Лера Грин
"Акушеры". Первый сезон

Дорогим коллегам с любовью посвящяется.

1

– Почему не на всех колпаки?! – прогремела Ирина Фердинандовна, и несколько колпаков тут же водрузились на светлые головы.

Ординаторская была маленькой и квадратной. Зелёный диван, больше напоминающий медицинскую кушетку со спинкой, и три рабочих стола – всё, что в ней умещалось. Меньше был только кабинет заведующей за стеной. В него входила сама Ирина Фердинандовна и какой-нибудь счастливчик, вызванный на ковёр.

Заведующая была акушером до мозга костей. Потная, румяная, с выбивающимися из-под шапочки лимонными волосами, она металась по родовому залу и напоминала сталевара у мартеновской печи и дирижёра симфонического оркестра одновременно. В её движениях были мощь, размах и, несомненно, искусство. Слушались её все вокруг: акушерки, коллеги и даже анестезиологи, которые, как известно, не слушаются никого. Но только не в случае с Ириной Фердинандовной.

Казалось, что даже скальпели и зажимы выполняют её приказания, стоит ей только повернуть голову в их сторону. Что уж говорить о молодых ординаторах… Именно они были объектом постоянной и неусыпной заботы.

Ирина Фердинандовна заведовала отделением патологии беременности и по праву считала его одним из самых важных в родильном доме. «Вся стратегия определяется в отделении патологии!» – говорила она. Попробовал бы кто-нибудь с этим поспорить.

Ординаторов, согласно графику «ротировали» по всем этажам и отделениям. На сегодняшний день они пребывали в вотчине Ирины Фердинандовны. И она уж точно знала, что с ними делать. После краткой планёрки предстояла мини-лекция. Заведующая проводила их один раз в неделю или чаще. По настроению.

Несколько девушек и юношей, которые только что чувствовали себя вполне вольготно, вытянули шеи из белых халатов и притихли.

– Тетради для записей приготовили? – взгляд Фердинандовны пронизывал насквозь.

Ответом были мелкие кивки и недружное мычание.

– Резус-конфликт! – объявила заведующая.

Невозможно было разобрать: это тема лекции или ультиматум. Разбор «косяков» проходил гораздо чаще мини-лекций, точнее, каждый день. И далеко не всегда виновника вызывали в соседний кабинет. Зачастую, экзекуции случались не сходя с места. На зведующая заняла свободный стол, положила перед собой толстую папку и надела очки. Это всё-таки склоняло в пользу первого варианта, и все выдохнули.

Неизвестно, сколько бы ещё продолжался спич Ирины Фердинандовны, но в дверях показалась старшая акушерка со словами: «Вас вызывают в операционную!»

– Завтра спрошу всех до единого! – лавируя между столами и диваном пообещала заведующая и скрылась вслед за старшей акушеркой.

Рослый парень в очках скомкал только что собственноручно исписанный лист и, прищурив один глаз, сразмаху отправил его в мусорное ведро. Раздался дружный хохот. Сосед, тоже не из мелких, попытался снять с товарища очки, но тут же получил отпор:

– Э, не трогай! Очки только умным выдают! Видишь, у меня и у Васи!

Вася сидел на зелёном диване в окружении девочек и мило улыбался. Он тоже был довольно высок, но рыхловат формами в женских местах. Представить Васю акушером было невозможно. Неспешный и основательный, он годился для какой-нибудь научной деятельности. Но династия – дело серьёзное. Васина мама и даже бабушка были акушерами, а вот сестра вообще не пошла в медицинский, поэтому Васе было не отвертеться. Мама его была человеком известным и работала теперь за границей, поэтому попросила всех своих знакомых коллег за Васей «присмотреть» и «обучить». Те старались и таскали его за собой в операционную. Вася вздыхал и шёл.

Симпатичная блондинка в зелёных шлёпанцах на платформе бодро вошла в ординаторскую.

– Всем привет! А я с дежурства! Всю ночь оперировали! У меня две ассистенции и одна своя операция! – отрапортовала она.

В отличие от старших коллег, «не спать всю ночь» для ординаторов было почётно и являлось показателем личной эффективности.

Мальвина – так звали блондинку – среди всей вновь набранной молодой команды занимала первое место по дежурствам, ассистенциям и самостоятельным операциям. Не только у ровесников, но и у всего коллектива родильного дома мнение о ней сложилось противоречивое: одни её уважали, другие относились снисходительно, а третьи с трудом переносили. Завидев возле операционной или родовой зелёные тапочки, некоторые старались ретироваться. Никакой династии, в отличие от Васи, у Мальвины не было, но своей активностью и напором она понравилась начмеду, и та оказывала ей негласное покровительство. Ну, как минимум, чаще других ставила на плановые операции.

2

– А поесть у вас что-нибудь найдется? – бодро продолжала Мальвина.

Энергетический заряд после ночного дежурства всё ещё работал, и она была готова к новым свершениям. Покрутившись на одной ноге и не дождавшись ответа, она совсем было собралась уходить. В этот момент Вася – мастер отсроченной реакцией на текущие события, неожиданно вспомнил:

– Саня, а я ведь торт принёс!

– Так чего же ты молчал?! Я тут голодаю! – обрадовалась Мальвина, несмотря на то, что обратился Вася совсем не к ней.

Саней звали парня, который недавно и безуспешно пытался примерить очки для умных. Торт они с Васей задолжали Ирине Фердинандовне за то, что та пошла «повисеть на зеркалах» на операции кесарева сечения. Ребёнка извлекли на седьмой минуте, что было вполне удовлетворительно. Но, как сказала Ирина Фердинандовна, ей это далось «как минус пять лет жизни!»

Вася засеменил к маленькому холодильнику.

– Вася, погоди! А как же Ирина Фердинандовна?! – спохватился Саня. – Она же спросит про торт!

– Так вернётся и тоже поест! – пришла на выручку Мальвина.

На самом деле, вариант «вернётся и тоже поест» смущал всех, кроме Мальвины, но сладкого все-таки хотелось больше. В общем, Вася достал тот самый торт, и все уселись в круговую, приготовив по ложке и кружке. Вася торжественно снял крышку, но всё та же Мальвина, не потерявшая бдительность после дежурства, воскликнула:

– Кто это?!

– Ой, букашка… – то ли обрадовался, то ли смутился Вася.

В самом центре торта, возле жёлтой розочки, сидела настоящая маленькая букашка.

– Вася!!! Где ты взял этот торт?! – почти одновременно спросили все.

Сильнее других был возмущен Саня, потому что он сдавал деньги. Оправдания звучали бы слабо и неуместно, но Вася всё равно попытался:

– Да черт его знает… А, может, она из холодильника туда заползла, а?

– В одном нам повезло точно: Фердинандовне не досталось! – похопал товарища по плечу Саня.

– Да как же так, а? – продолжал сокрушаться Вася.

– Я бы попросила с вас торт за спасение, но, пожалуй, не стану рисковать… – заявила Мальвина. – Хотя бы просто налейте чаю!

Вася снова засеменил, продолжая оправдываться. На сей раз за чайником. Мальвина, со взгядом и профилем Нефертити, сидела на почетном месте и покачивала ногой в зелёном тапочке.

3

Несмотря на почтенный возраст, Палыча редко кто называл по имени отчеству. Он был своим человеком и в кабинете начальства, и в дежурке акушерок и в компании молодых ординаторов. Сухой и подтянутый, с желтоватым, но всегда идеально выбритым лицом, Палыч носил накрахмаленный халат и приятно пах. Он утверждал, что живёт один, но всегда ухоженный внешний вид вызывал как сомнения так и надежды у незамужних ровесниц. С женой Палыч расстался много лет назад, справедливо поделив имущество. Это не мешало ей раз в неделю убирать его квартиру за оплату по договорённости.

Гибкость натуры позволяла Палычу служить на посту терапевта и диетврача роддома одновременно последние … лет. Смена власти и кадрового состава никогда его не касались, и «снимать пробу» в пищеблок он ходил законно и регулярно.

Палыч никогда ни с кем не конфликтовал, хоть и позволял себе обращаться на грани фамильярности что с родильницей, что с главным врачом. У него это выходило мило и безобидно. Шутки и анекдоты Палыча были на языке и на слуху у всего персонала. За многолетнюю службу, да и просто по-стариковски, он повторял их бессчетное количество раз.

Палыч появился в ординаторской в тот самый момент, когда Вася пытался исправить непоправимое.

– Прекрасная Мальвина, владычица сердец! – пропел Палыч, приобнял девушку в зеленых тапочках и прошептал окончание фразы ей на ухо.

Известную строчку он посвящал любой женщине, которая попадалась на его пути и в данный момент, по мнению Палыча, соответствовала её содержанию. Менялось только имя.

– Ты в своём репертуаре, Палыч! – кокетливо приняла подачу Мальвина.

– А где начальница? – спросил Палыч, имея в виду Ирину Фердинандовну.

– В операционную вызвали.

– Ну, однакось, кто тут у вас на осмотр? – продолжал Палыч.

– Вот, десять историй приготовили. Две с сахарным диабетом.

– Десять?! Да это же уму непостижимо! Ещё и с диабетом! – воздел руки к потолку Палыч. – Пока чаю не попью – с места не сдвинусь!

– С диабетом Ирина Фердинандовна просила вперед посмотреть, – уточнил Вася мягко. – Они обе в одиннадцатой палате.

– Ну давайте-с их сюда. Что с вами поделаешь. Но сначала непременно чай!

Зная привычки старого терапевта, одна из девушек уже несла Палычу чай и конфетку.

– В работу, как говорится, входить надо медленно, а выходить – быстро! – скаламбурил Палыч и сам расхохотался.

В обед предстоял обход заведующей, и не было никакой надежды получить снисхождение.

Палыч же невозмутимо пил чай и продолжал флиртовать с девушками, отвлекая их от медицинской документации.

4

Ирину Фердинандовну никогда не вызывали, не имея на то серьёзных оснований. Хоть она и считала себя «демократичным» руководителем, больше такое определение в голову ни одному человеку в родильном доме не приходило. Причём, независимо от табеля о рангах.

С самого утра, а точнее с предыдущей смены, в операционной было жарко. Мальвина ничуть не приукрасила, сказав «оперировали всю ночь». У анестезиологов с недавних пор сложилось поверье: дежурят зеленые тапочки – жди беды! В том смысле, что поспать точно не удастся. Рожениц подвозить будут ровно до того часа, пока не закончится смена Мальвины. Однако дежурство давно закончилась, а аврал продолжался. И заступивший на смену анестезиолог был уже на взводе. А всё потому, что было нечто похуже зеленых тапочек: плановая операция Профессора!

Взрослые дяди с многолетним опытом работы в отделении анестезиологии и реанимации, как дети, придумывали любую «отмазку», чтобы только их не угораздило давать наркоз «сперматозоиду». Так они называли между собой Профессора.

Шла двадцатая минута наркоза. В операционной толпилась куча народу. Студенты стояли на почтительном расстоянии от операционного стола, пытаясь что-нибудь разглядеть в щелку между масками и колпаками. Новорожденный до сих пор не был извлечен на свет божий. Педиатр уже перестал нервничать о том, что получит ребёнка в тяжелой медикаментозной депрессии, и просто медитировала в окно. Анестезиолог метался между женщиной и приборами, отдавая распоряжения ассистентке, которая то и дело добавляла в систему новую порцию препарата.

Халат, очки профессора, ассистент, простыни вокруг – всё было в брызгах крови.

– Шить! – требовал тот, кто выполнял сейчас роль хирурга.

Пока не извлечен новорожденный, шить подкожно-жировую клетчатку без особой надобности редко кто станет. Но никто не смел возразить. Студенты – по статусу и непониманию. Остальные – по субординации. Анестезиолог, не будучи в непосредственном подчинении, бурчал вслух «поторопитесь!», а про себя читал молитву вперемешку с матом.

Обычно Профессор брал себе в ассистенты кого-нибудь из заведующих. Но сегодня почему-то решил «поработать» с ординатором, который только что пришёл с курса гинекологии и ещё не успел как следует вникнуть в дела акушерские.

Шла двадцатая минута операции, когда в белых одеждах к столу подплыла Ирина Фердинандовна. Кто-то из взрослого персонала все-таки не выдержал и передал телефонограмму в отделение патологии.

– Дайте-ка, Дмитрийсаныч, – волевым движением крупного плечевого пояса, с соблюдением всех правил асептики и антисептики, она отсепаровала Профессора от операционного стола.

– Сложный клинический случай! – пояснил он подопечным, стоя уже на второй линии, с поднятыми кверху кровавыми перчатками.

Через две секунды педиатр отходил от операционного стола с новорожденным на руках. Обычно этот момент обозначен радостным детским плачем, слышным за пределами операционной. Сейчас же над пеленальным столиком склонились двое: детский врач и анестелиолог. Тишину нарушали только работающие меха наркозного аппарата.

– Ну что там? – не отрываясь от работы пропела Ириан Фердинандовна.

– Интубируем…

Работа продолжалась в штатном режиме: хирург шил, анестезиолог титровал, педиатр скрылся за дверью со своей бесценной ношей. Студенты гуськом удалились вслед за новорожденным. Профессор размывался в предоперционной.

5

Если бы Дмитрийсаныч знал, что за глаза его называют сперматозоидом, то наверняка бы расстроился, поскольку натуру имел утонченную, хоть и чудаковатую. Прозвище это он получил за поджарый для своих шестидесяти вид и незаурядную скорость мысли по всем вопросам теоретического акушерства. На планерке или консилиуме он и правда мог немедленно выдать какое-нибудь блестящее решение. Сама Ирина Фердинандовна, бывало, «снимала перед ним шляпу». Вернее, колпак.

Особенности же работы Профессора в операцинной смущали всех, кроме студентов или конченных пофигистов. Несмотря на это, оперировал он регулярно, добавляя немало седых волос всей осознанной операционной бригаде. Профессор придерживался мнения, что все работники его кафедры обязаны стоять как у операционного, так и у родового стола, чтобы не потерять практических навыков. К последнему, кстати, он давно не подходил.

Рядовые роженицы из отделения патологии попадали в профессорские руки редко. В основном это были «блатные», и обращались они сами, забывая поговорку о том, что учиться надо у профессоров, а лечиться у докторов.

Зная за собой определенные технические огрехи, Профессор брал в ассистенты кого-то вроде Ирины Фердинандовны и тем самым марку держал. Сегодняшняя роженица была не просто из блатных, из коллег: ординатор первого года обучения. Обращаясь непосредственно к Профессору, она полагала, что получает абсолютные преференции и гарантии благополучного исхода дела.

Профессор вошел в кабинет и повернул ключ изнутри. Он не злоупотреблял спиртным, но для такого случая, как этот, держал в сейфе бутылку французского коньяка. Налив янтарной жидкости в круглый бокал, Профессор расположился на кожаном диване. С постера на стене на него смотрела обнаженная нимфа. Была ли она беременна – неизвестно, поскольку живот был сокрыт за рыжими вьющимися локонами. Профессору нравилось думать, что была.

Каждая вещь в кабинете не оставляла сомнений в том, что хозяин был эстетом. Даже акушерский стетоскоп на столе походил на тонкую женскую руку. И да, он ни разу не был применен в дело, а служил исключительно для любования.

Собственных детей у Профессора не было. Сложно сказать, испытывал ли он когда-нибудь в них потребность.

Зато он был авторам нескольких книг об устройстве и заболеваниях молочной железы, что вполне соответствовало сложности натуры и эстетическому восприятию окружающего мира.

Жена называла его Митей и ощущала более ребёнком, чем мужем: угловатым, ранимым и колючим. Сейчас Митя смаковал коньяк и все-таки думал о чужом новороденном младенце.

6

Молодая женщина проснулась в палате реанимационного отделения. Не то что бы она чувствовала себя настолько плохо, просто это был установленный порядок после операции кесарева сечения.

Отделение располагалось на последнем этаже, в непосредственной близости от оперблока.

– Пум-пум-пум-пум, – напевал дежурный реаниматолог, одновременно измеряя пульс и давление.

Возможно, песенка как раз соответствовала нужному ритму.

– Доброго полудня, голубушка! – поприветствовал он, увидев, что пациентка открыла глаза.

Родильница была девушкой жизнерадостной и скорой в решениях не только потому, что чувствовала себя здесь «своей», но и по жизни. Она весело потребовала предоставить ей младенца для кормления.

Дежурный доктор, на своё счастье, на операции не присутствовал, но от коллег был наслышан, поэтому вынужденно лавировал:

– Это же, краса моя, «детство» решает, а мы с тобой у них в подчинении.

Под «детством» он понимал отделение новорожденных.

– А как драгоценное здоровьечко? Во рту не сушит? Голова не кружится?

– Всё великолепно! Мне бы сыночка! Сыночек же? По УЗИ обещали! Мы с мужем уже всё синенькое купили!

– Ну раз обещали – так оно и есть! – продолжал держать удар дежурный доктор. – Сейчас терапевта обход, а педиатры попозже будут. Всё расскажут.

Она не спросила – всё ли хорошо, поскольку ничуть в этом не сомневалась. Многочисленные родственники, которые сначала «договорились» в институт, потом в ординатуру по гинекологии, а потом «вышли» на Профессора, всю беременность читали специальные молитвы о благополучном родоразрешении. У Хавивы, так звали девушку, не было поводов для беспокойства.

– Водички можно? – менее настойчиво спросила родильница.

– Всенепременно, дорогая моя! А ты же у нас с диабетом?

– Да.

– Сейчас терапевт придёт, раститрует всё.

Веселье медицинских сестер в коридоре возвестило о приближении Палыча, который через мгновенье появился на пороге палаты.

– Прекрасная Хавива, владычица сердец! – не изменяя себе распевал он.

Палыч не был знаком с пациенткой. Историю родов, которой теперь размахивал во все стороны, он получил пять минут назад.

– В честь папеньки или маменьки назвали? – запросто поинтересовался он.

– В честь бабушки! – без лишних вопросов ответила Хавива.

Она давно привыкла к расспросам о своём необычном имени.

– А вот такое есть, знаете, мне очень нравится: «…малыш лежал на животике и баритонально попукивал…»

Палыч, как всегда, ожидал скорой реакции на свою дежурную шутку, но был вынужден огорчиться: своё нынешнее положение и новорожденный сын были для Хавивы более занимательны.

На самом деле Палыча отправили не только по поводу диабета. На него возложили серьёзную миссию: отвлечь внимание и отсрочить вопросы мамы о новорожденном. В эту саму минуту решался вопрос о переводе ребёнка в бетский стационар.

Жена каждый раз беспокоилась заранее, когда у Мити на утро стояла плановая операция. Дрожащими руками она набрала рабочий номер мужа.

7

Со стороны могло показаться, что Профессор относится к жене не с должным почтением, что он холоден, отстранён и лишь временами снисходителен, как, собственно, и ко всем остальным. Но это было не так.

Жену Дмитрийсаныч даже любил и был ей очень благодарен за внимание. Профессор обожал порассуждать вслух. А более искреннего и внимательного слушателя, чем она, в его окружении не существовало. Студенты слушали по необходимости, коллеги – по долгу службы. Пациентам было интересно только то, что касалось их лично. Жена – другое дело. Она слушала всё обо всех и даже задавала уточняющие вопросы. И она никогда, совсем никогда не критиковала! Он мог с ней говорить от лица заведующего кафедрой или быть просто Митей. Любым, даже совершенно фантасмагорическим его рассуждения она внимала с преданностью и блеском прекрасных серых глаз.

Она была в курсе абсолютно всех его рабочих дел. Без её поддержки и незримого присутствия в них он терялся. Словом, каждый из них нуждался друг в друге. Сложно сказать, кто больше. Это было взаимно.

– Как прошла операция, Митя? – спросила она извиняющим всё голосом.

– Сложный клинический случай! – процитировал сам себя Митя. – Ребенок на искусственной вентиляции лёгких.

В трубке послышался тихий вздох.

– Поправится, Митя, поправится… Будем за него молиться…

Она обещала это всякий раз, хотя прекрасно знала, что муж не придерживается какого-либо вероисповедания.

По обоюдному согласию, в их с Митей доме не было телевизора, только книги и диски с классической музыкой. Последнее было её личным достижением. Муж очень долго не соглашался на покупку «музыкального центра» и слушал исключительно радиоприёмник. Но она смогла убедить и даже сделала еженедельной традицией домашние концерты, когда оба одевались нарядно, усаживались на диван и слушали заранее оговоренный репертуар.

Едва Дмитрийсаныч закончил недлинный разговор с женой, как вновь зазвонил телефон. На проводе была Ирина Фердинандовна.

– Завтра планерка, Дмитрийсаныч. Давайте решим, что будем докладывать по ребёнку.

– Да-да, конечно, – рассеянно ответил Профессор.

На самом деле «причесанная» версия для отчета на планерке была у Ирины Фердинандовны уже готова, но поскольку к ситуации прикладывал руку старший по званию, она, как человек аккуратный, не могла не согласовать.

– Каковы прогнозы коллег?

Вопрос дался Профессору нелегко.

– Делают все возможное. Будем ждать.

– Да-да, конечно… – повторил Дмитрийсаныч и зачем-то положил трубку.

Рабочий день и янтарная жидкость в бокале закончились. Дмитрийсаныч снял халат и засобирался домой. У него не было служебного автомобиля от кафедры. Он не пользовался общественным транспортом. Если объект был в пределах досягаемости, Профессор предпочитал передвигаться пешком. В другом же случае пользовался услугами такси или автомобилем родильного дома, на базе которого квартировала кафедра и он сам.

8

Звонок местного телефона в родильном доме настроен так, что его слышно наверняка. Отвечает тот, кто ближе.

Мальвина строчила истории после обхода и не собиралась отвлекаться на посторонние разговоры, но ближе оказалась именно она.

– Здравствуйте! – мужской голос прозвучал мягко.

– Здравствуйте, – ответила Мальвина, прижав телефонную трубку плечом и продолжая писать.

– Я хотел бы поблагодарить Ваших маму и папу за то, что у них родилась такая чудесная дочь… – продолжал голос. – От Вашего взгляда день становится солнечным, а ночь звёздной. Говорить с Вами, видеть и слышать Вас – это счастье, о котором можно лишь мечтать…

Мальвина ни в коем случае не страдала заниженной самооценкой, но от такого монолога слегка опешила. Прежде чем она сообразила что-либо ответить, звонивший положил трубку.

Мальвина была в замешательстве. Поклонник – это, конечно же, почетно. Но она как-никак верная мужняя жена! Происшествие настолько ошеломило, что требовалось незамедлительно с кем-то поделиться!

Подходящий человек материализовался из ниоткуда, как, впрочем, и всегда: в ординаторскую вошла Фитера.

По лиричности звучания слово Фитера могло бы стать настоящим именем, но это было не оно. Количество коек в родильном доме позволяло иметь штатную единицу – физиотерапевта. Так вот, с лёгкой руки или языка Палыча, физиотерапевта сократила до Фитеры, что «а» – было очень даже благозвучно; «б» – соответствовало должности; «в» – нравилось всем, включая саму Фитеру.

Это была высокая молодая женщина с узким и всегда красным лицом, как будто на нём только что проводили какое-то физиолечение. Возможно так и было. Она шествовала царственно и повелевала ультразвук на молочные железы всему послеродовому отделению. Кроме того, Фитера была крайне любознательна и активна. Чтобы узнать или распространить какую-нибудь новость, лучшей кандидатуры не требовалось. Начальство и некоторые рядовые сотрудники иногда использовали это бесценное качество Фитеры.

Мальвина кратко, но близко к тексту пересказала «разговор», и Фитера в изумлении закатила глаза:

– Однако… Слушай, а есть предположения, кто бы это мог быть?!

– Я не уверена, – замялась Мальвина, – но не исключено, что это был кто-то из анестезиологов.

– О, ну тогда тебе и карты в руки! Ты же их там всех наперечёт знаешь! Чаще всех в операционной пасёшься! Давай, колись, кто из них на тебя запал?!

– Это так неожиданно… Я даже не знаю… Служебного романа мне только не хватало сейчас! Мы ведь беременеть пытаемся!

– Да ты что?! Вот так новость! Поздравляю!

– Так не с чем пока поздравлять-то… Полгода уже ничего не выходит…

– Ну иногда в этом деле помогает поменять партнёра! На ловца и зверь, как говорится!

– Фитера!!! Я приличная женщина!!!

– Да ладно, ладно… Я же пошутила…

В это время в отделении реанимации заступивший на смену анестезиолог гипнотизировал телефонный аппарат. Ему показалось? Или он перепутал девушек?

9

Объектом обожания анестезиолога была вовсе не Мальвина. Молчание в трубке его несколько насторожило, но не настолько, чтобы прекратить начатую партитуру. Речь он готовил самозабвенно: переписывал, зачеркивал, рвал бумагу, снова писал и учил наизусть. Выбор пал на телефон. Ему казалось, что для начала так правильнее.

Не то что бы он не верил в собственные силы (список побед был весьма убедительным), просто на этот раз, было не просто желание. Сердце волнительно стучало за грудиной. И это не имело отношения к нарушению ритма.

Она была особенной, но вовсе не потому, что моложе. Она не была красивой в классическом понимании. Зато как радар транслировала и одновременно принимала такую мощную энергию, что спокойно пройти мимо было просто невозможно.

Даже облачившись в бесформенную операционную робу и водрузив на голову несусветный марлевый шлем, она была царицей. Не принцессой, именно царицей! Он ни разу не видел её в гражданской одежде, но последние пару месяцев мечтал об этом. Вернее, в том числе об этом. А ещё вернее, предпочёл бы совсем без.

Смуглая кожа контрастировала с белым халатом. Босоножки на высоких каблуках подчёркивали тонкие лодыжки и не шли ни в какое сравнение с работящими зелёными тапочками. Чуть восточные черты лица не были правильными, но им и не надо было. Сексуальность – вот что выделяло её из всех.

Он был женат, но это не мешало его многочисленным служебным (и не только) романам. Он всегда оставлял себе место для манёвра и старался не заводить отношения слишком далеко. Но на этот раз чувствовал, что «пропал», хотя бы потому, что взялся за дело с утроенным рвением.

Была одна маленькая неловкость: предыдущая пассия. Надо было поскорее избавиться от неё как можно изящнее. Но не по причине утонченной натуры девушки, а как раз наоборот. Девушка работала поварихой на пищеблоке, что до определенного момента было крайне полезно, особенно на дежурствах. Последнее время он стал тяготиться как её вниманием, так и усиленным меню. В его интересах было разойтись полюбовно, потому что горячность натуры бывшей возлюбленной и тяжелые кухонные принадлежности не сулили в противном случае ничего хорошего.

Этот вопрос занимал его сейчас намного больше, чем ошибка с адресатом звонка. Девушки отделения патологии беременности, как ни крути, не были так импульсивны, как девушки пищеблока. Хотя и те и другие в совершенстве владели «холодным оружием»: одни в виде скальпеля, другие в виде столовых ножей.

Размышления анестезиолога прервал телефонный звонок. И на этот раз с адресатом не ошиблись:

– Во сколько освободишься, тюленчик мой? – замурлыкала она.

– Пока дел по горло.

– А я тебе бефстроганов из печёнки приготовила. С лучком, как ты любишь… И греночки с чесночком… Могу сама принести, если тебе не вырваться…

– Нет-нет, нести не надо! Мне не до еды сейчас! Полна коробочка народу! Как освобожусь, сам приду. Отложи мне пока, – ответил он, чувствуя слюноотделение как собака Павлова.

Про путь к сердцу через желудок – истинная правда. У поварихи в этом смысле всё ещё сохранялись преференции.

10

Не прийти на утреннюю планерку в родильном доме – это всё равно, что пропустить службу в монастыре, если ты послушник. Лишь один человек мог себе это позволить на законных основаниях. Нет, не главный врач. Его присутствие было тоже обязательным. Палыч! Как раз в это время он исполнял непосредственные служебные обязанности диетврача – снимал пробу на пищеблоке. Война войной, а качественный завтрак беременные и родильницы должны получить вовремя. Так что Палыч старался для общего блага.

Всё бы ничего, если бы планёрка – просто планерка – рабочие, как говорится, моменты. Но родильный дом был клинической базой, поэтому на планерках присутствовала «кафедра».

И без того умотавшийся за ночь дежурный врач держал ответ перед великим собранием не только за своё дежурство, но и за всё, что произошло в родильном доме за минувшие сутки.

Доктора выдыхали, если по каким-то уважительным причинам не присутствовал Профессор. Его пылкий темперамент был хорошо известен. Каждый, кто имел несчастье быть причастным к «спорным» событиям, познал, как летят искры, когда Зевс мчится своей на колеснице. Приходилось уворачиваться не только от искр, но и от самой колесницы.

– Да как вы смеете?! Я же женщина! – воскликнула однажды, «обожженная» профессорским вниманием.

– Закройте свой фонтан! – был ответ.

Дмитрийсаныч иногда выходил за пределы красноречия, но никак не мог остановиться. О том происшествии он не посмел рассказать даже жене. Вернее, «клинический случай» он, конечно же, рассказал, но умолчал о фонтане. Жена охала и обещала молиться.

В этот раз, несмотря на то, что дежурство было не её, ответ за сутки держала Ирина Фердинандовна. Она предусмотрительно отослала «по делам» коллегу, который до крайности был рад такому повороту событий и даже мысленно поблагодарил Профессора за вчерашний «косяк». Ирина Фердинандовна «держала марку» и доложила всех «заслуживающих» так, что комар носа не подточит. Желающих задавать лишние вопросы не оказалось. Что-то пробурчало «детство», вернее, заведующая детским отделением, поскольку «острая гипоксия» и «тяжелая медикаментозная депрессия» пошли и в их статистику.

После планёрки Ирина Фердинандовна постучалась и одновременно открыла дверь в профессорский кабинет.

– Можно, Дмитрийсаныч? – спросила она учтиво.

– Да-да! – был ответ.

– Ну что… Нам с Вами, надо сказать, повезло… – сказала она по-свойски, усаживаясь на диван. – Новорожденный чувствует себя удовлетворительно. Насколько это возможно в данной ситуации.

Профессор резко вскинул вверх подбородок и стал крутить головой то влево, то вправо. В такие моменты он напоминал петуха, сидящего на насесте и инспектирующего свой гарем.

– Сняли с ИВЛ? – коротко спросил он.

– Пока не сняли, но ребёнок стабилен, и есть небольшая положительная динамика.

– Давайте решим, что говорить маме. Я предлагаю – тугое обвитие пуповины.

Профессор заложил руки за спину и принялся расхаживать по кабинету. Он думал.

11

У Ирины Фердинандовны не было подружек. У нее были только подчиненные или вышестоящие руководители. Даже о своем семействе она рассказывала с точки зрения организатора: «Вот решила я, например, засолить десять банок огурцов. Значит один у меня огурцы моет и укладывает, второй рассол варит, третий закручивает. А кто всех организовал?!» В этот момент она вопрошающе-победоносно оглядывала слушателей.

Всем, конечно же, было ясно, что это не дочка – ученица выпускного класса. И уж тем более не муж – заведующий отделением реанимации в другой больнице. Зная крутой нрав жены, он ни за что бы не согласился работать с ней под одной крышей, тем более в таких «конкурирующих» специальностях. А вот дома подчинялся ей с удовольствием.

Начальство Ирина Фердинандовна принимала как начальство де-юре, но не де-факто. Оно, начальство, и само это признавало, поэтому заведующую отделением патологии не трогало. Начмед и главный врач прекрасно понимали, что в случае любой (ну мало ли) рокировки Ирина Фердинандовна окажется (не дай Бог!) на их месте и будет чувствовать себя вполне органично.

В общем, Ирина Фердинандовна не дружила ни с кем. А вот с ней дружили все. Но с одним человеком она всё-таки общалась чаще других – с заведующей родовым блоком. Хоть и трудно было представить людей более разных.

Вторую заведующую звали Рита Игоревна. Из уст Палыча она звучала как Ритатигровна. Придумав такое удачное, на его взгляд, прозвище, он каждый раз радовался как ребёнок, хоть и получал очередной нагоняй от Риты Игоревны.

– Я когда-нибудь тебя, Палыч, пришибу! – вопила она.

С копной коротко стриженных рыжих волос и веснушчатым мальчишеским носом, она и правда походила на молодую тигрицу, которой палец в рот (пасть) класть не стоит. На шее у Риты Игоревны всегда болтались несколько совершенно не связанных общей идеей украшений. Родовое отделение было её родным домом.

Самая обыкновенная картинка родового блока, когда все три родовых стола заняты уже «ушитыми» и укрытыми одеялами родильницами, а между ними в длинном, до пола акушерском фартуке, иногда босая дрейфует Ритатигровна. Случайные капли крови на лице почти не отличаются от веснушек.

Нет-нет, ничего кровожадного она не совершала! А к женщинам, наоборот, относилась очень даже уважительно. Просто ночная страда выдавалась иногда такой жаркой, что дежурившая Рита Игоревна едва успевала принимать пополнение. «Уделав в конец» рабочую обувь, она разувалась и шлёпала голыми пятками по серому мраморному полу.

– Да как же вы, Рита Игоревна?! Это же кровь! Гепатиты и всё такое…

– У меня все женщины обследованные! – убедительно возражала она. – Ноги помою!

Передав по смене родильниц вновь пришедшим ординаторам и самой себе (естественно, что заведующая оставалась работать в день), она действительно отправлялась в душ, а потом в личную ординаторскую Ирины Фердинандовны. Там можно было заварить кофе, раскрыть окно и спокойненько покурить.

12

Анонимный любовный звонок продолжал будоражить воображение. При каждой встрече с Мальвиной Фитера заговорщецки улыбалась, а в отделении реанимации немедленно преврашалась в глаза и уши, в надежде раздобыть дополнительную информацию. Фитера обожала любого рода интриги, слухи и пикантные обстоятельства, а зачастую сама им способствовала.

К большому сожалению, пока не удалось получить ни подтверждения, ни опровержения того, что звонок был сделан одним из анестезиологов. Но Фитера не теряла азарта и теперь направлялась в отделение патологии за свежими новостями от Мальвины.

В ординаторской она застала не только подругу, поэтому разговор тет-а-тет пришлось отложить.

Был один из дней относительного спокойствия, когда коллеги могли «ходить в гости» в соседние отделения, как по рабочим вопросам, так и для чаепития. Спокойствие для родильного дома – понятие очень зыбкое и относительное. Но всё же.

Предположить возраст заведующей послеродовым отделением никто не решался. Крашеные в натуральный блонд волосы были безупречно уложены, словно она только что вышла из парикмахерского салона. Белоснежный брючный костюм, вероятно, был сшит на заказ и выглядел дизайнерским нарядом.

– Даже на смертном одре я не признаюсь своим домашним, сколько стоит моя новая сумочка!

Из домашних у Марият, так звали заведующую, был молодой муж и ребёнок школьного возраста, значительно старше последнего брачного союза. Она поощряла, чтобы пациенты и коллеги, особенно молодые, называли её без отчества. Палыч настаивал, что это тоже один из способов «подмолодиться».

– Что я вижу?! У тебя штопаные колготки?! – воскликнула Марият, обращаясь к Мальвине.

– А что такого? – ответила та, но на всякий случай сняла зеленый тапочек и подтянула капрон так, чтобы скрыть шов.

– Женщина не должна позволять себе ходить в штопаных колготках! Никогда и ни за что! Ещё раз увижу такое – перестану брать с собой на операции!

Оперировала Марият прекрасно, поучиться было чему. И конечно же Мальвина не собиралась лишаться возможности ассистировать из-за каких-то там колготок.

– Больше не буду! – пообещала она.

– Выброси их немедленно!

Мальвина выскочила из ординаторской, едва не столкнувшись с Палычем, который, сняв обеденную пробу на пищеблоке, двигался в сторону десерта «где дадут». Из-за большого количества молодёжи в отделении патологии шансы были выше. Рачительная Марият, например, с полученными благодарностями расставалась неохотно. Даже если это была коробка конфет.

– Весь цвет нации собрался! – воскликнул Палыч, завидев среди прочих Марият. – А где прекрасная Ирина, владычица сердец? И куда столь стремительно прогарцевала молодая кобылка Мальвина?

– К своему тайному поклоннику, наверное! – ничуть не смущаясь, выдала Фитера.

На неё тут же обратилось несколько удивленных взглядов.

13

– Ну… Фитера, не томи! Давай подробностей! Желательно грязных, – хохотнул Палыч.

– Я чужих тайн сроду не выдаю!

Фитера, конечно же, лукавила. В родильном доме ходило негласное поверье: хочешь, чтобы информация дошла последнего рядового – поделись с Фитерой. Была всего лишь одна провальная ситуация, когда Фитера не справилась со сбором информации и наваляла по-крупному: день рождения главного врача!

На вопрос Фитеры о том, какие цветы предпочитает босс, секретарь главного врача, женщина серьёзная, односложно ответила: «горшечные!». Не настояв на уточнениях, Фитера незамедлительно организовала сбор денег.

Когда «делегация» явилась в кабинет с сердечными поздравлениями и горшком душистой азалии, глаза и рот именинницы расширились. Но не от восхищения, а от ужаса.

– Немедленно выйдите! – завопила она.

Даже когда главный врач стал беспрестанно чихать, вынужденно вдыхая аромат азалии, а секретарша выталкивала Фитеру с горшком в руках из кабинета, она продолжала выкрикивать поздравительную речь.

Два с половиной часа босса откапывали и обкалывали анестезиологи, а Фитера «учёным котом» ходила взад и вперед по приемной, чтобы принести извинения.

Азалию немедленно унесли в пищеблок, а вопрос с подарком пришлось решать экспромтом. Фитера, однако, провернула дело так, что деньги сдали повторно. Даже у Палыча не получилось отвертеться. Историю с горшком он припоминал ей при каждом удобном случае. И даже без него.

Воспользовавшись заминкой с рваными колготками и отсутствием Мальвины, Фитера как на духу выложила информацию о звонке во всех деталях.

Смуглянка, возможно, не придала бы никакого значения трепу Фитеры, да только осознав свою ошибку с адресатом, анестезиолог в тот же день перезвонил и повторил свой монолог слово в слово, он ведь был записан на бумажке, но уже нужному адресату.

Смуглянка удивилась флешбэку, хотя не подала виду.

Фитера совершенно случайно снизила шансы незадачливого поклонника. Но он ещё об этом не знал.

Мальвину встретили восхищенными взглядами, а некоторые даже аплодисментами.

– Ну что сказать, моя же школа! – воскликнула Марият. – Умеешь, когда захочешь!

Сама Марият мужчин любила и искусно с ними флиртовала. Количеством историй «из любовной лирики» она могла бы посостязаться с самим Палычем. Из любимых была про «красную дорожку»: «И он почему-то решил, что я одинокая женщина, которая пытается подцепить себе кавалера! Ну, это, в общем-то, для меня не проблема! Я решила его не разубеждать. Только представьте его удивление, когда у трапа меня встречали с шикарным букетом роз, а потом подхватили на руки и понесли по красной дорожке!»

В рассказе Марият всё было чистой правдой, кроме красной дорожки. Но это совершенно незначительная деталь.

– Я что-то пропустила? – недоуменно спросила Мальвина.

– В операционную пока никого не вызывали, – съязвила Смуглянка.

– А что тут у нас за великое собрание?

Следом за Мальвиной в ординаторской появились Фердинандовна и подружка.

– Паровоз летит, колёса стерлися… – запел Палыч мелодично. – Входите, Ритатигровна… О, и Вы здесь, прекрасная Ирина!

– Палыч, я когда-нибудь тебя все-таки пришибу! – незамедлительно ответила одна из них.

14

Ирина Фердинандовна, когда хотела, была милейшим человеком и приятным собеседником. Она даже считала себя «демократичным» руководителем, готовым к диалогу и компромиссам.

На работе, конечно, она могла вводить коллег в заблуждение по этому поводу, но только не дома.

Муж Фердинандовны, услышав что-нибудь подобное за чтением вечерних газет, поглубже вжимался в кресло и пошире закрывался печатным изданием. Он, как ни кто другой, знал, что ни о какой демократии не может идти речи. Ярко выраженный холерический темперамент совершенно этому не способствовал. Ирина Фердинандовна могла вспыхнуть как спичка сама, а потом сжечь прилегающие территории со всеми обитателями.

Успокаивалась она также быстро, как воспламенялась. Чего нельзя было сказать о попавших в зону бедствия. Не один литр валерианки был выпит коллегами после встречи в маленьком кабинете.

В этом было их несомненное сходство с Профессором. Но только отчасти. Да, он тоже был способен моментально выйти из себя, а после «профессорских планерок» в ход, бывало, шла не одна валерианка. На этом сходство заканчивалось. Профессор сам был раним и переживал после не меньше тех, на кого орал пять минут назад.

Фердинандовна не переживала никогда. И это помогало ей быть эффективным руководителем. Вопросы семьи она решала с этих же позиций.

«Самая большая моя ответственность – это работа. Дома – всё просто. Организовать процесс – главное там и там».

Если на работе у коллег выбора никакого не было, попадать ли под темперамент Фердинандовны, то у домашних он был. И муж был сознательно согласен попадать. Он любил жену, а в опасный момент просто закрывался газетой.

Разного рода шуры-муры на рабочем месте Фердинандовна ни в шутку, ни в серьез не одобряла. К институту брака она относилась уважительно, как и к собственному мужу. Она не замечала его трюк с газетой, но не замечать самого «Фердинандыща» не могла. Она любила своего мужа.

Рассказ Фитеры на бис об анонимном любовном звонке Ирина Фердинандовна восприняла настороженно. Всё, что могло хоть как-то отрицательно сказаться на рабочем процессе, подлежало тщательной инспекции.

Рита Игоревна, хоть была и деятельным акушером, натуру имела более романтичную и поверхностную. Ничего опасного в назревающей интрижке она не усмотрела ни для общества, ни для себя лично. Претензии она высказала только к Палычу, да и то ровно до того момента, пока он не преподнёс ей чай с конфеткой.

Итак, все сидячие места в ординаторской отделения патологии были заняты.

15

– А я считаю, что дыма без огня не бывает! Если был звонок, значит, дала для него повод, – заявила Ирина Фердиндовна.

– Ну, так и хорошо, что дала! – вступила Марият. – Дать всегда лучше, чем не дать!

– Вот именно! Гы-гы! – поддержала Рита Игоревна.

В одной ординаторской оказались одновременно три заведующих, и две из них, как выяснилось, не разделяли мнения самой Ирины Фердинандовны. Это в медицинских вопросах она была непререкаемым авторитетом, а в вопросах сердечных, оказывается, у неё случались оппоненты. Во всяком случае, в лице равных по статусу.

– Три гетеры с подачи Фитеры вышли на тропу войны! – скаламбурил Палыч.

– А ты-то сам за кого? – вздернула носик Рита Игоревна.

– А я всегда подальше от начальства и поближе к кухне!

– Давай, Палыч, колись: ты поддерживаешь флирт на работе? – не унималась заведующая родовым блоком.

– А я, по-вашему, чем тут с утра до вечера занимаюсь, девоньки? Но моё кредо: не заплывать за ватерлинию! Для вашего же блага, между прочим!

– Ты, Палыч, всегда сухим из воды. Это мы в курсе!

– Блюду девичью честь, Ритатигровна!

В сторону Палыча полетел акушерский стетоскоп. И если бы он вовремя не увернулся, вполне мог попасть ему в район «промежглаз».

– Кончайте портить имущество отделения! Идите в своё, там ломайте что хотите! – возмутилась Ирина Фердинандовна.

Рита Игоревна уже дружелюбно продолжила:

– А ты, Палыч, между прочим, паразит! Сколько девушек сваталось к тебе? Всех отшил!

Утверждение Риты Игоревны было небезосновательно. Палыч промышлял терапевтом по родильным домам с молодых ногтей, и недостатка в женском внимании у него не было никогда. Попытки «сватовства» действительно случались. Особенно когда Палыч был помоложе. Из последних громких историй – с отсутствующей на собрании заведующей обсервационного отделения Амандой Карловной. Она была почти ровесницей Палыча и регулярно пыталась его «охмурить». Кратность заходов последнее время уменьшилась, но не сошла на нет.

Девушки от мала до велика старались зря. Палыч был в этом смысле крепким орешком. Он считал, что все они, а особенно Аманда Карловна, претендуют только на его жилплощадь. А веселья в жизни, по его опять же словам, ему хватает и в холостом состоянии.

Аманда Карловна, кстати, интерес к жилплощади Палыча не скрывала и даже культивировала:

– У нас с Палычем квартиры в соседних подъездах. Никак не могу его уговорить съехаться. А как было бы хорошо!

Палыч точку зрения Аманды Карловны не разделял категорически. Не говоря уже о том, что совсем не одобрял ее коренастую фигуру, очки в роговой оправе и усики над верхней губой.

– Свят-свят! – причитал он на очередное приглашение воссоединиться.

Как будто услышав, что прямо или косвенно речь зашла о ней, в ординаторской появилась заведующая обсервационным отделением.

– О, теперь все ведьмы на шабаше в полном составе! – тут же резюмировал Палыч и снова увернулся от летящего стетоскопа.

16

– На ловца и зверь бежит! – Аманда Карловна поприветствовала Палыча индивидуально. – Ты когда у меня в отделении появишься? Кипа историй доживается со вчерашнего дня!

– Ну прям уж так и кипа?

– Пиелонефрит во второй, сифилис с пороком сердца в третьей, вич в боксе, – начала загибать пальцы Аманда Карловна.

– Ну ладно, ладно! Приду! Никакой жизни от вас, Амада Карловна!

Палыч мог легко придумать прозвище и для неё, но словосочетание Аманда Карловна нравилось ему само по себе.

– Профессорскую перевели сегодня из реанимации, – заметила, наконец, остальных Аманда Карловна.

– А почему не ко мне? – удивилась Марият.

– Ну, чтобы не расстраивалась одна в послеродовом отделении, – за всех ответила Ирина Фердинандовна. – Как, кстати, она?

– То улыбается, то плачет. В свободный бокс положила, – отчиталась Аманда Карловна.

– Родственники не приходили?

– Как же. Были вечером. Целая делегация. Профессор лично их сопровождал.

– Что-нибудь спрашивали? – продолжала Ирина Фердинандовна.

– Спрашивали. Сказала про пуповину. Думаете, в детской больнице не найдутся добрые люди?

– Найдутся, конечно. В конце концов, пусть Профессор сам с ними разбирается, – вступила Марият.

– Показатели-то наши! – Рита Игоревна знала это точно, потому что составляла ежемесячный отчет по родовому отделению.

– Должен выкарабкаться! – резюмировала Ирина Фердинандовна.

Несмотря на общий разговор, Аманда Карловна периодически подмигивала Палычу.

– У вас что, невренный тик сегодня? – отразил знак внимания он.

– Никакой у меня не тик! Пациенты ждут! Ки-па! – повторила она.

Аманда Карловна отличалась он остальных заведующих более сдержанным темпераментом. Она никогда не кричала, как Ирина Фердинандовна, не находилась в ежесекундном движении, как Рита Игоревна. Коренастая Аманда Карловна передвигалась грациозно-спокойно. Такими же мягкими и плавными были её действия у операционного и родового стола. Она перманентно пребывала в какой-то своей личной нирване.

На работу она приходила с коричневой полухозяйственной сумкой, которую неизменно замыкала в ящике стола. А на дежурстве храпела так, что «напарник» был вынужден искать отдельную ординаторскую для ночлега. Но молодые ординаторы называли её «классной», а при плановой ротации отделение Аманды Карловны было для многих любимым. Конечно же она поучала, как и все взрослые, но попусту никогда не придиралась.

То, что Палыч не проявлял к Аманде Карловне ответного интереса, никак её не смущало. Тем более, что иногда он всё-таки сдавал оборону. Вот и сейчас он приобнял Аманду Карловну в окружности талии, и они совместно двинулись в сторону обсервационного отделения. Палыч – выполнять непосредственные должностные обязанности. Заведующая – обдумывая сорт чая и десерт для дорогого гостя.

Тем временем в отделении реанимации зазвонил местный телефон.

17

– Але, Рибоконь на проводе…

Мужчина в темно-синем медицинском костюме вальяжно расположился в кресле. Первое, что бросалось в глаза – крупная голова и почти такие же по величине ладони, в одной из которых скрывалась телефонная трубка. Высокий начёс из каштановых волос подчёркивал широкий, с выступающими бровями лоб. Невозможно было определиться с первого раза, красив он или ужасен. Некоторые полагали, что красив.

Аманда Карловна оперировала как-то «по дежурству» женщину «с предлежанием». Экстренная операция – это вам не плановая. Бригада собирается, какая есть или кто свободен. А пациенты с акушерами заранее не знакомятся. «Как вы себя чувствуете?» – поинтересовалась Аманда Карловна, встретив «свою» женщину в коридоре послеродового отделения. «Прекрасно! – ответила та. – И знаете, меня оперировал такой красивый мужчина!».

Точнее, оперировала её Аманда Карловна. Но последний человек, лицо которого женщина видела перед наркозом, был анестезиолог Рибоконь. Именно он теперь приветствовал абонента по телефону.

Буквально через пару секунд от его вальяжности не осталось и следа. Нижняя часть туловища словно приросла к креслу, а огромная ладонь так сжала телефон, что он как будто бы даже затрещал. Смуглянка звонила ему сама.

Благодаря Фитере, она знала историю про «тайного поклонника» Мальвины. Она же была и единственным человеком, кроме самого поклонника, который знал наверняка, кому на самом деле был адресован тот звонок.

Нет, он не предупреждал её заранее. Но Смуглянки была настолько уверена в своей женской привлекательности, что других вариантов не допускала. Ни одни зелёные тапочки родильного дома не могли сравниться с её способностями покорять мужские сердца.

И если Рибоконь считал, что он проявил интерес к Смуглянке самостоятельно, то он ошибался. Он был давно примечен, оценен и даже представлен с воображением. Остальное было делом техники, которой Смуглянка владела в совершенстве. Случайные взгляды в операционной, просьбы «подать», «подержать», «расписаться» – ни что из этого не было случайностью. Сети были расставлены, и Рибоконь в них угодил. Оплошность со звонком была лишь тому подтверждением. Он настолько увлекся, что даже не потрудился проверить адресата.

Версия Фитеры была для замужней Смуглянки даже на руку. Это был не первый и не единственный её роман «на стороне». Отсутствие личного резонанса, хотя бы на какое-то время, Смуглянка расценила как хороший знак. Она не хотела лишний раз беспокоить мужа без существенного повода.

Муж Смуглянки преподавал не медицинское право в не медицинском институте. На зачеты он приходил с газеткой. Дав задание, невозмутимо её читал. А перед тем, как переворачивать, интеллигентно покашливал.

Жене он поклонялся даже больше, чем своей науке. А пятилетнему сыну, пока Смуглянка дежурила, был и отец, и «мать родна». Зачем обижать такого человека? Знал ли он о романах жены, неизвестно. Но некоторое время назад он купил Библию, читал её перед сном и изредка говорил о смирении.

– Буду крайне польщён, – ответил Рибоконь и прижал подбородок к шее, имитируя поклон гусара.

Несомненно, в душе Рибоконь им был.

Смуглянка назначала свидание.

18

У Смуглянки не было подружек. Она в них не нуждалась, начиная со школьного возраста, а может и раньше. И вовсе не потому, что была не общительной. Просто вокруг неё всегда были сначала мальчики, а потом мужчины. Избыток одних, вероятно, компенсировал дефицит других. Или наоборот его вызывал.

В роддоме ситуация несколько поменялась. Молодежь набрали «оптом». И хочешь-не хочешь, всем пришло знакомиться и внедряться в коллектив разом. Смуглянка впервые за всю сознательную жизнь «завела» подружек и была приятно удивлена. Во-первых, девчонки оказались весёлыми, во-вторых, любая из них при необходимости могла стать алиби на случай, если бы муж спросил свой дурацкий вопрос: «ты где?» Смуглянка отвечала, что у одной из них. И инцидент был исчерпан, не начавшись.

Ей всегда нравились мальчики постарше. По этому же критерию она выбирала мужа. В свои сорок он был холост. Не то, что бы с ним было что-то не так, просто он ждал инициативы от Смуглянки или от такой, как Смуглянка. Их брак был если не по всепоглощающей любви, то по взаимной симпатии точно. Ну а то, что её романы не прекратились после свадьбы, просто у неё был такой любвеобильный характер. При этом мужа она, как могла, оберегала от лишних эмоций. По крайней мере, старалась.

Выбор Рибоконя не стал для Смуглянки чем-то выдающимся. Просто он подходит под типаж, и роман на работе был ей удобен.

Повариха с кухонными ножами осталась в аутсайдерах. Через несколько десятков звонков даже она, наконец, поняла это окончательно и бесповоротно. Единственным вариантом её женской мести была жареная селёдка. Если дежурства соперниц совпадали, то время ужина для всех в родильном доме омрачалось несносным запахом. Разве что пара-тройка беременных уплетали деликатес за обе щеки с добавкой, имея временную особенность вкусовосприятия.

Что касается Рибоконя, то он был почти в разводе. Случилось это задолго до Смуглянки, поэтому совесть у обоих могла быть чиста. В том случае, если бы их она как-то заботила.

Его жена и сын несколько месяцев назад переехала в родительскую квартиру. Она, конечно же, считала, что не окончательно, а в воспитательных целях. И к Рибоконю регулярно наведывалась: за вещами, с уборкой, «проходили мимо». Он о воспитательных целях не догадывался, поэтому каждый раз удивлялся неожиданному визиту. Но замки поменять не решался, потому что «ребёнок приходил домой» и потому, что иногда после гостей на плите оставался суп, полезный после дежурства.

Сегодня Рибоконь думал. Смуглянка намекала на свидание на его территории. Промахнуться было нельзя ни с одной из сторон.

19

Евгеша был всего на несколько лет старше вновь набранной гвардии, но эти несколько лет в данном случае имели определяющее значение. Взрослые коллеги уже относились к нему почти как к равному, а молодежь считала за опытного наставника, с которым все же можно поиграть в карты на дежурстве. Но только по-тихому и в свободное от работы время, которое при обычных обстоятельствах предназначалось для сна. Обычные обстоятельства – это дежурство с кем-то типа Аманды Карловны или Риты Игоревны, потому что компания Фердинандовны – обстоятельства чрезвычайные.

Если вторым дежурантом был Евгеша, бригада считалась «усиленной». И первые без зазрения совести ложились спать, взвалив на него ворох работы с полным доверием. Заведующие, включая Ирину Фердинандовну, смены с Евгешей обожали. Спасало его от аврала лишь то, что всегда добровольно-принудительно на дежурство оставался кто-нибудь третий из молодых коллег.

Евгеша, подобно Палычу, был из «рассказчиков», но выступал в другом жанре. У Палыча наготове всегда была цитата, а Евгеша выдавал «жизненные» истории из серии «как мы с мужиками встретили бурого медведя». Богатый жизненный опыт как будто диссонировал с возрастом Евгеши, но он намеренно держался этого амплуа. Небольшого роста и субтильного телосложения, Евгеша хотел выглядеть посолиднее. А когда он позволял себе побрюзжать, то походил на юного старичка из сказки о потерянном времени.

Евгеша хорошо оперировал и квалифицированно вел роды любой сложности, но «тёток», как он их называл, не любил, не питал к ним эмпатии. А в минуты временных неудач, которые случаются у всех без исключения акушеров, независимо от стажа и возраста, каждый раз грозился уйти в травматологию.

Даже жена и ребёнок у Евгеши были в прошедшем времени. И об этой странице своей жизни он рассказывал по-стариковски, с поволокой грусти.

Одна забавная история у Евгеши все-таки была: про рыбу. Начиналась она вполне традиционна: «однажды мы с мужиками…».

На мальчишник все пришли налегке, потому что «всё было включено». А Евгеша мало того, что был «с рыбой», так ещё и после суточного дежурства. Кто-то из благодарных пациенток, вернее из благодарных мужей благодарных пациенток, подарил ему свежезамороженную северную рыбу. Ростом она была почти в половину самого Евгеши и вдобавок ко всему никак не сгибалась. Евгеша бегал с ней, как с писаной торбой по всему роддому и пытался пристроить в наибольший холодильник для хранения. Единственный, хоть как-то подходящий оказался в соседнем здании пищеблока. Евгеша бежал со своим грузом по подземному переходу, цепляя углы ледяным хвостом. На мальчишник он решил зайти «ненадолго», поэтому рыбину взял с собой.

Последнее, что он помнил с вечера – как отомкнул дверь, переступил порог квартиры и упал плашмя в прихожей. Первое, что он увидел, когда открыл глаза утром: свежеразмороженная рыба лежала рядом и смотрела с осуждением.

Смуглянка бы никогда не выбрала Евгешу. Впрочем, он бы тоже никогда не выбрал её.

20

Фердинадыщ был мужчиной положительным с любой стороны, и его бы выбрал кто угодно, если бы первой этого не сделала Ирина Фердинандовна. Несмотря на внешнюю строгость ко всем, включая мужа, она им страшно гордилась.

Не трудно догадаться, что звание Фердинандыщ пошло с лёгкой руки Палыча. Означало оно ни что иное, как непосредственную принадлежность к Фердинандовне. Ни в коем разе это не было стёбом. Палыч относился к Фердинадыщу в высшей степени уважительно, особенно после того, как собственноручно, вернее, «ножно» загремел в областную больницу со сложным переломом лодыжки. И Фердинадыщ, по просьбе жены, взял шефство над тогда ещё малоизвестным ему коллегой.

По месту службы, даже не подозревая о его втором имени, Фердинандыща заслуженно почитали и уважали. А Палыч под его протекцией чувствовал себя более чем комфортно. Настолько комфортно, что своё пребывание в отделении травматологии вспоминал потом как санаторно-курортное лечение. Не обошлось, конечно, и без личного обаяния самого Палыча. Медицинские сестры, дневные и ночные, и вообще весь женский персонал отделения все два месяца его навещали и даже приносили гостинцы.

Единственным огорчением этого медицинского периода в жизни Палыча было отсутствие бани. Парная по субботам была традицией мужского коллектива родильного дома. Состав команды периодически менялся на убывших и прибывших по разным причинам, но «костяк» был неизменен. Пропускали её только по причине дежурства, отпуска или больничного листа, как в случае с лодыжкой. Поскольку должность терапевта дежурств не предусматривала, Палыч, что называется, на баню «подсел» и в отсутствии её возможности страдал. Сразу после выписки, заручившись разрешением лечащего врача, Палыч в прямом смысле «покостылял» туда в ближайшую субботу.

С тех самых пор внештатным сотрудником в банную команду был принят и Ферднандыщ. Ирина Фердинандовна, когда узнала о приглашении, прошла все стадии жены от подозрения до скепсиса, но в итоге дала добро. Во-первых, рассудила она, надо ведь мужу как-то расслабляться. Во-вторых, разговоры в нерабочей обстановке могут быть полезны и лично для неё.

Формально она была просто заведующей одного из отделений. На практике её власть и авторитет простирались гораздо шире. И, как она не без оснований полагала, занять более высокую должность было лишь делом времени и случая. В любой конторе всё и всегда дело случая. А когда ты работаешь в медицине, да ещё и в экстренной службе – тем более. «Ты дежурный – ты дурак, я дежурный – я дурак» – поговорку знали от мала до велика в родильном доме.

Фердинадыщ, конечно же, не передавал жене все подчистую разговоры из мужской парилки, но иногда мог обронить мимоходом что-то небесполезное.

21

Помогли молитвы многочисленных родственников Хавивы или тихой профессорской жены, а может, всё вместе. Но младенец «выкарабкался». Несколько дней спустя его перевели из отделения интенсивной терапии в общее микропедиатрическое.

Профессору при выписке Хавивы преподнесли отличный пятизвездочный коньяк, чем смутили и обрадовали одновременно. По такому случаю стоило бы сходить в церковь. Или в баню. Но Дмитрийсаныч не жаловал ни то, ни другое. Зато он сделал упредительный звонок жене, попросив о домашнем концерте Баха.

Если кто-то уверен, что женщины любят потрепаться попусту, значит, он никогда не был в мужской бане. Ну ладно: не был в бане с акушерами.

Коллектив банщиков периодически расширялся, сужался, разбавлялся, но основной его костяк был неизменен, как и идейный вдохновитель. И это был не Палыч. И не Евгеша. И, конечно, не приглашенный гость Фердинадыщ. И не новая поросль во главе с Васей. И не группа анестезиологов, включая Рибоконя. Бессменным мастером банных дел был Анатолич. Именно так называли его остальные банщики, как в парилке, так и в операционной.

В отличие от либерального Палыча, которому панибратство молодёжи было даже приятно, Анатолич предпочитал блюсти табель о рангах. Иной раз он был даже до крайности обидчив, чем в своем весьма зрелом возрасте напоминал маленького ребёнка.

Анатоличу было почти пятьдесят, когда у них с женой после невероятных усилий родился первенец. И если в молодые годы Анатолич прямо-таки «жил вразнос», то с появлением сына сильно остепенился, почувствовав ответственность не просто за семью, а за своё здоровье. Наследственная склонность к лишнему весу и к артериальной гипертензии тоже были тому причиной. Баня стала одним из обязательных составляющих оздоровительной программы – раз, законным поводом смыться из дома в выходной – два.

Жена Анатолича, натерпевшись в молодости немало, последние годы спуску мужу уже не давала. Власть, так сказать, поменялась. Да и сам Анатолич как-то обмяк и вполне на это соглашался.

Кроме того, что был он заядлым парильщиком, рыбаком и даже охотником, Анатолич был непревзойдённым хирургом. Даже Ирина Фердинандовна не могла здесь что-либо противопоставить.

Никогда у Анатолича не было ни одного послеоперационного осложнения. Матку и все слои передней брюшной стенки он шил по личной методе. Никто в родильном доме, даже из гвардии заведующих, не накладывал травматичные акушерские щипцы так бережно, как Анатолич.

А ещё он обожал и умел готовить. Кто хоть раз имел возможность убедиться в этом лично, потом делился впечатлениями со всеми в родильном доме. Если бы, ну, по каким-нибудь невероятным причинам Анатолич лишился акушерской работы, в пищеблоке бы приняли его с распростертыми объятиями.

Сидя за своим личным (попробовал бы кто-то оспорить) письменным столом, Анатолич со всеми вкусными деталями и подробностями описывал, как готовил накануне фаршированную щуку.

– А потом берешь и аккуратненько её зашиваешь, – благоговейно заключил Анатолич.

– По Уткину? – сострил один из ординаторов.

Шов «по Уткину» был одним из тех фирменных, которыми владел Анатолич.

– Что ты сказал?! – взревел только что совершенно благодушный рассказчик.

Смельчак уже пожалела, но было поздно…

Шутку оценили, и она пошла по рукам. Анатолич был вне себя от негодования.

22

Анатолич старался в хорошем смысле «подмять» под себя всю мужскую часть коллектива. Особенно это касалось молодежи. «Мужской части» в родильном доме было значительно меньше женской, и на счету был каждый собрат. Вновь прибывшие тут же попадали «в разработку» Анатолича.

Вася баню не любил вовсе. Отчасти потому, что там запотевали очки и надо было как-то без них обходиться. А без очков Вася был совершенно слеп. Но сто один способ отбояриться от повинности в случае с Анатоличем не работал. Да и как они могли работать, если Анатолич свято верил в свои благонамерения. По его совершенно искреннему разумению, вступить в орден банщиков означало быть принятым в стаю под его прямое покровительство.

Абсолютным фаворитом, однако, был не Вася и никто из новеньких. Последние несколько лет это звание принадлежало Евгеше.

Если последние новобранцы пришли большой компанией, то Евгеша в своё время появился в роддоме совсем один. Нечего и сомневаться, что Анатолич бросился спасать его от влияния «этих несушек» – так называл Анатолич абсолютно всех заведующих. Конечно же, Анатолич подразумевал полезность, а не внешний вид.

Как-то раз, забыв о присутствии Фердинадыща, Анатолич упомянул о дамах в свойственной ему манере. Фердинандыщ слегка вскину бровь, но активных возражений не последовало. Однако не успел ещё Анатолич ни испугаться, ни расслабиться, как Ирина Фердинандовна примчалась собственноручно за рулём «забирать мужа из бани». Можно было бы подумать, что в Фердинандыща вживлен чип с микрофоном, поскольку из одежды на момент беседы он имел лишь перекинутую через плечо простыню. Но её выдавали на месте.

За Евгешей в баню никто не приезжал. А на дежурствах он был расторопен и смекалист. Довольно быстро Анатолич обучил его тому, «что умел сам». До определенной, естественно, границы. И негласно «назначил» своим фаворитом.

Когда в «чёрные» дни Евгеша грезил о травматологии, заранее сожалел он только о бане, потому что точно знал: Анатолич ни за что не простит ему такого демарша, а стало быть, отлучит и от бани.

Те дни бывают абсолютно у каждого акушера, даже у такого сноровистого, как Евгеша, и у такого мастеровитого, как Анатолич.

Но… «Солнце всходит и заходит!» – любила говорить Фердинандовна.

23

С Евгешей дежурить любил кто угодно: от молодых, когда он был ответственным дежурантом, до заведующих, которые ему с удовольствием доверяли. Не говоря уже об Анатоличе, который не доверял, кроме себя, никому, но к Евгеше всё-таки благоволил. Банная дружба – святая дружба.

Сегодня дежурили усиленной мужской бригадой: Анатолич, Евгеша и Вася. Вася – не от рвения к работе. В прошлую баню играли в карты на интерес. Вася проиграл бесплатное дежурство.

Время близилось к полуночи, а в родовом отделении было четверо женщин. Двоим из них со схватками-предвестниками был дан медикаментозный сон-отдых. По прогнозам Анатолича, они должны были перекантоваться до утра. Одна роженица, судя по всё более частым и настоятельным крикам, была в конце первого периода, и акушерка уже готовила родовый стол.

Четвертая женщина была «проблемной». Мало того, что для осмотра надо было бегать на второй этаж, где находилось обсервационное отделение, так помимо самой женщины к ней прилагался охранник. Вернее, охранница.

Роженицу привезли в восемь вечера из следственного изолятора. Обмененная карта необычной пациентки была почти пустой. В женскую консультацию её привозили один раз за всю беременность, и было это на самом раннем сроке. Все остальное время её кое-как «наблюдал» фельдшер изолятора.

Пациентку поручили Васе. Несмотря на то, что Анатолич перепроверял работу за всеми вторыми дежурантами, не говоря уже о третьих, в этот раз, узнав детали, он этого делать не стал. И «обсервационная» женщина была полностью в распоряжении молодёжи.

В присутствии двух женщин, одна из которых в прямом смысле присматривала за другой, Вася пыхтел, потел и сбивался с мысли. И не только потому, что пациентка была необычной, а охранница стояла за плечом неотступно. Вася избегал по возможности замкнутого пространства. А маленький «бокс» именно такое из себя и представлял. Кровать, родовой стол для женщины и пеленальный для новорожденного – всё было на одном пятаке.

Осужденная, она же роженица, женщина лет тридцати пяти, с чёрными коротко стриженными волосами, субтильная, без капли косметики на лице. Она в ней и не нуждалась. Её глаза и брови были такими пронзительно четкими и яркими, что даже в предложенной ситуации она казалась красивой. Бледная, немногословная. Казалось, она совершенно не чувствовала боли. При каждой новой схватке она не стонала, как обычные роженицы, не хваталась за живот, а только ещё сильнее бледнела. И без того тонкие черты лица заострялись в этот момент ещё сильнее. Она не издавала звуков и почти не меняла положения тела.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.