Альберт Герасимов
Эпос трикстеров – 3. Локи. Отец погибели

Глава 1. Небесная благодать для Рагнарёка

В романе использованы мифы и легенды Древней Индии, Древней Греции, финно-угорских, славянских, северогерманских народов и нартский эпос, а также данные археологических раскопок в Волго-Окском междуречье, Российском Черноземье, на Южном Урале и Северном Кавказе.

* * *

2147 год до Р.Х., последний день месяца лисы по северному календарю (24 января)

* * *

Ночь царила над миром. Тихая, искрящаяся хрустальными звёздами и холодеющая бесконечными снегами. Даже собаки в стойбище присмирели и уснули, не тревожа больше лаем своих хозяев.

Вокруг обширной площадки для общего сбора полукругом, разомкнутым в сторону леса стояли девять больших чумов. В крайнем справа у пылающего ярким пламенем очага молча сидели и занимались обычной для зимы кропотливой работой три человека. Точнее занимались этим двое. Пожилой мужчина ладил силки на зайцев, а крепкая ещё старуха чинила поношенную парку. Молодая стройная девушка не делала ничего. Она просто сидела у очага, обратив лицо к огню. Веки её были опущены. Она будто бы дремала. Но что-то в этом было неправильное. Уж слишком глубоко веки вдавались внутрь глазниц, делая красивое молодое лицо слегка пугающим.

Вдруг девушка насторожилась и, не открывая глаз, повернула голову к выходу.

– Что-то случилось, Фарна? – напрягся мужчина, кладя руку на лежащий рядом увесистый каменный топор.

– Она пришла, – без всяких эмоций произнесла девушка.

– Кто Она? – удивлённо спросил мужчина с ужасом наблюдая, как сами собой развязываются шнурки, крепившие полог закрывавший дверной проём.

– Богиня огня, – проговорила Фарна и, всё также не открывая глаз, чуть громче обратилась в сторону входа. – Милости просим, о, бессмертная. Войди в наше жилище, семиязыкая Най-эква.

– Защити меня пресветлый Митра, – прошептал мужчина, поднимаясь на ноги, но не выпуская из рук каменного топора. – А разве у огня есть богиня?

– Конская башка, – прошипела, пихнув его локтем, уже вставшая старуха, – залезь под хвост собаке и молчи там, а то ещё опозоришь весь род. Это же не наша богиня. И положи топор на землю. Неровен час, что недоброе подумает.

– Мама, а… – попытался у неё выяснить ещё что-то мужчина, но замолчал, потому что в этот момент шнурки наконец-то развязались, полог сам собой задрался вверх, пустив в чум холод ночи и облачко мелкой снежной пыли. Огонь в очаге резко вспыхнул и вернулся в прежнее состояние.

На пороге стояла высокая дородная женщина в парке сшитой из шкур огненно-рыжих лис.

– Здорово живите! – низким грудным контральто почти пропела на чисто арийском языке богиня и слегка удивлённо посмотрела на сидящую у очага девушку. – Слепая? Ну, да. Так говорили. Ты что ли вёльва?

– Да. Чужие люди порою зовут меня колдуньей, ворожеей, то есть вёльвой, – ответила Фарна, вставая и кланяясь гостье.

Богиня скептически оглядела убогую обстановку чума, даже не задержавшись на его обитателях, и слегка переваливаясь прошла к очагу. Протянула к огню руки. Огонь сначала потянулся к ней, словно слепой щенок к матери, но тут же отпрянул и даже слегка притух.

– Хэ! – удивилась богиня. – Я вижу, здесь кто-то усердно молится Агни…

– Да, госпожа, – кивнула в ответ старуха. – Мы всегда почитали огонь и постоянно молимся нашему огненному богу Агни.

– Ну, что ж. Это хорошо. Это правильно, – кивнула, соглашаясь, Най-эква[1] и тут же села на пол.

При этом под её мощным седалищем оказалась невесть откуда взявшаяся здоровенная охапка лисьих шкур. Богиня зябко поёжилась. Полог, поднятый над входом в чум, упал и шнурки тут же завязались сами собой.

– Знобит меня что-то в чужих землях-то, – пояснила она и тут же по-простецки обратилась к собеседникам. – Да вы присаживайтесь. Чего стоять-то? И ты, мужик с топором, тоже садись. В ногах правды нет.

Люди последовали её совету. Мужчина наконец-то выпустил из рук топор.

– Бессмертная, я вижу, что ты о чём-то хочешь спросить меня, – произнесла Фарна.

– Вот молодёжь пошла! – возмутилась богиня. – Никакого почтения к старшим. Пришёл гость. И вместо того, чтобы напоить, накормить его, спросить о том каков был его путь, поговорить о погоде и видах на будущую охоту, сразу о деле начинают. А потом ещё чего доброго и на улицу выгонят…

– Ох, что верно, то верно, совсем испортилась молодёжь. Никакого уважения, – согласно кивнула старуха, протягивая Най-экве костяную чашу с тёмной жидкостью. – Вот. Не окажешь ли милость, о, великая? Испей нашего арийского напитка – кваса. Сама готовила. Не побрезгуй.

– С удовольствием, мудрейшая. Давненько я такого не пила. Мой-то народ в земле ковыряться не умеет. Всё охотой и рыболовством промышляет. А потому вот кваса и не готовит. Только у вас, ариев и попробуешь, – ответила богиня и одним глотком осушила весьма объёмистый сосуд.

Почмокала губами, утёрла их рукой и ко всеобщей радости довольно произнесла:

– Эх… С медком. Это хорошо. Люблю сладенькое. Но ты, девка, права. Нечего засиживаться. Гостила я тут у своего кума Нёр-ойки на озёрах Каменного Пояса. Он в тех краях хозяином гор и хранителем озёр считается. Там вот и услышала про арийскую девицу, что всё на свете наперёд знает. Я тут старых друзей в дальних краях навестить собралась. Вот хочу спросить тебя, Вёльва, стоит ли?

– Спросить-то, конечно, можно. И я тебе, разумеется, отвечу, – молвила грустно провидица. – Да надо ли?

От таких слов у богини аж рот открылся, а отец и бабушка Фарны замерли от ужаса. Девушка же между тем продолжила:

– Ведь что бы я тебе ни сказала, о, великая, ты всё равно поступишь так, как уже решила.

– Хэ! – воскликнула Най-эква. – А ведь девка-то права. Но разве я напрасно тащилась сюда из-за три девяти земель? Давай уж говори, что знаешь.

–Хорошо, – кивнула Фарна. – Ждёт тебя путь к морю, что зовётся Мрачным. И встретишь ты там своих друзей. И будут у тебя годы счастья. И встретишь ты там… О-ой!

Будто чёрная молния пронзила голову. Крик боли вырвался из груди девушки. Её тело мелко затряслось, сама она стала заваливаться набок. Отец с бабушкой бросились к ней на помощь, но припадок уже прошёл. Фарна вновь села, скрипнув зубами остановила их взмахом руки и заговорила горячечным умоляющим голосом:

– Я вижу его. Отца погибели нашей. Я вижу того, по чьей вине сгорит в огне наш мир. Того, кто начнёт Рагнарёк. Светлая богиня, не ходи к Чёрному морю. Не встречайся с рыжими. Не люби никогда больше! Ибо это будет твой сын…

На лице бессмертной застыло выражение презрения и жалости.

– Да что же это? Шева[2] в тебя что ли вселилась? Я-то ждала увидеть великую провидицу, а это всего лишь девчонка, одержимая Шевой, – прогудела Най-эква. – Такую чушь можно услышать только от безмозглого червяка, грызущего девичьи внутренности… Хотя, говорят, шевы, что из головы ящерицы приготовлены, прорицать действительно могут. И кто ж в тебя этот мерзостный дух вселил? Какому колдуну ты на тень наступила? Да ты, верно, и сама не знаешь… А головка-то у тебя часто болит, детка? Мучаешься, поди, жрёт тебя изнутри эта тварь. Ну, иди ко мне. Я её изгоню, а кроме огня с Шевой ничто не справится…

Богиня протянула к девушке руку и погладила её по щеке. Остатки боли исчезли, будто и не было. Фарна вдохнула, боясь выдохнуть и спугнуть чудо.

– Хэ! Ошиблась я. Нет в тебе Шевы. И откуда у тебя видения, я понять не могу. Знать, ты и вправду провидица, – удивлённо призналась Най-эква.

Рука её застыла на щеке девушки. Богиня отвернулась от Фарны и несколько секунд молча смотрела на огонь очага. Потом она вздохнула и, не поворачиваясь, провела рукой по девичьему лицу, коснувшись век так, как обычно закрывают глаза покойникам. Сделав это богиня обратила свой лик к Фарне и поглядела на ясновидящую, словно мастер, любующийся своей работой.

– Ах! – дружно произнесли мужчина со старухой.

Бамс!

Это костяная чаша выпала из рук бабушки.

Фарна открыла глаза. Они у неё были! Она видела. Она снова видела!

И только бабушка отметила одну странность. Раньше глаза Фарны были чёрными, как угольки, а теперь стали серыми, словно речная вода в хмурый осенний день.

– А теперь послушай меня, девочка, – не допускающим возражений тоном заявила Най-эква. – Я стара, как этот мир. Я помню время, когда ариев не было в этих местах. Я стала бессмертной раньше, чем были построены оба города богов. Я очень стара. И свою последнюю любовь я похоронила много веков назад. А мои дети умерли ещё раньше. Ты говорила невозможные вещи. Потому я и вернула тебе зрение. Убогих наказывать грешно. Но если… Это невозможно, но всё-таки…Если вдруг ты была права, то тебя надо наказать за дерзость и глупость. Ты позволила себе слишком многое. Ты посмела указывать бессмертной, что ей делать, а что нет. Так вот. Если ты права, то наказание будет таким. Ты будешь жить долго. Переживёшь всех смертных, кого знаешь сейчас. А если у меня родится сын и ему суждено стать богом, то ты ослепнешь опять в тот же день, когда он станет бессмертным. Так ты будешь знать, что твоё пророчество сбывается. А теперь прощай.

Последние слова прозвучали и богиня исчезла. Просто растворилась в воздухе. Была и р-раз – нет её.

Фарна отрешённо смотрела на кучу лисьих шкур, на которой только что сидела бессмертная. Из глаз девушки текли не кровавые, как прежде, а самые обычные слёзы. Фарна вспоминала, как началась для неё жизнь провидицы, а губы независимо от воспоминаний шептали страшные слова:

Солнце померкло,

земля тонет в море,

срываются с неба

светлые звезды,

пламя бушует,

питателя жизни

жар нестерпимый

до неба доходит[3].

__________________

[1] Най-эква – в мифологии манси – богиня, хозяйка огня. Представлялась Най-эква в виде «семиязычной» женщины в красном платье. В мифах Най-эква обычно требовала возмездия за нарушение традиционных запретов, связанных с огнём.

[2] Шева – мифологическое воплощение порчи у народов коми в виде различных животных и предметов (ящерицы, жука, мышонка, птички, червячка, личинки, волоса, узла из ниток и другое). В Ижмо-Печорском крае шеву называют «лишинкой», на Удоре – «икотка».

[3] Цитата из «Прорица́ния вёльвы» (др.-сканд. Völuspá) – одной из песен «Старшей Эдды», поэтического сборника древнеисландских песен.

* * *

2154 год до Р.Х., конец месяца лося по северному календарю (9 сентября)

* * *

Кушаг собрал последние инструменты в сумку и повесил эту меховую торбу на длинном ремне себе через плечо. Затем он встал перед очагом, оправил пояс на кожаной рубахе и, замерев на несколько мгновений, прочитал пару коротких мантр в честь бога огня Агни, постоял ещё немного и направился к выходу из чума. Налетевший ветерок запутался в пологе, закрывающем дверной проём и трепыхал его, пытаясь ворваться в тесноватое полутёмное помещение.

Кушаг не был красавцем, но и страшным его назвать тоже было нельзя. Так, серость какая-то. Ни ростом, ни силой, ни ловкостью боги его не наделили. Но добротой своей, как известно, они никого не оставляют. Вот и на Кушаге лежала печать их благодати. В роду Тыхзанага и на десять дней пути вокруг их стойбища не было более искусного ремесленника, чем Кушаг. С детства его руки способны были делать такое, чему завидовали лучшие мастера святилищ и раджей. Ему хватало ума и смекалки для изготовления любых самых сложных вещей, которые только мог измыслить заказчик. Но кроме этого у него всегда хватало терпения и выдержки, чтобы украсить своё изделие самым затейливым и изящным узором. За то и прозвали его Кушаг, что значило «работящий». Хотя последнее время его всё чаще почтительно называли Дадаг, то есть, «творец», что безмерно льстило самолюбию мастера. Потому и пригласили Кушага брахманы из соседнего святилища поработать у них недельку над изготовлением медной и золотой утвари, что предназначалась для грядущего праздника урожая.

Кушаг вышел из чума и огляделся. В нескольких от него шагах на корточках сидела небольшая светловолосая и черноглазая пигалица лет десяти и самозабвенно баюкала куколку, связанную из пары пучков соломы, а потом заботливо обряженную в игрушечное платьице. Куколка, разумеется, была без лица, ибо всем известно, что рисуя на кукольной голове рот, нос и (о, ужас!) глаза, человек вселяет в это убогое существо дух, который потом может оказаться весьма неприятным для своего создателя.

– Фарна! Это же семь несчастий на мою голову, а не небесная благодать!!! – проворчал мужчина. –Девице замуж пора, а она в куклы играет! Пошли, горе моё. Провожу тебя к матери и сёстрам. Они на полдни должны на пастбище прийти.

Кушаг поднял лицо к небу. Крепчающий ветер бросил ему в лицо пригоршню пыли. Мужчина зажмурился, тряхнув головой. Но мысли его обратились к солнцу.

«Скоро полдень, – подумал он, – Бабы соберутся на дойку коров и Фарне надо бы поспеть туда. Да и мне в святилище надо бы засветло добраться».

Семь дочерей было у Кушага. Из-за этого многие втихаря потешались над ним, мол что-то хорошее этот мастер может делать только руками, а вот остальными частями тела у него ничего путного не выходит. Фарна была его последним ребёнком. И все в роду знали, что это крайне необычная девочка. Родилась она в ночь зимнего солнцеворота, тогда как раз было полнолуние. И во рту у новорожденной белело два настоящих зуба. А всем известно, что с зубами родятся только тодыси. Тодысь, если вы ещё не в курсе, – это особо одарённый магией человек. Люди такие большая редкость. И с одним-то зубом они редко родятся, а тут сразу два! Потому род Тыхзанага берёг Фарну, как зеницу ока. Ежу понятно, что из такого ребёнка, когда у неё вырастут все коренные зубы, получится могущественный шаман, который будет опорой и защитой для всего племени. Причём тут зубы? Ну, это же просто. Вся сила шамана кроется в его зубах.

И, кстати, у ариев, к которым относился род Тыхзанага, тодысей вообще не было. Такие магически одарённые шаманы водились только у северных народов, которые молились доброму и простоватому Верхнему духу Ену и почитали его хитрого и злобного братца Омоля, ну и ещё 75 божков помельче. Почему именно столько? Да потому что их жилище на самой высокой горе Каменного Пояса Земли называлось Городом семидесяти семи богов. Впрочем, для ариев, живших в южных лесостепях и степях все 77 северных богов были глубоко безразличны. У них свой комплект богов имелся. И наличие тодысей в качестве связующего звена между людьми и богами в нём не предусматривалось. Эту роль выполняли свои ворожеи, колдуны и благородные брахманы. Но дело-то в том, что мать Фарны была как раз из тех далёких северных краёв. И только нелёгкая судьба три десятка лет назад вырвала её из родных лесов и занесла в арийский род Тыхзанага, который в то время кочевал в лесостепи недалеко от реки Огха (что значит «поток»), которую люди севера называли на свой манер – Йока («река»). Родственники назвали девушку ЭньГулю или в уменьшительно-ласкательном варианте Мада. И то и другое означало «голубка». Её неприятности закончились, когда она встретила Кушага. Тот без памяти влюбился в эту русоволосую красавицу и тут же предложил ей свой дом и своё сердце. На что ЭньГулю традиционно для своего племени ответила, что её печени этот парень угоден. Той же осенью бродячий брахман провёл церемонию бракосочетания и Энь Гулю стала зваться на арийский манер Ахшийна, что как вы понимаете, означало всё ту же «голубку».

Через два десятка лет родилась у Кушага и Ахшийны седьмая дочка. Увидев два зуба у новорождённой, папаша был крайне озадачен и обеспокоен, пока супруга не поведала ему про тодысей. Сразу после этого девочка получила имя Фарна, что значит «небесная благодать». Ну, когда эта самая благодать наступит, наверное, только боги из Золотого города знают. Большой пользы сейчас от будущей ворожеи не было. В силу она пока не вошла и умела лишь тонко чувствовать настроение других людей. Она легко распознавала говорит ли человек ложь или считает, что произносит слова правды. Очень часто ей удавалось угадать мысли собеседников. И в меру своих скромных способностей девочка уже пыталась манипулировать людьми, как это делают все дети мира. Порою она подлаживалась под собеседника, пыталась ему понравиться, а иногда пёрла вперёд, словно медведь-шатун, настаивая на своём. В общем, пока в силу не вошла, за ней глаз да глаз нужен. Такого мнения придерживались и все более или менее значимые личности рода Тыхзанага. Тайну магической одарённости в тесном коллективе родственников, разумеется, сохранить не удалось. Да и нужно ли? Родичи были несказанно рады, что у них в скором времени будет свой защитник от чужой волшбы, злого колдовства и потусторонних сил. А потому ребёнка, который превратится в сильную ворожею, нужно оберегать от всяких опасностей. Мало ли кто на неё покусится? Мало ли кому не захочется, чтобы возвысился род Тыхзанага?! А кому, как не родителям и сёстрам выступать в роли телохранителей? Потому все родичи и смотрели сквозь пальцы на самые грубые нарушения родовой дисциплины. Вот сейчас вместо того, чтобы в куклы играть, Фарна должна была бы вместе со старшими детьми поспевшие жёлуди в дальней дубраве собирать или, на худой конец, с самыми малыми детишками и старыми бабками – хворост в ближайшем лесу. Но нет. Без папы или мамы Фарну в лес не пускали.

– Ну? Собралась, боль моего сердца? – проворчал Кушаг. – Тогда пошли.

Когда двинулись, налетел сильный порыв ветра. Фарна чуть не задохнулась под его напором и несколько раз, словно выброшенная на берег рыба с выпученными глазами безрезультатно открывала и закрывала рот. Отец на это только рассмеялся:

– Незачем ветер ртом ловить. Подставляй ему лоб, бодай его, как бычок, и он не будет тебе страшен.

Идти пришлось недолго. Немного вдоль берега реки, затем через небольшой перелесок, потом поднялись на невысокий холм и вот с него уже виден луг, где пасётся четверть родового стада – практически все коровы. Правда, смотреть туда было сложно. Прямо в лицо дул сильный ветер.

– Пап! А чего это с коровами сегодня творится? – услышал Кушаг удивлённый голос своей дочери.

Мужчина, сопротивляясь ветру, поднял голову, глянул на луг и от удивления остолбенел. Людей на лугу не было, а коровы будто бы водили хоровод. Друг за другом они шли по кругу. Сначала медленно, затем быстрее, а потом оторвались от земли и полетели. Нет! Крылья у них не выросли, но они на самом деле поднялись в воздух и теперь летели всё также по кругу. А центр этого круга стал темнеть. Внутри него сгущался мрак. Будто бы увидев отца и дочь на гребне холма, тьма тихо поползла к ним, принимая форму громадной воронки и разбрасывая по пути очумевших от такого приключения коров. Сначала она двигалась медленно, но чем ближе подползала к гребню, тем быстрее становилось это движение.

«Смерч тодыся – шувгей! – забилась в голове Кушага страшная мысль. – Ахшийна говорила мне об этом. Другой тодысь может украсть Фарну, чтобы сделать из неё свою ученицу. Выследили. Бежать. Бежать. Надо бежать. Он пришёл за Фарной…»

Но ноги не слушались своего хозяина. Они словно приросли к земле. И только правая рука машинально шарила в висящей на боку сумке, пробираясь среди ненужных сейчас вещей на самое дно.

Чёрная воронка была совсем близко. Вдруг её хобот оторвался от земли и выгнулся в направлении Фарны. Стоявшая до этого в странном оцепенении девочка неожиданно шагнула ей навстречу. Завораживающе нереальный хобот мрака вопреки законам природы обвил её, словно змей, струясь чернотой по изгибам тела, и начал втягивать внутрь воздушной воронки.

«Вот он!» – радостно отозвалось в голове Кушага.

Рука наконец-то нащупала то, что искала – ритуальный нефритовый нож искуснейшей отделки. Нож, способный противостоять колдовству! С самого рождения Фарны мастер всегда носил его с собой как раз для такого случая. Кушаг одним слитным движением ловко вытащил своё оружие из сумки и метнул его точно в центр шувгея.

Крик боли перекрыл шум ветра. Ураган резко начал стихать, а смерч схватив свою жертву полетел к лесу, оставляя за собою дорожку кровавых пятен.

Словно каменные гири свалились с ног Кушага. Оцепенение прошло. Мужчина сорвался с места и ринулся вслед шувгею. На бегу он поднял упавший в траву нефритовый нож.

Смерч между тем вломился в подлесок буковой рощицы и растаял. Прибежавший за ним Кушаг увидел лежащую в кустах Фарну, наполовину засыпанную сломанными ветками, пучками травы и комьями земли. А впереди среди деревьев мелькнула фигура убегающего обнажённого мужчины.

– Убью гниду! – взревел Кушаг и дёрнулся было вслед удирающему колдуну.

– Папа! Где ты, папа! – крик дочери, смешенный с плачем остановил его.

Кушаг оставил мысли о мести и бросился ей на помощь. Смахнув ветки и комья земли, он поднял дочь на руки и вынес на край луга. Девочка немного успокоилась. Перестала плакать и лишь тихо всхлипывала. Отец положил её на землю и стал ощупывать руки и ноги, стараясь понять всё ли цело.

– Всё прошло. Всё хорошо, дочка. Где у тебя болит?

Ответ привёл его в шоковое состояние.

– У меня ничего не болит. Папа, а почему так темно вокруг?

Отец взглянул в глаза дочери и содрогнулся. Глаз не было. Из-под век текли кровавые слёзы…

* * *

2154 год до Р.Х., конец месяца выдры по северному календарю (17 декабря)

* * *

Тьма. Тьма. Тьма.

День и ночь – тьма. В этой тьме были голоса отца и бабушки Уарзеты. Кроме них в их чум никто не заходил. От бабушки Фарна узнала, что теперь у неё больше нет ни матери, ни сестёр. Понятно стало и почему к ним в чум никто не приходил. Вместе с матерью и сёстрами погибло ещё восемь женщин и трое мужчин. Стойбище было в глубоком трауре. Решено было ближайшей весной откочевать подальше отсюда. Пятеро разведчиков были отправлены на север на поиски подходящего места. Так что большинству родичей было не до страданий ослепшей Фарны. Хотя, конечно, если говорить начистоту, то они просто боялись колдовства и магии, с которыми в их сознании прочно была связана Фарна. А ещё они втайне винили её в столь многочисленных смертях. Мол, лучше бы злой тодысь забрал одну Фарну. Тогда все остальные были бы сейчас живы.

Фарна обо всём этом даже не догадывалась. Она просто лежала в темноте, глядела в темноту, жила в темноте.

Так прошло несколько месяцев, прежде чем к ним стали заглядывать по поводу и без повода любопытствующие родичи. Поглазеть на слепую девчонку – это ведь тоже развлечение, которых так мало в будничной жизни лесостепных кочевников. И вот тогда временами среди тьмы девочка стала видеть фигуры. Не живые человечьи тела, а будто бы огненные сполохи разного цвета. И она научилась узнавать тех, кто к ней приходил, и различать в этих цветах их настроение. А потом откуда-то стало являться странное знание о том, что с ними будет дальше. Это знание возникало неожиданно, словно вспышка молнии, словно озарение.

Всё началось с тётки Бимджи («воробушек»), которая пришла к бабушке Уарзете за какой-то мелочью. Тётка возбуждённо чирикала что-то бессмысленно-невразумительное и периодически поглядывала на Фарну. В этот момент её блещущая всеми цветами радуги фигура начинала отливать иссиня-чёрным и лиловым, что девочка уверенно трактовала как смесь страха и любопытства. Вот тут-то и сверкнула молния.

– Зря ты, тётя Бимджи, здесь торчишь, – наставительно произнесла Фарна. – Тебе домой надо спешить. Сейчас мужчины в твой чум дядю Галау принесут. Он сучком ногу пропорол. Твоя помощь нужна будет. Но ты не волнуйся. Промой рану отваром ивовой коры с крапивой. Повязку чистую наложи. И с ним всё будет хорошо. Быстро поправится. А вот тебе свою парку сегодня от огня беречь надо. Держи её от очага подальше…

Тётка Бимджи тут же заткнулась и молча, словно воды в рот набравши, медленно вышла из чума. А вот покинув жилище новоявленной прорицательницы, она со всех ног бросилась к своему дому. Словам девчонки она поверила сразу. Поэтому вбежав в чум тут же поставила на огонь котелок с водой и бросила туда горсть тёртой ивовой коры и пригоршню сушёных листьев крапивы. Вода успела закипеть, а тётка успела снять котелок и вытащить его на снег, прежде чем четверо мужиков действительно притащили в чум Бимджи её мужа, истекающего кровью. Ох, как кстати тогда пришёлся заранее приготовленный отвар! Ох, как благодарила она в мыслях своих Фарну за этот совет. Вот только в суете вокруг мужа забыла Бимджи про вторую часть предсказания. Её замечательная новая парка всё-таки свалилась в огонь очага и так подпалилась, что больше не годилась в качестве одежды.

* * *

2153 год до Р.Х., последний день месяца горностая по северному календарю (22 июня)

* * *

Дни шли за днями. Фарна могла уже вставать с нар и даже без посторонней помощи выходить на улицу. Род Тыхзанага переселился на много дней пути севернее прежней стоянки. Кое-как обустроились на новом месте. А там и весна пролетела. Наступило лето, а с ним пришёл день летнего солнцестояния. Красивый и загадочный праздник с изобилием жертв, огней и костров. Самая короткая ночь в году. Одна из немногих ночей, когда легко общаться с ушедшими в страну мёртвых.

Надёжно отделены друг от друга миры живых и мёртвых. Только человеческая душа может преодолеть этот путь. Но долог он и труден. И там, на путях мёртвых, живёт некая бесформенная и безымянная сущность, скопище грехов человеческих, нечто, обладающее острым и точным разумом голодного маньяка. Пища этой сущности – магическая энергия, исходящая от человеческих душ. Эта энергия выделяется при каждом колдовстве, при каждой творимой людьми волшбе. Но ещё вкуснее для вечно голодной твари человеческие души. Не все, а только испорченные грехами души умерших или странствующих по Путям Мёртвых колдунов, шаманов, жрецов и даже языческих богов. Собственно сама сущность и состоит из того, что было когда-то этими душами. Но вот беда! Чистая душа простого смертного не по «зубам» этой злобной твари. Не в состоянии она пробиться к душе и сквозь оболочку человеческого тела. Потому-то и прилагает она все усилия, чтобы было на Земле побольше страданий, зла, грехов и смертей. Вот только вмешиваться в дела материального мира она может, лишь смущая человеческие умы, да вербуя агентов своего влияния. День летнего солнцестояния – как раз один из тех дней, когда творить свои дела безымянной сущности бывает легче всего.

А Фарну в эту ночь не радовали ни огни, которых она не видела, ни чужое веселье. Принеся вместе с отцом и бабушкой необходимые жертвы и пройдя меж двух очистительных костров, она вернулась в свой чум и легла спать. Вот тогда-то впервые ей и приснился тот странный и чудовищно кошмарный сон…

* * *

Сначала была лишь привычная опостылевшая за прошедшие месяцы тьма. Потом в ней появился мрак. Он был темнее самой тьмы. Мрак клубился, будто дым костра, забросанного сырою травой. И по этим клубам мрака то там, то тут пробегали сполохи небольших молний таинственного ядовито-зелёного цвета. Затем в самом центре мрака родилось светлое пятно. Оно увеличивалось в размерах и продолжало светлеть. Фарне стало казаться, что она летит к этому пятну. Да это и не пятно вовсе, а разрыв в облаках мрака, будто бы лаз в иной мир. И в тот же миг Фарна попала в этот мир. Сначала она увидела воду. Она видела! Видела! И это было блаженство. Да. Там была вода. Много воды. У этой реки совсем не было берегов. Поэтому Фарна решила, что видит море. О нём рассказывал как-то один бродячий брахман. Он говорил, что море бывает страшным с огромными волнами. Но сейчас оно было спокойным. Нежно-голубым, а местами ярко-синим. И небо было синим, по-летнему глубоким. И солнце светило ярко и радостно. Потом вдалеке девочка увидела землю. Большие серо-бурые холмы. А перед ними плыла лодочка. Странным казалось, что она была не чёрной, как привычные обожжённые долблёнки, а какого-то безжизненного серого цвета. И борта её были гладкими и выгнутыми, словно ногти гигантских мертвецов. Лодочка очень быстро приближалась к прорицательнице (или это Фарна летела к ней?) и столь же быстро увеличивалась. И вот уже девочка ужасается размерам этой «лодочки». Она даже вспомнила более подходящее для такого гиганта название, услышанное от того же самого брахмана, что рассказывал про море, – «корабль». Этот корабль был поистине велик. На нём спокойно могло разместиться всё стойбище рода Тыхзанага вместе с пастбищами и огородами.

На корабле что-то горело, столбом стоял чёрный дым. По палубе бегали-суетились странные люди. Нет. Это не люди. Это какие-то человекообразные чудовища. Кожа у них болотно-зелёного цвета, словно тина. Лысые блестящие черепа сверху странного красного или нереально белого цвета. Морды вытянутые, словно волчьи челюсти. Глаза огромные и пустые. Не глаза, а только глазницы, поблёскивающие металлическими ободками. И лица чёрного цвета. И ни рта, ни нижней челюсти вообще нет!

«Мертвецы, – подумала Фарна. – Ожившие мертвецы».

Тут она заметила, что справа от громадного корабля ещё две похожие лодки, только размером намного меньше. Обе они были объяты пламенем. А дальше за ними море бурлило и вздымалось. На глазах у Фарны из воды появилась чёрная голова гигантского змея с хохолком на макушке. Голова чудовища была настолько длинной, что ни один охотник рода Тыхзанага не смог бы докинуть копьё с одного её конца до другого.

«Какое же у этого змея тело, если такая голова? – подумалось Фарне, и тут же её осенила догадка. – Это же голова Мирового Змея, который опоясывает своим телом всю нашу Землю!»

Неожиданно вода вокруг головы Змея вскипела, вспыхнула огнём, а затем чудовище выплюнуло одно за другим шесть великанских огненных копий и погрузилось в воду.

Фарна чувствовала, что эти гигантские копья таят в себе страшную силу разрушения. Взор провидицы вновь переместился на корабль живых мертвецов. Они все застыли, наблюдая за изрыгнутым змеем огнём.

– Похоже, я выиграл. Вот тебе и Фенрир. Волк, пожирающий богов. Кажется, это полный конец, – выдохнул один из них на каком-то чужом языке, но при этом Фарна прекрасно поняла смысл сказанного.

– Что ты сказал, господин? – переспросил его стоявший рядом мертвец.

– Я сказал, что к нам пришёл огромный северный волк. Это Рагнарёк[1]…– ответил первый.

При этом он схватился за чёрный нос и потащил наверх кожу со своей морды. Фарна ожидала увидеть что-нибудь ещё более мерзкое, но вопреки её ожиданиям под чёрной кожей скрывалось лицо красивого мужчины со странно короткими огненно рыжими волосами. И было в выражении этого лица что-то лисье. На лбу его под волосами Фарна чётко увидела тонкий белый шрам в виде молнии. И девочка поняла, что так снять кожу с лица и из мёртвого стать живым может только бог. Вот только что это за бог? Фарна не узнала его. Про такого, как он, девочка ещё не слышала. Но она почувствовала, всем сердцем поняла, что это и есть виновник всех бед. Он только что признался в этом! Это он доигрался до Конца Света – Рагнарёка! Он и стал его причиной! Это он – господин мертвецов привёл Волка и Мирового Змея, чтобы уничтожить Мир: пожрать всех богов и сжечь всё дотла огненными копьями!

Вдруг всё исчезло. Мгновения тьмы.

И вот уже Фарна видит мир глазами маленькой девочки. Очень маленькой – четыре или пять лет, не больше. И очень странный мир. Ровная каменная и очень широкая дорога пролегала по какому-то горному ущелью. Отвесные скалы вздымались справа и слева от каменной дороги. Горы тоже были чудные. Ровные прямоугольные. Будто бы их обтесали руки могучих гигантов, превратив бесформенные нагромождения в кубики. И, похоже, что в этих кубиках люди наделали себе пещер. Во всяком случае, девочка точно знала, что в этих горных утёсах живут люди.

Люди. Их вокруг было множество. Очень много людей. Фарна никогда не видела столько. Даже когда была с отцом в святилище на празднике весны. Там была большая толпа народу, но сейчас она казалась просто жалкой по сравнению с текущими по дороге людскими потоками. И все спешили. И никому не было дела до других. Да они даже не знали друг друга! И не пытались заговорить или познакомиться. Ну, разве что некоторые шли группками по 2-3 человека. Как, например, та девочка, глазами которой видела этот мир Фарна. Она шла со своей мамой.

Мамой? О боги! Это она считает мамой?! Девки готовящиеся выбрать себе жениха в ночь праздника середины лета, и то скромнее одеваются! Короткое красное платье без защитных узоров даже задницу не полностью закрывает, тело обтягивает, словно кожа. Все выпуклости на виду. Да ещё и штанов не носит! Ну не считать же штанами ту белую набедренную повязку, которую Фарна с высоты роста маленькой девочки за последние пятнадцать шагов уже два раза видела?! Вот чудеса. Сколько мужиков вокруг, и никому до такой доступной девки дела нет. Впрочем… Здесь многие бабы так ходят. Эта ещё не самая бесстыжая.

«А это что за ужас?»

Только сейчас Фарна заметила, что людской поток жмётся к скалам. Точно такой же поток течёт на противоположной стороне ущелья. А вот середина дороги отдана каким-то медленно ползущим монстрам. Чёрные, белые, серые, красные, синие и ещё какого-то непонятного цвета ползут чудища, вращая своими чёрными… Колёсами? У зверей колёс не бывает. Это что? Повозки что ли? Додумать мысль Фарна не успела.

– Что это? – сверху донесся тревожно-растерянный голос той, что была мамой девочки.

Фарна подняла глаза к небу, которое виднелось над дорогой в промежутке между стенами ущелья, и сразу поняла, чему удивилась мать, и почему застыли все люди вокруг. По небу летело огненное копьё. Два-три мгновения и оно упало далеко впереди.

Свет. Нестерпимо яркий свет ударил по глазам. Он был настолько силён, что Фарна просто ослепла. А потом пришёл жар. Огненный испепеляющий жар. Девочка умерла мгновенно. Но Фарна чувствовала, как лопается её кожа, сгорают в огне мышцы и кости. И только когда ударная волна развеяла пепел, провидицу вышвырнуло в её привычный мир. Чужая боль исчезла, осталась только тьма, в которой сами собой зазвучали слова:

Солнце померкло,

земля тонет в море,

срываются с неба

светлые звезды,

пламя бушует,

питателя жизни

жар нестерпимый

до неба доходит.

Теперь Фарна знала, как погибнет Круг Земной. И она знала, кто будет виной этому – рыжий человек с шрамом в виде молнии, чьё лицо чем-то напоминает лису. Это он устроит Рагнарёк. Фарна теперь знает. Вот только, что делать дальше с этим знанием слепой одиннадцатилетней девочке? Жить. Просто жить. И хранить это знание в себе.

______________________

[1]Рагнарёк – буквально «Судьба богов», «Сумерки богов». в германо-скандинавской мифологии – гибель богов и всего мира, следующая за последней битвой между богами и хтоническими чудовищами.

* * *

На следующий год в ту же самую короткую ночь года, ночь праздника середины лета сон повторился. Потом через год снова. Фарна уже боялась засыпать в эту ночь. И на четвёртый год попыталась не спать вообще. Тщетно. Вскоре после полуночи неведомая сила всё равно сваливала её с ног. Девушка потеряла сознание и уснула прямо у края леса. История повторилась и на пятый год. К тому времени Фарна стала известнейшей прорицательницей. К ней стали приходить люди издалека, просить совета и помощи. Они с опаской называли её Вёльвой, что значило просто «ведунья» и даже точнее «колдунья». Фарна на них не обижалась и, если могла, помогала. Ей самой ничего от них не было нужно. Но вот старейшины посчитали, что девочка должна приносить роду и материальную пользу, а потому стали взимать с приходящих «достойную» плату. Постоянных расценок, конечно, не было, смотрели на морду посетителя и его благосостояние. К каждому подходили индивидуально. Даже с паршивой овцы хоть клочок шерсти, но состригали. Нет у тебя ничего? Ну, так поработай на благо рода Тыхзанага. Работы-то всем хватит. В результате оказалось, что слепая девчонка может заметно обогатить род. А источник доходов надо беречь. К Фарне приставили молоденькую девчонку в качестве прислуги (всё ж таки за слепой нужен отдельный уход) и пару крепких парней в качестве телохранителей. Роль распорядителя и организатора по части приёма просителей и взиманию платы взяла на себя бабушка Уарзета. Поэтому пятый сон про Конец Света Фарна видела в своей постели, любовно доставленная туда с опушки леса своими охранниками. А в шестой раз она сама никуда не пошла. А седьмого раза уже не было, потому что зимой седьмого года в чум к ясновидящей пришла Она – Огненная богиня Севера. Най-эква.

Глава 2. Кто бросил валенок на пульт?

2148 год до Р.Х., первый день месяца лисы по северному календарю (22 декабря)

* * *

Безымянная сущность, живущая на путях мёртвых, занималась своим любимым делом: строила планы по разрушению мира, просчитывая вероятные линии судеб тысяч разнообразных людей со всех концов Земного шара. Да. Я не оговорился. Потусторонняя сущность хорошо знала географию Земли и состояние прилегающего к ней куска Галактики Млечного Пути на пять-шесть световых лет. Увы, кроме людей на третьей планете Солнечной системы ничего интересного для сущности не было. Приходилось заниматься только ими. И ей были интересны все люди, независимо от пола, расы, религии или национальности. В связи с этим она наблюдала одинаково интенсивно как за арийскими степями, протянувшимися от Карпатских гор до Алтая, так и за прериями тех земель, что позже назовут Северной Америкой или за пустыней того, что позже станет Австралией. Хотя… Нет. Арийские степи её интересовали чуть больше в силу своей повышенной заселённости и особого геостратегического положения Сердца Земли или Хартленда, как его ещё называют в высоких потусторонних кругах.

С сумасшедшей скоростью сущность просчитывала вероятные линии судеб земных тварей. И одна из них ей нравилась всё больше и больше. Надо только грамотно воздействовать на объект в нужных точках времени, создать подходящие ситуации, подвести к нему «своих» людей, внушить «правильные» мысли. И результат будет. Обязательно будет. Тот, о котором уже многие тысячелетия мечтает безымянная сущность – Рагнарёк, то есть Конец Света. В запасе у неё сотни разнообразных планов. Одни могут воплотиться завтра или через десяток лет, другие растянуты на века.

Рано или поздно, она добьётся своего. Например, если воплотится вот эта линия вероятности. Степень её реализации близка к 98,63%. Правда степень вероятности самой цепи событий сейчас составляла примерно 17,58%. Но над этим надо будет поработать.

* * *

Вероятная реальность. 2018 год от Рождества Христова, 22 июня, пятница

* * *

Настроение у Мишки Фролова было самым радостным. Ещё бы! Смену он отработал, впереди выходные. А сегодня у него праздник! День варенья, то бишь, день рожденья. Чем не радостный повод для хорошей гулянки с приятелями? Двадцать два года – это не хухры-мухры. Их ещё прожить надо. Тем более если ты работаешь ГРОЗ. Слышали про такую грозную должность? Горнорабочий очистного забоя. Шахтёр, короче. И не где-нибудь в тёплом почти курортном Донбассе. Хотя… Какой он на хрен теперь курортный. После войны-то. Впрочем, война у них, вроде бы кончилась. А вот тепло осталось. Так что всё равно курорт по сравнению с тем местом, где Мишка работал. А трудился он аж на самом Шпицбергене. Про Баренцбург слышали? Не слышали? Ну, а про Шпицберген-то хоть что-то знаете? Да. Крайний Север, Заполярье, Арктика. А тут ещё уголь добывают. Вот Мишка как раз этим и занимается. В рабочее, разумеется, время.

А сейчас время у него личное, своё собственное. Потому Мишка решил славно поюшариться на базаре. Не. Настоящего базара в Баренцбурге, конечно, отродясь не было. Просто для шахтёров еда здесь была испокон веку бесплатная. И в столовой кроме окон раздачи есть ещё длинный прилавок с выставленными на нём холодными закусками. Капустка квашенная, винегретик, салатики из морковки, помидорок, свёклы, селёдочка кусочками, треска жареная в томатном соусе, картошечка отварная. Подходи – бери, сколько влезет. Если кончится, заботливые повара ещё положат. Правда, выносить из зала нельзя. И сегодня, конечно, тоже нельзя было. Когда Мишка уже перекладывал захомяченную снедь в пластиковые контейнеры и полиэтиленовые пакеты, присматривавшая за залом Сергеевна даже попыталась это дело пресечь. Но супротив солнечной мишкиной улыбки и жалостливого взгляда его серых глаз, подкреплённых сообщением о дне рождения, устоять не смогла.

– Ну, ладно, – угрюмо согласилась с доводами Фролова Сергеевна и тут же наставительно добавила. – Но, чтобы это в последний раз было!

– Ты чё, Сергевна? Хочешь, чтоб это был мой последний день рождения?! – изумился Мишка.

– Я не это имела ввиду, – заявила повариха и продефилировала к себе на кухню.

– Спасибо! – крикнул ей вслед Фролов и начал складывать в сумки заготовленные пакеты и контейнеры.

Занимаясь этим приятным делом, Мишка уже пускал слюни в предвкушении будущей попойки. К ней он знатно подготовился. Десяток поллитровок водки и два ящика пива, загодя доставленных с материка, на шестерых приятелей должно бы хватить.

Взгляд неожиданно упал на висящий на стене телевизор. Там на российском канале LifeNews начинались новости. Диктор тревожным голосом анонсировала их.

– В России сегодня день Памяти и скорби. 77 лет назад фашистские войска вторглись на территорию нашей Родины. Президент Путин принял участие в торжественных мероприятиях, посвящённых этой дате.

– Турецкие войска в ходе упорных боёв с сирийской армией взяли город Хомс. Дорога на Дамаск открыта.

– Сегодня ночью в столице Венесуэлы Каракасе произошёл военный переворот. Лидер боливарианской революции президент Николас Мадуро убит путчистами.

– В Латвии продолжаются волнения русскоязычного меньшинства, связанные с аннулированием результатов внеочередных выборов 11 июня, где абсолютное большинство получила Русская партия. На улицах Риги происходят вооружённые столкновения между подразделениями полиции и отрядами русской самообороны. Госсекретарь США Дэниэл Фрид заявил, что если Россия вторгнется в Латвию, армия США нанесёт удар по русским войскам.

– Украинские вооружённые силы вновь нарушили сентябрьское 2016-го года соглашение о прекращении огня, обстреляв блок-пост ополченцев Харьковской народной республики близ села Каленикова Коломакского района. Правительство Новороссии выразило протест против столь неприкрытой провокации.

– Группа кораблей 6-го флота США во главе с авианосцем «Джордж Буш» прибыла к берегам острова Западный Шпицберген, где совместно с войсками Норвегии и Дании намерены участвовать в маневрах НАТО «Фенрир-2018». МИД России выразил протест против нарушения демиллитаризированного статуса архипелага Шпицберген…

Мишка хмыкнул по поводу услышанного и поглядел на готовые к транспортировке сумки, вздохнул, взял свою ношу и пошёл к выходу.

* * *

А на улице было хорошо. Лето. Хоть и арктическое. Солнышко сияет. Тепло. Градусов 6. И Мишка в своей любимой темно-фиолетовой куртке нараспашку идёт по улице, сияя шальной улыбкой, слово то самое солнышко. Красота!

Пройдя полдороги, Мишка остановился на месте, с которого открывался превосходный вид и на весь Баренцбург и на Исфьёрд. Разноцветные домики лесенкой спускаются по крутому каменистому берегу прямо к морю. Вода в заливе прозрачная, нежно бирюзовая. Напротив – горы другой части Западного Шпицбергена. Пологие, серо-зелёные. Издали больше похожие на холмы. Лепота! Только у самого входа в Исфьёрд загороженная на две трети горами маячит мрачная тушка авианосца «Джордж Буш», словно клякса на картине Леонардо да Винчи.

– Что, Фролов, любуешься вместо того, чтобы работать?

От этих неожиданных слов, гаркнутых прямо в ухо, Мишка чуть не подпрыгнул на месте. Стоял бы этот шутник поближе, точно огрёб бы в пятак от бывшего десантника. Ох, не любил Фролов, когда к нему так бесшумно за спину заходят. Но шутник успел очень своевременно отскочить и сейчас стоял и скалился на оборачивающегося к нему Мишку.

Лёгкое элегантное пальто из дорогущего чёрного драпа, своим покроем напоминающее английскую офицерскую шинель времён Второй мировой. Ослепительно белый шарф. Ярко-рыжие волосы, уложенные в идеальную причёску в ретро-стиле. Нахальная улыбка на сорокалетней лисоподобной физиономии.

– Ёпыть, Ростислав Патрикеевич! Ну, нельзя же так людей пугать!

Владельца наглой физиономии, в которой неуловимо присутствовало нечто лисье, Мишка узнал сразу. В Баренцбурге, конечно, все друг друга на морду знали. Ещё бы не знать! В городке всего четыре с полтиной сотни народу. Перезимуй с ними полярную ночь – точно всех узнаешь. А Ростислав Патрикеевич Лисицын (вот же как точно отчество с фамилией к морде подогнали!) был здесь во всех смыслах местной легендой. Хоть и прожил на Шпицбергене чуть больше года. Главный менеджер по снабжению. Хитрожопый до страсти. В любую дырку пролезет. При нём посёлок просто процветать стал. Непонятно где и откуда он берёт всё необходимое. И всё про всех знает. А ещё приколист страшный.

Он, когда приехал, только с трапа корабля сошёл, тут же «надул» одного местного прощелыгу. Тот умудрился промотаться на острове, где деньги вообще практически не нужны. Вот и стал приставать к приехавшим с материка, чтобы купили его часы. «Точная копия швейцарских!» Лисицын, как увидел, сразу его к себе подозвал. Часы отобрал, а взамен вручил пачку пятисотрублёвок. Прощелыга был просто в восторге. Только минут через пять прибежал с Ростиславом разбираться. Кулаками трясёт, слюной брызжет:

– Ты, падла, чё мне подсунул! Это ж закладки книжные! Вон! Гляди, что написано: «Банк бешенных бабок»!

А Лисицын ему так спокойно отвечает:

– А чё ты хотел? За точную копию швейцарских часов я тебе дал точные копии российских рублей. Сами рубли всё равно на Шпицбергене к хождению запрещены…

Все вокруг так и слегли от смеха. Даже прощелыга улыбнулся и после того, как ему часы отдали, больше не выступал.

Бывало шутки Ростислава и жестокостью попахивали.

В Баренцбурге у шахтёров всё, как в армии. Своя градация от новичков до «дембелей». Прибыл человек на остров – он теперь для всех «вербак зелёный». Проживёт полгода – переходит в разряд «сука нетопленная». А вот, как год отметит, суку, так сказать, потопит, уже вроде как за полярника считается.

Лисицын по поводу утопления суки знатную вечеринку закатил. Пол-Баренцбурга на ней гуляло. И был среди приглашённых один… Как бы это помягче высказаться? Мастер с шахты. Жутко сволочной мужик. Сколько раз своих подставлял и закладывал – не сосчитать. Бывало мужики ему и люлей пытались навешать, но ему хоть бы хны. Дрался, зараза, не хуже большинства шахтёров. Да ещё лапу мохнатую в «Арктикугле» имел. Работяги уж подумывали об организации несчастного случая в шахте. До того эта морда им опостылила всего-то за три месяца. Но тут как раз случился Патрикеевич со своей гулянкой.

В самый разгар праздника посреди дискотеки он остановил музыку, воздел к небу руки и с возгласом заправского древнеегипетского жреца провозгласил:

– А теперь пора топить суку!

И тут же обратился к тому склочному мастерюге:

– Васильич, поехали со мной! Без тебя у меня ничего не получится.

Мастерюга поначалу стал упираться в духе «а чего это я», но Ростислав жестом профессионального фокусника вытащил пузырь коньяка семилетней выдержки. На этот подарок «товарищ» и повёлся. Пошли они к заливу, сели в лодку и поплыли. Народу, конечно, любопытно было. Все на берег за ними погреблись. А Лисицын со своим визави отплыл метров на двести, остановил лодку и сложил вёсла. А потом – хвать мастерюгу, швырь за борт и давай там топить. За шиворот поймал и раза три окунул. Потом вытащил и о чём-то серьёзно поговорил.

Когда мастерюга оказался на берегу, он словом больше ни с кем не обмолвился. Пошёл сразу к себе на квартиру. А утром собрал шмотки и с удачно приключившимся вертолётом вылетел на материк. Больше в Баренцбурге его никто не видел. Но самое удивительное, что Ростиславу за тот инцидент ничего не было.

Однако самой блестящей шуткой Лисицина была другая. Месяца через три после своего приезда притащился он с бутылочкой всё того же семилетнего коньяка к финансовому директору треста и под большим секретом сообщил, что один из его (в смысле финдиректора) подчинённых собрал огромный компромат и завтра утром выложит всё это генеральному директору.

– Это кто? – взъярился финдиректор. – Какая сука под меня копает?

– Да неважно это сейчас, Сергей Алексеевич, – убеждал его Ростислав. – Ну, отобьётесь Вы сейчас от «генерала», так ведь недоброжелатели Ваши только разозлятся. Неужели Вы думаете, что там под Вас один человек рыл? Их там целая группа была. Не пройдёт отстранить Вас через Петровича, так отправят материалы в ОБЭП. Легче будет? Бежать Вам на материк надо. И грехи свои как-то бы компенсировать…

– Какие грехи? Ты чего это сказать хочешь, морда лисья? Не крал я ничего!

Но Ростислав оказался крайне эрудированным товарищем. Он подробно рассказал финдиректору о нескольких махинациях. Дело кончилось второй бутылкой коньяка и братскими объятиями на прощание.

А утром финдиректор, готовый к бою, ворвался в кабинет генерального. Но опоздал. То, что он увидел, его просто деморализовало. С «генералом» подобострастно улыбаясь, беседовал его собственный заместитель! В руках у него была пухлая папка с документами из финуправления.

«Змею на сердце я пригрел! Я к тебе, Сашка, как к сыну относился, а ты меня предал…», – подумал финдиректор и бухнул на стол генеральному своё заявление об увольнении.

– Вот, Петрович, то, чего эти суки добиваются, – прошипел он в лицо «генералу», мотнув головой в сторону своего остолбеневшего зама.

– Что это? – удивлённо спросил генеральный.

– Заявление об отставке, – ответил финдиректор и, выпрямившись, бросил на стол ещё один документ. – А это распечатка платёжки. Все деньги, что у меня были, я вчера перевёл на счёт «Арктикугля». Благотворительный взнос.

Затем он согнулся и прямо в лицо «генерала» прошипел:

– Но если ты, сука, будешь преследовать меня через ОБЭП, я молчать не стану. Я сразу им расскажу, где зависли те полста лямов, что мы должны были получить за уголь от норвежцев. Ты меня понял, Петрович?

В вытаращенных глазах генерального мелькнул ужас. Он тихо кивнул головой и молча подписал заявление. Финдиректор схватил подписанную бумажку и удалился, громко хлопнув дверью.

Через минуту молчания зам финдиректора робко спросил:

– Александр Петрович, так Вам точно не нужен отчёт за прошедший квартал. А то мне Ваша секретарша вчера уже вечером звонила…

– Тёзка, дорогой, – устало проговорил генеральный, – я же говорил тебе уже, что не требовал никакого отчёта и секретарша моя тебе не звонила.

– Но Александр Петрович, как же не звонила… А отчёт…

– Да какой нахрен отчёт?! – взорвался генеральный. – Принимай дела у Алексеича. Ты теперь будешь финдиректорм…

Через несколько дней предприятие погасило всю недавно образовавшуюся задолженность по зарплате.

Всего этого Мишка, конечно, не знал, но кое-какие слухи о том инциденте доходили. И воспоминания о них опять вызвали улыбку на лице Мишки.

* * *

– Ты чё, Фролов? Опять замечтался? Ну, ты сегодня, Фролов, просто тормозной какой-то. Чего лыбишься-то? – поинтересовался у Мишки Лисицын.

– Так хорошо-то как на улице, Ростислав Патрикеевич!

– Хм… А ну, поглядим с твоего места, – буркну Лисицын и, подойдя к Мишке поближе, оглядел окрестности. – М-да. С пивом потянет. Только вон «Джорджик» как-то в пейзаж не вписывается.

Мишка нахмурился:

– И какого чёрта их сюда принесло? Грелись бы себе в Средиземном море. Так ведь нет. В каждой бочке затычка.

– Не нравятся тебе американцы, – улыбнулся Ростислав.

– Да по барабану они мне. Лишь бы не лезли. А то притащились сюда, как немцы с «Тирпицем» в сорок третьем.

– Ну, наших-то тогда здесь не было. Всех уже эвакуировали.

– Да. А посёлок-то они тогда снесли. А теперь вот эти… Вот кому здесь их учения понадобились? Катаются тут, пущёнками вращают. А потом будут спрашивать, кто бросил валенок на пульт.

– Какой валенок? – удивился Ростислав.

– Как какой? Неужели Вы этого анекдота не знаете? Древний совсем анекдот. Мне его ещё отец рассказал.

– Не. Не знаю. Давай, валяй свой валенок.

– Ну, значит, Перестройка, Разрядка. Мир, дружба, жвачка. Всплывают в океане две подводные лодки: советская и американская. Встретились, бухнули, разъехались спать. Утром командир американской приплывает к нашей. А там наш командир всех построил. Злющий такой ходит вдоль шеренги экипажа и спрашивает: «Кто бросил валенок на пульт? Я ещё раз спрашиваю: кто бросил валенок на пульт?» Американец решил тягостную атмосферу скрасить. Подходит к нашему и говорит: « О! Подумаешь, валенок! Вот, помню у нас в Америке…» А наш как рявкнет: «Нет больше вашей Америки! Я последний раз спрашиваю: кто бросил валенок на пульт?»

Ростислав, качая головой, звонко рассмеялся.

– Кто бросил валенок на пульт, говоришь… Да. Прикольно. Надо попробовать. Представляю морды диспетчеров, когда им на пульт валенок свалится, – пробормотал Лисицын сквозь смех и машинально потёр небольшой белый шрам на лбу.

Шрам в виде молнии под волосами был практически невидим, но именно благодаря ему Ростислав получил кличку «Рыжий Гарри». Тут в одном флаконе был намёк на Гарри Поттера с его шрамом и английского принца Гарри, который Генри, герцог Сассекский и при этом по-настоящему рыжий.

– Ну, ладно, Фролов. Бывай. С днём рождения! Вижу, ты славно на базаре поюшарился.

Мишка кивнул в знак согласия и пошёл своей дорогой, удивлённо думая про себя: «И откуда Ростислав про мой день рождения узнал?». А Ростислав тем временем завернул за угол дома и исчез. Видел бы это Мишка, был бы удивлён ещё больше. Лисицын просто растворился в воздухе.

* * *

Погода стояла чудесная. Самая лётная. Авианосец и вся его группа поддержки жили самой активной и насыщенной жизнью. С взлётных полос «Джорджа Буша» то и дело взлетали самолёты, выполняли полётные задания и садились обратно.

В командном центре было сумеречно и немного душновато. С десяток рыл белого и чёрного цвета напряжённо следил за многочисленными мониторам. Разнообразные клавиши и кнопки под руками спецов перемаргивались многоцветьем летнего луга.

Дверь командного центра открылась и внутрь вошёл серьёзный лейтенант. Точнее лицо его было почти мрачным, но тщательно пригнанная форма и ретро-причёска огненно рыжих волос, а также нечто неуловимо лисье в чертах лица заставляли усомниться в серьёзности данного субъекта. Подмышкой у лейтенанта был валенок. Настоящий русский валенок белого цвета с замысловатым этническим узором сине-красной вышивки.

Лейтенант постоял у порога, пока глаза не привыкли к полумраку, машинально потёр шрам на лбу, а потом размахнулся и запустил валенок на пульт одного из диспетчеров. Валенок упал прямо перед носом моряка. Диспетчер вздрогнул от неожиданности всем телом и нечаянно нажал на пару ближайших клавиш.

Рыжий лейтенант тихо хмыкнул. Теперь он знал, как ведут себя американские моряки, когда им на пульт падает валенок. Его любопытство было удовлетворено. Можно возвращаться домой. Лейтенант резко повернулся и вышел из командного центра. Он не видел, как на мониторе диспетчера загорелась белая надпись в красном поле:

The reflector is raised.

И он не знал, что в это время транспортный «Грейхаунд» совершал посадку на авианосец. Самолёт уже был над палубой корабля, когда справа от него поднялась многометровая стена отражателя. Здоровенные крылья «Грейхаунда» не оставили никому шансов. Самолёт вломился краем крыла в отражатель и стал заворачивать вправо, сметая на пути шеренгу готовившихся к взлёту истребителей F/A 18. Послышались взрывы. На одном из истребителей от удара сработала ракета. «Джорджу Бушу» повезло. Ракета не попала в его кормовую надстройку. Пролетела мимо. Но там по правому борту авианосца стоял топливный корабль Patuxent, с которого в этот момент одновременно заправляли ракетный крейсер «Залив Лейте» и ракетный эсминец «Рузвельт». Ракета с истребителя угодила точнёхонько в топливный корабль. Patuxent разнесло на куски, щедро одарив огнём, стоявшие рядом корабли. Моряки, видевшие взрывы на авианосце и гибель топливного корабля, разумеется, подумали, что подверглись атаке русских.

Но и на этом всё ещё не закончилось. Судьба в этот день явно решила поиздеваться над американцами.

В этот самый момент, как на грех начала всплывать на поверхность подводная лодка «Вашингтон». Самое современное чудо американской техники из класса «Вирджиния», спущенное на воду всего два года назад. И к слову сказать, оснащённое «Томагавками» с ядерными боезарядами. А зачем всплывали? Так ведь интересно было подводникам, что там, на авианосце, произошло…

Ребята же с горящего крейсера и пылающего эсминца тут же смекнули, что это русская субмарина. Разубеждать их было некому и некогда. Ракетный крейсер и ракетный эсминец дружно дали залп по «Вашингтону». Подводники в свою очередь осознали, что это атака русских и, погибая, выпустили в небо шесть начинённых ядерными боеголовками «Томагавков»…

* * *

На «Джордже Буше» царила паника. На верхней палубе горели, распространяя чёрный чад, не упавшие в море самолёты. Члены команды, облачившись в спецкостюмы, пытались как-то локализовать пожар.

Рыжий лейтенант в зеленовато-буром спецкостюме в этот момент стоял на верхней палубе. На голове – красная каска, на лице – чёрный противогаз, напоминающий собачью морду.

Лейтенант проводил взглядом удаляющиеся в небо «Томагавки» и подумал: «Ну, ни хрена себе пошутил».

И тут же продолжил мысль, бормоча себе под нос:

– Похоже, я доигрался. Вот тебе и Фенрир. Волк, пожирающий богов. Кажется, это полный ПИСЕЦ.

– What did You say, sir?[1] – остановился рядом с бурчащим под нос лейтенантом один из рядовых.

– I said that to us come a large polar wolf, – ответил рыжий, снимая противогаз, и добавил. – This Ragnarok…[2]

________________

[1](английский) Что Вы сказали, сэр?

[2](английский) Я сказал, что к нам идёт большой полярный волк. Это Рагнарёк.

* * *

Российские ПВО перехватили четыре «Томагавка», но два долетели до цели. Ядерная боеголовка упала в центре Мурманска, другая поразила пригород Петербурга. Ответный удар обратил в прах треть США и Западной Европы. То, что американцы наскоблили после него, уничтожило четверть России и треть Китая. Для человечества началась новая Тёмная эра.

Мишка Фролов так и не смог отметить свой двадцать третий день рождения.

* * *

«Красивая линия вероятности, – довольно подумала безымянная сущность, обитающая на тропах мёртвых. – Теперь надо позаботиться о том, чтобы родился тот, кто бросит валенок на пульт».

* * *

Глава 3. Всё началось с комара

2148 год до Р.Х., первый день месяца лисы по северному календарю (22 декабря)

* * *

А вообще-то всё началось с комара.

Мамаша Най тогда славно поцапалась с самим Еном!

И дело-то было плёвое. Причём плёвое в самом натуральном смысле этого слова. Зима была. Вечера тёмные и длинные, делать нечего. Поэтому сидели Владыки Севера у большого очага в общем зале города Семидесяти семи богов, любовались огнём, ели жареное мясо, вели задушевные разговоры. Кстати, сам город, который многие для краткости называли просто Небом, представлял из себя всего лишь один, правда весьма большой двухэтажный дом, построенный из самых крепких и длинных стволов сибирской лиственницы. Большая часть первого этажа представляла из себя огромный зал, в котором хоть свадьбу играй, хоть хороводы води. Ну, а в центре зала – очаг, обложенный крупными камнями. Вокруг него и расположились сейчас боги Северного Дома.

Был здесь, конечно, Ен[1], коего порою почтительно называли Нуми-Торумом, то есть Верхним духом или богом. Это кому как больше нравится. В принципе, Ен мог выглядеть, как угодно. Но чаще предпочитал представать перед другими в образе умудрённого жизнью старика с небольшой белой бородкой и густой растрёпанной шевелюрой цвета выгоревшей на солнце соломы. Его слегка раскосые глаза изумительно василькового цвета смотрелись несколько странно на широком лице с высокими скулами. Ярко-белая кожаная рубаха и такие же штаны были расшиты затейливыми золотыми узорами с вкраплениями мелкого красного бисера. На талии – золотой пояс с несказанной красоты пряжкой, изображавшей сцепившихся в смертельном поединке волка и грифона (дар южных богов). На ногах – короткие меховые сапожки из белых оленьих шкур. В общем, каждому при одном взгляде на Ена становилось ясно, что это Верхний дух, потому как рубаху и штаны из тонкой белой кожи с золотой вышивкой ни одна смертная мастерица сделать не в состоянии.

Справа от главы Дома гордо восседал бог войны Хонт-Торум со своими миньонами Хуси и Энки. Как и положено делателю вдов, Хонт одевался в чёрную рубаху, чёрные штаны и чёрные сапожки. На этом фоне магические узоры из красного бисера, закрывавшие швы на одежде, в свете костра казались кровоточащими порезами на шкуре чёрного оленя. Этот щёгольский наряд дополнял перетягивающий узкую талию бога ярко-алый широкий пояс с массивной серебряной пряжкой. Совершенно монголоидное лицо Хонт-Торума, обрамлённое жидкой чёрной бородёнкой было полно высокомерия. Густые гладкие чёрные волосы, доходившие ему до пояса, на затылке были стянуты небольшим алым ремешком, образуя классический конский хвост. Бог войны был мрачен и великолепен, как и следует быть великому полководцу. Правда, за последние две тысячи лет он не смог выиграть ни одной войны, но кому до этого есть дело, если за те же две тысячи лет власть Дома Ена распространилась от Обской губы до Балтийского моря?

Энки и Хуси, как и подобало слугам, выглядели гораздо скромнее. В какой-нибудь деревне их и за бессмертных бы не сочли. Одежда поношенная, кое-где даже с заплатами. Хуси – высокий строгий дядька с могучим носом на худом вытянутом лице. А Энки – его полная противоположность: невысокий круглолицый толстяк. Ни каких признаков монголоидности у них и в помине не было. Время от времени миньоны обеспокоенно бросали взгляды на своего патрона: не нужно ли ему чего?

Чуть дальше расположился совершенно не по чину младший брат Ена. Точная копия Верхнего духа: то же телосложение, та же растрёпанная шевелюра, почти тоже самое лицо. «Почти» – потому что оно было заметно моложе – ему не нужно было изображать из себя умудрённого жизнью главу Дома. И ещё волосы у него были не светлые, как у Ена, а угольно-чёрные. И глаза – не васильковые, а тёмно-карие. И выражение лица не открытое и простодушное, а хитрое и насмешливое. И одежды были не белыми, как у Ена, а чёрные. Да и душа была гораздо темнее еновской. Звали его Омоль, хотя за глаза частенько «величали» кличкой Куль, что значило «злой дух». В давние времена Омоль был неплохим парнем. Но когда Ен женился на той, которую он считал своей невестой, характер младшего брата стал резко портиться. Впрочем, не всем это было видно, потому что пакостничать Омоль предпочитал исподтишка.

За Омолем сидел погружённый в собственные размышления Старик Берестяного туеска – Пайпын-ойка. Сейчас он и впрямь выглядел круглолицым стариком с узкими карими глазами-щёлочками, густыми седыми волосами, ниспадающими на плечи и жиденькой ослепительно белой бородкой до пояса. Его рубаха и штаны были сшиты из отбеленного крапивного полотна, а белые с чёрными пятнами сапожки – из оленьей кожи. Номинально Пайпын тоже являлся слугой Хонт-Торума. Вот только на деле он-то и являлся настоящим богом войны, а красавец и фанфарон Хонт-Торум служил скорее для антуража. Когда приходило время, Пайпын-ойка одевал свои знаменитые колдовские доспехи из бересты, являл миру свою колдовскую силу, и равные ему в искусстве войны после этого находились крайне редко.

В случае же необходимости Пайпын-ойка всегда мог призвать на помощь целое войско лесных великанов – менквов, кои в мирное время спокойно охотились в лесах на четвероногих животных, временами не пренебрегая возможностью ограбить, а порою и сожрать имевших несчастье встретиться им на пути существ двуногих.

А ещё у Пайпын-ойки был свой слуга со смешным именем Какын-пунгк-ойка, что означало «паршивый лысый старик». Кстати, «ойка» как раз и переводится как «старик» или «мужик» в зависимости от обстоятельств. Какын-пунгк действительно был совершенно лысым, маленьким и каким-то плюгавым. Одевался он в изношенную телогрейку и остатки древних кожаных штанов, на которых заплат было больше, чем изначальной основы. Несмотря на свою внешность и некоторую бестолковость, Какын-пунгк-ойка был слугой очень полезным, знающим, прилежным, заботливым, а главное – верным. Сидел он не в общем кругу, а за спиной своего хозяина и по первому намёку или жесту Пайпын-ойки готов был сорваться с места, чтобы выполнить его волю.

По левую руку от Ена сидела его жена – несравненная Калтащ-эква. Та самая, из-за которой испортился характер Омоля. Кстати, «эква» означает «женщина» или «старуха» (в зависимости от обстоятельств). Умница, красавица. Черноволосая, черноглазая. Личико круглое, словно луна, брови тонкие, глаза слегка раскосые, губки бантиком – цвета спелой малины. Фигурка точёная, ручки лебединые, ножки… Ножек под одеждой, конечно, не видно было, но те, кому доводилось видеть просто млели от зависти (мужики – к Ену, бабы – к Калтащ). Одежда её вся переливалась золотом.

Левее Калтащ – её слуга и верный страж Мых-Лунг. Мужик могучий и угрюмый. Одет он был во всё коричневое, только широкий пояс зеленел изумрудной свежестью молодой травы и блестел мощной медной пряжкой, начищенной до ослепительного блеска. Мых-Лунг был духом земли и поговаривают, что в стародавние времена именно от него повели свой род медведи. Хотя… Брешут люди, наверное.

А вот дальше восседала на груде лисьих шкур сама Най-эква. В ярко-алом платье, расшитом золотыми узорами. Кстати, необъятная фигура и обрюзгшее лицо богини свидетельствовали о том, что она совершенно не стремилась никого тут поражать своей красотой, а также о претензии на некую почётную роль богини-матери. Между прочим, её здесь по-свойски так частенько и называли: мамаша Най. Впрочем, вы уже с нею знакомы. Сегодня именно она была в центре внимания.

Боги собрались здесь, чтобы послушать её рассказы о давних временах, о былых героях и о великих деяниях бессмертных богов, в том числе и тех, кто собрался в этом просторном зале. Мастерица была рассказывать Семиязыкая! Повествования её были в лицах да на разные голоса. Просто настоящее представление. Кстати, Най-экву именно за это умение и прозвали Семиязыкой. Хотя в прозвище и на языки пламени костра тоже намекалось. Однако главным было умение устраивать представления. Но любое представление может наскучить, если слушать его в сотый раз.

Семиязыкая уже поведала весьма забавную историю о том, как Ен и Омоль творили мир. Сначала они плавали в образе гагар по бескрайнему океану хаоса, а затем Ен уговорил Омоля нырнуть вниз и добыть со дна землю. Младший брат нырнул и набрал в клюв песка. Когда он вернулся на поверхность, то под речитатив заклинания брата выплюнул добычу в воду, и посреди безбрежного океана возникла болотная кочка. Правда, Омоль выплюнул не всю землю, потому что решил часть её приберечь для себя. Вдруг пригодится? Чтобы брат не заметил, Омоль так и держал заначку в клюве. А Ен в это время произнёс новое заклинание и кочка начала расти сама по себе, превращаясь в известную нам сушу. Но вот беда, земля в клюве Омоля тоже стала увеличиваться.

Тут Най-эква с увлечением взялась изображать, как припрятанное «богатство» раздирало Омолю клюв, и он начал отплёвывать эту землю на уже созданную сушу, порождая своими плевками горы.

Боги заулыбались, представляя потешную картину. Калтащ-эква тихо прыснула в кулачок. Услышав это, Най-эква вдохновилась ещё больше. И она даже не заметила, как у натянувшего на лицо принуждённую улыбку Омоля злобно сверкнули глаза. Возмущаться он не стал, поскольку история была подлинная, правда немного преувеличенная. Творили Ен с Омолем не всю Землю, а лишь остров в Белом море, и выплюнутая младшим братом почва превратилась не в горы, а в новые островки. Правда спорить смысла не имело, поскольку Семиязыкая в ответ могла разболтать ещё более неприятное продолжение о том, как одна из проглоченных песчинок чуть не разорвала Омоля на куски изнутри. Не успела. Ен спас. Но как он потом издевался над жадностью брата! Омоль чуть не взвыл от ненависти при этом воспоминании, но удержался и даже улыбку с лица не убрал.

«Смейтесь, смейтесь, шкуродёры. Мы ещё увидим, кто будет смеяться последним», – подумал тот, кого за глаза называли Кулем.

А Най-эква между тем уже рассказала, как боги творили людей. И вот теперь решила развлечь всех историей про летучего зверя-налима.

К этому времени Ен уже окончательно заскучал. На байках про землю и про людей он ещё пытался изображать некое веселье. Но в сотый или в двухсотый раз (кто считал-то?) слушать о том, как страшный летучий зверь-налим сожрал сначала ребёнка у чума, потом лыжника в дороге и, наконец, шамана в священной роще, было совсем уж тоскливо. И главное, он знал точно, что вслед за этим чудовище поймают и отволокут ему, то есть Верхнему духу на суд, и он, то бишь Ен, превратит его в маленькую скользкую рыбёшку. Ну, что в этом интересного?

А Най-эква между тем продолжала:

– Собрались семь старцев семи родов. Судили-рядили, все зверства Летучего зверя-налима сосчитали и огласили, и решили с этим обратиться с просьбой к Верхнему духу, предать суду Летучего зверя-налима. И вот семь старцев семи родов семь дней подряд молили и просили Верхнего духа наказать коварного злодея – Летучего зверя-налима. Семь старцев семи родов семь дней подряд приносили…

В этот момент Ен не выдержал и зевнул. Широко так, смачно зевнул. Вот тут-то и появился тот злополучный комар. Огромный такой комарище… Длиной с ноготь мизинца, а в размахе крыльев так и с весь ноготь большого пальца! Комара этого Ен краем глаза увидел, когда тот ему в рот залетал. Вот ведь тварь кровососущая!

А дальше начался полный кошмар. Ен на вдохе заглотил насекомое, а комар, залетев в рот Верхнего духа, распластался своими крыльями на божественных гландах. Ен, смотревший в это время на мамашу Най, сидящую напротив него с противоположной стороны очага, выпучил глаза, страшно закашлялся и смачно сплюнул комок хархотины с увязшим в нём насекомым. Но сплюнул-то в её сторону, да ещё прямо в огонь!

Най-эква от этого просто подпрыгнула (этакая-то туша!) и в лице перекосилась.

За пару секунд Верхний дух нанёс ей сразу тройное оскорбление!

Ну, ладно зевнул, показывая этим, как скучен её рассказ. Можно было этого не заметить.

Ну, ладно плюнул. Мерзко, конечно, что он так наплевательски к тебе отнёсся, но можно было отвернуться и сделать вид, что этого не было.

Но он ещё и в огонь плюнул! Най-эква была хранительницей домашнего огня. Не было страшнее оскорбления, чем плевать в огонь. Тем более в огонь очага! Людей мамаша Най за это просто убивала. Нет. Не просто, конечно. А так, чтобы подольше помучились и орали о пощаде. А с Верхним духом что делать?

Лицо богини огня сделалось по цвету неотличимым от её чудесного платья и она тихо, но зловеще прошипела:

– Это как ж-же прикажеш-ш-шь понимать?

Сам ошарашенный произошедшим Ен, растерянно пожимая плечами, ответил:

– Так ить это… Комар в рот залетел…

Все присутствующие просто обомлели. Будто мало было предыдущих оскорблений, надо же было такое придумать! Комар! Посреди зимы! На вершине самой высокой горы Каменного пояса! Чушь, бред, дурь. Или Най-эква в немилость впала и Ен над ней просто издевается?

По человечьим меркам каждый из богов прожил жизнь длинную-предлинную. Мозги у них от старости не затупились. И выводы из происходившего они сделали быстро. Все. Точнее почти все, потому что сам Ен всё ещё не видел ничего ужасного в произошедшем и никакие подтексты своих собственных слов, естественно, не вычислял.

– Так значит…– поднялась на ноги Най-эква. – И за что ты меня ТАК? Чем я тебе не угодила?

В этот момент она готова была убить его, бросить в бой все знакомые ей заклинания, разнести здесь всё в щепки. Но мудрая женщина понимала, что весь их Дом, а также границы контролируемой им территории держатся на том, что этот самый простачок Ен (быть может, единственный во всём мире) знает заклинание, которым может за несколько мгновений лишить всей волшебной силы любого самого великого бога. А потому бунт против Верхнего духа – это просто изощрённый способ самоубийства.

Ен же, по-прежнему удивлённо таращась на богиню огня, в этот момент произнёс:

– Так ить, комар же…

Най-эква всхлипнула:

– Енушка, мы же с тобою целую вечность вместе. Я тебя ещё молодым помню. Вместе Дом создавали, вместе этот город строили. Я ж тебя вот этими руками выхаживала, когда после битвы с Домом Еся[2] старуха Хоседэм[3] на тебя порчу навела. А помнишь, как мы вместе с Калтащ твоего сыночка Войпеля в колыбельке качали и ходить учили? Енушка… За что ж ты так со мной старой?

– Так ить, это… комар же…– опять тупо повторил Верхний дух.

Богиня огня рассвирепела. В очах её полыхнуло багровое пламя ненависти.

– Тьфу на тебя, мёрзлое сердце! – вспыхнула Най-эква, плюнув на пол. – Провалиться тебе на этом месте! Отольются тебе когда-нибудь мои слёзы!

Богиня надменно оглядела притихшее собрание бессмертных и с саркастической усмешкой спросила:

– Ну, а вы чего молчите? Нравится вам, как меня старую ни за что, ни про что унизили? Ну, ладно. Любуйтесь дальше. Только без меня. Прощевайте, лизоблюды ползучие!

Сказала и растаяла в воздухе.

Ошарашенные произошедшим боги ещё долго сидели молча. И только сияющие радостью чёрные глаза Омоля давали понять, откуда посреди зимы на вершине самой высокой горы Каменного Пояса перед самым носом Верхнего духа мог появиться самый настоящий комар. Но на Омоля никто не обратил тогда внимания.

__________________

[1] Ен – у коми бог-демиург, Верхний дух, брат Омоля. Омоль – у коми брат и противник демиурга Ена. Нуми-Торум, Хонт-Торум, Энки, Хуси, Калтащ-эква, Мых-Лунг, Пайпын-ойка, Какын-пунгк-ойка, Най-эква – боги ханты-мансийской мифологии. То есть перед нами объединённый пантеон финно-угорских богов.

[2] Есь (небо, бог) – в кетской мифологии верхнее божество, один из главных создателей земли (той ее части, которая лежит выше по Енисею и соответствует наиболее ранним историческим местам обитания кетов).

[3] Хоседэм – в кетской мифологии главное женское божество, носительница зла.

* * *

Это только внешне казалось, что богиня растаяла в воздухе. На самом деле она перешла из плотного тела в тонкое, то есть стала невидимой обычному глазу тенью, увеличившись при этом в объёме (примерно раз в пятьдесят по каждому линейному направлению), но, не потеряв собственной сути и некоторых магических возможностей. Преобразование внешнего мира для бессмертного в этом состоянии становится почти невозможным. Разве что самые способные из богов в состоянии сотворить какое-нибудь простенькое волшебство. Зато бессмертный в тонком теле может спокойно просачиваться сквозь любые физические преграды и передвигаться по воздуху с невиданной скоростью – раза в два быстрее стрижа.

Это Най-эква и сделала. Она спокойно прошла сквозь стену, сложенную из толстенных стволов лиственницы и, презрев пустоту чудовищной пропасти под ногами, тихим облачком полетела в южном направлении. Чёрная ночь встретила её холодом, бледным светом ущербной луны и колким блеском многочисленных звёзд, которые явно говорили о том, что мир только что перешёл грань полуночи.

Най-эква летела, не оглядываясь на город Семидесяти семи богов. Она оставляла его за спиной, думая, что делает это навсегда.

Город Семидесяти семи богов… Красивое название, призванное вселять ужас во врагов. На самом деле в Доме Ена богов тогда было чуть больше двух десятков. В тот злополучный день на Небе собралась всего лишь половина бессмертных этого клана. Трое – вечно юная вестница богов Калм, бог смерти Кулэм и повелитель болезней Самсай-ойка («Заглазный старик») – были где-то на земле, занимаясь своими делами. А ещё у Ена имелось семеро сыновей. Настоящим кровным являлся только бог северного ветра Войпель. Остальные шестеро были приёмными. Точнее – названными сыновьями. Нет. Ен вовсе не брал их на воспитание малыми детьми. Они приходили в Дом уже взрослыми и бессмертными. И речь идёт вовсе не об отношениях родства. Это были скорее политические отношения. Признавая Ена отцом, они фактически объявляли его своим сюзереном. В ответ Верхний дух гарантировал им защиту, поддержку и весьма высокое положение среди остальных богов Дома. Пятеро из его сыновей получили солидные уделы в приграничных зонах и жили теперь в своих владениях, прикрывая от соседей центральные регионы лесной страны.

Одним из названных детей Ена был владыка Каменного Пояса Нёр-Торум. Имя его означало «Каменный бог», но между собой владыки Севера чаще звали его Нёр-ойкой (Каменный старик). А он и не возражал. Ему нравилось выглядеть стариком. Таким строгим, мудрым и седым старцем с длинной бородой и потемневшим от солнца и ветра лицом, словно вырезанным из кости мамонта, что стала коричневой от времени.

Жил Нёр-Торум на священной горе Ялпынг-нёр («Священный камень»), что стоит недалеко от святого озера Ялпынг-тур. Ялпынг-тур, кстати, как раз и означает «Святое озеро».Точнее сказать, жил он не на горе, а в самой горе, где давным-давно специально приглашённые искусные мастера из исчезнувшего уже племени чудов, которые сами себя почему-то звали цвергами, вырубили просторные и великолепно украшенные изящной резьбой залы его подгорного дворца. На самой же Ялпынг-нёр располагалось несколько человеческих святилищ, которые посещались людскими шаманами и самыми лучшими охотниками лишь пару раз в году во время величайших праздников. Говорят, существовал тайный ход, который вёл из залов подгорного дворца прямо на вершину горы. Но где вход в этот тоннель, кроме самого Нёр-Торума, никто не знал. Единственный «официальный вход» в жилище Каменного бога представлял из себя огромную дыру диаметром в два человеческих роста. Дыра эта зияла в скале, служившей берегом святого озера. Да-да. Под водой у самого дна. До поверхности оставалось три-четыре роста человека. Дыра была входом в весьма длинный тоннель, ведущий в недра Ялпынг-нёр. Причём на пару полётов стрелы он был полностью затоплен водой. Потом постепенно поднимался вверх и становился сухим.

Как вы понимаете, воспользоваться таким входом мог только бессмертный или водяной (по-местному – вакуль). Других Нёр-Торум в гости к себе не звал. А водяные, между прочим, были слугами и верной стражей Нёр-Торума. Они бога кормили, поили, одевали, берегли от других бессмертных, периодически отпугивали от озера слишком обнаглевших людей и вообще выполняли любую прихоть старца.

Най-эква с Нёр-ойкой была знакома давным-давно. Наверное, уже тысячу лет. Или чуть меньше. Кто считал? Были они хорошими друзьями даже несмотря на то, что она была повелительницей огня, а Нёр-Торум явно тяготел к водной стихии. Ладить им это не мешало.

Вот здесь и решила обосноваться на недолгое время опальная богиня. До тех пор, пока не придумает, что же ей делать дальше. За то, что приятель может сдать её Ену, Най-эква не переживала. Не такой он человек, то есть, извините, бог. Да и мести со стороны Ена огненная женщина не ожидала. Не в его стиле подобные фокусы.

* * *

Най-эква приземлилась на льду священного озера Ялпынг-тур и сконденсировалась в плотное тело. Подняла голову к мерцающем на небесном своде звёздам и вдруг осознала, что в час между собакой и волком посещение гостей – не самое приятное дело для хозяев. Лучше подождать до утра.

Богиня вышла на берег у небольшого лесочка. Щёлкнула пальцами и из леса прилетела пара десятков молоденьких деревцев, на глазах превращавшихся в очищенные от сучков слеги. Сами собой они сложились в основу небольшого чума. И даже срослись там, где должны быть связаны ремнями или верёвками. Най-эква поглядела на стройную высокую берёзку, росшую на опушке леса, выгнула бровь, и дерево тут же переломилось у самого корня.

Богиня чуть склонила голову, и береста с упавшего ствола стала сползать широкими лентами, поднимаясь в воздух, и сама собой стала покрывать основу чума. Обнажённое дерево переломилось в нескольких местах и примерно две трети его раскололись на небольшие поленья. Най-эква кивнула в сторону почти готового чума, и поленья полетели туда. Часть их уложилась посередине строения шалашиком, а часть пристроилась небольшой поленницей немного в сторонке.

Богиня посмотрела на оставшиеся на месте куски ствола, улыбнулась и щёлкнула пальцами. Чурбаки тут же превратились в несколько медвежьих шкур и целую охапку лисьих. Най-эква кивнула в сторону чума, и медвежьи шкуры накрыли его снаружи, образовав заодно входной полог. Ещё один кивок, и лисьи шкуры влетели в готовый чум, создав у дровяного шалашика удобное место для лежанки.

Богиня подошла к сооружению, полог из медвежьей шкуры сам собой поднялся, приглашая её внутрь. Прежде чем зайти, Най-эква протянула руку в направлении дровяного шалашика. Её пальцы слегка засветились теплым желтовато-оранжевым светом, и с них сорвалась яркая искорка. Искра ударилась о сложенные дрова, растеклась по ним, и те моментально занялись весёлым пламенем. Богиня довольно улыбнулась, вошла в чум и с комфортом устроилась на лисьих шкурах. Полог услужливо закрылся за ней, защищая огненную женщину от холода и мрака ночи.

Най-эква сидела на ворохе лисьих шкур, глядела на пляшущие язычки пламени, вспоминала прошлое и пыталась заглянуть в будущее. Будущее открываться не желало. Оно постоянно скрывалось за туманом неизвестности.

* * *

Безымянная сущность, живущая на путях мёртвых, была удовлетворена. Первый шаг на пути воплощения её плана был сделан. Первый шаг на пути к Рагнарёку – Концу Света. Степень вероятности цепи нужных ей событий выросла до 28,31%. И сущность была уверена, что после беседы с Нёр-Торумом она зашкалит за 33.

* * *

2148 год до Р.Х., второй день месяца лисы по северному календарю (23 декабря)

* * *

– Хэ! – Нёр-Торум удивлённо поднял бровь. – Так и сказала: «лизоблюды ползучие»? Хм… И они ничего не ответили?

– Да, – кивнула, подтверждая свои слова Най-эква. – Ничего не сказали. А Ен, как дятел всё своё долбил: «Так ить, комар. Так ить, комар». Ничего умнее придумать не мог. Ну, сам подумай: откуда на Небе комар? Да ещё зимой!

– Хэ! – опять воскликнул Нёр-Торум и, задумчиво уставившись на мех своей изумительно белой парки, погладил его на груди и спросил. – А ты не погорячилась? Мало ли что на свете бывает?

Най-эква через огонь разделявшего их очага жёстко взглянула в узкие карие глаза собеседника и медленно произнесла:

– Он трижды оскорбил меня и даже не пытался загладить свою вину. Я взывала к нему, но он остался глух к моим мольбам. Мне больше не жить на Небе.

Слова она произнесла не громко, но весомо. На какой-то миг хозяину Каменного Пояса показалось, будто в небольшом уютном зале с резными гранитными колоннами воздух так сгустился от боли и отчаяния, что не давал ему даже дышать. Наваждение прошло. В левой руке Нёр-ойка держал небольшую деревянную мисочку с пока ещё тёплым отваром брусники с мёдом. Он поднёс миску ко рту, слегка подул на неё, очищая от невидимых глазу пылинок и соринок, а затем отхлебнул пару глотков. Крякнув от удовольствия бог оживившимся голосом спросил:

– И что ты теперь делать собираешься?

Най-эква задумчиво погладила на груди огненно-рыжий лисий мех своей парки, будто повторяя недавний жест хозяина дома, и задумчиво произнесла:

– Пока ещё не решила. Немного поживу у тебя. Надеюсь, не выгонишь. Выбор-то у меня не большой. Отшельницей-изгоем быть не хочу. Значит, или к братьям твоим названным Войпелю и Мир-сусне-хуму в Золотой город лететь… А они могут и не принять, узнав, что меня Ен выгнал. Да и живут они в Доме степняков. Как там на меня в ихнем Ирие посмотрят, не знаю. Да и не хочу знать, если честно. Наверное, я всё-таки не к ним отправлюсь, а к твоему отцу. Чё удивляешься? Я имею в виду настоящего отца – Понта. Помнится, лет сто назад он меня к себе в гости звал. Он ещё на Чёрном море живёт? Вести-то оттуда получаешь?

Взгляд Нёр-Торума повеселел. Такой поворот дел его вполне устраивал. Най-экве он искренне симпатизировал, хотел ей помочь, но вот оставлять её в своём благоустроенном холостяцком жилище дольше, чем на месяц, и иначе, чем гостем, совсем не собирался.

– Отличная мысль! Отец только обрадуется. И мать, кстати, тоже. А уж девчонки-то мои как счастливы будут! Я, пожалуй, даже тебя к ним провожу. Заодно и со стариками повидаюсь.

Понт, которого вы, вероятно больше знаете под именем Посейдон, в то время Посейдоном ещё не был и жил со своей женой нимфой Амфитритой в хрустальном замке на дне Чёрного моря недалеко от Кавказских гор. Позднее эллины, правда, искренне полагали, что Понт и Посейдон – это разные божества. Но в людских представлениях слишком часто один и тот же бессмертный вдруг превращался в двух, трёх, а то и четырёх разных. Вся путаница происходила из-за различных мест действия и разных имён. А кто сказал, что бессмертный должен всю вечность сидеть на одном месте и называться одним и тем же именем?

Вот тот же Нёр-Торум, например, при рождении был назван Нереем. С детских лет все окружающие отмечали его ум и сообразительность. Благодаря им он уже в юном возрасте ухитрился стать бессмертным.

Почему «ухитрился»? А потому что богами не рождаются, богами становятся. А дети богов появляются на свет простыми смертными. Но, как и у детей начальников, которые начальниками не рождаются, у сынков и дочек богов есть большая фора перед их обычными смертными сверстниками. Они с детства вращались в мире магии и учились основам колдовства, а это при большом желании и изрядной доле ума вполне могло привести их к бессмертию.

Так вот, Нерей стал богом в 15 лет, а через полгода женился на одной местной нимфе и сумел за следующие три десятка лет вместе с нею наплодить аж полсотни дочек и ни одного сына. Нерей был упорен в своём желании получить сына. В результате жена скончалась во время очередных родов (нимфы – существа долгоживущие, но не бессмертные), а опечаленный Нерей сбежал из своего женского царства от мелочной опеки родителей в горы Каменного Пояса. Там он влился в дружный клан богов Севера, а заодно познакомился с Най-эквой. Богиня огня потом активно помогала ему помириться с безутешной матерью и разгневанным отцом. Семья Понта и Най-эква стали друзьями, Нерей, переименованный в Нёр-Торума, возвысился до повелителя Каменного Пояса, а полсотни его дочек-нереид остались на попечении их дедушки и бабушки. В целом все остались довольны.

Позже Най-эква встречалась с Понтом ещё раз пять или шесть. Расставались дружески. Понт звал её в гости. Последний раз это было лет сто назад. Но… А вдруг это неправильное решение?

Най-эква поделилась своими сомнениями с собеседником. Тот только плечами пожал. И беспечно ответил:

– Да кто ж наперёд может знать, что будет? Хотя… Вон тут мне рассказывали об одной прорицательнице, что явилась среди южных степняков. Вот она, говорят, всё про всех наперёд знает. Может быть, тебе с ней встретиться?

– А что? Хорошие слова, – улыбнулась Най-эква. – Вот поживу у тебя недельку-другую, слетаю к провидице, а там и решу, что делать.

Вот так и была предрешена встреча огненной богини Севера Най-эквы с вёльвой и прорицательницей Фарной.

Глава 4. Любовь: цветы и плоды

2147 год до Р.Х., середина месяца белки по северному календарю (11 февраля)

* * *

Сон пришёл неожиданно.

В кромешной тьме заклубились облака чёрно-зелёного дыма, пробежались по ним мелкие зелёные молнии. А потом полыхнуло чем-то красным и оранжевым, словно в костре заиграли языки пламени. И на этом фоне проявилось лицо, обрамлённое огненно-рыжей шевелюрой и золотисто-рыжей бородкой. Спокойные правильные, волевые черты познавшего жизнь мужчины в возрасте близком к преклонному. От них веет мужеством и властью. Но при этом в лице чувствуется что-то хитрое, неуловимо лисье. В черных, словно угольки костра глазах, подтверждая это ощущение, мерцает лукавая искорка.

Тонкие губы, выразительно алеющие на бледном лице, шепчут что-то приятное. Кажется это слова любви… Он зовёт к себе. Да! Он любит её. Вот сейчас он протянет руки и обнимет стройный девичий стан.

Она ждёт этого, в предвкушении дрожит всем телом, протягивает руки навстречу…

Хлоп!

Видение исчезает. Руки бессильно падают на застеленное медвежьими шкурами ложе. Нереида Дорида открыла глаза.

В комнате темно. Но в этой мгле прорисовываются стоящие вдоль внешней стены мраморные ложа сестер. Сама стена, как и потолок, сделаны из толстенного горного хрусталя. А за ней – колыхаются холодные и мрачные ночные воды Чёрного моря.

Подводный замок Понта спит, погружённый в темноту и тишину. И только губы Дориды тихонько шепчут:

– Агни, милый Агни. Всё равно ты будешь моим. Пусть на краткий миг, но моим. Я своего добьюсь.

Веки девушки закрываются. Она вновь погружается в сон. Спящий на другом конце подводного замка бог огня из Дома Тримурти, один из членов Тримурти Великий семипламенный Агни о мечтах Дориды даже не подозревает.

* * *

Галатея поправила непослушную прядь серебристых волос и ещё раз погляделась в надраенный до зеркального состояния бронзовый щит, висящий на стене комнаты.

– Ох, девочки… Я жду – не дождусь, когда мы поедем гулять на берег, – слегка кокетничая, сообщила нереида своим сестрам.

Нежившиеся на застеленных медвежьими шкурами широких мраморных ложах Галена и Фетида тихо улыбнулись, а копавшаяся в своём сундучке в углу комнаты, Дорида громко хмыкнула и съязвила в ответ:

– Галатея вновь завела себе поклонника. И это опять пастух. На этот раз его зовут Хар. Говорят он от тебя без ума, Галатея.

Среброволосая нереида оторвалась от изучения собственного отражения в бронзовом щите и повернулась к обидчице. Глаза мстительно сузились, а поджавшиеся губы произнесли:

– Не дразни меня, Дорида, повторяя чужие шутки. Он всё-таки сын Тваштара, каков бы он ни был.

– Это он так говорит, – уточнила Дорида, надменно тряхнув своей рыжей шевелюрой, а потом поднялась во весь рост, повернулась к сестре и заявила. – Впрочем, в их племени немало сыновей Тваштара. Может быть, это и правда. Но кто такой Тваштар? Бог-кузнец в Доме Тримурти. Он даже в правящую троицу не входит. Ну, бессмертный. Ну, покровитель племени здешних горцев. Ну и что? Да будь он хоть сам Варуна, которого некоторые в степях называют раджой неба! Если бы его сын оказался таким волосатым дикарем и к тому же одноглазым, то неужели ты думаешь, происхождение могло бы скрасить его безобразие?

Галатея сморщила носик, словно унюхала что-то неприличное:

– Ни его волосатость, как ты выражаешься, ни дикость нисколько не портят его: все это свойственно мужчине. А что касается его глаза, то он потерял его в битве, но и одним может видеть не хуже, чем некоторые двумя.

Дорида в ответ широко улыбнулась:

– Кажется, Галатея, что не Хар[1] влюблен в тебя, а ты сама любишь его: ишь, как расхваливаешь.

Галена с Фетидой прыснули прикрыв прекрасные ротики ладошками. Галатея обожгла их гневным взглядом:

– Вовсе не люблю, но не переношу ваших грубых насмешек; и мне кажется, что вы делаете это просто из зависти! Ведь Хар счел самой красивой меня, а на вас даже не обратил внимания. Это-то вас и огорчает, так как доказывает, что я прекраснее вас и более достойна любви, а вами пренебрегают.

Дорида не осталась в долгу:

– Если пастуху с плохим зрением ты и показалась красивой, так неужели этому можно завидовать? Ведь в тебе ему нечего хвалить, разве что белизну кожи; да и это, я думаю, понравилось ему потому, что он постоянно возится с сыром и молоком. Ну и, конечно, всё, что их напоминает, он считает прекрасным.

Белоснежное лицо Галатеи стало пепельно-серым от злости:

– Моя неподражаемая белизна дала мне хоть этого поклонника, тогда как у вас нет никого – ни пастуха, ни моряка кому бы вы понравились.

Улыбки сползли с лиц Фетиды и Галены, а Дорида в ответ звонко рассмеялась. В это время в коридоре послышался топот босых ног. Плотный полог, закрывавший дверной проём в комнату девушек, откинулся, и внутрь влетела ещё одна нереида по имени Актея. Причёска растрёпана, глаза вытаращены, рот беззвучно открывается, как у рыбы. Все, разумеется, уставились на это странное явление.

Сделав пару глотков воздуха и ещё больше вытаращив глаза (хотя, куда бы уж больше-то?), Актея наконец-то выдавила из себя:

– К нам отец в гости прилетел…

Галатея тут же сникла. Отец – это хорошо. Давно с ним не виделись. Но свидание с таким загадочным мужчиной, как Хар – это же ещё лучше! И тут такая невезучесть…

– И что? Мы не поедем на берег? – тусклым голосом произнесла она и поглядела на хрустальный потолок комнаты.

Там за прочным и прозрачным слоем кристально-чистого горного хрусталя плескалась зеленоватая толща воды Чёрного моря. До поверхности не меньше двух десятков локтей, но судя по всему, там наверху царит ясное весеннее утро. Солнечные лучи пробивают сквозь слои воды и хрусталя, создавая в комнате нереид лишь лёгкий полумрак.

Актея вслед за сестрой поглядела на потолок, затем помотала головой:

– Нет. Дедушка и бабушка наоборот хотят сплавить нас на берег. Но с нами они не поедут. А обедать они будут с гостями.

– Ты имеешь в виду нашего отца и дядю Агни? Он там тоже будет? – заинтересованно спросила Дорида.

– Куда же он денется? Он уже неделю здесь живёт. Даже удивительно. И чего это бог огня из Дома Тримурти забыл в нашем дворце? Ладно бы Варуна – он бог воды. Ему здесь было бы привычнее, а тут Агни! Но я вообще-то не его имела в виду. Вместе с папой тётя Най из северного Дома прилетела. Представляете, радость-то какая!

– Вообще-то она тоже из огненных богов… – вставила своё слово Фетида.

– Да плевать на это! – возбудилась Актея. – Это же тётя Най! Она такая выдумщица! Помните как мы играли, когда она в последний раз у нас была?

Сёстры согласно закивали головами.

– Но мы всё-таки поедем на берег? – поинтересовалась Галатея.

Глаза Актеи прищурились, в них заиграли лукавые искорки:

– Если тебе невтерпёж увидеть своего одноглазого пастуха, так можешь не волноваться. Дедушка уже велел запрягать колесницы. Начинай сборы. Ох, Гала, погубят тебя одноглазые. Это уже второй на моей памяти. Ну, да это твоё дело. А вот для тех из нас (здесь присутствующих), кому интереснее встретиться с гостями, будет сделано исключение. Это плата за моё молчание. Так что ты, Гала, гляди не проболтайся остальным девчонкам, когда поедете гулять. А то сорвёшь гуляние.

– А мы-ы пойдё-ом к гостя-ам, – растягивая слова, Дорида вновь повернулась к своему сундучку и извлекла из него небольшой флакончик, вырезанный из куска горного хрусталя и заткнутый деревянной пробкой.

В сосуде плескалась какая-то тёмно-коричневая жидкость. Все дружно посмотрели на этот флакончик, ожидая от Дориды продолжения речи. Та не заставила себя долго ждать. Она повернулась к Галатее и, обнажая зубы в ослепительной улыбке, произнесла:

– Пастухи и моряки, говоришь, нами пренебрегают? Хм… Ну и ладно. Сегодня я стану любовницей бога огня, одного из правителей Золотого города!

Галатея опять посерела, Фетида и Галена рты открыли, а Актея от избытка эмоций ладони к покрасневшим щекам прижала.

– Дорка! Ты что, в Агни влюбилась? Ну, ты – дурёха…

– И что это за зелье? – поинтересовалась всегда спокойная и обычно молчаливая Галена. – Бога на всю жизнь не околдуешь. К тому же у него уже жена есть. И насколько я о ней слышала, не стоит с нею ссориться.

Дорида на это легкомысленно тряхнула рыжей гривой волос и ответила:

– Нет. С женой Агни я ссориться не собираюсь. Зелье всего неделю действовать будет. Но мне этого хватит. А супруга его, как я слышала, вовсе не против походов Агни налево. Вы-то мне поможете? Зелье в пиво подмешать надо. А остальное я сама сделаю. Там нужно будет и мне зелье выпить, а потом с возлюбленным взглядами встретиться…

– А если он поймёт, что его опоили, и заклинанием чары снимет? Да ещё скандал раздует. Дедушка Понт и бабушка Амфитрита нам потом такую жизнь устроят… – засомневалась Фетида.

– Это очень хорошее зелье, – успокоила сестёр Дорида. – Снять его может только сам зачарованный. Но он никогда на это не пойдёт. Какой же дурак от взаимной любви добровольно откажется?! А потом, когда любовь проходит, у него всё равно добрые чувства остаются. Так что расстаются после этого зелья всегда по-доброму. А боги или смертные – зелью всё равно. Ему все подвластны.

– Ох, Дорка, – вдохновлённо произнесла Актея, – ну, и рисковая же ты девка… [2]

_______________

[1] Хар, точнее было бы Харр (высокий). Одно из имён Одина. О́дин, или Во́тан – верховный бог в германо-скандинавской мифологии, отец и предводитель асов, сын Бора и Бестлы, внук Бури. Мудрец и шаман, знаток рун и сказов (саг), царь-жрец, колдун-воин, бог войны и победы, покровитель военной аристократии, хозяин Вальхаллы и повелитель валькирий. Супруга – Фригг. В соответствии с германо-скандинавскими эсхатологическими мифами, в день Рагнарёка Один будет убит чудовищным волком Фенриром.

[2] Сцены в хрустальным дворце написаны по мотивам «Морских разговоров» Лукиана Самосатского в переводе С. С. Лукьянова.

* * *

– Папка-а-а!!! – радостный визг Дориды эхом отразился от стен огромного тронного зала.

Нереида вихрем пролетела полсотни шагов, отделяющих вход с женской половины подводного дворца от центра зала, где в большом очаге пылал негасимый костёр. Чуть подпрыгнув, она повисла на шее отца. Нёр-ойка, которого здесь предпочитали звать Нереем, только встать успел с расстеленных у огня шкур, да обернуться к дочери.

– Папка! – возбуждённо зашептала на ухо Нерею Дорида. – Я так рада тебя видеть! Мне о многом так хочется с тобою поговорить!

– Поговорим, поговорим, время у нас будет. Я у вас месяцок поживу. А теперь позволь мне с твоими сёстрами поздороваться. Актею я уже видел, а вот на Фетиду с Галеной посмотрю с радостью, – прошептал в ответ отец, высвобождаясь из объятий.

Дорида чуть отступила в сторону, освобождая место приближающимся сёстрам.

– Доброе утро, дядя Агни, – полупоклоном поприветствовала она сидящего справа от Нерея гостя из Дома Тримурти.

Тот о чём-то беседовал с возлежавшим чуть дальше Понтом. Повернув голову к источнику шума он лишь улыбнулся и кивком головы ответил на приветствие нереиды. Опиравшийся же на локоть Понт, с интересом слушавший до этого приятеля, слегка поморщился.

– Доброе утро, дедушка! – улыбнулась ему Дорида, а Понт в ответ почему-то нахмурился.

– Доброе утро, бабушка! – это уже обращение к Амфитрите, которая устроилась у вытянутых вдоль костра ног мужа, а тот свободной правой рукой обнимал её за талию.

– Живи здоровой, Дорушка! – ответила Амфитрита.

– И тебе здоровья, бабушка, – прошептала Дорида.

Пару недель назад стало известно, что Амфитрита беремена. Это была сенсация. И дело, конечно, не в возрасте. Для богини что 50 лет, что 500, что 5000 – всё едино. Здоровье божественное. Зачать может просто по желанию. В том смысле, что никакие графики и циклы её не волнуют. Но есть проблема. Чтобы выносить ребёнка, приходится отказаться от всякой магии. Очень плохо она влияет на беременных, а переход в тонкое тело – это гарантированная смерть плода. Вот и получается, что Амфитрита сейчас не сильнее обычной смертной. Столь же беспомощна и беззащитна. И это нужно будет терпеть аж 9 месяцев! Нет. Что ни говори, а бабка заслуживает уважения.

Дорида повернулась, обошла сестёр, всё ещё щебечущих с отцом, и присев под бок расположившейся слева от Нерея Най-экве, прильнула к ней со словами:

– Я так рада, тётя Най, что ты к нам в гости наконец-то наведалась! С тобой так весело бывает! Поживи у нас подольше в этот раз. Ну, пожалуйста…

Богиня огня хмыкнула, массивной рукой обняла Дориду за плечи и прошептала ей на ухо:

– Ну, уж так и быть. Поживу подольше, коли просишь. Не выгоните?

– Ну, что, тюльки малолетние, навилялись хвостами? Напускали пузырей? Со всеми поздоровались? – раздался нарочито-серьёзный бас Понта. – Думаете, вас просто так сюда позвали? Нет, устрицы мохнатые. Бездельничать я вам не дам. Пока мы тут дела серьёзные обсуждаем, вы давайте нам у четвёртого очага обед сготовьте. Гостей накормить, напоить требуется. Вот вы нам и прислужите.

Девчонки оторвались от отца, кивнули деду и дружно направились в угол зала. Дорида ткнулась носом в огромную мягкую грудь Най-эквы, блеснула взглядом васильковых глаз, хитро улыбнулась, вскочила и побежала вслед за сёстрами. Очаг в этом помещении был не один. Помимо центрального по углам зала находилось ещё четыре поменьше. Вот к одному из них они и отправились. Всё необходимое для обеда там уже было. Слуги-водяные приготовили. Но дед их всех отправил в качестве охраны и прислуги на прогулку с нереидами. Видимо, не хотел, чтобы они слушали важные разговоры. Внучкам он доверял больше. Этим внучкам.

* * *

Времени прошло уже немало. Опробованы многие морские деликатесы, выпито по паре кубков тёмного ядрёного пива. Сидевшие у большого очага уже поменяли места. Нерей теперь увлечённо рассказывал отцу и матери о своей жизни и делах Дома Ена. А бог и богиня огня с энтузиазмом перемывали косточки общим знакомым.

Дорида посмотрела на эту идиллию и подумала: "Вот сейчас – самое то. Пора". Она наполнила два прекрасных золотых кубка пенящимся пивом, а потом рука тихо скользнула в мешочек, привешенный к поясу хитона. Мгновение, и на свет появляется заветный флакончик из горного хрусталя. Чувствуя себя воришкой в чужом доме девушка быстро добавляет тёмную жидкость из флакона в оба кубка. Сослуживший службу сосуд отправляется на прежнее место.

«Так. Теперь взять кубки, и – вперёд к большой Любви, – проносятся мысли в голове Дориды. – Подойти и сказать: «Дядя Агни, после печёной камбалы пить, наверное, очень хочется. Вот я тебе пива принесла». А Он скажет: «Благодарю тебя, детка. С пивом ты очень точно угадала». А как пить начнёт, я Ему скажу: «И я с тобой выпью». Кубок – к губам, а взгляд от Него не отрывать. После моих слов Он на меня посмотрит. Вот тут мы взглядами-то и встретимся».

Дорида подхватила по кубку в каждую руку и изящно покачивая бёдрами поплыла к большому очагу.

– Да ты пойми, – чуть захмелевшим голосом Агни втолковывал Най-экве почти что прописные истины. – Ну, должен же Понт в конце концов чью-то сторону принять. Когда мы с Дьяусом общий Дом разделили, он со своими ребятами на юг ушёл, а мы в степи на восток подались. Ну, ты это помнишь. Когда мы у владений вашего Дома появились. Кстати, Дьяус, говорят на горе Олимп обосновался. Не бывала там? Нет? Ну, и ладно. Не много потеряла. Горы – они везде горы. Холод, ветер и облака внизу. Говорят, Дьяус сейчас имя своё поменял. Его теперь Зевсом кличут. Ну, да не важно. Важно то, что при разделе Понт так ни один из Домов и не выбрал. Ни к нам не примкнул, ни к Дьяусу. И своего Дома не основал. Не порядок это. Вон по берегам Чёрного моря народ бегает и не знает теперь какому Дому молиться: то ли Дьяусу молиться, то ли наш Тримурти славить. А здесь на севере и на востоке от моря у нас серьёзные племена собраны. Даже Арьяпур, где раджа раджей обитает, недалеко от моря стоит. Нам эти места терять не хочется. А Понт смуту вносит. Он как бы сам по себе и только море его. Ага! А племена-то как раз от моря и зависят.

– Так тебя чё? Послали Понта уговорить в ваш Дом войти? – удивилась Най-эква.

– Ну, так! А поди докажи ему, что это необходимо…

– Э-э-э… – Дорида попыталась влезть в словесную паузу, но при этом сильно разволновалась и слегка спутала свои прежние словесные заготовки. – После печёной камбалы пить, наверное, очень хочется. Вот пива принесла…

Агни посмотрел с некоторым удивлением на кубки, но потом взгляд его прояснился и улыбка осветила его лицо:

– Благодарю тебя, детка. С пивом ты очень точно угадала.

"Прямо, как я думала, ответил, – удивилась мысленно Дорида. – Ну, слово в слово!"

Агни взял кубок и, закрыв от удовольствия глаза, стал смаковать тёмно-коричневую сладковато-горькую жидкость.

– Хорошее у Понта пиво. Пожалуй, и я с тобой выпью, – проговорила в этот момент Най-эква и в один миг забрала второй кубок из руки Дориды.

Агни поднял веки и уставился в зелёные очи Най-эквы.

– Вечной жизни тебе, Златобородый! – глядя ему в глаза, проговорила огненная женщина, пригубила кубок и стала неспешно наслаждаться прохладным напитком.

– Счастья тебе, Семипламенная, – ответил на пожелание Агни, а потом тихо добавил. – И любви…

Чёрные, словно угли костра глаза Агни, зелёные с золотистыми прожилками, словно морская вода под лучами солнца, очи Най-эквы. Незримые нити переплетённых взглядов свиваются в прочные узы, соединяющие души и сердца.

Миг, другой, третий… Ошарашенная произошедшим и перепуганная содеянным Дорида замерла, словно мраморная статуя, наблюдая за игрой вырвавшейся на свободу магической силы. Но, кажется, никто в зале не заметил случившегося.

Агни и Най-эква, словно по команде дружно закрыли глаза и повернулись в сторону очага.

Бог огня потряс головой:

– Да что же это?

Он встал и молча направился к выходу на мужскую половину дворца. Понт изумлённо глянул на него:

– Что-то случилось, Агни?

– Нет, нет. Всё в порядке. Я просто неважно себя чувствую, наверное, немного устал. Пойду полежу в своих покоях.

Понт от изумления только плечами пожал. Бессмертный себя неважно чувствует! Уж не простуду ли подхватил? Эк, выдумал! Ему ж, чтоб от любой болезни или слабости избавиться, только пожелать надо – всё исполнится. А он: полежу. Вот ведь шутник!

– Я, пожалуй, тоже у себя в покоях побуду. Путешествие у нас долгое было. Устала. Ты, извини, Понт. И ты, Амфитрита. Всё было хорошо. Благодарю за угощение, – встала и откланялась Най-эква, отправившись в противоположную от Агни сторону.

Дорида удивлённо шмыгнула носом и подумала: «Я чего-то не поняла. Оно что? Не подействовало?!»

* * *

Оставшись один, Агни почувствовал лютую неизъяснимую тоску, разрывающую грудь и затопляющую мозг тьмой пустоты, в которой рождаются желания и страсти.

Эти зелёные глаза… Бог огня взглянул в хрустальный потолок, над которым колыхалась толща морской воды. Пробивающиеся сквозь неё солнечные лучи делали её зелёной, с некоторой примесью жёлто-коричневого.

– Словно её глаза. И эти лучики, словно золотистые прожилки, – подумал Агни.

И вдруг он ощутил, что ему тесно здесь, в этих стенах на морской глубине. Ему надо туда – вверх!

Тело бога стало расти и при этом как бы истончаться, превращаясь в тень. И вот его уже не увидеть обычным взглядом простого смертного. И эта тень устремляется вверх сквозь хрустальный потолок, сквозь толщу вод.

Широко расставив руки, вращаясь вокруг своей оси, винтом прошёл Агни морскую воду и взлетел в небо. Полёт наполнял сердце бога энергией молодости и каким-то бесшабашным весельем. Локтях в ста над уровнем воды Агни остановился и завис в воздухе. Интуиция подсказала, что здесь что-то не так. Бог обострил магическое зрение и…

Те самые глаза… Она была совсем рядом и на той же высоте. И она видела его…

Две тени рванулись навстречу друг другу, переплелись, почти слившись воедино, закружились в безумном танце, постепенно приближаясь к берегу.

На берегу они вновь обрели плотные тела. Но как же они изменились! Вместо пожилой женщины необъёмных размеров на пляже стояла стройная и прекрасная лицом девушка, чью красоту можно сравнить лишь с нежным цветком эдельвейса или с утренней зарёй. Полупрозрачный голубой хитон смело облегал фигуру в нужных местах. От прежней Най-эквы остались лишь ярко-рыжие волосы да зелёные, словно морская вода, глаза.

А Агни вместо солидного бородатого старца стал молодым ещё безбородым парнем поистине божественного телосложения и облика. Лишь огненно-рыжие волосы, чёрные угольки глаз да нечто неуловимо лисье в лице выдавало в нём прежнего Агни.

Бог огня застенчиво улыбнулся:

– Я знаю тут поблизости одну пещерку… Здесь, конечно, снега уже нет, но всё-таки ещё прохладно. В наших-то краях сейчас вообще ещё зима. А в пещерке можно устроиться очень уютно…

* * *

2147 год до Р.Х., середина месяца белки по северному календарю (18 февраля)

* * *

Пещера, расположенная недалеко от моря, была невелика, но действительно уютна. В центре соорудили очаг, в котором всю неделю неугасимо пылал огонь. На застеленном медвежьими шкурами полу ногами к костру сидел обнажённый Агни. И привалившись спиной к стене пещеры, наблюдал за пляской пламени. Одной рукой он шевелил волосы на голове Най-эквы, а другой гладил её грудь. Обнажённая богиня лежала параллельно очагу, а колени возлюбленного использовала, как подушку. Это очень приятно, когда тёплая подушка шевелит тебе волосы и гладит грудь. Можно серьёзно подумать, глядя в покрытый трещинами каменный потолок, на котором пляшут отбрасываемые костром тени.

«Три дня. Три прекрасных дня безумной любви… Любви? Нет. Любовь – это нечто большее, нечто более серьёзное. Тут была страсть. Великая, всепоглощающая и всесжигающая страсть».

Богиня улыбнулась своим мыслям.

«Да. Со мною такого не случалось ни разу за те несколько тысяч лет, что я прожила на свете. Это было прекрасно. Жаль, что на четвёртый день Дорка призналась, что подлила зелья. Хотя… Что я сама этого не понимала? Ведь видела, как она тогда побледнела. Но мне на это плевать было. Всё равно. Это было восхитительно. Так и остальные дни тоже были лучшими в моей жизни. Нет. Признание Дорки ничего не изменило. Если бы мне дали выбор, я бы всё сделала вновь. Но всему приходит конец. Страсть угасает. Я это чувствую. Он, наверное, тоже. Сегодня последний день, а завтра надо расстаться…

Расстаться и всё? Нет. Я так не хочу. Пусть останется память. Пусть будет ребёнок. От Агни мне ничего не надо. Всё было прекрасно, но пусть он уходит. У него своя жизнь. А во мне останется маленький язычок этого безумного пламени.

Да. Завтра утром пусть уходит. А ко мне пусть позовёт Дорку. Волшбой мне пользоваться будет нельзя. А вот она мне дальше поможет. А заодно клятву с неё возьму, и с Амфитриты, и со всех нереид, и с Понта, чтобы не проговорились ребёнку, кто его отец. Незачем это остальным знать.

Пусть так и будет».

Най-эква изящно потянулась и по-кошачьи грациозно перевернулась, встав на четвереньки. Её лицо оказалось на уровне лица Агни. Глаза в глаза.

– О, бог мой! О, величайший из Великих! О, Семипламенный! – игриво промурлыкала богиня, зажмурив глаза и растягивая губы в сладчайшей улыбке. – А не продолжить ли нам наше прежнее развлечение?..

* * *

2147 год до Р.Х., тридцать седьмойдень месяца выдры по северному календарю (11 ноября)

* * *

Фарна подбросила хворост в очаг. Промозглая очень не доставляла ей удовольствия. За спиной на своей лежанке закашлялась бабушка.

– Фарна! Кхе-кхе… Солнышко моё! Подай мне водички. Кха-кха-кха… Никак не могу унять этот кашель, кха… Провалиться бы ему через семь подвалов! Что-то совсем плохо мне, девочка моя… Кха-кха-кха-кха…

Откашлявшись, бабушка в изнеможении откинулась на служившую ей подушкой свёрнутую старую медвежью шкуру. Фарна взяла берестяную кружечку и зачерпнула водицы из недавно принесённой с ручья бадейки.

– Вот, бабушка, выпей, – с сочувствием в голосе произнесла девушка, опускаясь на колени перед старушкой.

Бабушка попыталась подняться, но её опять забил кашель. Она вдруг застонала схватилась за грудь и упала вновь на ложе. Судорога пробежалась по изборождённому морщинами лицу, а потом оно внезапно упокоилось. Бабушка затихла. Она больше не дышала.

– Бабушка! – в ужасе воскликнула Фарна.

В тот же миг словно молния ударила по глазам провидицы. В опустившейся после на мир тьме она увидела лицо младенца. Круглое личико, бессмысленно голубые глаза. Губы его неестественно для младенца растянулись в ядовитой усмешке и девушка услышала тихое слово:

– Жди…

Мир для Фарны опять погрузился во тьму. Из ослепших глаз потекли кровавые слёзы.

* * *

– Уа-уа-уа!!! – заливался в злом плаче ребёнок.

– Ишь, а глазки-то у нас какие голубые! А какой ты рыженький-то! Ну, прямо в папу с мамой пошёл, – морская богиня с улыбкой разглядывала новорождённого.

– Уа-уа-уа!!!

– Амфитрита! Ты поклялась! – сурово одёрнула её отдыхающая от только что пережитых родов Най-эква.

– Уа-уа-уа!!!

– На-ка, Фетида, подержи малыша, – морская богиня передала свёрток пелёнок с ребёнком своей внучке и обратилась к богине огня. – А ты не переживай. Тайну мы сохраним. Если он и узнает про отца, так не от нас. А вот лучше скажи, как ты его назовёшь?

Младенец, почувствовав новую няньку, наконец-то замолк.

– Пока пусть будет Лодур.

– Лодур? Растущий? Будет хорошая компания моему Тритону. Ровесники. Три недели – это не разница. И нам с ними пока проще будет. Но Лодур – это по-нашему. А почему не на твоём языке?

– Я туда не собираюсь возвращаться… Никогда.

– Ну, и правильно. Будем вместе Лодура с Тритоном воспитывать. Ты, Лодур, согласен?

– Лодур, ты слышишь, тебя зовут Лодур, – начала сюсюкать и стоить умильную рожицу Фетида.

Она с интересом рассматривала круглое личико младенца, вглядываясь в бессмысленно-голубые глаза мальчика. Вдруг что-то переменилось в его лице. Глаза приобрели осмысленное выражение, в них промелькнула искорка хитрости. И левый глаз неожиданно подмигнул Фетиде.

Нереида замерла, дыхание у неё перехватило. И тут словно чёрная молния ударила в мозг нимфы. Сознание помрачилось. Мир перед глазами Фетиды окутала тьма…

День. Свет. Внизу Фетида видит странный город. Горы. Скалы, как кубики. А в них выбиты пещеры, в которых живут люди. Внизу проложены дороги. Каменные дороги. По бокам их растут деревья. Лето. На деревьях листва. По дорогам идут люди. Много людей. Очень много людей. Разве бывает ТАК МНОГО людей?

Далеко впереди вспыхивает огонь. Огненный шар поднимается от земли. Под шаром чёрная ножка, словно у гриба-поганки. Даже воротничок имеется.

Ветер. Сильный ветер, сбивающий людей с ног, сносящий скалы, словно пушинки. Ветер от огненного гриба.

Свет. Свет заполняет всё вокруг.

Жар. Нестерпимый, мучительный, уничтожающий всё на своём пути. Это конец. Конец всего мира!

Тьма. Чёрная непроглядная тьма.

Кто-то шлёпает Фетиду по щекам. Она открывает глаза. Бабушка Амфитрита.

– Ух, напугала ты нас. Хорошо хоть ко мне магия уже вернулась. Я и тебя и Лодура подхватить успела. Что с тобой, внученька?

Фетида с опаской смотрит в сторону. Там Дорида баюкает младенца. Фетиде видно его лицо в профиль. Лицо слегка поворачивается к ней и младенец подмигивает левым глазом.

Фетида бледнеет и медленно отворачивается:

– Ничего, бабушка. Наверное, слишком переволновалась…

* * *

Безымянная сущность, живущая на путях мёртвых, веселилась от души.

«Да. Этот мальчик далеко пойдёт. Пожалуй, я ему чуть позже раскрою прорицание про Фетиду. Может быть, вместе они устроят Рагнарёк раньше, чем через четыре тысячи лет».

* * *

Глава 5. Яблочко от яблони. Первое разочарование

2140 год до Р.Х., последний день месяца горностая по северному календарю (22 июня)

* * *

Треск ломающихся веток заставил мальчишку обернуться. Он недовольно сморщил мордашку. Густая каштановая шевелюра, хитрые карие глаза, остренький носик на почти треугольном лице придавали ему сильную схожесть с лисёнком.

– Тритон, тише! Они скоро появятся. Не дай боги, Галатея нас здесь застукает. Как пить дать – за уши отдерёт.

Источником треска был продирающийся через кустарник склона ровесник первого мальчика. Со спины их вообще за близнецов можно было бы принять. Одинаково хорошо сложенные фигуры, если такое, конечно, можно сказать о мальчишках шести-семи лет, одинаковый рост, одинаковое физическое развитие. Даже идеально белые ещё несколько часов назад хитоны были из одинаково превосходной ткани и украшены одинаково бесподобной золотой вышивкой по нижнему краю.

Вот лица у них заметно различались. Второй мальчик хоть и был также кудряв, как первый, но волосы у него были цвета спелой пшеницы, глаза – цвета ясного весеннего неба, а правильные и практически совершенные черты лица не давали возможности сравнить его ни с кем из животных.

– Отстань, Лодур. Я тебе не уж, чтоб без шума между веток ползать. И не дёргайся, не услышат. Они ещё далеко. Успеем спрятаться.

– А если не успеем? Да ты чего встал-то? Быстрее говорю! Давай сюда лапу.

Лодур подал приятелю руку и вытащил его из кустарника на небольшую свободную от растений площадку перед пещерой.

– Пошли прятаться. Там у входа шкуры лежат. Их давно никто не трогал. Под них и залезем. Зароемся, как камбала в песок. А если что, оттуда сбежать легче. Да не грохочи ты так своими сандалиями!

* * *

Галатея пришла на свидание раньше возлюбленного. Она хотела приготовить место встречи. Зажгла огонь в очаге, развесила на стенах волшебные светящиеся ровным лунным светом шарики, от которых в тёмной пещере становилось светло, как на лесной поляне в полнолуние.

На чистом гладком камне посреди очага жарился хороший кусок оленины. А у стены, рядом с ложем, застеленным новыми шкурами, стояли два кувшинчика с превосходным медовым напитком.

Надо бы ещё выкинуть старые шкуры, что кучей валяются у входа, но уже поздно. Там снаружи слышны шаги любимого Хара. Тихие, пружинистые и очень уверенные.

Сильная рука откинула полог, и в пещеру пошёл молодой высокий мужчина, одетый во всё чёрное. Длинные чёрные волосы, солидная чёрная борода. И на лице повязка из чёрной ткани, закрывающая левый глаз. В руке он держал посох, который небрежно бросил на шкуры около входа.

Увесистая жердина ощутимо стукнула по хребтам обоих малолетних шпионов и с негромким стуком скатилась прямо под нос Лодуру. Мальчишки вздрогнули от неожиданности, но смогли сдержать крики. А взрослым, к счастью, не было дела до шкур у входа.

– Любимая моя! – патетически заявил Хар. – Дай я тебя обниму! Я три дня шёл к тебе, чтобы увидеть тебя! Душа моя истосковалась по тебе, дорогая моя! Ты узнала, что я просил?

Голос мужчины звучал как-то натянуто. Словно бы он не с любимой говорил, а перед публикой лицедействовал. Пожалуй, только последний вопрос был ему действительно интересен. Но Галатея, ослеплённая своими чувствами, ничего этого не слышала и слышать не хотела. Кроме слов «любимая», «дорогая», «обниму» она ничего не воспринимала. Девушка бросилась на шею Хару и начала страстно целовать его. Тот ответил ей пару раз и отстранил от себя на расстояние вытянутой руки. Натужно улыбнулся и ещё раз повторил:

– Так ты узнала, что я просил?

Галатея радостно кивнула.

– Да, милый. Я узнала. Когда дедушка сотворил первых водяных коней… Ну, ты знаешь, что ни у кого нет таких резвых и сильных коней, как у моего деда и таких славных кобылиц, дающих столько молока, что мы даже не режем их на мясо! Так вот. Когда дедушка создавал первых четырёх кобылиц и двух жеребцов, он создал ещё одного конька. Это было странное существо. У него были длинные уши и горбатая спина. Целых два горба на спине. Он чем-то похож на верблюда. Не видел никогда? А я видела на южном берегу. Там караван из дальних стран проходил, а мы с девчонками как раз у берега плавали…

– Любовь моя, не отвлекайся, – прервал эти воспоминания мужчина. – Ближе к делу.

– Да, – кивнула Галатея. – Этот конёк ещё был маленький. Тебе по пояс примерно. Дедушка так показывал. И главной особенностью его было то, что он безошибочно мог определять место, где может родиться новый бессмертный. И за считанные мгновения доставить туда своего господина. Этого конька дедушка создал, чтобы помочь папе получить бессмертие.

– Так вот как Нерей стал богом в 15 лет, – надменно усмехнулся Хар. – А говорили, что он такой умный, мол, сам всего добился…

– Нет. Дедушка папе не смог помочь. Они допустили ошибку. В ночь испытания конёк оказался рядом с костром. У него оказалась одна странная особенность. Ему нельзя давать угли костра.

– Как это давать угли? – удивился Хар.

– А вот так. Нажрался он углей горящих и превратился в огромного злобного вороного жеребца. Такого сильного, что трое слуг удержать не смогли. Вырвался он на свободу и больше ни дед, ни отец его не видели. Появляются иногда слухи, что то тут, то там по ночам является вороной жеребец великанских размеров с огненной гривой и топчет поля пшеницы. Любит он пшеничку пожрать. Нет бы ячмень. Так он что поценнее выбирает. Но при этом больше вытопчет, чем съест.

– М-да…– мужчина задумчиво почесал бороду. – Значит, даже Нерею это не помогло. М-да… Такое чудище и не поймаешь. А если и поймаешь, как его назад в конька превратить? Не заставишь же его угли выблёвывать? А без того, какой толк в той зверюге?

– Есть одно средство, любимый! Когда-то господин форм Тваштар сделал чудесную уздечку для моего деда. Таких во всём мире больше нет. Если хватит тебе сил поймать того жеребца, усидеть на нём, да уздечку на него накинуть, обернётся он вновь коньком горбатым. Кстати, быстро выяснилось, что та уздечка может смирять не только чудо-жеребца, но и вообще любых непослушных коней…

Губы Хара расплылись в довольной улыбке. Он подошёл к девушке, обнял её, поцеловал в губы и спросил:

– И где же Понт хранит эту чудесную вещь?

– Нигде, – простодушно ответила девушка.

– Не понял…

– Он её подарил радже раджей. Это ещё несколько веков назад случилось. Думаю, у них она и хранится. Вещь-то в хозяйстве полезная.

– Хм… Да. Пожалуй, можно будет в Арьяпуре поинтересоваться. И полей-то с пшеницей не так уж много в наших краях… Редко кто такое богатство сеет. Молодец, рыбка моя. А теперь прощай. Надеюсь, мы с тобой больше не увидимся.

– То есть, как это, Хар? – остолбенела Галатея. – Что это значит?

– Всё просто, креветочка моя, белогрудая. Устал я от тебя за эти годы. Столько лет ждать, когда ты мне секрет бессмертия добудешь! Ублажать-целовать тебя, селёдку безмозглую. Нет. Это, право, выше моих сил. Не могу больше. Да и не нужно, – Хар довольно улыбнулся и повернулся к выходу.

Смысл сказанного постепенно доходил до Галатеи, разъедая мозг и зажигая в груди ненависть.

– Стой! – крикнула она в спину уходящему. – Разве такое достойно сына Тваштара? Неужели ты думаешь, что мой дед не отомстит за меня?

Мужчина обернулся. Рот его исказился в презрительной ухмылке:

– Только такая дура, как ты могла думать, что я назову своё настоящее имя и своих настоящих родителей. Иди! Позови дедушку! Пусть слетают к Тваштару и опозорят тебя! То-то сыновья Тваштара повеселятся, когда ты среди них не найдёшь своего любимого Хара! Ах, да! Ещё не забудь перед этим попросить дедушку вернуть тебе девственность! Он это умеет. Любую шлюху в девственницу превратит. Только слово скажет! И не зови меня Хар. Зови меня Игг!

– Мерзавец!!! Игг – ясень? Пенёк ты с глазами! Башка деревянная! Истукан бесчувственный! Предатель! Я тебе, ублюдок, глаз твой единственный выцарапаю! – с этими словами нереида, словно тигрица бросилась на бывшего возлюбленного, действительно пытаясь вцепиться ему в единственный глаз.

Хар однако успел выставить вперёд руки. Пальцы Галатеи лишь слегка царапнули по лицу мужчины, но ухватились за повязку. Хар с силой оттолкнул нереиду. Повязка затрещала, лопнула и осталась в руке Галатеи. Сама же нереида не удержалась на ногах и плюхнулась задницей на ложе, застеленное ворохом мягких шкур.

– О, боги! – воскликнула Галатея, глядя на поцарапанное лицо бывшего любовника. – У тебя два глаза! Ты и в этом солгал мне!

Тот, кто назвал себя Харом, надменно захохотал, глядя на униженную им женщину. Он развернулся, и взялся за лежащий у выхода посох. Наблюдавший за происходящим из-под шкур Лодур, увидел сильную, но изящную руку. Длинные, цепкие пальцы с ровными гладкими трапециевидными ногтями. И на запястье с внешней стороны – маленькое – размером с набухшую берёзовую почку – тёмно-коричневое родимое пятнышко. Рука подняла посох, поднялся полог, пропуская в пещеру солнечные лучи. Звук лёгких упругих шагов удалялся по горной тропе.

– Чтоб тебе тысячу лет ходить одноглазым, – сквозь слёзы пробормотала ему в спину своё проклятие Галатея.

Она ещё немного посидела на ложе, повсхлипывала, пошмыгала носом, размазала по лицу не прекращающие катиться слёзы, встала и пошла вон из пещеры. Шла по берегу медленно, жалобно поскуливая, и временами пытаясь вытереть мокрыми уже руками столь же мокрые щёки. Зайдя по колено в полосу прибоя, вытащила из мешочка, висящего на поясе маленький флакончик, выдолбленный из горного хрусталя. В нём плескалась ярко-зелёная маслянистая жидкость. Галатея откупорила пробку флакона, выпила из него глоток зелья, и убрала сосуд на прежнее место. Через несколько мгновений тело её засветилось, затуманилось и она упала в воду. В прибрежных волнах мелькнули обнажённые девичьи плечи, затем чешуйчатый русалочий хвост. И всё. Будто бы и не было здесь никого.

А в пещере в это время мальчишки выползли из-под шкур.

Тритон принюхался:

– Чем это здесь запахло?

– Ха! Так вон же в очаге мясо горит! Забыли про него. Ну, ничего, сейчас мы его спасём. Хороший кусок-то. И подгорел совсем немного, – Лодур схватил приготовленные ещё нереидой палочки и стал вытаскивать мясо из очага.

Но детские руки были коротковаты и кусок плюхнулся прямо в огонь.

– Вот ведь напасть!

– Плюнь на него, – посоветовал Тритон. – Пусть будет жертвой огненным богам. – А нам надо за Галатеей последить. Видишь, как её обидели! Помочь бы чем…

– Да чем ты ей поможешь? – удивился Лодур. – Разве что этого Хара прибить? Но, боюсь, у нас не получится.

– Она плакать будет. Долго. Жалко мне её, – задумчиво произнёс Тритон.

– Хэ! А у твоей мамы Амфитриты сундучок есть с зельями. Я как-то к ней в покои пробирался и в него заглядывал. Там на одном пузырьке улыбка нарисована. Это, наверное, веселящее зелье. Давай мы у бабушки его утащим и Галатейке дадим. Вот она и перестанет плакать! – радостно заявил Лодур.

– Идёт! Побежали скорее! Пока наши мамы не вернулись. Галатейка-то уже, наверное, домой плывёт.

Мальчишки бегом понеслись по тропе к морю. А там достали из поясных мешочков пузырьки с зелёной жидкостью, сделали по глотку. И через несколько мгновений в волнах прибоя мелькнули два хвоста большущих рыбин.

* * *

– Вот тупица-то я, – думал Хар, – бредя по тропинке, поднимающейся в горы. – И чего это я взбеленился? Ушёл бы по-тихому и дело с концом. Зачем скандал устроил? Хотя… Она ведь знала, что я сын Тваштара. И на кой ляд я ей об этом при встрече рассказал? Да ещё и одно из имён своих назвал. Покрасоваться захотел, конская башка! Ну, ладно. Теперь она меня у Тваштара искать не будет. Дело сделано. Осталось только вороного жеребца найти. А уж я-то с ним справлюсь. И буду бессмертным! Надоело на побегушках у отца быть.

Тропа завернула за огромный валун, и Хар с облегчением вздохнул. Перед ним стоял его конь. Подарок самого Тваштара. Удивительный, странный и волшебный. Ослепительно белый, с гривой длиннее человеческого локтя. С тремя ногами: две сзади и одна широкая спереди. И с настоящими могучими крыльями!

Лагты Дзуар, «бог мужчин» – так завали Хара дома отец и братья, хотя богом-то на он как раз и не был. Так, местный покровитель воинов и странников. И это его совсем не утраивало. Хар хотел быть богом.

* * *

В подводном замке всё было ожидаемо. Галатея рыдала в своих покоях в окружении утешающих её Галены, Фетиды, Актеи и хмуро взирающей на всё это действо Дориды. Несчастная нереида сквозь потоки слёз рассказывала, какой мерзавец этот одноглазый Хар, который и не Хар вовсе и даже не одноглазый! И как этот ублюдок, который даже и не сын Тваштара, подло с нею обошелся! А что он говорил при последней встрече!

Впрочем, про интерес этого молодого человека к бессмертию и уздечке Понта Галатея ни словом не обмолвилась.

– Галатейка! Галатейка! Мы знаем, чем тебе помочь! – влетел в комнату нереид Тритон.

– Да! Мы не хотим, чтобы ты плакала! – зазвенел сзади голос Лодура, протягивающего навстречу безутешной нереиде руку с зажатым в ней флаконом с бледно-сиреневой жидкостью. – Вот! На этом зелье нарисована улыбка. Ты перестанешь плакать!

Мальчишка вытащил пробку из флакона, но перед тем, как отдать его Галатее, нюхнул сам.

Комната почему-то закружилась вокруг Лодура, пол начал уходить из-под ног, а свет – гаснуть, погружая окружающий мир во мрак. Мальчик почувствовал, что падает лицом вниз.

– О, боги! Это ж зелье умирающей луны! – этот дикий крик Галены был последними словами, что услышал Лодур.

Столкновение с мраморными плитами пола он воспринял, как ярчайшую вспышку, после которой мир для него перестал существовать.

* * *

Лодур вынырнул из тьмы неожиданно. Наверное, его разбудил мерный рокот речи Понта.

– Всё хорошо, Най. Ему очень повезло, что он лишь понюхал эту отраву. Сама знаешь, зелью умирающей луны даже боги не всегда противостоять могут. А тут шестилетняя малявка… Это же надо, спутать знак луны с улыбкой! Хорошо хоть я рядом оказался. Но, Най, ты должна знать. Могут быть неприятные последствия. Тут даже вмешательство бога не помогает. Через десять, через двадцать, в лучшем случае через тридцать лет могут возникнуть проблемы. Ты знаешь симптомы. Береги его… М-да… И шрам на лбу, наверное, останется. Здесь не только шишка от удара об пол. Здесь и метка тьмы…

– Да, Понт, я всё знаю. Мы что-нибудь придумаем. У нас есть время, – ответила Най-эква.

Лодур слушал их, не шевелясь, не открывая глаз и даже не дыша.

Тяжёлые шаги Понта, трепыхание дверного полога… Бог моря ушёл. Осталась только мать. Лодур зашевелился.

– Огонёчек ты мой! Очнулся, родимый?

Малыш открыл глаза. Милое, самое красивое на свете, хоть и залитое слезами лицо матери, склонившейся над ним.

– Мама, – тихо шепчут губы Лодура. – Я тебя люблю. Ты ведь меня не оставишь?

– Конечно, не оставлю!

– Мама, ты не бросай меня. Будь со мною всегда. Всегда-всегда.

Заплаканное лицо озаряется улыбкой.

– Да, сынок, я буду с тобою всегда.

Детские ручки обвивают шею матери. Странное тепло с ощущением безмерной доброты заполняют душу Лодура.

* * *

Безымянная сущность, обитающая на путях мёртвых, была в ужасе. Она не видела будущего. Она не могла просчитать вероятностные линии этого мальчишки.

«Что он такое сделал? Как такое возможно? Неужели… Неужели это так на него объятья с матерью подействовали? Это не возможно! Этого нельзя допустить! Так. Надо всё хорошенько обдумать. И только после этого я приму решение. Малец подождёт. Если такое повторится, он может быть очень опасен. Ещё ни разу такого не случалось, чтобы я не могла просчитать несколько вероятностей чьей-то судьбы. Такое впервые. И это мне не нравится. Совсем не нравится. А потому, голубушка Най, тебе придётся расстаться с сыном».

* * *

2140 год до Р.Х., третий день месяца росомахи по северному календарю (25 июня)

* * *

– Что это ты сегодня, Лодур, на камушке сидишь, а не плаваешь вместе со всем? – с надменной улыбкой произнесла среброкудрая Кимотоя и презрительно окинула взглядом маленькую мальчишескую фигурку, пристроившуюся на огромном валуне, выпирающем из воды у самого берега.

Мальчишка обернулся на голос нереиды, скорчив недовольную физиономию. Недолюбливал он эту белобрысую зазнайку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.