже из небожителей с Олимпа, дядька веселый и не очень зазнавшийся – если сравнивать с остальными.

Оба ничего не понимали в фантастике, и над их статьями регулярно угорали Петька с дружбанами-сетераторами, а особо удачные высказывания даже растаскивали на мемчики. При этом «Горизонтальные новинки», что особо дивно, позиционировались как премия в области неформатной фантастической литературы.

Понятно, что такие жюристы безжалостно гнобили номинантов из фантастического гетто, и всячески продвигали своих, боллитровых. На качество текста, как обычно, никто не смотрел, всех интересовала личность автора – правильный он человек или нет, с кем тусуется, кто у него папа с мамой, деда с бабой, и нет ли у него полезных связей.

В этом году жюри возглавляла персона не менее яркая, хотя и в другом смысле.

Марина Гулина писала фантастику еще в те суровые брутальные времена, когда считалось, что без мужского псевдонима не продашь томик с теткой в бронелифчике на обложке. Зато ее крыша была в серьезной ссоре с головою, и в любой момент с громким «куку, мой мальчик» могла отчалить в политические эмпиреи.

Почти десять лет Гулина и лично, и в сетях всем подряд рассказывала, что отважно сражается на баррикадах за свободу своего маленького, но гордого демократического народа, и клеймила «русских империалистов» и «кровавую Москву». Но при этом она сидела в той же самой Москве, в уютной редакции журнала «Искусство», где не было никаких баррикад, зато имелась хорошая зарплата от явно империалистического холдинга.

– Наше жюри – это наша гордость, – продолжал вещать круглолицый организатор то ли на Ш, то ли на Щ; звали его, насколько я помнил, Сергеем. – Наш жемчуг в навозной куче! Наши небелые вороны и негадкие лебеди, так сказать!

Гулина слушала эти двусмысленные похвалы, и сморщенное темное лицо ее, похожее на огромную черносливину, становилось все более довольным и одновременно все более злобным.

Меня же начало клонить в сон, и я потянулся к украшавшей стол бутылке с минералкой.

Но про нее пришлось забыть, поскольку Сергей Щ. покончил с жюри и начал представлять номинантов.

– Лев Горький, настоящее имя в современной литературе, – уныло забухтел он. – Осмелюсь сказать, что даже три имени, так сказать…

Я натянуто улыбнулся – о боже, и этот туда же, недалеко ушел от сетевых остряков.

Ухерину представили как «мастера этнического хоррора», на что она громогласно рассмеялась. Неизвестно зачем явившиеся на мероприятие журналисты, все две с половиной штуки, вздрогнули и проснулись.

Первый из скромных молодых фантастов оказался Робертом Квахом, автором космической оперы «Лохматый червекопатель неба "Адмирал Червякидзе"» – имя и название я где-то слышал. Второго, обладателя роскошной рыжей бороды, поименовали Владимиром Кашкиным, а вот текст его представить не успели.

– Подождите, – неожиданно влезла Гулина. – Владимир Кашкин? Мы не ослышались?

Себя она именовала во множественном числе, видимо, ради наслаждения селюковой манией величия.

– Точно так, – отозвался Сергей Щ.

На меня никто не обращал внимания, и поэтому я завладел наконец вожделенной бутылочкой.

– Тогда ноги нашей не будет в вашей премии! – рявкнула председатель жюри. – Мы уходим!

Журналисты проснулись окончательно, я едва не подавился газированной водичкой, Алкогонов перестал фотографировать на смартфон.

– Почему же? – Сергей Щ., судя по растерянно моргавшей личности, тоже ничего не понимал.

– Но как же! – Гулина поднялась во весь невеликий рост, метр с бейсболкой, и ткнула пальцем куда-то в рыжую бороду Кашкина. – Этот как бы писатель отметился в «Форпосте», и мы после такого его текст даже в руки не возьмем! Нас немедленно стошнит!

«Форпостом» именовалась литературная ОПГ монархическо-православной направленности, возглавлял которую писатель Володин, целый доктор исторических наук и спец по эпохе Ивана Грозного, прозванного за лютость Васильевичем. Людьми володинцы вопреки идеологии были мирными, язычников не жгли, в крестовые походы на либеральных литераторов не ходили, затевали семинары, выпускали какие-то свои сборники и вручали сами себе медали с грамотками.

Имелась у них и своя конференция, куда, по слухам, заманивали молодых переводчиц, и там развращали их православно-монархическими речами под винишко и ликеры, но я сам свечку не держал, поэтому не был уверен, что так все и обстояло.

– Марина, ну не надо… – вмешался Алкогонов.

– Надо, Володя! – отрезала Гулина. – В то время как имперский режим творит зло! Невинные люди страдают! Эти так называемые писатели восхваляют палачей прошлого! Возносят то, чего мы должны стыдиться! Вот мы сами на баррикадах уже пятнадцать лет!

Я почти увидел, как воспарила над седовато-черной прической призрачная крыша, и по комнате разнеслось отчетливое «ку-ку, мой мальчик». Мне стало невероятно стыдно, захотелось куда угодно, во вчерашний кабак или даже в кабинет к Борису Борисовичу, лишь бы не видеть разгорающегося скандала.

Глуп тот, кто приидет на совет нечестивых! Грехи его беззаконно возопиют к небу! Волчец и тернии покроют поле его, и повянут пажити его, и саранча пожрет то, что взращивал он потом и кровью.

Пророкам израилевым было легче – в их времена литературных премий не было.

А если бы были?

Позвали бы в жюри первосвященника иудейского, каких-нибудь старейшин и книжников, и сели бы они рядить, кто круче жгёт глаголом – Амос, Малахия или Захария… Победителю приз – прилюдное сожжение, а до него – возможность проповедовать перед всем Вавилоном, повергать идолов, восхвалять бога истинного и грозить карами ужасными царям и государствам.

Пожег ты немного словом, а теперь пожгут тебя делом, так сказать… тьфу ты, уже сам заговорил как Щ.

Хотя и книжники со священниками тоже бы не стали смотреть на тексты, они бы вспомнили, кто правильный человек, кто нет, у кого предки до праотца Авраама, и у кого есть полезные связи при дворце и сундук с золотыми слитками… Эх, нет ничего нового под солнцем, и суета сует суете в суету всяческую суету вот уже много суетливых тысячелетий.

– А вы чего молчите, языки в задницу втянули?! – продолжала бесноваться Гулина. – Неужели вам не стыдно сидеть рядом с этим существом?!

Кашкин то бледнел, то краснел, губы его тряслись, рот то открывался, то закрывался. Журналисты облизывались, словно коты, унюхавшие кучу рыбьих голов, у Сергея Щ. был вид человека, на всех парах мчащегося на встречу с сердечным приступом.

– Вот ты, Лев! – Гулина ткнула в меня острым, будто заточенным пальцем. – Стыдись!

Если эта гарпия и эриния в одном флаконе узнает, что я просто общался с Борисом Борисовичем… Какая там премия «Горизонтальные новинки»? Она сожжет меня на костре, и для этого не побрезгует взять пару уроков у православных монархистов и католических инквизиторов!

– В-вы, в-вы – злая женщина! – обрел наконец голос Кашкин, после чего вскочил.

– Мы справедливые!! А ты – махровый реакционер и черносотенец! Антисемит! Проваливай к своим фантастам! Пишите там про доброго царя и прекрасного Сталина!

Ухерина вновь громогласно расхохоталась и закрыла лицо руками.

Алкогонов, уже никого не стесняясь, вытащил из кармана маленькую фляжку с коньяком и присосался к ней. Заметил мой умоляющий взгляд, но только головой покачал – мол, ты в президиуме, братец, так что терпи и утешайся водичкой обычной, а вовсе не огненной.

– Давайте успокоимся! – влез Щ. – Охладим наши пылающие ланиты, так сказать. Уберем мечи в ножны и соберем клочки по закоулочкам… Марина Исаковна, я правильно вас понял? Вы публично слагаете с себя обязанности председателя жюри? Прямо здесь и сейчас, когда новый сезон уже объявлен?

Лицо Гулиной исказилось, она замерла, покачиваясь вверх-вниз, точно воздушный шарик на ниточке.

Принципы штука хорошая, но вот так публично нахамить премии, куда тебя позвали… Лишиться места, которое не дает денег, но наделяет авторитетом и властью, позволяет считать себя кем-то, дает возможность решать чужие судьбы, определять, кого в грязи, а кого в литературные князьки… это не шутка.

Больше не позовут, и пойдет молва, что Гулиной доверять нельзя.

– Нет, – наконец сказала она.

– Но я ухожу! Снимаю свой текст!! – завопил Кашкин. – При таком отношении! Предвзятом! Пусть она извинится!

Я повторил жест Ухериной, закрыл лицо руками, разве что хохотать не стал.

Скандал вышел первостатейный, офигительный, и сегодня к вечеру в интернете появится добрая сотня постов от тех, кто слышал звон, и не более, и все равно будет в точности знать, что тут произошло… Тому, кто придумал соцсети, дьявол в аду обязан выдать отдельный котел из чистого золота, и персонального пыт-менеджера с вилами особого дизайна.

Глава 5

Но и с открытия премии я не поехал домой – вовремя вспомнил, что у меня важная встреча в «Книжной Москве» на Арбате. Притащился туда раньше времени, и от нечего делать поплелся в зал для презентаций.

– Ну эта, вдохновение, оно как понос, – вещал с небольшой сцены здоровенный бородач с красной мордой. – Прихватит, и ваще деваться некуда. Бежишь и, эта, пишешь словами. Разные уроды говорят, что я писать не умею. Так это неправда. Я умею. И буквы все знаю… Хотите, алфавит процитирую? На память!

Писатель Евграф Щебутнов был живым опровержением шаблонных представлений о человеке нашей профессии.

Он тягал железо в спортзале, катался на байке, носил косуху и казаки с длинными носами. В сети являл миру полное отсутствие терпимости, всех несогласных с его единственно правильным мнением немедленно банил, а время от времени разражался гневными филиппиками в адрес коллег, обзывая их педиками, тупыми завистниками и недоразвитыми алкашами.

Сам он алкоголя не употреблял даже для запаха, а морда у него была красной от повышенной маскулинности.

Писал Щебутнов попаданческую фантастику с эротикой, и читали его книги про мускулистых победоносных героев, покорителей женщин сплошь прыщавые инфантилы. Именно они сидели сейчас в зале, влюбленными глазами таращась на мужественного кумира и сжимая в потных ладошках заветные томики с цветастыми обложками.

Мне от этого монстра отечественной словесности тоже как-то досталось на орехи, но по касательной, почти нежно.

– Книги должны быть интересными, – продолжал свою проповедь Щебутнов. – Поэтому всякие, которые про извращения – это все фигня… Зуб даю! Вот я, например! Здоровое тело – здоровый дух! Вон бицуха какая! А сколько я от груди жму? А почему? Потому что умный!

Себя он любил ничуть не меньше, чем Тельцов.

М-да, как рек пророк: и взоры их говорят против их, и члены их разглашают грехи их, и сами они вещают о себе, не скрывая, будто содомляне, и не отвращают лиц своих от гнева подступающего, от гнева неминуемого…

От речей Щебутнова меня передернуло, и я отправился бродить по магазину, выискивая собственные книги. Сначала заглянул к стоящему у самой кассы столу с бестселлерами… вот «Чехардынь-река», вот последний том Посконного с убогим абстракционизмом на обложке, вот очередной роман Язели Пряхиной, авторки слащавых и нудных дамских романов, по непонятной причине угодивших в серьезную литературу.

Горького нет, ни Алексея Максимовича, ни Льва Николаевича.

Сердце мое упало… Эх, так надеялся найти тут «Крылья последней Надежды»… Зараза! И я двинулся дальше, в лабиринт стеллажей до потолка, украшенных наклейками «Психология», «Эзотерика», «Учебники», «Путеводители», «Детские книги», «Кулинария».

Когда я оказываюсь меж стен, сложенных из книг, меня неизбежно охватывает тяжелая печаль, ощущение собственной ничтожности – так пламя свечи может чувствовать себя рядом с горящей нефтяной скважиной. Я понимаю, что мои опусы растворяются в этом океане переплетенной бумаги, что у меня нет ни малейшего шанса как-то выделиться, стать чем-то и кем-то. Хочется немедленно покончить с собой, обрушив на себя пару ближайших стеллажей… ну или можно плюнуть в красную физию Щебутнову и назвать его педиком, чтобы он прилюдно оторвал мне голову.

Настоящий рок-музыкант должен жить ярко и умереть молодым.

А настоящий писатель?

Не всем достается судьба Папаши Хэма, большинство из нас просто текстовые черви, прогрызающие норки в барханах из слов; унылые кроты, что складывают узоры из предложений в своих логовах, замещающие жизнь ее описанием…

Ага, нашел!

Вот она, крылатая девушка на вершине небоскреба, и раскинувшийся за ней город, уходящее за горизонт огромное солнце. Заголовок набран осознанно криво, кажется, что буквы клонит ветром. Зато имя автора такое мелкое и нечеткое, что вообще не разобрать. Стесняется меня издатель, что ли?

И стоит томик на нижней полке, куда обычный читатель поленится заглядывать.

И все же это была моя книга, и, держа ее в руках, я испытывал, наверное, то же самое, что и мать, качающая младенца. Вспоминал бессонные ночи и стертые буквы на клавишах, яркие образы, что роились внутри трещавшей от боли головы – их срочно нужно было извергнуть из себя, сделать чем-то внешним, дать им плоть, иначе они пожрали бы меня, уничтожили, превратили в медь бренчащую, в кимвал звенящий, в тростник пустотелый.

Когда я это писал, я тоже был пророком, пусть маленьким, почти неслышным, карманного формата.

А вот и «Кишка реформатора», второе издание, ИЕПовское, с карикатурным мужиком, шатающим Спасскую башню Кремля. У меня чесались руки прибить художника, создателя оного шедевра, с того дня, когда я увидел картинку впервые, и это несмотря на многословные объяснения самой Пальтишкиной и многочисленных критиков, что обложка «символизирует глубокую духовную мощь свободной мысли, ополчившейся против кремлевского тиранства».

Лучше бы прямую кишку нарисовали, что ли.

Ополчившуюся против кремлевского тиранства и мирового капитала, ага.

– Лева? – донеслось из-за спины, и я поспешно сунул книгу на место, словно пытался ее украсть и меня на этом застукали.

– А? – Я повернулся.

Ленка смотрела на меня, склонив русую голову, и улыбка ее была хоть и радостной, но немного растерянной. Она всегда была девушкой крупной, я рядом с ней выглядел недомерком и, естественно, комплексовал.

– Привет, – сказал я. – Где еще встретиться родственникам?

– Еще бы. – Старшая сестра хмыкнула. – Ты не пишешь, не звонишь, в гости не идешь. Ну а мне вырваться сложно, сам понимаешь. Семья – она как водоворот, не вынырнуть. Привет.

Тут мне стало до одури, до жара в ладонях стыдно.

Еще бы. Она меня постоянно звала к себе, но я последний раз навестил сестру еще в новогодние праздники. Маша тогда отказалась, заявила раздраженно, что с моими родственниками ей не интересно, я обиделся и поехал в большую квартиру в Ховрино один.

А ведь это Ленка виновата в том, что я пошел в литературу. Она когда-то писала совершенно обалденные стихи, просто невероятные, и уже в пятнадцать ездила с ними выступать, на разные семинары для молодых писателей, а я, бесталанный младший брат, смотрел на нее, завидовал и про себя шептал, что тоже смогу так же, я всем покажу и докажу, что не хуже, что тоже гений…

Она в творчестве разочаровалась очень быстро, я так и не понял тогда, почему. Перебралась в столицу еще раньше меня, обзавелась банальной работой, скучным мужем-инженером и парочкой детей.

И вот теперь я вроде бы превзошел ее, Ленку мало кто помнит кроме совсем преданных фанатов, а я весь из себя такой деятель литературного процесса, книжки выходят, номинации и премии множатся, слава типа растет… Но вот приносит ли все это счастье? Всегда мне кажется, что она все равно талантливее меня, и если снова возьмется за перо, то с легкостью опрокинет нашу поэтическую иерархию и заберется на самый верх, а я так и останусь одним из сотен прозаиков, частью пусть творческой, но толпы.

– Ну да, извини, замотался. – Я отвел взгляд.

– Родителям когда звонил? – спросила Ленка, и стыд вновь обварил меня, будто кипяток.

Звонил, ага, в прошлом месяце.

– С мамой говорил неделю назад, вроде у них все ничего… – осторожно ответил я.

– Вернуться не хочешь? Им там все сложнее, сам понимаешь.

Родители на пенсии, стареют понемногу, но… вернуться?

– Зачем? Что там делать?

– Писать можно где угодно. – Ленка сложила губы бантиком, как делала с самого детства, когда бывала недовольна. – Разве что по тусовкам и пьянкам шляться будет неудобно. Или вообще бросай ты эту литературу, возвращайся к нормальной жизни.

– Хватит советовать! Не учи меня! – Злость – спасение от мук совести, даже злость неправедная, и я вцепился в нее, словно повисший на скале альпинист в последнюю веревку. – Вся жизнь тут! Там нет ничего! Сама-то тоже не спешишь обратно. А почему?!

Она не ответила, только вздохнула и неожиданно меня обняла.

– Ты… – Я попытался вырваться, но сестра уже гладила меня по голове, как много лет назад, когда я обдирал коленку, свалившись с велосипеда, или когда мне разбивали нос в обычной мальчишечьей драке.

И я замер, ловя почти забытое ощущение – тепла, уюта, дома.

Неожиданно мелькнула мысль – а не бросить ли все на самом деле и не уехать ли на родину. Там, под холодным северным небом, я напишу «Голема Вавилонского» куда быстрее, чем в кипящем котле столицы, не отвлекаясь на гулянки, творческие встречи, презентации и остальную бессмысленную ерунду.

Раньше меня держала Маша, но теперь ее нет рядом.

Еще по пути в школу я написал ей «Давай мириться» и послал фотографию собственных ладоней – наш с ней внутренний мемчик, говорящий: «Я твой котик, у меня лапки», придуманный, когда мы только начали встречаться… Но эта стерва не ответила, даже не прочитала, как и все прочие сообщения после расставания.

Может, уже нашла себе другого «котика» и вовсю милуется с ним?

Сердце пронзила острая боль, и я подумал, что и денег дома нужно куда меньше. Снять квартиру можно за копейки, и там я буду настоящая, уникальная знаменитость, как Петров на своем Урале, и устану отбиваться от поклонниц, не испорченных столицей девиц покрасивее Маши.

– Бросай ты этот яд, – сказала Ленка, отстраняясь. – Ничего хорошего в нем нет. Отравишься – так на всю жизнь.

Я сердито запыхтел.

Ну да, бросить писать – дело нехитрое, я сам делал это несколько десятков раз. Только жить тогда на что, где брать деньги? Понятно, что на микробиологов спрос есть, и приличный, да только за годы в литературе я все забыл, выпал из профессии, и сгожусь лишь биологию в школе преподавать, а там придется биться не только с несносными детьми, но и с чудовищной бюрократией.

– А ты что тут делаешь? – спросил я.

Времена такие, что писателя в книжном магазине встретить проще, чем читателя.

– На презентацию Хамлицкой пришла, – отозвалась сестра и глянула на часы. – Начнется сейчас. Пойдем?

Инна Хамлицкая, психолог с именем и практикой, в один прекрасный день решила для развлечения сочинить книгу. И получилось у нее так, что первый тираж разобрали за неделю, а второй раскупили в предзаказе до того, как он появился в бумаге. За год она написала еще две и стала звездой первой категории, хотя эта звездность, за которую многие из профессиональных писателей отдали бы душу, была нужна ей не больше, чем гиппопотаму парашют.

Я вытащил смартфон, проверил мессенджеры – пусто, тот тип, что меня сюда зазвал, пока не проявился.

– Пойдем, – сказал я, и мы отправились в зал для презентаций.

Щебутнов уже не сидел, а стоял на сцене и подписывал книги.

– Ой, какой типаж, – хриплым, басовитым голосом вещала Хамлицкая, занявшая его место за столом: прическа в стиле «воронье гнездо», платье-балахон цвета грязного асфальта, всё как обычно. – Вы меня просто покорили, Евграф, я вся ваша поклонница… Это чудесно! Непременно надо рассказать о вас людям.

Щебутнов самодовольно топорщил бороду, напрягал мышцу на плечах и руках, маленькие глазки его масляно блестели. Он не догадывался, что Хамлицкая его нагло троллит, что он интересен ей в качестве психологического феномена – эгоцентричный кусок мяса, мнящий себя писателем и едва не лопающийся от чувства собственной исключительности.

Мы с Инной пересекались на одной из провинциальных книжных ярмарок, были знакомы, так что я помахал ей.

– Привет, Лев, – сказала она в микрофон. – Ну что, давайте начинать… Так, минуточку. Мебель только уберем.

«Мебелью» она поименовала Щебутнова, который и этой издевки не заметил. Продолжал торчать на месте, пока сотрудница магазина, крохотная девушка, не взяла его за руку и не повела к выходу из зала.

Проходя мимо, он покосился на меня налитыми кровью глазами, но ничего не сказал.

– Ты и этого знаешь? – спросила Ленка. – Он тоже книжки сочиняет?

– К сожалению, да, – ответил я. – На оба вопроса.

– Поехали! – объявила Хамлицкая. – О текстах говорить скучно, это полная ерунда. Говорить обо мне еще скучнее, ерундее ерунды… поэтому говорить будем о том, что на самом деле интересно, о людях и о жизни.

Ей было совершенно наплевать на рейтинги продаж. Уверен, что Инна за ними не следила. Она не заботилась о том, чтобы выглядеть модно или просто красиво, не тратила времени и денег на продвижение в сети, и все же зал был битком, люди сидели, стояли вдоль стен и у задней стены, и подходили новые и новые, и многие держали ее книжечки, маленькие, необычного для прозы формата.

– Сложная штука – прожить свою собственную жизнь, а не навязанную извне, – говорила Хамлицкая. – Делать не то, чего ждут другие, а свое. Настоящее, искреннее. Не гнаться за тем, что вам на самом деле не нужно, но зато высоко ценится в обществе и возносится на пьедестал окружающими.

И мне казалось, что разговаривает Инна непосредственно со мной, хотя на меня она и не смотрела вовсе.

Что мне на самом деле нужно? Этот самый литературный процесс, глупый и пустой? Дутые премии, вручаемые не за то, что ты написал что-то действительно крутое, а за то, что ты свой для тусовки и настала твоя очередь, или за то, что ты нужный и полезный человек, или пообещал откаты нужным людям… нет, сам я не участвовал, но, по слухам, бывало и такое. Уродливые обложки, нарисованные за три копейки криворукими дизайнерами и выдаваемые за концептуальный арт, покупные рецензии и интервью, сплетни и зависть…

Моя ли это жизнь? Или в какой-то момент в прошлом я сделал неверный выбор? Пошел туда, куда манил блеск славы, толкаемый завистью к Ленке, к ее стихам, потратил годы на написание мало кому нужных текстов… И чего я добился на самом деле?

Может быть, не поздно еще выскочить из этого водоворота, попытаться сменить занятие и образ жизни? Затеять, например, собственный небольшой бизнес, для чего очень пригодятся те деньги, которые мне обещал Борис Борисович, а писать для себя, для удовольствия, не ради славы или денег, а для собственной радости, искреннего восторга творчества, который я давно утратил?

Но для этого мне придется согласиться, придется рискнуть.

– Лев, здравствуйте, – прошептали у меня за спиной, и я повернул голову.

Вот и он, человек, ради которого я приехал в магазин, книжный влогер Максим Дубок, опоздал всего на пятнадцать минут, что для столь важной персоны – явился вовремя.

– Мне пора. – Я чмокнул Ленку в щеку. – Надо и правда заехать, пацанов твоих повидать.

– Бывай, братец. – Она обняла меня, крепко-крепко, и отпустила.

– Столик мы уже заняли. – Тонким манерным голосом сообщил Дубок, когда мы выбрались из зала для презентаций. – Можете идти туда, а я в туалет, макияж поправлю. Хорошо?

Я кивнул.

Дубок щеголял рваными джинсами, не закрывавшими лодыжек, шелковой золотистой рубашкой и алым маникюром. Волосы его были уложены аккуратными завитками и неестественно блестели, а смуглая хорькастая мордочка кричала о солярии и визитах к дорогому косметологу.

Обозвав этого типа «педиком», писатель Щебутнов наверняка угадал бы.

Но меня ориентация Дубка вообще не интересовала, главное, что его влог, «Литературная кухня», мог похвастаться миллионами просмотров и меня туда позвали. Снимал свои выпуски он в разных местах, обычно в кафе, связанных с литературой.

В кофейне «Книжной Москвы» я обнаружил две готовых к работе камеры, свет и хмурого бритоголового оператора.

– Э, привет, – сказал я ему. – Командуй, что и как.

Под любопытными взглядами посетителей меня усадили, повесили на лацкан микрофон. Затем появился Дубок, расположился напротив и уставился на меня, постукивая ногтем мизинца по столешнице.

– О чем говорить будем? – спросил он. – Книжек я не читаю, поэтому ну их в топку. Лев, милый… – на «ты» влогер перешел мгновенно и безо всяких промежуточных. – Нужно шоу. Чтобы смотрели и лайкали… Поэтому грязные тайны, ужасные скандалы, разборки и прочее.

– Э, ну… – Я несколько опешил от такого напора.

Честно говоря, «Литературную кухню» я ни разу не смотрел, но слышал от приятелей, что это офигенный канал. И вот его ведущий признается, что не читает книжек вообще. Интересно, почему он занимается этой темой? Говорил бы про кино, про игры или про автомобили.

– Может быть, ты созрел для каминг-аута? – Дубок подмигнул мне и расхохотался. – Шучу, милый, не нервничай.

Честно говоря, мне очень хотелось содрать с себя микрофон, швырнуть ему в мерзкую рожу и пойти прочь. Но кто я, восходящая звезда современной прозы и надежда русской литературы, рядом с этим напомаженным властителем дум нашего времени, титаном медиа и лидером общественного мнения?

Если Дубок в своем влоге брякнет, что писатель Горький – убогий графоман, то тысячи хомячков подхватят его слова и понесут по закоулочкам, и дойдут они до всех: и до критиков, и до номинаторов на разные премии, и до издательства Евгении Пальтишкиной, и до других… и наступит мне полный и окончательный звездец, ибо рев его – как рев льва разъяренного, как грохот моря безумного, и взглянет он на землю, и тьма, горе, и свет в облаках померкший.

– О личной жизни расскажешь? – спросил Дубок, и я понял – он пронюхал, что случилось в «Крокодиле».

Я замотал головой: нет, о себе и Маше я говорить не готов!

– Тогда выбора нет, милый, будем о политике. – Влогер кашлянул в кулак. – Готов? Начинаем… Мотор… С вами «Литературная кухня». И сегодня мы будем готовить блюдо не сладкое, но горькое, ибо с нами сам Лев Николаевич, хоть и не Толстой и не толстый, ха-ха.

У меня свело скулы, но я изобразил улыбку, поскольку камера уже работала.

Я нес какую-то ерунду о том, что нашей стране не хватает свободы, что мы сильно отстаем от развитых государств, что у нас существует самый настоящий ГУЛАГ, но власти скрывают! А сам вспоминал то, что пережил за вчера и сегодня после визита к президенту: унизительное выклянчивание денег в ИЕП, закончившийся лично-букетной катастрофой «Бульк-фест», встречу с литературно углубленными школьниками, скандальный балаган на открытии премии «Горизонтальные новинки», встречу с сестрой. Мелькали лица – самодовольная рожа Тельцова и в пару к ней бородатая морда Щебутнова, хищный оскал Пальтишкиной, злобная морщинистая маска Гулиной, небритая рожа Петьки и выскобленная до блеска – Авцакова.

Это совершенно точно была не моя жизнь, она удушала и убивала меня, но я не мог из всего этого вырваться. Я общался с людьми, которые ни в грош меня не ставили, которых сам презирал и не любил, я не мог говорить с ними честно и открыто, поскольку боялся потерять то немногое, что у меня было – место в этом заколдованном кругу, добытое кровью и потом; имя, не сказать что доброе, но намертво связанное с определенными сферами.

Намекни Дубку, что я вчера лично общался с президентом и вел себя вовсе не как отважный свободный творец, и накрашенный влогер мигом сделает из меня звезду своего шоу, но вовсе не в том смысле, в котором я бы этого хотел.

– …несомненно мы можем вынести отсюда концептуальный перформанс дуального индивидуализма, окрашенный тонами поздней гипертензии и остранения вербального творчества. – Он порождал вроде бы умные слова, но в глазах не было даже тени мысли: наверняка подписчики «Литературной кухни» млели, слушая эту бессмыслицу, и сами ощущали себя интеллектуалами, Кантами, Умбертоэками и Шопенгауэрами.

А ведь деньги за мемуары президента – единственный мой шанс вырваться на свободу! Приобрести квартиру в центре Москвы – круто. Но, может быть, и правда затеять что-то свое дома, на родине, вложиться в бизнес? Или все же купить недвижимость и сдать, чтобы безбедно обитать в России, но не в столице, и писать для себя?

«Живи своей жизнью, а не навязанной извне», – говорила Хамлицкая, и была права.

А значит, завтра, когда зазвонит телефон, мне нужно будет сказать «да».

Глава 6

– Да, – сказал я, словно прыгнул в пропасть, и в трубке зазвучали гудки.

Позвонил мне лично Землянский, и разговор занял ровно минуту: согласен, деньги будут переведены сегодня, наш человек с материалами и ТЗ по книге тоже подъедет сегодня, все вопросы решать через него, о проекте молчать, есть вопросы, нет вопросов, всего хорошего.

Меня трясло от страха и возбуждения. Я решился. Я перешагнул красную черту. Принял золото от дьявола, и теперь я проклят, и я позавидую детям-рабам на африканских рудниках, если о моем предательстве узнает либеральная литературная тусовка; меня смешают с фекалиями свиней и прочих нечистых животных, низвергнут во тьму внешнюю, в безвестность и скрежет зубовный.

Ибо ты не холоден, ты тепл, и я изблюю тебя из уст своих!

Сидеть на месте я не мог, метался по квартире, очень хотелось накатить, но я держался. Когда из прихожей донесся скрежет ключа в замке, я в первый момент не поверил собственным ушам.

Псы режима совсем оборзели! Или их принципиально учат не звонить в дверь?

– Э, ну вообще, вы чего? – Я ринулся в прихожую, и замер на пороге, обратившись в столп соляной; «тварь дрожащая» выпрыгнула из недр души и овладела мной решительно и бесповоротно.

Когда Господь Саваоф затевал семь казней египетских, то забыл включить в список квартирных хозяек, видимо, потому, что сам никогда жилье не снимал. Ибо что такое саранча, глад, мор и понос всеобщий рядом с этими чудовищами в облике человеческом, способными извлечь слезы из камня и выжать страх из песка морского.

Явилась бы одна из них к фараону, и он бы мигом стал агнцем блеющим, про беглых евреев с Моисеем забыл, принялся замазывать трещины в стенах дворца штукатуркой и выискивать бабло, чтобы расплатиться за семь годов тучных и семь годов тощих…

Ведь приходит с ними день гнева лютый, истребление и ярость грешникам, наказание нечестивым! Солнце меркнет при явлении их, и луна со звездами не дают света, и земля сдвигается с места своего! Всякий, кто попадается, будет казнен от меча, и пытающий бежать – пронзен стрелой; дети их разбиты о камни, а жены обесчещены и проданы в рабство!

– Доброе утро, – пролаяла Анна Ивановна с дружелюбием цепного пса, и обнажила желтые прокуренные клыки.

Краснолицая и крепкая, в девяностые она челночила, возила барахло из Турции, и я с легкостью мог представить, как она, пергидрольно-блондинистая и облаченная в леопардовые лосины, одной рукой тащит баул с джинсами и майками, а другой отбивается от бандитов и рэкетиров, и при этом ухитряется сбывать товар прямо на ходу, с небрежной грацией профессионала облапошивая покупателей.

Те времена давно прошли, сгинули в бездне времени лосины и баулы, но хищный взгляд, железная хватка и пергидроль на волосах остались.

– Деньги где? За прошлый месяц? – Анна Ивановна сразу перешла к делу. – Это что? Обои отошли? Чего ты с ними делал?

– Да они так и были, – попытался возразить я.

Хозяйка напирала, словно атомный ледокол «Ленин», ее мощная грудь теснила меня из прихожей, а обвинения хлестали как из брандспойта:

– И потолок оцарапал! Как? Прыгал и когтями скреб? И воняет у тебя! Алкоголик! Добротой моей пользуешься. Сдаю за три копейки, а ты тут бухаешь и шалав всяких водишь. Деньги где?

Ей было наплевать, что я будущее солнце русской словесности, и за год она так и не сообразила, что Маша живет со мной.

– Потолок был такой, когда я въехал! – воскликнул я. – Это предыдущие жильцы!

– Вешай мне лапшу на уши. – Анна Ивановна остановилась посреди комнаты, уперла руки в бока. – Плати сейчас же. Или вали отсюда. До вечера. Чтобы духу твоего тут не было.

О таких историях я слышал – когда находят нового квартиросъемщика, за большую сумму, а старого под каким-то предлогом выкидывают на улицу. Говорила же Маша – подпиши ты договор с этой хитрой грымзой, но я не слушал, все время думал, что обойдется, что я тут живу уже два года, и все хорошо, и метро недалеко, и район зеленый, и вообще…

Вот это «вообще» меня по башке и ударило.

– Но мы же договаривались! Я плачу до десятого! А сегодня седьмое! Вы что! Обманывать нехорошо!

Улыбка на лице Анны Ивановны обратила бы в бегство разъяренного тигра.

– Нехорошо… – Она хмыкнула, и тут нашу беседу прервало деликатное покашливание.

– Извините, можно вас на пару слов? – поинтересовался мелодичный женский голос.

Явившаяся из прихожей дева повергла бы в пароксизм завистливой ярости всех красоток Голливуда: яркие темные глаза, ямочки на щеках, рыжие волосы собраны в конский хвост, маечка под распахнутой курткой не скрывает высокой груди, талия буквально осиная, и джинсы обтягивают длинные мускулистые ноги.

Анна Ивановна не захлопнула дверь, и эта краля заглянула внутрь… Но зачем?

– Ты кто? – спросила хозяйка. – Шалава очередная?

– Я подруга Льва Николаевича, – сообщила дева, не моргнув и глазом.

В голове у меня что-то сдвинулось – все банально, я сошел с ума и лежу в сумасшедшем доме, заботливо упакованный в смирительную рубашку и привязанный к кровати, а добрые санитары кормят меня вкусной кашей, делают полезные уколы и меняют подо мной судно.

Что происходит?

– Подруга? – Анна Ивановна смерила деву взглядом от рыжей макушки до высоких каблуков. – Так вали отсюда. Ему не до тебя. Он скоро на улицу вылетит. Следом за тобой.

– Не думаю. – Незнакомка обворожительно улыбнулась. – Так уж вышло, что я юрист. Естественно, я собираюсь оказать моему другу Льву Николаевичу… – Мне достался нежный взгляд, от которого в животе затрепетало, а колени ослабели. – …юридическую помощь. Можно посмотреть на договор найма жилого помещения?

– Э, что? – Лицо квартирной хозяйки, и так красное, покрытое дубленой шкурой курильщицы со стажем, стало бордовым.

– И я уверена, что вы вносите получаемые от Льва Николаевича доходы в налоговую декларацию, – продолжила дева. – А ту сдаете куда нужно ежегодно? И платите все налоги?

Анна Ивановна, как всякий «бизнесмен» родом из девяностых, шарахалась от госорганов, будто ангел от борделя, а уж слово «налоги» занимало в ее лексиконе место самого страшного ругательства.

– Иди ты отсюда! Подруга! – рявкнула она, и двинулась на незнакомку. – Вон пошла!

– Эй, постойте… – Я попробовал вмешаться в схватку, но на меня никто не обратил внимания: поединщицы смотрели только друг на друга, и взгляды их метали молнии. – Давайте мирно…

Анна Ивановна замахнулась, похоже, она на самом деле решила врезать незваной гостье по физиономии. Что случилось потом, я не понял, увидел какое-то смазанное движение, и квартирная хозяйка оказалась стоящей на цыпочках с завернутой за спину рукой и перекошенным лицом.

Незнакомая дева держала противницу за эту самую руку нежно, едва не двумя пальчиками, и продолжала улыбаться.

– Предлагаю считать все недоразумением, – проворковала она. – Пойдемте.

Она толкнула Анну Ивановну, та захрипела и двинулась в сторону прихожей, бормоча:

– Ты… сука… тварь… я ментов… моя квартира… помогите… убивают… сука…

– Не стоит ругаться. – Они скрылись из виду, и голос незнакомки стал чуть тише. – Давайте я вам кое-что покажу… Вот, смотрите. Вы же не будете обращаться в полицию?

Сдавленный всхлип, полный изумления и ужаса, стал ей ответом.

– Прекрасно. Тогда всего вам наилучшего. Лев Николаевич с вами расплатится. Завтра. Я прослежу, естественно.

Загудел вызываемый лифт, громыхнули, закрываясь, его двери, клацнул запертый изнутри замок.

Дева шагнула в комнату, я шарахнулся от нее в ужасе и едва не опрокинул стеллаж с книгами: эта знойная красотка усмирила Анну Ивановну, изгнала ее, будто укротитель змею. Кто она такая? На кой фиг явилась в мое логово?

– Прошу прощения. Там было не заперто, вот я и вошла. – Незнакомка усмехнулась. – Похоже, вовремя.

– Э… ы… а… я… – Слова на язык не шли, я словно вообще разучился говорить. – Кто?

– Меня зовут Вика, – сказала она, и протянула мне ладошку, которую я осторожно пожал: прохладная и изящная, тонкие пальцы с коротко обстриженными ногтями, никакого маникюра. – Я чуть растрепалась, похоже. Можно, загляну в ванную, приведу себя в порядок?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.