Ава Райд
Волчица и Охотник

Ava Reid

The Wolf and the Woodsman

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © 2021 by Ava Reid

This edition is published by arrangement with Sterling Lord Literistic, Inc. and The Van Lear Agency LLC

© А. Сешт, перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2023

* * *

Глава первая

Должно быть, деревья связаны с закатом. Когда приходят Охотники, они всегда пытаются сбежать.

Девушки, опытные ковательницы, изготавливают железные колышки и вбивают их в корни, в землю, чтобы закрепить на месте. Из нас двоих никто не обладает даром ковки, и мы с Борокой тянем длиннющую верёвку, запутывая все деревья на нашем пути неуклюжими петлями и узлами. Когда мы заканчиваем, это сплетение похоже на паутину какого-то гигантского существа, что-то такое, что мог бы породить лес. Эта мысль вызывает у меня дрожь. Что бы ни прорвалось сквозь границу деревьев, оно не будет хуже Охотников.

– Как думаешь, кто это будет? – спрашивает Борока.

Свет заходящего солнца струится сквозь заплатанный купол древесного покрова, покрывая её лицо пятнами. В уголках её глаз прячутся жемчужинки слёз.

– Вираг, – отвечаю я. – Если повезёт.

Губы Бороки изогнулись.

– Хотя, думаю, на полпути Охотники устанут от её болтовни о погодных знамениях да и сбросят в Чёрное Озеро.

– Ты же не всерьёз это.

Конечно, не всерьёз. Никому я не пожелаю столкнуться с Охотниками, сколько бы меня ни пороли, как бы жестоко ни ругали, сколько бы часов я ни выковыривала холодный гуляш из вчерашних кастрюль. Но проще было не любить Вираг, чем волноваться о том, что я могу потерять её.

Ветер усиливается, донося до нас голоса других девушек – серебристый звон, совсем как у костяных колокольчиков, висящих у хижины Вираг. Они поют, чтобы усилить свой дар ковки, как это делал великий герой Вильмёттен, когда создавал меч богов. А когда песня затихает, стихает и звон их стали. Почти не осознавая, я двигаюсь к ним, чувствую, как качнулись лук и колчан со стрелами у меня за спиной. Вместо того чтобы слушать их слова, я смотрю на их руки.

Они потирают ладони, сначала осторожно, потом всё более яростно, словно собираются содрать с себя кожу. К тому времени, как песня заканчивается, в руках у каждой девушки – небольшой железный кол, такой же гладкий и крепкий, как те, что могли бы выйти из пылающего кузнечного горна. Борока замечает мой взгляд… замечает мою тоску оставленности, которую видела у меня на лице уже сотни раз. Шепчет:

– Не обращай на них внимания.

Ей-то легко говорить. Если бы бог-отец Иштен прямо сейчас обратил бы свой улыбающийся лик к лесам, то увидел бы вылинявшую серую и желтовато-коричневую радугу, размазанную по зелёным зарослям ежевики. Их волчьи плащи мерцают даже в угасающем солнечном свете, и отдельные волоски кажутся почти прозрачными. Зубы мёртвых животных, всё ещё полностью целые, образуют арку над головой каждой девушки, словно зверь собирается их съесть. Волчий плащ Бороки – цвета белёной охры, цвета целительницы.

Но если бы Иштен посмотрел на меня, то увидел бы плащ из простой шерсти, тонкий, небрежно мною залатанный. Я всегда чувствую унизительную тяжесть этого плаща, словно облачена в собственную неполноценность. Поворачиваюсь к Бороке, чтобы ответить, но тут же слышу за спиной приглушённое хихиканье, и в нос ударяет запах чего-то горелого.

Резко разворачиваюсь; мои волосы охватывает голубое пламя. Едва сдерживаю крик. Мои бессильные руки взлетают вверх потушить огонь. Всё, что они хотят от меня, – распахнутые от ужаса глаза, – и они это получают. Огонь гаснет прежде, чем я успеваю осознать это, и я быстро направляюсь к Котолин и её прислужницам.

– Мне ужасно жаль, Ивике, – говорит Котолин. – Дар творения огня трудно освоить. Должно быть, у меня рука соскользнула.

– Как жаль, что даже столь простой дар тебе так трудно освоить, – огрызаюсь я.

Мой ответ вызывает лишь новый взрыв смеха. Капюшон Котолин натянут на голову, волчья пасть искривлена в уродливом оскале, глаза – стеклянные, слепые. Её плащ точно такого же цвета, как и её волосы, – белый, словно брюхо карпа, или, если говорить мягче, – как первый зимний снег. Это цвет видящей.

Мне хочется сорвать её белоснежный плащ, заставить её смотреть, как я тащу его по грязному руслу реки. Крохотная немая часть меня хочет набросить этот плащ на плечи, но я знаю, что буду чувствовать себя просто обманщицей.

– Может, и так, – отвечает Котолин, пожимая плечами. – А может, другая девушка будет творить для меня огонь, как только я стану тальтош нашего селения.

– Вираг пока не умерла.

– Но, конечно, тебе я этого не поручу, Ивике, – продолжает Котолин, проигнорировав мои слова. – Это должен быть кто-то, способный зажечь больше, чем просто искорку.

– И исцелить больше, чем просто занозу, – добавляет Ихрис, одна из самодовольных членов её стаи.

– Или выковать хотя бы швейную иглу, – говорит Жофия, другая девушка из стаи.

– Оставьте её в покое, – заявляет Борока. – Никто из вас не должен быть таким жестоким, особенно в День Охотника.

Честно говоря, они не более жестоки, чем обычно. И, конечно же, они правы, но я никогда не доставлю им такого удовольствия – не признаю и даже не вздрогну, пока они будут перечислять мои неудачи.

– Но Ивике-то в День Охотника беспокоиться не о чем, правда же? – ухмылка Котолин, белозубая, злорадная – совершенное отражение волчьего оскала на её капюшоне. – Охотники забирают только девушек, наделённых магией. Жаль, что ни один из даров её матери ей самой не передался, иначе мы могли бы избавиться от неё раз и навсегда.

Слово «мать» обжигает сильнее синего пламени.

– Ты бы заткнулась.

Котолин улыбается, но, по крайней мере, молчит.

Если как следует подумать, мне её почти жаль. В конце концов, её белый плащ дарится, а не заслуживается – и я знаю, насколько отвратительными могут быть проявления дара видящей. Но я не желаю проявлять к ней какую-либо жалость, учитывая, что сама она мне никогда не сочувствовала.

Борока кладёт руку мне на плечо. Её хватка поддерживает и вместе с тем сдерживает. Я напрягаюсь под её касанием, но не подаюсь ближе к Котолин. И её глаза, бледные, как река подо льдом, сверкают от осознания окончательной победы. Она разворачивается и уходит, плащ развевается за ней. Ихрис и Жофия следуют за ней.

Дрожащими руками я тянусь к луку за спиной.

Остальные девушки проводят дни, оттачивая свою магию и практикуясь в фехтовании. Некоторые обладают всеми тремя дарами. Некоторые, как Борока, освоили только один дар, зато невероятно хорошо. В ковке и в сотворении огня она так же бесполезна, как я, зато лучше всех в селении умеет исцелять. Но во мне нет ни единого проблеска божественной магии, и я вынуждена охотиться вместе с мужчинами, которые всегда наблюдают за мной с неловкостью и подозрением. Моя жизнь не была лёгкой, но зато я стала исключительным стрелком.

Но это ничего не меняет, не исправляет того факта, что я – бесплодна, единственная девушка в Кехси, нашем селении, у которой нет никаких талантов ни к одному из даров. Никаких благословений Иштена. Все перешёптываются у меня за спиной, и у каждого есть свои предположения о том, почему боги обошли меня стороной, почему их магия не влилась в мою кровь, не высечена по белизне моих костей. Я больше не желаю слышать этого.

– Не надо, – просит Борока. – Ты только сделаешь всё хуже…

Мне хочется рассмеяться, спросить её, куда уж хуже… что они в самом деле – ударят меня? Поцарапают? Обожгут?

Всё это они уже делали, и ещё многое другое. Однажды я совершила ошибку, смахнула одну из колбасок Котолин с праздничного стола. Без колебаний и угрызений совести она направила на меня завесу пламени. После этого я целый месяц угрюмо обходила селение, ни с кем не говоря, пока у меня снова не отросли брови.

На левой брови у меня до сих пор осталась крохотная проплешина, покрытая рубцовой тканью.

Накладываю стрелу на тетиву и натягиваю лук. Котолин – идеальная цель, невероятная снежная гора в золотисто-зелёной дымке позднего лета, такая яркая, что аж в глазах щиплет.

Борока издаёт ещё один сдавленный возглас протеста, но я пускаю стрелу. Та проносится мимо Котолин, взъерошив белый мех её волчьего плаща, и скрывается в чёрных зарослях терновника. Котолин не кричит, но я вижу, как на её лице отражается неприкрытая паника, прежде чем страх превращается в возмущение и гнев. Вот и всё, этим мне и придётся удовлетвориться – но всё же лучше, чем ничего.

И тут Котолин бросается ко мне, раскрасневшаяся, разъярённая под своим волчьим капюшоном. Я крепко удерживаю лук одной рукой, а другой лезу в карман плаща, ища свернувшуюся там косу. Волосы матери тёплые и под пальцами кажутся шёлковыми, хоть и были отделены от её тела больше пятнадцати лет назад.

Прежде чем Котолин успевает приблизиться, по лесу разносится голос Вираг – такой громкий, что спугивает птиц из гнёзд.

– Ивике! Котолин! Сюда!

Губы Бороки сжимаются в тонкую линию.

– Похоже, ты заслужила порку.

– Или ещё что похуже. – Желудок сжимается при одной мысли. – Она прочтёт мне мораль с очередным своим сказанием.

А может, и то и другое. В Дни Охотника Вираг особенно злобная.

Котолин проносится мимо меня, приложив ненужную силу – наши плечи болезненно сталкиваются. Я не реагирую на это пренебрежение, потому что Вираг наблюдает за нами обеими своим ястребиным взглядом, и венка на лбу старухи пульсирует особенно сильно. Борока берёт меня за руку, мы выбираемся из леса и направляемся к Кехси вдалеке. Деревянные хижины с тростниковыми крышами похожи на чёрные отпечатки пальцев на фоне заката. Позади нас лес Эзер Сем издаёт свои привычные звуки – что-то, похожее на громкий выдох, а потом – звук, словно кто-то пытается отдышаться, вынырнув из-под толщи воды. Эзер Сем едва ли похож на другие леса Ригорзага. Он больше, чем все они, вместе взятые, и в его чащобе бьётся сердце. Деревья обычно могут выпростать свои корни, когда чувствуют опасность или даже когда кто-то слишком сильно треплет их ветки. Одна девушка как-то случайно подожгла деревце, и целая роща вязов ушла в знак протеста, оставив селение беззащитным перед ветрами и Охотниками.

И всё же мы любим наш капризный лес, в том числе и потому, что он защищает нас. Если больше десятка мужчин одновременно попытаются прорубить себе путь, деревья не просто уйдут – намного хуже. Мы принимаем меры предосторожности только для наших самых трусливых дубов и самых робких тополей.

Когда мы приближаемся, я вижу, что Кехси полон света и звуков, как и всегда на закате. Однако теперь у этого другой оттенок, в котором есть что-то неистовое. Группа юношей собрала наших тощих коней, до блеска вычистила им шерсть и заплела гривы, как у скакунов Охотников. Наши кони не такие родовитые, как королевские, но чистить их легко. Юноши опускают взгляды, когда я прохожу мимо, и даже их кони смотрят на меня со звериным подозрением. Горло у меня сжимается.

Некоторые девушки и женщины полируют свои клинки, тихонько напевая. Другие бегают за детьми, проверяя, нет ли у них на туниках пятен, а на кожаных сапожках – дырок. Мы не можем позволить себе выглядеть голодными, слабыми или напуганными. До меня доносится запах гуляша из чьего-то горшка, и желудок тоскливо сжимается. Мы не будем есть, пока Охотники не уйдут.

Пока не станет на один голодный рот меньше.

Слева возвышается старая хижина моей матери, похожая на массивный могильный камень, тихий и холодный. Сейчас там живёт другая женщина с двумя детьми, ютящимися у того же очага, где когда-то ютилась моя мать со мной. Так же они слушают, как дождь стучит по тростниковой крыше, когда летние бури ревут среди ветвей, и так же считают удары между раскатами грома. Я помню особенный изгиб маминой щеки, когда молнии прорезали небо и вспышки озаряли её.

Это – старая хижина, но она словно то и дело вскрывающаяся болящая рана. Я снова касаюсь маминой косы, пробегаю по ней пальцами вверх-вниз. Её контуры – как холмы и долины Сарвашвара. Борока крепче сжимает мою руку и тянет меня следом.

Когда мы подходим к хижине Вираг, Борока подаётся вперёд и обнимает меня. Я обнимаю подругу в ответ, чувствую под ладонями шерсть её волчьего плаща.

– Увидимся позже, – говорит она. – На пиру.

Голос у неё тихий, напряжённый. Мне нечего бояться – меня не заберут, – но это не значит, что так легко смотреть на Охотников. Мы все молча считали, строили предположения… Сколько девушек? Каковы шансы, что Охотник приметит твою мать или сестру, дочь или подругу? Может, мне в самом деле повезло – мне терять почти нечего.

И всё же, так хочется сказать Бороке, как же я чертовски рада, что у меня есть хоть одна подруга. Она ведь могла бы держаться подле Котолин – ещё одно жестокое безликое тело в волчьем плаще, бросающее колючие слова. Но при этой мысли я чувствую себя маленькой и жалкой, словно собака, вынюхивающая землю в поисках упавшей еды. Вместо этого я сжимаю руку Бороки и смотрю ей вслед, чувствуя, как в груди стало тесно.

Хижина Вираг стоит на окраине селения, достаточно близко, чтобы лес мог протянуть руку и коснуться её кончиками узловатых пальцев. Деревянные стены хижины изъедены термитами и покрыты коркой лишайника, а тростниковая крыша – хлипкая, древняя. Дым валит из дверного проёма густыми серыми облаками, и от этого у меня слезятся глаза. Её костяные колокольчики яростно звенят, когда я переступаю порог, но я слишком невнимательно слушала её истории, чтобы понять, доброе это предзнаменование или дурное. Весть от Иштена или предупреждение от Эрдёга. В любом случае я никогда не была уверена, что кто-либо из них смотрит на меня с благосклонностью.

Котолин уже внутри, сидит, скрестив ноги, рядом с Вираг. Жарко горит очаг, и комната полна плотного древесного дыма. Мой соломенный матрац втиснут в углу, и мне противно, что Котолин видит его, эту небольшую постыдную вещь, которая принадлежит мне, и только мне. Травы, украшающие деревянные полки Вираг, я собирала сама, ползая на животе по лесной подстилке и проклиная её с каждым вздохом. Сейчас Вираг манит меня к себе, сжимая все шесть пальцев своей иссохшей руки.

В отличие от других девочек, видящие помечены с рождения – белые волосы или лишние пальцы, или ещё какая-нибудь странность. У Вираг даже есть дополнительный ряд зубов, острых, как иглы, воткнутых в её дёсны, словно галька в грязном русле реки. Котолин, конечно, удалось избежать этих унижений.

– Подойди, Ивике, – говорит Вираг. – Мне нужно заплести волосы для церемонии.

Сам факт, что она называет это церемонией, заставляет меня вспыхнуть от гнева. С тем же успехом она бы могла назвать это погребальным обрядом. И всё же я прикусываю язык и сажусь рядом с ней, перебираю пальцами спутанные пряди её волос, побелевшие от силы и вечности. Вираг почти такая же старая, как сам Кехси.

– Напомнить вам, зачем приходят Охотники? – спрашивает Вираг.

– Я хорошо знаю эту историю, – скромно отвечает Котолин, и я бросаю на неё хмурый взгляд. – Мы слышали её уже раз сто.

– Тогда услышите в сто первый, дабы не забыть, почему Кехси стоит, одинокий и незапятнанный, в королевстве, поклоняющемся новому богу.

Вираг питает слабость к нездоровому драматизму. По правде говоря, Кехси – одно из горстки небольших селений, разбросанных по всему Эзер Сему, полосе почти непроходимого леса, отделяющей нас от наших сестёр и братьев. Однако Кехси лежит ближе всего к опушке леса, и потому лишь мы несём бремя Охотников. Я завязываю косы Вираг полоской кожи, подавив желание поправить её.

Я могла бы процитировать всю её историю на память, с теми же паузами и интонациями, с той же мрачной торжественностью в голосе. Больше века назад все в Ригорзаге поклонялись нашим богам. Иштену, богу небес, сотворившему полмира. Хадак Уре, направлявшему руку каждого воина в смертоносном ударе. И Эрдёгу, богу Подземного Мира, которого мы неохотно признаём создателем более неприятной половины мира.

А потом появилась Патрифидия, которую принесли солдаты и святые мужи, шедшие на север от полуострова Веспасиан. Мы рассказываем об этом как о болезни, и этим недугом король Иштван был поражён сильнее прочих. Подстёгиваемый своей зарождающейся фанатичной преданностью, он распространил Патрифидию по всем четырём регионам Ригорзага, убивая любого мужчину, любую женщину, которые отказывались поклоняться Принцепатрию. Последователи старых богов, которых теперь называли новым насмешливым прозвищем «язычники», бежали в лес Эзер Сем, построив небольшие селения, где они надеялись сохранить свою веру в мире, вооружённые магией древних богов.

– Пожалуйста, Вираг, – прошу я. – Не заставляй меня снова это слушать.

– Тише, – упрекает она. – Имей терпение великого героя Вильмёттена, когда он плыл вдоль длинного потока на Крайний Север.

– Да, тише, Ивике, – злорадно осекает меня Котолин. – Некоторых из нас очень волнует история нашего народа. Моего народа…

Вираг обжигает её взглядом, заставляя замолчать прежде, чем я брошусь на неё и покажу, как сильно могу ей навредить, с магией или без. Почти невольно моя рука скользит в другой карман плаща, и кончиками пальцев нащупываю рифлёные края золотой монеты, спрятанной внутри. В этот краткий миг я по-настоящему люблю Вираг, несмотря на все шрамы от её порок, оставшиеся у меня на бёдрах.

– Сегодня никаких ссор, – говорит она. – Не будем делать за наших врагов их работу.

Потом она улыбается, обнажив блеснувшие в свете пламени дополнительные клыки, и дым поднимается вокруг неё тёмными облаками, словно струится прямо из её черепа. Её рот складывается, чтобы произнести слова, но Вираг не издаёт ни звука – глаза у неё вдруг закатываются, и она падает. Только что заплетённые волосы выскальзывают из моих рук, словно вода.

Котолин бросается к ней, но уже слишком поздно. Вираг корчится на полу; шея изогнута под странным углом, словно невидимая рука скручивает её позвонки. Грудь вздымается в рваных судорогах, она вдыхает грязь. То, как Вираг получает свои видения, выглядит, словно кого-то хоронят заживо, и земля уже смыкается над головой, а лёгкие наполняются ею, но он всё ещё борется. Котолин подавляет всхлип.

Я знаю, о чём она думает: «Это могла бы быть я». Видения приходят без предупреждения, безжалостно. Сейчас я чувствую лёгкий укол жалости, когда обхватываю руками голову Вираг.

Её глаза закрылись. Дрожь прекращается, и она лежит неподвижно, словно труп. Седые волосы слиплись от грязи. Когда она снова открывает глаза – те, к счастью, снова благословенно голубые. Облегчение захлёстывает меня, но тут же откатывается. Вираг отталкивается от земли, хватает Котолин за плечи, вцепившись в мех её волчьего плаща всеми своими двенадцатью пальцами.

– Охотники, – судорожно выдыхает Вираг. – Они идут за тобой.

То ли смех, то ли возглас прожигает дыру в моей гортани. Котолин застыла, словно связанные нами деревья, беспомощно вросла в землю. Рот у неё слегка приоткрыт. Не думаю, что она успела осознать в полной мере. Она застыла в ловушке холодного мгновения, прежде чем ощутила лезвие между лопатками.

Но Вираг не застыла. Она поднимается, всё ещё содрогаясь от последствий своего видения. Что бы она там ни увидела, это вызывает у неё дрожь, но черты её лица отражают глубочайшую решимость. Она шагает по хижине туда-сюда, от заросшей мхом двери к мерцающему очагу, а её взгляд устремлён куда-то вдаль. Но когда Вираг снова смотрит на нас с Котолин, она произносит:

– Снимай плащ.

Я смотрю на свой шерстяной плащ, хмурясь, но Вираг глядит не на меня.

– Мой плащ? – Котолин вцепляется в ворот, у самой открытой пасти волка, замершей в бессмертном вое.

– Да. И приведи ковательницу.

Вираг уже перебирает снадобья и зелья на полке. Рассеянно кивнув, Котолин выбегает из хижины, сбросив свой красивый белый плащ, лужицей растёкшийся на грязном полу. Его вид выводит меня из оцепенения. Хватаю его и прижимаю к щеке, но он кажется неправильным – пустым и бестелесным, словно призрак. Во рту у меня привкус металла.

– Вираг, что ты собираешься делать?

– Охотники хотят получить видящую, – отвечает она, не поднимая взгляда. – Кехси не может позволить себе отдать видящую.

У меня нет времени удивляться её словам – Котолин врывается в хижину. Жофия следует за ней по пятам. Когда она видит меня, держащую в руках волчий плащ, то надменно втягивает воздух, раздувая ноздри. Хочется верить, что Котолин привела Жофию только назло мне, но ведь та действительно одна из лучших ковательниц в селении.

– Ты, наверное, знала, всё это время, – жалобно говорит Котолин. – Знала, что им нужна видящая.

– Я подозревала, – признаёт Вираг. – Но не могла сказать со всей уверенностью. Я также думала, что они могут погибнуть по пути сюда. Думала, что король решит иначе. Но видение есть видение. Теперь у нас мало времени.

Открываю рот, чтобы сказать хоть что-то, что угодно, но пальцы Вираг неловко взъерошивают мои волосы, разглаживая узлы и колтуны. Издаю слабый возглас протеста. Нутро сжимается в панике.

Вираг открывает маленький фиал и выливает содержимое себе в ладони. Оно похоже на белую пыль и пахнет приторно-сладко. Вираг втирает смесь мне в волосы, словно месит тесто для жареных лепёшек.

– Толчёная асфодель, – говорит она. – Сделает твои волосы белыми.

– Не думаешь же ты, что Охотников обманет немного краски, – усмехается Жофия.

Мне в живот словно всадили нож.

– Вираг…

Но она не произносит ни слова. Вместо этого видящая поворачивается к Жофии.

– Охотники не ожидают увидеть Котолин, – говорит она. – Они хотят увидеть просто видящую. И всё же тебе придётся выковать немного серебра.

С глубоким скорбным вздохом Жофия наклоняется и начинает петь – слишком тихо, чтобы я могла разобрать слова. Зато мелодию я узнаю сразу – это песнь Вильмёттена. Прежде чем совершить свои великие деяния и заключить сделки с богами, Вильмёттен был бардом, скитающимся по городам с кантеле[1] за спиной, в надежде заработать на хлеб и вино. Эта часть истории всегда нравилась мне больше всего – та часть, где герой был просто человеком.

Та самая песнь, которую мама пела мне, когда мы прятались в безопасности в нашей хижине, а в чёрном летнем небе бесновались гром и молнии. До того, как я вынуждена была стать подопечной Вираг.

До того, как Охотники забрали у меня мать.

Лишь однажды я испытала такой страх. И сейчас он настиг меня вспышками, глубоко похороненными воспоминаниями. Мамина рука, выскальзывающая из моей ладони. Тусклое мерцание её серого плаща, когда она скрылась в лесу. Прядь волос, которую она вложила мне в ладонь, прежде чем покинула меня навсегда.

Я хочу вскрикнуть, но крик замер где-то в груди, вырвавшись лишь едва оформленным всхлипыванием.

Уже неважно, что я плачу прямо на глазах у Котолин и Жофии. Неважно, что Вираг может выпороть меня. Неважно, что в этот самый миг я сама вручаю им подтверждение, какая я на самом деле трусиха. Всё, что я вижу, – это мамино лицо, размытое в пятнадцатилетних воспоминаниях, отдаляющееся, тающее, тающее…

Вираг берёт меня за подбородок. Сквозь слёзы вижу, как плотно сжаты её губы, как суров её взгляд.

– Послушай, – резко говорит она. – Все мы должны сделать всё возможное, чтобы сохранить наше племя живым. Мы не можем позволить королю заполучить силу видящей. Ты понимаешь?

– Нет, – сдавленно отвечаю я, чувствуя, как сжимается горло. – Я не понимаю, почему ты хочешь послать меня на верную смерть.

Вираг, резко вздохнув, отпускает меня, признавая поражение. Но уже в следующий миг она суёт мне небольшой кусочек полированного металла. Вглядываюсь в своё отражение, немного искажённое изгибами кованого зеркала. Лицо Котолин парит рядом с моим – две полярные звезды в темноте хижины. Наши волосы блестят, как свежая изморозь. Мои не совсем белые, скорее – грязно-серые, закопчённые, как жидкая сталь.

Возможно, этого достаточно, чтобы провести Охотника, но на этом наше сходство заканчивается. Я невысокая, с крепкими руками и ногами, а Котолин похожа на гибкую иву – узкие гордо расправленные плечи, тонкое тело, длинные пальцы и хрупкие кости запястий. Кожа у неё молочно-белая, и видны голубоватые вены – словно перепончатый лист, сквозь который видно солнечный свет. А мои волосы – были – рыжевато-каштановые, словно рыжина маминой гривы была процежена, как вода, и передана мне. Мутно-зелёные глаза, маленький хмурый рот. Щёки и нос у меня постоянно розовые, а на подбородке – целая сетка шрамов, словно щетина, потому что я постоянно бегаю в чаще.

Я ожидаю увидеть, что она злорадствует, светится от радости. Но красивое лицо Котолин отражает такой же ужас, как и моё. Лишь в этот миг мы стали совершенным зеркальным отражением друг друга.

«Лгунья, – хочу сказать я. – Всего час назад ты хотела, чтоб меня забрали».

Протягиваю руку, чтобы коснуться спрятанной в левом кармане косы, но сейчас это не приносит мне утешения.

– Ивике.

Голос Котолин такой тихий, приглушённый. Никогда не слышала его таким. Я смотрю на неё в зеркало, но не оборачиваюсь.

– Ивике, я не хотела…

– Ещё как хотела, – стиснув зубы, отвечаю я. – Или же ты лжёшь. Что же хуже – лгунья или чудовище?

Она не отвечает. Я ожидаю, что Вираг снова меня отругает, но даже она сейчас молчит. Пение Жофии стихло, последняя нота мелодии так и не отзвучала. И в тихом пространстве незавершённой песни я слышу его – стук копыт по земле.

Жители селения выстроились аккуратными рядами, распрямив спины, вскинув головы, вглядываясь в жерло чащобы. Впереди – женщины и девочки, позади – мужчины и мальчики. Все клинки убраны в ножны, все стрелы – в колчанах. Вечер, наполненный комариным звоном, окутывает нас тяжёлым полотном. Вираг проводит меня сквозь самое сердце толпы, раздвигая девушек в чистых плащах. У женщин и девочек по два лица – волчье и их собственное. Их человеческие лица покрыты масками стойкости и безмолвия, и даже самые младшие знают, что нельзя дрогнуть. Но когда я прохожу мимо них, их губы поджимаются, а глаза расширяются. Борока тихо ахает, но тут же прикрывает рот ладонью. Я едва нахожу в себе силы взглянуть на неё.

А потом могу смотреть только на Охотников.

Они выступают вперёд, проходят сквозь наши запуганные обездвиженные деревья. Их четверо, верхом на обсидианово-чёрных конях, у каждого на груди – знак их священного ордена. Каждый Охотник носит доломан[2] из искусно расшитого шёлка, а поверх него – чёрный шаубе, такой же лохматый шерстяной плащ, который любят пастухи Малой Степи. Мне почти хочется рассмеяться, когда представляю Охотников как скромных пастухов. Они не носят мечей, но на поясе у каждого висит огромный стальной топор, такой тяжёлый, что кажется чудом, как они не сваливаются набок со своих лошадей.

Что почувствовала мама, когда увидела зловещий блеск этих топоров?

У троих Охотников волосы коротко острижены, и из-под неровно торчащих всклокоченных прядей видна изувеченная кожа. Мальчиками они носят длинные волосы, которые стригут в день своих восемнадцатых именин – в тот самый день, когда король вручает им топоры. Они сжигают свои длинные волосы в общем костре, и в ночное небо поднимается сноп искр и ужасный запах. Такова их жертва Принцепатрию, и взамен он обещает отвечать на их молитвы.

Но истинная сила требует больше, чем волосы. Я перевожу взгляд на четвёртого Охотника, чьи волосы длиннее, вьются тёмными завитками на затылке. Кожаная повязка скрывает его левый глаз… или отверстие, где должен быть глаз.

Лишь самые преданные и набожные юноши расстаются не только с волосами. Глаз, ухо, розовый кончик языка. Мизинцы или кончики носов. К тому времени, когда они становятся мужчинами, у многих из них отсутствуют небольшие кусочки плоти.

Каждый мускул моего тела напряжён, свёрнут, как холодная готовая к броску змея, под грузом тысячи непринятых решений. Я могла бы сбежать. Могла бы закричать. Могла бы, заикаясь, выдать Охотникам правду.

Но я представляю, что случится, если я так поступлю: их топоры пронесутся сквозь толпу, рассекая плоть, как ножницы – шёлк, дробя кости до самой сердцевины. Кровь окрасит наши волчьи плащи в алый. Помню, мама уходила молча, и в её глазах не стояли слёзы.

Касаюсь её косы, спрятанной в левом кармане штанов, и золотой монеты – в правом. Мне едва хватило времени, чтобы достать их, прежде чем Котолин поменялась со мной плащами.

Одноглазый Охотник наклоняется к своему соратнику. Я с трудом слышу слова, которые он произносит, – кажется, что-то вроде:

– Приведи её.

– Иген, копитанъя.

Несмотря на то, что я пытаюсь храбриться, сердце бешено колотится. Я склоняюсь ближе к Вираг, говорю тихим яростным шёпотом:

– Это не сработает. Они поймут, что я – не видящая. А потом вернутся за Котолин… или что похуже.

– Путь до столицы занимает в лучшем случае полмесяца, – отвечает Вираг со странной безмятежностью. – Достаточно времени, чтобы видения изменились.

Её слова хлещут сильнее, чем тысяча ударов плетью. Я хочу спросить, почему она вообще согласилась воспитывать меня, после того как маму забрали, – неужели лишь для того, чтобы при первой же возможности использовать меня как щит перед Охотниками. Но я не могу сказать ничего из этого – приближается Охотник. И в тот миг я с ужасом понимаю, что, возможно, уже ответила на свой вопрос: меня выращивали как гуся на убой, просто на тот случай, если этот момент однажды наступит.

Охотник останавливает коня в паре дюймов от меня. Его взгляд скользит по мне небрежно, словно я – скот, выставленный на продажу.

– Это и есть молодая видящая?

– Да, – отвечает Вираг. – Двадцати пяти лет от роду и уже вполовину так же искусна, как я сама.

Щёки у меня вспыхивают. Охотник оглядывается на своего капитана, и тот коротко кивает. Конечно же, он не попросит Вираг доказать – только дурак может пытаться обмануть Охотников. И тогда он говорит:

– Дайте ей коня.

Вираг обращается к ближайшей девушке – юной целительнице по имени Анико – и отдаёт ей тихий приказ. Анико проскальзывает сквозь толпу жителей и исчезает. Минуту спустя она возвращается, ведя под уздцы белую кобылу.

Охотник спешивается. Из поясной сумки он извлекает короткую верёвку. Не сразу, но я понимаю, что он собирается связать мне руки.

«У мамы тоже были связаны руки, когда её забрали?» Никак не могу вспомнить. Я дрожу, словно деревце в зимнюю бурю.

Охотник чуть наклоняется, пока связывает меня, и я поражаюсь, как молодо он выглядит – даже моложе меня самой. Ему не больше двадцати, а король уже сделал из него чудовище.

Закончив, он забирает поводья кобылы у Анико и подводит лошадь ко мне. Очевидно, я должна взобраться в седло, но руки у меня связаны, а колени дрожат, едва удерживая мой вес.

– Ну же, в седло, – говорит капитан, чувствуя мою нерешительность.

Скольжу взглядом по поляне, пока наконец не встречаюсь с ним взглядом. Его единственный глаз – чёрный, холодный, как ночь новолуния.

Я ошеломлена, как быстро страх покидает меня, оставив после себя только отвращение. Ненавижу его так сильно, что даже дыхание перехватывает. Ненавижу его больше, чем Котолин, больше, чем Вираг, больше даже, чем смутный образ Охотника, тёмную фигуру из худших моих кошмаров. Хотя я знаю, что лет ему недостаточно, что он не мог совершить этого, я ненавижу его за то, что он забрал у меня мать.

Никто из селян не шелохнулся, когда я неуклюже взбираюсь на спину кобылы, дрожа так, словно меня саму охватило видение. Я не могу не смотреть в толпу, не искать заплаканные глаза или скорбно сложенные губы, но вижу лишь их бесстрастные маски, бледные и пустые. Одна только Борока выглядит так, словно вот-вот расплачется, но её ладонь прижата к губам, а ногти прорезали на щеке кровавые полумесяцы.

Я давно уже не ждала от них любви, но мне всё равно стало больно от того, с какой лёгкостью они отдавали меня. Я – хорошая охотница, одна из лучших в деревне, пусть я и не умею ковать себе наконечники для стрел. Годами я выполняла для Вираг тяжёлую работу, пусть даже всё время бормотала проклятия. Я убила и освежевала половину дичи на их пиршественных столах.

Но ничто из этого не имеет значения. Не обладая ни каплей магии, единственное, на что я гожусь, – это стать жертвой.

Теперь я сижу на спине кобылы, сжимая поводья онемевшими пальцами. Жофия неохотно заплела несколько прядей моих волос в дюжину тонких причудливых косиц, тонких, как рыбьи кости, а остальные струятся по спине, свежевыкрашенные в белый. Волчий плащ наброшен на плечи, и я помню каждое из тех мгновений, когда мечтала иметь свой собственный. Такое ощущение, что Иштен играет со мной самую жестокую свою шутку.

– Поехали, – резко произносит капитан.

На этом и закончился их визит. Они приходят, забирают и уходят. Наше селение заплатило дань – жестокую, человеческую дань, – и это всё, чего хотят Охотники. Холодная краткость всего этого заставляет меня ненавидеть их ещё сильнее.

Моя лошадь бежит вперёд, чтобы присоединиться к Охотникам, стоящим на краю леса. Их длинные тени омывают наше селение, словно тёмная вода. Когда я приближаюсь, то слышу шелест листвы, шёпот ветра, словно зовущий меня по имени. Скорее всего, у меня просто разыгралось воображение, ведь я надеялась хотя бы на единственное слово прощания. Деревья действительно говорят, но на языке, который все мы давно перестали понимать, – на языке, который даже старше древнерийарского.

Встречаю безжалостный взгляд капитана. Я не оглядываюсь, когда моя лошадь пересекает порог Кехси и Эзер Сема, но деревья смыкаются за мной, сплетаясь в кружево тонких ветвей и колючих зарослей, словно лес поглотил меня целиком.

Глава вторая

Мне никогда не доводилось оказываться в лесу ночью. Как только солнце садится, мы не отходим далеко от границ Кехси, где деревья зелены летом и сбрасывают листву осенью. И, разумеется, мы не забредаем в истинный лес – чащобу за кромкой знакомого леса, клокочущую, тёмную. Здесь деревья не подчиняются законам богов, повелевающим меняться с каждым сезоном или расти вверх, протягивая к небу изящные ветви. Мы проезжаем мимо деревьев в их полном весеннем наряде, с пышной листвой и тонкими белыми цветами, а потом – мимо гниющих мёртвых деревьев, почерневших до самых корней, словно их поразила мстительная молния. Мы проезжаем мимо деревьев, обвивающих друг друга, словно два древесных любовника, заключивших друг друга в вечные объятия. А потом – мимо тех, чьи ветви гнутся к земле, словно их тянет не к небу, а к глубинам Подземного Мира.

Я даже не думаю бояться леса – страх перед Охотниками поглощает меня. И хотя я не пытаюсь запомнить их по именам, всё же быстро запоминаю. Молодой светловолосый Охотник, связавший меня, – Имре, крепкий мужчина постарше с луком и колчаном на боку – Фёрко, а угрюмый Охотник за моей спиной – Пехти. Всякий раз, как я осмеливаюсь посмотреть через плечо, я вижу, как Пехти буравит меня взглядом, наверняка желая разрубить мне спину своим топором. Наконец я вообще перестаю оборачиваться.

– И когда же ты собираешься очаровать нас своей магией, волчица? – спрашивает Имре, когда мы проезжаем мимо рощицы, где растут деревья с мясистыми зловонными плодами, цветом похожими на мутную речную воду.

Я напрягаюсь. «Волчица» – одно из многочисленных прозвищ, которыми нас наделили, но мне его выносить тяжелее других. В конце концов, я не наделена магией, и я не сделала ничего, чтобы заслужить этот плащ, который сейчас лживо висит у меня на плечах.

– Я не выбираю, когда меня посещают видения, – отвечаю я, надеясь, что он не замечает, как от лжи у меня вспыхивает лицо.

– Немного в этом пользы. Разве вас не обучают, как вызывать видения?

Его небрежный тон пугает меня даже больше, чем свирепое молчание Пехти. Разговор между хищником и добычей не должен быть лёгким.

– Этому нельзя научить.

– А-а. – Голубые глаза Имре блеснули. – Так же, как нас в Священном Ордене Охотников не учат страстно ненавидеть всех язычников. Ненависть у нас в крови.

Я крепче стискиваю поводья, и что-то внутри меня сжимается.

– Стало быть, ты меня ненавидишь.

– Конечно, – отвечает Имре. – Но в отличие от того олуха, который едет сбоку от тебя, или простака за твоей спиной, я уж лучше проведу время за разговорами, чем буду просто пялиться в темноту в ожидании смерти.

– Возможно, остальные предпочли бы умереть в тишине, – бормочет Фёрко.

– Охотники не боятся смерти, – серьёзно замечает Пехти. – Принцепатрий приветствует нас, даруя вечную славу.

– Только если погибнешь с честью. А я лично собираюсь сбежать с криками, как только увижу пару глаз во тьме.

– Не смешно, – рычит Пехти, пуская своего коня в галоп, чтобы одарить Имре стальным взглядом.

– Не волнуйся, Пехти. Я просто дразнюсь. Обещаю, я буду защищать тебя, когда явятся чудовища.

Кончики ушей у Пехти краснеют.

– Твои шуточки сведут тебя в могилу раньше срока.

– Лучше уж погибнуть молодым с улыбкой на лице, чем прожить долгую жизнь, ни разу не рассмеявшись.

– Если б ты в самом деле в это верил, то не стал бы Охотником, – замечает Пехти.

– Тихо.

Это голос капитана. Я не слышала, чтобы он говорил, с тех самых пор, как мы оказались в чаще. И говорит он тише, чем я ожидала, – словно стыдится своей власти. Конечно же, я не решилась спрашивать, как его зовут. А в редких случаях, когда к нему обращаются его солдаты, они зовут его копитанъя. Он не буравил меня убийственным взглядом, как Пехти, и не пытался вовлечь в ужасающие беседы, как Имре, но я боюсь его больше, чем всех их, вместе взятых. Несмотря на мягкость голоса, отсутствующий глаз говорит об одном – о фанатичной преданности его богу, а это означает куда большую ненависть к язычникам и волчицам, чем у любого из этих стриженых мужчин.

Капитан останавливается на тропе. Мы останавливаемся позади, и я смотрю вниз на землю, почти ожидая, что увижу внутренности или свежий труп. Но это – всего лишь круг, выдавленный в грязи. Я могла бы подумать, что это был несчастный случай, или, возможно, какой-нибудь зверь волочил хвост по земле, но потом вглядываюсь внимательнее. Дальше на тропе виднеются расщеплённые следы, а за ними безошибочно угадываются спотыкающиеся следы босого человека. Глядя на это, я чувствую головокружение и тошноту.

Следы уводят нас прочь от круга, к дубовой роще, где деревья растут так тесно. Листья у них коричневые, мёртвые, сплетённые, как старая тростниковая крыша хижины Вираг. На стволах вырезан такой же круг, а корни – зловонные, чёрные. До нас доносится запах испорченного мяса.

– Нам разведать, копитанъя? – спрашивает Фёрко, берясь за топор.

Капитан молчит, оглядывая рощу. Он поворачивает голову из стороны в сторону, чтобы рассмотреть всё как следует, несмотря на отсутствие глаза. На мгновение его взгляд останавливается на мне, и я чувствую, как на месте внутренностей во мне открывается холодная тёмная яма.

– Нет, – отвечает он. – Движемся дальше.

К тому времени как мы останавливаемся на ночь, я планировала побег уже раз семь. Спрыгнуть с лошади и скрыться за деревьями прежде, чем Охотники успеют меня остановить. Перерезать верёвку, стягивающую запястья, острым камнем и сбежать обратно в Кехси. Помолиться Иштену, чтобы Охотники погибли где-нибудь в лесу и никогда меня не нашли. Помолиться, чтобы король не решил наказать весь Кехси за мою уловку и не повелел сжечь наше селение дотла, как его прадед, Святой Иштван, сделал с остальными языческими племенами.

Уж лучше я буду вглядываться в ужасное гнилое сердце чащи, чем смотреть в лица Охотников и на их топоры. Знаю, я трусиха, а может, и дура. Но судьба моей матери – порхающая птица, за которой я отказываюсь следовать. Я не могу смириться с мыслью, что Охотники убьют крохотную часть её, оставшуюся во мне – слепок нашей общей крови.

Наконец нам разрешают разбить лагерь на небольшой полянке, окружённой рощицей берёз. Бледная кожа деревьев наполовину сброшена. В мёртвой траве разбросаны спирали тончайшей бересты, и всё ещё слабо, но безошибочно угадывается запах мяса, слишком долго пролежавшего на солнце. Пехти и Фёрко исследуют местность в поисках безопасного укрытия, держа топоры наготове. Я не могу не смотреть на лук и колчан на спине Фёрко, и мои мышцы чуть дрожат от глубоко впечатанной в них памяти. Никогда больше я не буду стрелять из лука. Имре собирает поленья и сухие листья для костра и складывает их на землю перед капитаном. Я стою, прижавшись к боку своей кобылы, и мои запястья всё ещё болезненно связаны.

Капитан стягивает перчатки и соединяет свои ладони. В тот миг я думаю, что сейчас он начнёт молиться, и хочу отвернуться в отвращении. Но вместо этого он произносит единственное слово:

– Магвила́гит.

Он произносит это словно вопрос или вежливую просьбу, с той же самой почтительной интонацией, которая так изумила меня прежде. И в следующий миг огонь с рёвом оживает перед ним.

Я не в силах удержать встревоженный возглас, соскользнувший с моих губ, равно как и последовавшее за этим обвинение.

– Я полагала, Охотники осуждают все проявления магии.

– Это не магия, – отвечает Имре, подпитывая огонь пятнистой веткой берёзы. – Это вера. Единственная сила, которой мы наделены, – это та, которую дарует нам Крёстный Жизни. Мы просим, и Он отвечает.

– Он всегда отвечает?

Тень покрывает лицо капитана.

– Он вознаграждает за верность, – отвечает Имре. – Чем сильнее ты предан, тем большей силой Он тебя наделяет. Не думаю, что Он когда-либо отказывал в просьбе Иршеку.

С дрожью я встречаю его взгляд, собираясь спросить, кто такой Иршек, но не уверена, что рискну задать ещё один вопрос.

– Иршек – воплощение высшей религиозной власти в Ригорзаге, – говорит Имре, опережая мой вопрос. – И ближайшее доверенное лицо короля. Кира́й Иш Сентше́г – королевская власть и божественная. Считай это двумя столпами, на которых держится королевство.

Я вообще не хочу о них думать. В таком королевстве нет места волчицам. И пока горит костёр капитана, я вспоминаю все те моменты, когда сама пыталась сотворить огонь. Сколько часов я проводила, склонившись над очагом Вираг, отчаянно пытаясь призвать хотя бы крохотный огонёк на кончиках пальцев. А Вираг стояла надо мной, скрестив руки на груди, повторяя всё те же байки, которые никогда не приносили мне никакой пользы.

– Чтобы пользоваться дарами, ты должна знать их происхождение, – говорила она. – Помнишь сказание о том, как Вильмёттен впервые добыл огонь? Однажды поздно ночью Иштен сбросил с неба звезду. Вильмёттен наблюдал, как она падает в Срединный Мир и тонет в море. Он нырнул за звездой в воду, надеясь спасти её и завоевать благосклонность Иштена. Но когда он достиг дна океана, то увидел, что звезда сияет ярким синим пламенем даже под водой. Вильмёттен не мог держать её в руках и плыть одновременно, потому положил звезду в рот и проглотил. А когда Вильмёттен вернулся на берег, звезда всё ещё дышала внутри его, и он мог сотворять огонь без кремня.

– Я знаю это сказание, – огрызалась я. – У меня просто не получается.

Вираг тогда вздыхала, качая головой, а если оказывалась в особенно отвратительном настроении – заставляла меня оттирать ей тунику в наказание за мой промах и дерзкий рот.

Но через некоторое время она перестала смотреть, как я тщетно сижу у её очага, а я вообще перестала пытаться творить магию. Вызывать огонь было самым простым в освоении из всех даров. И если я не могла даже этого, то разве могла я надеяться, что сумею выковывать металл или залечивать раны?

Я всегда думала, что она меня как-то обманывает, что есть некий секрет, которым владели и она, и остальные женщины и злорадно от меня скрывали. Я знала сказания так же хорошо, как и любая из них, но этого всё равно было недостаточно. Но проще было думать так, чем считать, что я проклята, или что в моей крови есть что-то странное и пагубное.

Хочется потянуться к золотой монете в кармане, но руки у меня связаны. У костра с другой стороны капитан раскладывает свою циновку. Прямо под сгибом колена к его сапогу крепится небольшой нож; стальная рукоять блестит в свете костра.

– Похоже, всё чисто, копитанъя, – говорит Пехти. – Я буду охранять первым.

Интересно, что он имеет в виду – охранять отряд от меня или от чего-то, таящегося в лесу. Это мы можем даже не надеяться разглядеть, прежде чем оно убьёт нас. «Эзер Сем» означает «Тысячеглазый». Если вглядываться во тьму чащобы слишком долго, в конце концов нечто взглянет на тебя в ответ.

Изнеможение начинает разъедать мой страх, размывать, как берег реки после ливня. Невозможно сказать наверняка, как долго мы были в лесу, но тело у меня болит, словно я ехала верхом целый день или дольше. Имре и Фёрко устраиваются у огня, положив головы на свои мешки с вещами.

Капитан выжидающе смотрит на меня; его единственный глаз не мигает. Когда я не шевелюсь, его пальцы тянутся к топору, и Охотник вытаскивает оружие со странной мертвенной нерешительностью, словно не может точно оценить его вес в своих руках. «Глупо», – мысленно осекаю себя я за такую оценку. Этот мужчина и его клинок закалены и отточены как раз для убийства языческих девушек вроде меня.

Он сокращает расстояние между нами в три длинных шага. Я представляю траекторию взмаха его топора – дугу, которую оружие очертит, чтобы достигнуть моей шеи. Но возможно, я смогу лучше оценить опасность, посмотрев ему в глаза… в глаз. Уголок опущен, ресницы отбрасывают лёгкую тень на скулу мужчины.

Не говоря ни слова, капитан упирает рукоять топора мне в спину, прямо между лопатками. Сквозь волчий плащ и тунику под ним я чувствую давление древка, его сокрытую подлость. Капитан сглатывает, и его кадык чуть дёргается.

Ноги у меня подкашиваются, когда я опускаюсь на землю. Интересно, он чует сдержанную ненависть в том, как я стиснула зубы, или только видит страх на моём побелевшем лице? Интересно, доставляет ли ему удовольствие видеть меня на коленях? Я не дышу, пока капитан не возвращается на свою циновку, а его единственный глаз всё ещё смотрит на меня.

Я должна спать, но мой взгляд то и дело обращается к ножу, закреплённому на его сапоге.

Ночь в Эзер Семе наступает иначе. Ветер стихает, как только садится солнце. Тени обретают причудливые формы, словно обрастая когтями и клыками. Через несколько часов пламя угасает – больше угли, чем огонь, – и я уже не вижу дальше чем на фут. Слышу только тихое сонное дыхание Охотников и шелест мёртвой листвы, где что-то движется за границей деревьев.

Я не могу украсть нож капитана, не разбудив его. Может, я сумею ускользнуть, пока они спят, и скрыться во тьме чащобы. Я рискну повстречаться с чудовищами. Охотники хуже.

Стиснув зубы, я приподнимаюсь на локтях, потом на коленях. Вскакиваю на ноги, морщась от боли в усталых мышцах, напрягшихся и изогнувшихся. Я делаю два осторожных шага назад, останавливаюсь, прислушиваясь к чьему-то движению. Ничего. Поворачиваюсь лицом к холодной абсолютной черноте.

Не успеваю я отойти шагов на пятьдесят от лагеря, как что-то цепляется за ворот моего плаща. Внутри вскипает крик, который я тут же проглатываю. Пытаюсь привыкнуть к темноте, чтобы разглядеть, что за ужасное существо схватило меня. Но всё, что я слышу, – это тяжёлое дыхание человека. Чувствую горячую смертную руку на своём горле.

Из темноты вспыхивает тускло-жёлтым фонарь, освещая полумесяц его лица – покрытый щетиной подбородок, покрасневший нос с треснувшими сосудами. Это не чудовище. Это Пехти.

Испускаю вдох, который похож на дрожащий смех. Мой план побега сорвался, не успев начаться, а я просто дура… обречённая дура.

– Что ты хочешь со мной сделать?

– То, что нашему капитану не позволяет совершить его набожность, – отвечает Охотник, доставая топор.

В тот самый миг я понимаю, что совершила ужасную ошибку. В лице Пехти не осталось ничего человеческого. Губы изогнулись в оскале, обнажая похожие на острый лёд клыки, и даже белки его глаз, кажется, горят, пронизанные красным.

Фонарь падает на землю, свет наполовину затенён опавшими листьями. В приглушённом свете я вижу вспышку топора Пехти и откатываюсь, едва не опоздав. С яростным воем Пехти прыгает на меня, прижимает к траве. Я борюсь, силясь скинуть его, но он слишком силён. Мои руки беспомощно дёргаются, когда он, стиснув зубы, достаёт нож из голенища сапога.

Его лицо болезненно блестит от пота, отливая ярко-зелёным в свете фонаря. Пехти тяжело дышит, его сердце бешено колотится – чувствую это, потому что наши грудные клетки соприкасаются. Словно кто-то стучит в дверь моей груди. Животный инстинкт вытесняет страх. Движимая безумным, неистовым желанием жить, я вскидываю голову и впиваюсь зубами ему в ухо.

Он кричит, и я вырываюсь изо всех сил. Кровь брызжет в воздух, густыми нитями падает на мой волчий плащ – на красивый белый волчий плащ Котолин. Пехти скатывается с меня, всхлипывая и хватаясь за голову.

Сплёвываю мышцы и сухожилия, вытираю с лица его кровь.

– Ты хотел дикую волчицу, – говорю я сдавленным голосом, совсем не похожим на мой собственный. – Получи.

– Не я, – стонет Пехти. – Король. Он не… он не станет делать то, что должно быть исполнено. Скорее позволит своей стране сгореть, чем избавить королевство от чумы язычества.

От его слов меня бросает в дрожь. Я убеждаю себя, что это – бред сумасшедшего, только что лишившегося уха. И этот миг моего замешательства даёт ему шанс. Пехти снова нависает надо мной, упирая лезвие мне в горло.

– Ты не заслуживаешь такой чести, как быстрая смерть, – рычит он. Нож вонзается в мою кожу – не настолько глубоко, чтобы убить, но достаточно, чтобы обернуть вокруг моей шеи алый ошейник. Достаточно, чтобы заставить меня всхлипнуть и зажмуриться. По крайней мере, мой выбор – умереть, не глядя ему в лицо, пугающее, отупевшее от жажды крови.

И вдруг я больше не чувствую его вес. Распахнув глаза, вижу, как капитан поднимает с меня Пехти и швыряет его на землю, обмякшего, бескостного. На миг сердце замирает от облегчения, почти от благодарности, прежде чем мной снова овладевает отвращение. Я ненавижу холодную черноту глаза капитана, резкий изгиб его челюсти, пусть он даже и оттаскивает Пехти от меня.

Пехти съёживается под блеском капитанского топора, плачет.

– Приказ был привести волчицу в столицу, а не калечить её и не убивать. – Капитан повышает голос, чтобы перекрыть вопли Пехти.

– Кира́й Иш Сентше́г! – вопит он. – Королю отдана лишь половина моей верности. Я должен совершить праведное деяние, во имя истинного бога и во имя Нандора…

– Топор в твои руки вложил король, – осекает капитан, но я вижу, как на миг на его лице вспыхивает что-то похожее на панику. – Ты предал корону.

– А как же она? – Пехти указывает на меня дрожащим пальцем. – Она обесчещивает само имя Ригорзага своей презренной языческой магией.

Капитан коротко смотрит на меня, но я не могу прочитать его взгляд.

– Её судьбу предстоит решать королю.

Подбегают Имре и Фёрко с топорами наготове, у обоих волосы взъерошены со сна.

– Что происходит? – спрашивает Имре.

– Она откусила мне ухо, – скулит Пехти.

– А ты пытался меня убить, – дрожащим голосом напоминаю я.

– Предатель. – Фёрко сплёвывает на землю перед ним. – Ты же знаешь, какие приказы отдал король.

– И я должен исполнять приказы короля, который попирает волю Бога? – Пехти вдруг перестаёт дико, отчаянно вращать глазами. На миг его взгляд становится ясным. Из ошмётков уха струится кровь. – Когда есть другой? Тот, кто наденет корону и будет чествовать Принцепатрия в своём правлении? Нандор…

– Не смей, – слова срываются с губ капитана белым облаком. – Не смей повторять это имя.

Имре сводит брови, но хватка на его топоре не ослабевает.

– Ты знаешь, как карается предательство, Пехти.

Пехти снова плачет и не отвечает.

Капитан переводит взгляд с Фёрко на Имре.

– Подержите его.

Оба Охотника бросаются к Пехти, и он воет. Имре и Фёрко переворачивают его на спину, прижимая руки к земле, заставляя раскинуть их. Я всё смотрю, смотрю, а в моей груди нарастает ужас. Капитан стоит у ног Пехти. Мех на его чёрном шаубе вздыблен. В свете фонаря лицо Пехти блестит от слёз.

Имре коленом прижимает кисть Пехти к земле. Вынув из голенища нож, он достаёт клинок из ножен и суёт рукоять в рот Пехти.

– Закуси, – велит Имре. С удивлением понимаю, что его лицо тоже мокрое.

Я хочу было протестовать, но вспоминаю безумное, чудовищное выражение лица Пехти, когда он прижимал нож к моей коже. И слова умирают прежде, чем я успеваю что-то произнести.

Топор капитана очерчивает аккуратную дугу, опускаясь аккурат под левым плечом Пехти. Стремительный взмах взъерошивает мех его шаубе, но когда лезвие зарывается в землю, мех снова лежит гладко.

Долгое мгновение лес молчит. Фёрко и Имре встают. Капитан поднимает топор; с серповидного лезвия стекает что-то вязкое и чёрное. Сонным вялым движением, словно его только что разбудили, Пехти ёрзает по траве, поднимает голову. Когда поднимается его тело, рука не движется следом.

Вижу белую костяную шишку, выступающую из его плеча, и искалеченную плоть, словно усыпанную драгоценными камнями, алыми, как перезревшие ягоды. Вижу рваные лоскуты кожи, наброшенные на обрубок его руки, вяло развевающиеся на слабом ветру.

Нож выпадает изо рта Пехти. Его крик громче, чем любой звук, который мне доводилось слышать. Мой желудок сжимается, словно кулак. Сгибаюсь пополам, уперевшись ладонями во влажную землю, и меня рвёт.

Глава третья

Пехти рыдает всю ночь, не прекращая. После того как Фёрко прижёг его плечо раскалённым лезвием, Имре перевязал рану полосками мешковины и кожи, и пучками сухих листьев, смоченных живицей. Смотрю на них, сгрудившихся у затухающего костра. Во рту всё ещё стоит привкус желчи. Капитан, стоя над потерянной рукой Пехти, соединяет ладони и шепчет поминальную молитву. По всей длине отрубленной руки проносится бело-голубое пламя, яркое, как хвост горящей кометы. Пальцы Пехти тают, словно комочки свечного воска. Костяшки остаются лежать в земле, словно какая-то странная белая флора. Кажется, меня сейчас снова стошнит.

Жалкий рассвет ползёт по лесу; золотистые и розовые лучи восхода пробиваются сквозь тёмную решётку ветвей деревьев и папоротников, выдавливая цвет. До меня дотягивается лишь бледный жёлтый отблеск. Падает на мои трясущиеся руки, покрытые мелкими царапинами от ладоней до ногтей, на пятна засохшей крови на моём волчьем плаще. Падает на капитана, окрашивая его чёрный шаубе в серебристый от пылинок. Падает на Пехти, грудь которого вздымается от рваного дыхания, каждый вздох – насилие. Его побелевшие губы размыкаются, исторгая хриплый стон.

– Ты приманишь всех забытых богом чудовищ Эзер Сема прямо к нам, – рычит Фёрко. Носком сапога он подталкивает нож Имре к Пехти. – Закуси, если нужно.

Пехти не отвечает. Его ресницы вяло подрагивают, словно мотыльки.

Ни я, ни Охотники не спали. Рана у меня на горле всё ещё влажная и открывается всякий раз, когда я пытаюсь заговорить, поэтому я держу губы крепко сжатыми. Сосредотачиваюсь на том, чтобы подавить урчание в животе, когда капитан направляется ко мне, и опавшие листья хрустят при каждом его шаге.

– Встань, – велит он.

Сердце замирает, когда я поднимаюсь. Теперь, когда я знаю, что король хочет, чтобы меня доставили в столицу целой и невредимой, я, наверное, должна чувствовать себя смелее. Но когда вспоминаю о его клинке, отсекшем руку Пехти, желание храбриться исчезает. Клятва королю до сих пор кажется слишком хлипким щитом между мной и капитанским топором.

– Полагаю, я должна поблагодарить вас, – говорю я, чувствуя, как в горле пересохло. – За то, что спасли мне жизнь.

Не встречаясь со мной взглядом, капитан отвечает:

– Я не вижу славы в спасении волчиц, а свои обеты храню не ради вашей благодарности.

В груди вспыхивает гнев. Охотники настолько же набожны, насколько жестоки, и всякое возмездие, которое они желают обрушить на меня, сдерживается их глупой верностью богу.

– Вам, должно быть, жаль.

– Этого я не говорил, – он бросает на меня быстрый испытующий взгляд. – И ты вполне могла обойтись без моей помощи. Ты откусила Пехти ухо.

Чувствую лёгкий укол стыда лишь потому, что сама подтвердила байки Охотников о варварстве язычников. Но потом я вспоминаю дугу, очерченную капитанским топором, повязку на его отсутствующем глазу, и стыд гаснет быстро, слово затушенная свеча.

– Я думала, отсутствующие части тела делают Охотников могущественнее, – говорю я. – Возможно, ему стоит поблагодарить меня.

– У Охотников нет никакой особой силы, – отвечает капитан. – Есть лишь сила Принцепатрия, текущая сквозь нас, и мы – Его смиренные слуги.

– В Кехси мы боимся не слуг. Мы боимся дикарей с топорами.

Ожидаю, что мой укол заденет его, но капитан лишь изгибает бровь. Он говорит совсем не как дикарь с топором. Голос у него размеренный, а язык красноречив. Я решаю, что он просто исключительно умный солдат. Но всё-таки солдат.

– Но должно быть, вы боитесь гнева ваших богов, – говорит он наконец, – если посмеете свернуть с их праведного пути.

– Нет, – отвечаю я изумлённо. – Наши боги не ждут от нас совершенства.

Так же как мы не ждём от наших богов логики и смысла. Они непостоянны, упрямы, беспечны и снисходительны, как и мы. Разница лишь в том, что в своей ярости они сжигают дотла целые леса, а в своей жажде выпивают досуха целые реки. От их радости расцветают цветы, от их печали наступают ранние зимние морозы. Боги подарили нам частицу этой силы, а мы, в свой черёд, унаследовали их пороки.

Насколько я понимаю, у Принцепатрия нет пороков, и было бы кощунством даже предположить такое. Но как совершенное существо могло создать нечто настолько несовершенное, как люди с такой сильной тягой к капризам и жестокости? И почему это совершенное существо требует от мальчиков крови?

Смотрю на капитана – внимательно смотрю, словно только сейчас разглядела. У него оливковая кожа южанина и длинный нос с резкой горбинкой. Но в остальных чертах лица нет никакой резкости. Оно на удивление юное, гладкое, если не считать лёгкой щетины на горле и подбородке. Когда он поворачивается и я вижу неиспорченную часть его лица – оно кажется почти царственным. Такой профиль можно найти на чеканной монете. Полагаю, живи он в Кехси, Ихрис или Жофия утащили бы его к берегу реки для тайного свидания, и он вернулся бы с застенчивой понимающей улыбкой на припухших губах. Но я не могу не видеть левую половину его лица и не задаваться болезненным вопросом, что же скрывается под чёрной повязкой и как он собрался с силами, чтобы вырвать себе глаз – точно ворон, пиршествующий над трупом. И не могу не задаваться вопросом, впечатляет ли меня саму такое самоотверженное служение или вызывает отвращение.

А от какой части тела готова была б избавиться я сама, просто чтобы научиться творить огонь?

– Это тоже хорошо. – Капитан, кажется, замечает, как пристально я смотрю на него, и опускает взгляд. На его щеках появляется едва заметный румянец. – Ваши боги могут быть просто иллюзиями, порождёнными демоном Танатосом, но они наделяют вас могущественной магией. Почему ты не использовала магию против Пехти?

Не улавливаю в его голосе ни тени подозрения, но кожу всё равно покалывает.

– Я… У меня были связаны руки. Я не могла призвать магию.

Капитан медленно кивает, губы плотно сжаты. В тот миг я не уверена, верит он мне или нет. А потом он вдруг произносит:

– Дай мне свои руки.

Инстинктивно мои пальцы сжимаются. Верёвка всё ещё натирает нежную кожу на внутренней стороне запястий, оставляя красный след.

Позади нас стонет Пехти. Очень бережно капитан ослабляет верёвку, позволяя мне высвободить руки. Прежде чем у меня вспыхивает мысль о побеге, пальцы капитана смыкаются вокруг моего запястья. Его хватка наполняет меня немым ужасом, заставляя замереть на месте.

Он поворачивается к Фёрко и Имре.

– Поднимите его.

Два Охотника склоняются над Пехти, поднимая его на ноги. Тот издаёт булькающий крик; на губах пенится слюна. Сквозь обмотку кожи и повязку из опавших листьев на его плече медленно просачивается кровь – словно начало таяния весеннего льда. Очевидно, попытка прижечь рану не удалась. У меня сжимается желудок.

Фёрко и Имре подталкивают Пехти ко мне, и капитан берёт его за здоровую руку. Я понимаю, что происходит, лишь за миг до того, как капитан обвивает свободный конец моей верёвки вокруг руки Пехти, соединяя наши запястья. С моих губ срывается шёпот отвращения:

– Ты не можешь…

– Я не могу допустить, чтобы ты снова попыталась сбежать, – отвечает капитан.

Не думаю, что нотки сожаления в его голосе мне лишь показались, как и тёмная тень, покрывшая его лицо, но это никак не успокаивает ярость и ужас, кипящие внутри. Та толика благодарности, которую я питала к нему за спасение жизни, растворяется, как тонкий серп луны в новолуние. Нежный румянец и гордый профиль, мягкий тембр его голоса – всё это лишь покров его варварства. Уж лучше Пехти с его клокочущей ненавистью, с открытым оскалом. Свободной рукой касаюсь раны на шее – кровь запеклась в ложбинке у ключицы. Я уже видела худшее, на что он способен.

Капитан отворачивается от нас и направляется к своему коню. Смотрю на его удаляющуюся спину, соизмеряя дыхание. Из-за рассечённого горла мне ещё больше хочется сглотнуть от отвращения.

Чувствую, как верёвку дёрнуло. Пехти согнулся, кашляя кровью.

Я воспринимала жизнь леса как должное, неважно, сколь гнетущей была эта картина – могучие изгибающиеся дубы, круглые серые плоды. Сейчас весь цвет Эзер Сема выпит. Кора на деревьях стала тускло-оловянного цвета, и вся листва опала, оставив лишь сучковатые голые ветви. Даже земля у нас под ногами кажется твёрже, холоднее, словно лошади ступают по камню, а не по грязи. Лесного покрова нет, но неба всё равно не видно – холодный туман накрыл нас, окутав почти непроницаемой мглой.

Пехти со стоном покачивается, то и дело прижимаясь к моей груди. Нас обоих посадили на спину моей белой кобылы. Пехти сидит впереди, сжимая коленями шею лошади. Стискивает рукой её гриву так, что побелели костяшки пальцев. Там, где наши запястья соединены, я чувствую его холодную гладкую кожу – словно его окунули в мутный подёрнутый ряской пруд.

Лес вокруг нас стих. Там, где когда-то разносился треск сухих листьев или едва слышный звук шагов, теперь не осталось ничего, даже шёпота ветра. Моё сердце в смятении, но желудок словно чистый лёд. Думаю, лес показывает мне, как же я глупа, что позабыла свой страх перед чащобой, место которому уступил страх перед Охотниками.

– Волчица, – шепчет Пехти. Его голова откидывается назад, мне на плечо.

– Не надо, – цежу я. – Не говори.

– Знаешь, что с тобой сделают? – настойчиво уточняет Пехти. Его глаз я не вижу, только затылок и кожу на подбородке – всё мраморно-серое, словно лишайник на бревне. – Когда доберёшься до столицы. Король… этот король-безбожник… Нет, не он. Его сын.

Распрямляюсь, силясь сбросить его с себя.

– Ты имеешь в виду принца?

У короля куча бастардов и только один законный сын. Мы зовём его Чёрным Принцем – эпитет, больше похожий на элизию, миг тишины между вдохами. Мы в Кехси знаем о нём так мало – только что он отпрыск давно умершей ненавидимой в Ригорзаге королевы-иноземки. Небольшое упоминание в народной песне, которую мы называем «Песнью Пяти Королей».

Первым пришёл Король Иштван. Плащ его бел точно снег.
Следом был сын его, Тудор. Пламя на Север принёс.
После был Геза, он – третий. С длинной седой бородой.
Янош – король наш последний… Сын его – Фекете, принц.

– Нет, не принц, – бормочет Пехти. Побелевшая от холода борода завивается. – Его другой сын. Истинный сын. Нандор.

Втягиваю голову в плечи. Вот уже второй раз я слышу это имя. Помню тень, покрывшую лицо капитана, когда Пехти упомянул Нандора ранее. Бросаю на него взгляд. Его конь идёт в нескольких шагах впереди, окутанный туманом, – просто чёрное пятно в серой мгле.

– Нандор, – повторяю я, и мою кожу покалывает. – Что же он собирается со мной сделать?

Рот Пехти беззвучно открывается и закрывается, словно у карпа, выброшенного на берег реки. Он наклоняется через бок коня, и его рвёт; кровь и желчь забрызгивают дорогу.

Перед глазами у меня рябит. Его запах хуже всего на свете, хуже чем даже его липкие прикосновения и нездоровый блестящий румянец, хуже даже чёрного пятна влаги, просачивающейся сквозь самодельные повязки из сухих листьев и мешковины на плече. Хуже, чем то, как сжимается желудок, когда я смотрю на его руку, ищу взглядом и вдруг понимаю, что её там нет, что осталось лишь болезненное пустое пространство вокруг.

Пехти пахнет зелёной гнилью сырого дерева, покрытого плесенью, умирающего. Пытаюсь задержать дыхание.

Он бормочет что-то на древнерийарском, поднимая здоровую руку, а вместе с ней и мою, чтобы стереть с подбородка рвоту.

Отвращение цепляет меня рыболовным крючком, переплетаясь с чем-то худшим, скрытым глубже. Я помню одну из самых жестоких и хитроумных шуток Котолин. Тогда мы обе были девчонками – это случилось немногим позже того, как мою мать забрали, – и Котолин пригласила меня в игру. Моё сердце забилось чаще от её приглашения, жаждая даже маловероятной возможности дружбы.

Котолин велела мне спрятаться где-нибудь в лесу, а она будет меня искать. Я улеглась в зарослях папоротника, выкопала в грязи небольшую ямку для подбородка. Я всё ждала и ждала, пока клочья неба, видневшиеся между ветвями терновника и качающимися ветвями ивы, не стали тёмно-синими. Холод сумерек окутал меня вторым плащом, и вдруг тени деревьев стали похожи на разинутые пасти, а терновник, обнимавший меня, из колыбели превратился в клетку. Я выбежала из своего укрытия, и шипы цеплялись за мою одежду. Плача и спотыкаясь, я бросилась в Кехси.

Вираг была сбита с толку моими слезами.

– Почему ты просто не вышла?

Я беспомощно моргнула, глянула на Котолин, слишком потрясённая, чтобы произнести хоть слово.

Она посмотрела на меня лукаво-бесхитростно.

– Я тебя везде искала. Так и не смогла найти.

Лишь позже я поняла, почему эта уловка была такой безупречной. Она не оставила никаких доказательств своих недобрых намерений, никакой раны, на которую я могла бы указать и сказать: «Видите, она сделала мне больно!» И если бы я попыталась выразить свою боль вслух, все сочли бы меня болтающим попусту ребёнком. В самом деле, почему я не вышла? Ведь все знают, что лес опасен по ночам.

Смотреть, как Пехти умирает рядом со мной, похоже на ожидание Котолин в лесу. Меня ранит моё собственное отвращение и ужас, моя неуместная жалость и чувство вины – ничего больше. Я ненавижу капитана за то, что он связал меня с моей собственной беспомощностью. Ненавижу его так сильно, что в груди разливается жар, яростный, сбивающий дыхание.

И вдруг моя лошадь останавливается. Держится рядом с вороным жеребцом Имре, прижимая уши к голове цвета слоновой кости.

– Слышали? – спрашивает Имре. Его бледные ресницы усеяны крошечными ледяными жемчужинами. Вдалеке – так далеко, что едва можно услышать, – раздаётся неспешный размеренный шорох.

– Это Пехти, – отвечает Фёрко, направляя своего коня так, чтобы остановиться сбоку от меня. – Чудовища в лесу слышат его стоны за много миль. Это выманивает их из логова и…

Капитан разворачивается к нам, положив ладонь на рукоять топора. В его тёмных кудрях виднеется капелька белизны, диадема из инея.

– Тихо, – резко говорит он, но кадык у него чуть подёргивается.

Пехти, прижавшись ко мне, замирает. Мы не произносим ни слова, когда шелест приближается. Ещё ближе. Бёдрами я чувствую, как вздымается и опадает грудь моей кобылы. Имре уже достал свой топор, а Фёрко – свой лук. Мы держимся рядом, единая масса огромной человеческой добычи.

Туман выплёвывает что-то на тропу перед нами. Все четыре лошади с безумным ржанием встают на дыбы, и Пехти соскальзывает со спины моей кобылы, увлекая меня за собой. Тяжело падаю спиной на твёрдую холодную землю, слишком потрясённая, чтобы даже вскрикнуть.

– Стоять! – рявкает капитан.

– Это курица, – говорит Имре.

В самом деле, появляется одна-единственная птица – клюёт что-то на тропе, не замечая хаос, который только что создала. Её перья блестят, как полированный обсидиан. Даже клюв и гребешок у неё чёрные.

Не могу удержаться – смеюсь. Хохочу так сильно, что на глазах выступают слёзы, хотя моя кобыла беспокойно кружит по тропе, укоризненно фыркая. Имре тоже смеётся, и звук его смеха изгоняет остатки страха из моего сердца, растапливает лёд в животе. Капитан смотрит на меня так, словно у меня выросли семь голов.

– Вот и всё, что ты можешь? – спрашивает Имре у леса, как только стихает истерика. – Чёрная курица?

Мёртвые деревья что-то неразборчиво шепчут в ответ. Капитан спрыгивает с коня – его сапоги стучат о землю. Приподнимаюсь на локтях, и к горлу снова подступает комок паники.

Но капитан ко мне не подходит. Становится на колени рядом с Пехти, стягивает перчатку, прижимает два пальца к горлу Охотника. От нежности этого касания у меня перехватывает дыхание, и мне приходится напомнить себе об увиденном: блеск его топора в темноте, быструю уверенность его движений, когда он соединил наши с Пехти запястья.

Капитан поднимает голову. Чёрный глаз подёрнулся пеленой, словно озеро в беззвёздную ночь.

– Он мёртв.

Больше никакого смеха.

По пути мы встречаем ещё трёх кур. Туман начинает рассеиваться, и лес вокруг нас редеет. По мере того как мы продвигаемся вперёд, деревья уступают место травянистой равнине, а туман прорезают чёрные лоскуты ночного неба. Глазурь инея тает на наших руках и лицах. Когда я впервые вижу озеро, то едва удерживаюсь от того, чтобы не спрыгнуть с лошади и не рвануть к нему, так я благодарна, что выбралась из леса.

Чёрное Озеро простирается до самого горизонта; клочья тумана парят над водой, словно пар, вырвавшийся из горшка. Под покровом тумана оно мрачно блестит в свете белёсой луны, а его поверхность испещрена отражениями звёзд. Словно озеро ночи, и я готова поверить, что если опущу руку в воду, то вытащу звезду, яркую, как драгоценный камень.

– Красивое, – шепчет Имре. Фёрко опускается на колени, шепча молитвы на древнем наречии. Его глаза закрыты, и ветер обдувает его полное благоговения лицо.

– Здесь должно быть безопасно для лагеря, – говорит капитан, равнодушный к увиденному.

В любом случае я и не жду от него восторга, но могу сказать, что судьба Пехти ослабляет его облегчение. После того как Пехти умер, капитан положил ладонь ему на лицо и осторожно закрыл глаза. Выпрямил ему ноги, сведя лодыжки, и положил здоровую руку на грудь, словно тот неловко задремал. Поза была слишком скованной для настоящего сна, нарочито благочестивой, как и сам капитан. При виде этого меня наполнила глубокая горечь – я ведь знаю, что у меня не будет такой церемонии. Некому будет закрыть мои незрячие глаза или побеспокоиться о положении моих рук и ног. Если моё тело вообще переживёт мою смерть – ведь никто в Кехси не знает, что король делает со своими волчицами. Только что ни одна из них не вернулась.

Потом капитан соединил ладони, прошептал молитву, и тело Пехти охватили пламя и дым.

Теперь я наблюдаю, как капитан слезает с коня и опускается на колени перед Чёрным Озером. Стягивает перчатки и опускает ладони в воду. Его раскаяние колет меня, точно шип. Будет ли капитан мрачен после моей смерти? Очень сомневаюсь. Думаю, среди Охотников гибель волчицы вызывает большое ликование.

Имре дёргает за конец верёвки, обвившей мои запястья, и ведёт к разворачивающемуся лагерю. Уже готов костёр из промёрзших поленьев и чугунный котелок, проржавевший по краям. Нам придётся вскипятить воду, прежде чем мы сможем её пить. Чёрное Озеро немного солёное, словно Иштен вырезал дыру в почве, а потом влил в неё океан, чтобы создать для Ригорзага своё собственное крошечное море, замкнутое в границах земли. За озером лежит Малая Степь – неровная, испещрённая солончаками и редкими участками болот, растекающихся вдоль притоков, которые прорезают землю, словно трещины – зеркало. Она отмечает западную границу Форкошвара – региона, в котором находится Кехси, который создал король Иштван, когда нарезал древние территории племён на аккуратные новые участки и поставил во главе каждого по самодовольному графу.

Капитан зажигает на берегу огонь, и Имре подвешивает котелок. Он варит жёсткую дичь и овощи для рагу. От запаха лука у меня режет в глазах, но желудок ноет. Учитывая, какой жёсткий темп задал капитан, я вообще не ела с тех пор, как покинула Кехси.

Разделять трапезу с Охотниками кажется немыслимым. Я не желаю признавать, что между нами есть что-то общее – даже что-то столь мелкое и глупое, как любовь к этому рагу. Это такая же постная пища, как та, что мы едим в Кехси, добывая её в разгар зимы, когда наши запасы почти иссякают. Она напоминает мне о доме, а я не хочу, чтобы Охотники отравляли мои воспоминания. Монета, мамина коса и волчий плащ Котолин – вот и всё, что у меня осталось.

Но я проголодалась. Каждый кусочек рагу кажется предательским, и я внезапно со злобой вспоминаю Котолин. «Мой народ», – сказала она тогда. Вираг остановила её до того, как она успела закончить фразу, но я знаю, что она собиралась сказать. Что мне не место в Кехси. Что половина моей крови – порченая, и я никогда не стану одной из них.

Истинная волчица отказалась бы от рагу. Она скорее позволила бы себе умереть с голоду, чем любезничать с Охотниками.

Облегчение оттого, что я выбралась из леса, омрачается осознанием, что мы всё ближе к Кирай Секу. Всё ближе к моему концу. В голове у меня лишь смутные его очертания, в сердце вонзён ледяной коготь страха, а на языке – вкус крови. Я бы предпочла знать, как именно умру, чем в ходе всего путешествия задаваться вопросом, наступит ли моя смерть от клинка или от огня.

– Как думаете, что вас ждёт, когда доберёмся до Кирай Сека? – осторожно спрашиваю я. – Личная благодарность от короля? Праздник в вашу честь?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Кантеле – струнный щипковый инструмент, традиционный у финно-угров и карелов. (Здесь и далее – прим. пер.)

Вернуться

2

Доломан (долман, долиман) (венг.) – часть гусарского мундира, короткая однобортная куртка со стоячим воротником и шнурами.

Вернуться