Каролина Шторм
Надия. Жажда моя и боль

Пролог

Сегодня накрыли позже обычного. На белоснежную скатерть, выглаженную безупречно, поставили три столовых прибора, кофейник, молочник, сахарницу, блюдо с печеньем.

Я не люблю кофе. Мне больше по душе обычный травяной чай из зверобоя, тимьяна, чабреца и липового цвета. Этот запах, этот вкус – они напоминают мне о доме.

Моём доме под открытым небом.

Мой генерал сидит, закинув нога за ногу, в плетёном кресле, и курит сигару. В его руках свежий выпуск газеты, который с утра доставляет почтальон. За отдельную плату к восьми ноль-ноль. Он с важным видом читаёт её, выпуская кольца дыма прямо в гостиной, а я в это время смотрю в окно и мечтаю о птицах.

Этой ночью они особенно хорошо пели. Я не могла спать. Вышла на балкон, открыв дверь настежь. Впустила прохладный воздух в спальню. Генерал спит в пижаме и под двумя одеялами. Жалуется на холод. Наверное, это старость. Я каждый раз ему об этом говорю, но он и слушать не желает.

Его выбор.

Мне, наоборот, жарко. Я выхожу в одной сорочке с босыми ногами и с удовольствием подставляю лицо ветру. Если генерал простудится, в этом буду виновата я. Его скверный характер не позволит вести правильный образ жизни, вовремя принимать назначенное врачом лекарство и почаще отдыхать. Но я не настаиваю. Быть может, так он скорее сойдёт в могилу, и я, наконец, получу свободу. Я слишком долго о ней мечтаю, чтобы отказаться.

Наверное, это плохо – желать кому-то смерти. Особенно своему ближнему. Но этот человек, с которым я делю постель, за столько лет не стал своим. Мы всё так же чужие друг другу, и смерть одного из нас станет для другого освобождением.

Мне хочется выйти в сад, пройтись босиком по мокрой траве. Там слышно птиц ещё лучше. Там можно убежать, спрятаться – туда, где он меня не найдёт. И я свешиваюсь через перила, готовясь к прыжку, но потом сама себя останавливаю. В соседней комнате спит Даня, и ради него я не могу сейчас уйти. Генерал всё точно рассчитал. Он знает, что я никуда не денусь, пока мой сын здесь, на его территории. И я остаюсь здесь, в его роскошной резиденции, в своей золотой клетке. Я ненавижу и этот дом, и его хозяина. Я никогда не прощу его за то, что он со мной сделал. И если бы у меня в руках сейчас был бы нож, я с удовольствием вонзила бы ему в самое сердце. Если знать наверняка, что оно у него есть.

Есть люди – птицы. Певчие, перелётные. Летают по свету, собирают знания, питают себя и других. Они живут под солнцем и каждый новый день встречают радостной трелью.

Я тоже птица, но с обрезанными крыльями. Мне нельзя летать высоко. Моё место – возле хозяина. Того, кто завладел мной против воли. Он получил всё, что хотел, кроме моего сердца. И что бы ни делал генерал, оно никогда не будет ему принадлежать. Его я разделила на двоих. Одну половину отдала своему сыну, вторую – …

Вторая слишком далеко и, кажется, потеряна безвозвратно.

А птицы поют и поют. И мне хочется думать, что они делают это ради меня. Я закрываю глаза и улетаю вместе с ними. Туда, где ещё можно быть счастливой. Туда, где снова взойдёт солнце.

Моё кхаморо.

Глава 1

– Надия, этот генерал глаз с тебя не сводит.

Бойкая рыжеволосая Джонка (Джофранка – полное имя) толкнула меня локтем и зашептала:

– Представительный. И одет хорошо.

Мельком взглянув в его сторону, я заметила:

– У него лысина пробивается. И волос седых полно.

– Ну и что с того? Говорят, если мужчина волосы теряет, значит, оставляет их на любовном ложе.

Я фыркнула в ответ.

– Интересно, сколько лож он посетил?

– Вот сама и спросишь. Генерал в этот вечер к тебе подойдёт и заговорит первым. Я это точно знаю. Джофранка – лучшая гадалка. Любому может судьбу предсказать! – и в доказательство она подняла вверх два указательных пальца, скрестила их и поцеловала.

– Вот и предсказывай ему, – посоветовала я. – А мне ничего знать не нужно.

Джонка придирчиво осмотрела меня и заявила:

– Ты недовольна чем-то, Надия. Посмотри – у нас сегодня праздник. Люди веселятся.

– Не у нас, а у тех, кто по ту сторону. Мы на этом празднике даже не гости.

– А ты бы по-другому хотела? – Джонка заулыбалась. – То-то я смотрю, генерал тебе покоя не даёт. А ты станцуй для него, Надия, и он нас всех золотом осыплет. Сразу душа начнёт радоваться.

– С таким – не начнёт, – хмуро ответила я. И, оставив Джонку, скрылась за ширмой.

Мне не по душе такие гулянья. Когда собирается толпа зевак, желающих поглядеть выступление нашей труппы – это дело привычное. Свист, улюлюканье, аплодисменты, а позже – отбивание ритма музыки ногой в такт. Мы – свободные люди, нам приятно выступать на улице, на площади, в поле – да где угодно, лишь бы не в четырёх стенах. А здесь – почти что клетка.

У генерала юбилей. Ровно пятьдесят. И отпраздновать он решил в своей летней резиденции на берегу Черного моря. Я знаю, это такая мода – зимой квартировать в городе, летом приезжать сюда. Генерал давно вышел в отставку. Накопил много денег. Он не работает и может себе позволить жить как угодно. Ну, а мы, кочуя из одного места в другое, вот уже третий год вынуждены жить здесь. Наш театр обеднел. На переезды денег не хватает. Баро продал половину имущества, что у нас было, арендовал земли. Ромалэ построили дома и вместе со своими семьями перебрались туда. Здание старого театра отдали нам. Всё равно им никто давно не пользуется. Крыша прохудилась, фасад покосился. Держится на честном слове. Но пока ещё стоит. И усилиями цыган восстанавливается.

Я всегда мечтала выступать в театре. Настоящем, большом. В детстве мама, заплетая косы, говорила: «Вырастешь, Наденька, будешь великой артисткой. Будут тебе рукоплескать зрители и кричать: «Браво!»

Потом мамка ушла. Сбежала с каким-то военным. Оставила в таборе дочку. Мне было лет семь или восемь, не помню точно. Баро взял под своё покровительство, запретил всем обижать сироту. А как я сиротой вдруг стала при живой матери, я тогда не понимала. Мне старая цыганка объяснила:

– Мать твоя сама себя прокляла. Роду своему изменила, с гаджо сбежала без благословения. Теперь не будет ей счастья ни в чём. И тебя её проклятая судьба коснётся. Хоть от матери ты отречёшься, всё равно после её смерти крест за ней подберёшь и будешь нести. И так до тех пор, пока не вымолит чистая душа у Бога прощения за твой грех.

Мне тогда сложно было понять весь ужас материнского проступка. Ясно одно: за грехи родителей отвечать будут дети. И с того самого дня, как мать моя сбежала (считай – для табора умерла), я на себя её грех приняла. И стала душа моя чернеть. Но поскольку осталась я сиротой, то Баро взял меня под свою защиту. А это значило, что никто не смеет мне вред причинить, пока я из девичьего возраста не выйду. Такие порядки были в таборе.

* * *

В небо полетели залпы. Яркими цветами расцветал салют. Они напомнили мне брызги шампанского на чёрном куске материи. Иоска поднёс мне бокал, и я, даже не взглянув, выпила его залпом. Странное совпадение, на вкус это и было шампанским. Кисло-сладкая гадость.

– Надия, сколько нам ещё осталось?

Иоске, как и мне, в резиденции генерала было неуютно. Он мог бы остаться в таборе со всеми, но решил пойти со мной. Друг детства. Не отстаёт ни на шаг. Точно привязанный. Цыганки шепчутся между собой: «Заговорённый!»

А мне совершенно ни к чему. Я в его красивые глаза смотрю и ничего не чувствую. Было время, Иоска, когда ты мог меня в жёны взять. А теперь опальная цыганка такому бравому ромалэ не нужна.

Не пара я тебе, друг Иоска. Не пара.

Джофранка помахала рукой, позвала снова на сцену. Вот она – мечта моя. Почти сбылась. Генерал распорядился организовать всё так, чтобы как настоящий театр выглядело. И сцену поставил, и ширмы. Музыканты по разным углам расселись, девушки замерли, платками окутанные.

Мой выход. Финальный танец.

От первых аккордов шампанское в голову ударило. Помутнел разум, ноги сами собой танцевать стали. Тонкое шёлковое полотно ярко-кровавого цвета обвилось вокруг стана. Волосы чёрные, похожие на змеи, лицо закрыли. Откинула прядь со лба, глаза широко открыла и… столкнулась с генеральским взглядом. А он, как коршун, не мигая, смотрит, голову наклонив набок, и не отводит взгляд ни на секунду. Так и вперился, словно почуял запах настоящей крови. Ох, у него и глаза! В такие один раз заглянешь – больше смотреть не захочешь. Вроде узенькие щелочки, серовато-голубые над кустистыми бровями (видно, в брови весь рост ушёл, а на голове уже мало что осталось). А сколько в этих щелочках всего намешано – и злоба, и жестокость, и какое-то больное желание всем обладать. Не нравится мне этот человек, ужасно не нравится! Вот назло тебе – получай!

И я расхохоталась ему в лицо своим заливистым смехом. А после – отвернулась и продолжила свой танец.

Не знала и даже не почувствовала тогда, что генерал за этот мой смех крепко ухватился. И сам себе обещание дал: цыганку строптивую с небес на землю вернуть, оглушить, а после на колени перед собой поставить.

Джофранка что-то нашептывала себе под нос, но я её не слушала и слов не разбирала. Мне какая разница, что у неё в голове происходит? Я своё дело сделала. Генеральских гостей позабавила. За этим нас и позвали сюда.

– Хороша цыганочка! – крикнул в толпе кто-то. – А ну давай ещё.

Не для тебя, хотелось ответить мне. А пока льётся эта музыка, которую я безумно люблю. Тогда и буду танцевать. Как только она прекратится, так и я уйду. Либо куда глаза глядят, либо куда ветер унесёт.

Глава 2

– Вилор Давыдович Сурков, – чинно представился он. Выправка, надо признать, знатная. Брюшко ещё не успел отрастить, хотя намеки на это есть. Ну, если будет и дальше так хорошо жить, то ждать недолго.

Без малейшего стеснения смеряю его насмешливым взглядом. Пусть думает, что думает. Мне ли бояться его недовольства и гнева?

– Может, и ты своё имя назовёшь? – спрашивает, не дождавшись ответа, генерал.

– А зачем оно тебе?

– Чтобы знать, как к тебе обращаться.

– А как ты хочешь? Можешь любое имя себе сочинить. Ну-ка, к какому я больше подхожу? Мария, может быть? Нет, оно слишком чистое для такой, как я. Лизавета? Нет, тоже не пойдёт. Ласковое. Мне бы что-то такое…

– Дерзкая ты, – сжав губы в тонкую линию, произносит генерал. – Правду твой хозяин сказал.

Я моментально закипаю.

– У меня нет хозяина, генерал. Мы – вольный народ. А рабство давно закончилось.

– Так ли? – теперь усмехаться стал он. – Некоторые добровольно в кабалу лезут. И ты, наверное, не святая.

– Куда уж мне? Смотри: кожа вся почернела от копоти. Это потому что я каждую ночь провожу у костра, глаз не смыкаю. А знаешь почему? Всё мне мерещатся чудеса. То из огня демон выпрыгнет и поглотит меня. То из кустов злой колдун вышмыгнет и с ножом кинется!

Я нарочно издала громкий вопль, и генерал, отшатнувшись, вздрогнул. Перекрестился, испуганный, собака. А потом, увидев пляшущие искорки в моих глазах, сплюнул с досады:

– Ведьма проклятая! Всё бы тебе дурачиться.

Развернулся и – вон из шатра.

Я долго смеялась ему вслед, пока шаги не затихли. Грудь тяжело вздымалась. Я положила на неё руку, нащупала под косынкой крестик нательный, достала его.

– Господи, какими путями ты меня ведёшь. К себе ли, а может, в обратную сторону – не знаю.

Тяжело быть такой бесчувственной. Мне Иоска об этом часто говорит:

– Ты, Надия, совсем никого не жалеешь. Как будто одна в целом мире. Но также нельзя, чтоб других людей не замечать и не признавать. Ты – дочь табора.

Я поправляю его безжалостно:

– Не то говоришь, Иоска. От табора я давно уж отбилась. Сам знаешь эту историю. Здесь кто только ни проклинал бедную Надию. Каким злым словом ни бросался. А я вовсе не бедная, Иоска, слышишь? Я очень-очень богатая!

Раскидываю руки в стороны. Платок шейный падает с плеч и тело обнажает. Иоске бы в страхе зажмуриться, а он не может. Против воли, но зато по собственному желанию смотрит. И не нарадуется.

– Что, Иоска, нравлюсь я тебе? – с вызовом спрашиваю я, всё ещё по пояс обнажённая.

– Очень нравишься, Надия!

Глаза у него загорелись, и руки ко мне потянулись. Но тут я волосами закрываюсь и мигом на другой стороне шатра оказываюсь.

– Смотреть, Иоска, смотри, только руками не трогай. Тебя Баро за это казнит. Из табора изгнать может за то, что на честь мою покусился.

– Так ты ж сама… – лепечет в панике Иоска.

– А ты поди докажи, – и выставляю бедного парня вон.

Вот так мне с каждым хочется позабавиться. А больше всех смешит генерал. На шестой десяток, а всё туда же. Ну, зачем ты мне сдался такой?

Старый.

Я ведь молодых люблю.

Любила когда-то… Пока от сердца не оторвали. И где он теперь мой сокол? Покоится в сырой земле. Там, говорят, холодно. И все чужие рядом. Он ради меня от близких своих отвернулся, законы семьи предал. Невесту оставил, мать-отца забыл. А я взамен ему обещала любовь вечную и неделимую. Да как-то всё неправильно вышло.

Побег под покровом ночи, степь одна сплошная. Там даже укрыться было негде. Настигли быстро. И отобрали. Меня в табор вернули, его – на казнь. Разве это справедливо? Один только Бог может судить нас. Бог, но не человек. Почему же мы, направо и налево крича о законах божьих, сами их же нарушаем?

Прости меня, мой Саша. За твою потерянную жизнь мне никогда вину не искупить. Крест материн – мне по наследству. И чёрная дурная кровь.

* * *

Я и не думала, что генерал будет меня искать. Что в табор самолично придёт. Узнала от Джофранки, что он сначала своих людей посылал. Те расспросили, что им нужно, и ушли. Ко мне даже не сунулись. А всё потому что им было сказано: «Если генералу с ней говорить надо, пусть сам сюда приходит. У нас гостя никто не тронет. Но если она откажет – тогда и шагу он сюда не ступит».

Потом Баро позвал меня и спросил:

– Известно ли тебе, что сам генерал Сурков к тебе в гости напрашивается?

– А что ему понадобилось? – беспечно отвечаю я.

– Ты – Надия, – Баро напустил на себя строгость. – Говори: когда успела его обольстить? На празднике?

– Даже не думала. Он старый, мерзкий, и меня от него тошнит.

– Врёшь, – Баро стукнул кулаком по столу. – Цыгане всё рассказали, как ты перед ним танцевала.

– Я там была не одна. И другие девочки со мной.

– То – девочки, а то – ты. И зубы мне не заговаривай. Я твою душонку хорошо знаю. Зачем генералу голову вскружила? Он теперь от нас не отстанет.

– Да ладно, – машу рукой. – Придёт сюда ещё пару раз, получит отворот-поворот, и отвадится.

– Надия! – Баро встаёт так резко, что задевает стол. И тот падает к его ногам. Я вздрагиваю, потому что знаю: в гневе он страшен. Сейчас за косы меня будет таскать, а потом прикажет в погреб посадить, чтоб охладилась там. – Тебе язык отрезать надо, чтоб не молола что попало. Какая ж ты, всё-таки, глупая. Или не понимаешь, чем нам недовольство генерала грозит?

Сердце забилось отчаянно. Баро шутить не любит. Значит, дело может быть серьёзнее, чем я думала.

– Сурков тут всеми землями владеет. И в Петербурге у него сила и власть. А ещё в самой столице связи. Если он захочет, то с лица земли нас всех сотрёт.

– Не может быть, чтобы у простого человека были такие длинные руки.

– У простого – нет. У генерала – да. Ничего ты, глупая женщина, не знаешь. Зачем только на свет родилась? Одни беды людям приносишь.

– Это ты у моей матери спроси – зачем. Сходи в степь, могилу её отыщи, вырой и задай вопрос. Вдруг она тебе ответит?

Я тряхнула волосами и вышла из его дома. А в спину мне неслись угрозы и проклятия.

Не привыкать.

Глава 3

Просидев ночь в холодном погребе, к утру я застучала зубами. Одеяла мне никакого не оставили. Соломы тоже не постелили. Я нашла камень и села на него. Так и просидела, не вставая, всю ночь. Холод до костей пробирал. Из отверстия я видела пляску огня. Таборные развели костры и согревались. Ночи стояли холодные. Лето никак не желало приходить. Но я терпела, стиснув зубы, потому что знала: попрошу о помощи – значит, признаю себя побеждённой.

Не хочу.

А на следующий день крышку погреба откинули, и я увидела протянутую ко мне руку.

– Выходи уже. Баро распорядился, чтоб долго тебя не студили.

Я раскланялась.

– Спасибо драгоценному за щедрость и доброту.

Стоял бы Баро рядом и слышал, что я говорю – влепил бы пощёчину. По счастью, его не было.

– Ну, что ты такая вредная, Надия? – спрашивал мой «караульный». – Чем тебе люди не угодили, что ты со всеми грызёшься? Над всеми насмехаешься.

– А это не я сама. Это кровь моя кипит. Понимаешь, я ведь проклятая ещё с малых лет. Сначала из-за матери своей. Потом – из-за собственной слабости. Не могу по-другому жить. Всё у меня не так получается. Мать гулящая и я гулящая. Натура такая. Так зачем мне хорошей быть?

Баро выглядел ещё более хмурым, чем вчера. Садиться мне не разрешил. Смотрел, как я дрожу от холода, который ночью мне под кожу проник, а потом спросил:

– Одумалась? Если нет – обратно посажу.

– Может, сразу меня из табора выгонишь, чем мучить напрасно?

– Ишь, что придумала! Чтоб я тебе вольную дал? А ты потом меня перед всеми людьми опорочила? Нет уж, сиди здесь. Пока я жив, за тобой присматривать буду.

– Так я уже совершеннолетняя. Сама могу.

– Не можешь, – отрезал Баро. – Душа твоя слаба и плоть. Ты однажды совершила грех. До сих пор отмыться не можешь. Второй раз я тебе этого сделать не позволю.

– Ну, тогда посади меня на цепь. А что ещё остаётся для бешеной собаки?

– Нет, Надия. Ты человек и жить должна по-человечески. Садись теперь и слушай.

В этот раз я не стала перечить.

– Сегодня снова приходил твой генерал. На этот раз ко мне. Сказал: театр собирается выкупить и всю землю нашу, на которой табор стоит. Местные власти ему не откажут. А это значит, что в ближайшее время придётся нам своё имущество собрать и пешими уйти отсюда.

Я поняла, что Баро не шутит. Представила себе масштабы этого переезда и… тихо ужаснулась.

– Мы понесём огромные потери. Табор совсем развалится. Ромалэ ничего не останется, как воровать. Цыгана на работу никто не возьмёт. А жить на что-то надо. Ты понимаешь, дочка?

Он очень редко меня так называл. Только в минуты особенного волнения.

– Нельзя тебе было над ним смеяться. Генерал злопамятный.

– Может, удастся как-то его уговорить? – нехотя спросила я.

– Может, и удастся, – также нехотя ответил Баро. – Только для этого тебе самой придётся к нему идти и прощения просить.

– Что?! – я рванулась было, но Баро удержал крепкой отеческой рукой.

– Остановись. Послушай. Это не я придумал. Это генерал так сказал. «Хочу, – говорит, – чтоб она ко мне в дом пришла и поговорила. А после – прилюдно извинилась».

– Прилюдно – это как?

– Перед всем табором. Чтобы каждый слышал.

Извиниться перед этим…?

– Я не смогу этого сделать. Лучше – смерть!

– Сможешь, Надия, сможешь. Ты не одна в этом мире. И уходить из жизни тебе никак нельзя.

На мальчика намекает. Тут всё понятно. Что ж, Баро… Не мытьём, так катаньем ты своего добиваешься. На то и вожак табора.

– Ладно, схожу я к этому генералу. Поговорю с ним.

– И не забудь извиниться.

– Хотела бы забыть, да не получится.

* * *

Ограда вокруг резиденции генерала высокая, каменная. Так просто не заберёшься. И камеры повсюду расставлены. Подготовился к вражескому наступлению, ничего не скажешь. Со всех сторон забаррикадировался. От людей, что ли, прячется? Или за годы службы совсем очумел?

Не нравится мне это место. Каким-то холодом веет. И вроде всё красиво, ухожено, но слишком уж… дорого. Для одного человека зачем столько нагромождений? Чтоб потеряться там и себя не отыскать больше?

Ворота заперты наглухо. Я несколько раз нажимаю кнопку вызова. Сквозь щель вижу, как открывается входная дверь, и на веранду выходит кто-то.

– Чего надо? – отзывается неласково.

Мне нужно набрать побольше воздуха, чтобы ответить так, как заповедовал Баро. «Не смей, Надия, с ними ругаться. Эти люди не простые. Могут на любое слово обидеться. И потом за него припоминать тебе будут».

– Я к генералу.

В щель выглядывает один глаз. Смотрит косо, подозрительно.

– А ты кто такая?

И это те самые «интеллигентные люди»?

– Надия меня зовут.

Глаз по ту сторону, наконец, разглядел меня. И после этого раздался крик:

– Цыганка?! А ну пошла отсюда, грязная попрошайка! Сейчас полицию вызову.

Вот и поговорили, ваше высокоблагородие.

Плюнув в ворота, я развернулась и ушла прочь. Ноги моей здесь больше не будет.

А вслед неслось причитание: «Я тебе плюну, зараза! Ещё только раз сюда подойди!..»

Больно надо. Я своё обещание выполнила. К дому генеральскому пришла. Выслушать его хотела. Даже извиниться собралась. Но ничего не вышло. Либо его дома нет, либо он так посмеяться надо мной решил. Если последнее – то быть ему проклятым до самой смерти.

Не прощу.

А только чувствую, как по спине холодком чей-то взгляд прошёлся. Не той женщины, что у ворот меня встретила. Этот взгляд мне незнакомый. Он кому-то другому принадлежит. Тому, кто издалека за мной наблюдает. И почему-то сразу не по себе от этой мысли становится.

Я останавливаюсь, оборачиваюсь. Но за оградой ничего не видно. Только торчат вверх башенки этого пустого дворца. А в них затемнённые окна. Ничего не разглядеть. Но я знаю, я это чувствую, что за одним из этих окон притаился кто-то, кто за мной наблюдает. И от этого шорохом мурашки по всему телу бегают.

Не генерал. Кто-то другой. Я пока ещё его не знаю.

Мамка в детстве говорила: «Держи ухо востро, глаз зорко и будь всегда настороже. Охотников до тебя будет много. От каждого отбиваться придется. С кем-то хитростью, уговорами, лаской. С другим – проклятьями и руганью. На всякого своя управа найдётся. И только однажды не сможешь ты противостоять. Когда настоящее чувство к тебе придёт. Подберет ключик к сердцу, откроет двери и тебя даже спрашивать не будет. Войдёт и останется. Потому что настоящее чувство, Наденька, с годами не блекнет и с памяти не стирается».

Как же права ты была, мамка, когда так говорила!

И сейчас, когда по мне ещё блуждает взгляд наблюдателя, своего Сашко вспоминаю. Перед глазами стоит он, улыбается. И руку протягивает. Зовёт с собой: «Надия, Надия…»

Но я не приду к нему. Я здесь останусь.

Глава 4

Вечером зажглись костры, и таборные высыпали из своих шатров. Сели вокруг – кто на траву, кто на циновки расстеленные. Огонь остывшую за зиму землю согревает. Дождь её влагой питает. И скоро она снова начнёт плодоносить. Люблю землю, и ветер, и дождь, и чистый воздух. Как же на воле человеку хорошо!

– Гляди, Надия, кто к нам пожаловал! – Джофранка тут как тут. Шустро ко мне подсела и прямо указывает. – Никак твой генерал?

– Ему-то что тут делать?

Не хотелось верить в это. Но Джонка оказалась права. Генерал Сурков снова заявился. Да не один, а с конвоем. И, кто бы мог подумать, верхом на гнедом жеребце! Уж не свататься ли? Я тогда точно со смеху помру.

– Те авен бахтале! – приветствовал всех генерал, не слезая с коня. – Добрый вечер, ромалэ. Баро, – заметив вожака, кивнул ему. – Пригласишь к костру?

– Отчего же не пригласить доброго человека. Садись, Вилор Давыдович. Мы гостям рады.

– Все ли рады, Баро? Или есть такие, кто недоволен?

Джофранка толкает меня в бок. А я застыла, словно каменная. И дураку ясно, куда клонит генерал. Всему табору со вчерашнего дня известно, как я его отшила. А после – он меня. Интересно, что на этот раз ему надо? Ясно же, не с хорошими намерениями пришёл. Если бы был один, то куда ни шло. Но с вооружёнными солдатами…

– А ты, Вилор Давыдович, оружие бы убрал, – посоветовал ему Баро. – У нас в таборе это не принято. Или воевать хочешь? Так здесь не поле для битвы. Мы никому зла не желаем.

– И мы не желаем, – я отметила, что генерал себя на «вы» называет. Велико у человека самомнение.

– Тогда с коня слезай и садись подле меня, – приглашает его Баро. – Слыхал я, у тебя был праздник.

– Да, – генерал спустился. Вроде, уже в летах, а двигается бойко, я бы сказала, смело. – Большой праздник, юбилей. И от твоего театра я получил поздравление. Целое представление на моей сцене твои артисты разыграли.

– Понравилось?

Баро, наверное, шутит. Ох, не нравится мне эта игра. Сейчас один из них расколется, и быть беде. Я подтягиваю к себе колени и голову в них прячу. Напрасно только. Генерал меня уже заметил.

– Понравилось – не то слово! – восклицает он. – Так сильно, что хочу повторить. Пусть твои музыканты что-нибудь сыграют, а певцы споют. Я сяду, послушаю.

Баро перечить не стал. Не время ещё. Сделал знак музыкантам – и тут же струны заиграли. Полилась рекою музыка. Красивая, убийственная, нежная. Хочется закрыть глаза и унестись за нею следом – шелестом пройтись по травам, вдохнуть запах цветов полевых и росою чистой умыться.

Но когда открываю глаза – снова вижу генерала. Его пронзительный взгляд, изучающий, блуждающий по мне. И кажется, будто мне нигде от него не скрыться.

Встаю на ноги с мыслью убежать, но он окликает меня:

– Надия!

Я оборачиваюсь, гневно полыхая черными глазами, от мамки доставшимися мне в наследство.

– Станцуй для генерала.

Первым порывом – рассмеяться ему в лицо. Но что-то меня удерживает. Может быть, слово, что я дала вожаку накануне. Ищу взглядом Баро. Он мне кивает: танцуй, Надия, ничего не бойся, ни о чём не думай. И я повинуюсь ему. Не потому что хочу генерала потешить. Мне на него плевать! Я сама для себя это делаю. Музыкант ещё сильнее по струнам ударяет, и они дрожат, кричат, плачут, заливаются. Каким нужно обладать даром господним, чтобы вот так заставлять гитару плакать?

Я скидываю сабо. Они мне ни к чему. Босиком танцую по траве. И юбки вверх вздымаются и, словно колокол, меня кольцом обвивают. Джонка бросает мне в руки платок. И я заворачиваюсь в него, а затем снова раскрываюсь. Вместе со мной пляшут языки пламени. Я подхожу к ним близко, не боюсь обжечься. Что может сделать мне огонь, если он с рождения внутри меня? Вся жизнь цыганки – одна лишь песня. Песня и танец. И пламя огня, сквозь них проходящее.

Я вижу, как ликует генерал. Как отблески огня сверкают в его глазах. Но ему не погасить и не укротить вовек моё пламя. Смотри же, генерал, сколько влезет. И помни: Надия никогда тебе принадлежать не будет.

* * *

Он ушёл на закате, пообещав всему табору: «Я вернусь». Извинений не просил. И ни словом со мной не обмолвился. Но Баро, не сводивший с него глаз всё это время, только хмурился. И Джонка подлила масла в огонь, шепнув мне: «Чую, Надия, это не последняя ваша встреча. Генерал крепко на тебя запал. А глазами-то сверлил! Этот не отступится, пока своего не добьётся».

Я не хотела её болтовню слушать. Джофранке только дай волю, она по всему табору слух пустит, да ещё и шороху больше нужного наведёт. Приврёт такого, чего никогда не было. Это она хорошо умеет. Зато чего у неё не отнять, так это умения делать расклад. И я поздно ночью вошла к ней в шатёр, чтобы просить мне погадать.

– А ты заволновалась, Надия, – подмигнула Джофранка. – Всё-таки, генерал тебя растревожил.

– Не он, – оборвала я. – Сама ситуация мне не нравится. Баро с ним долго разговаривал. Неужели что-то задумали?

Я помнила слова Баро о том, что у генерала тут и земли и люди в подчинении. И как-то зябко от этого стало. Обедневшему табору такой силе противостоять будет непросто.

– Разложи мне карты, Джонка, – попросила я. – На судьбу.

– А может на любовь?

– Любви мне не надо.

Но Джофранка думала иначе. И, сделав первый расклад, торжествующе воскликнула:

– Вот я же говорила! Одни короли вокруг тебя, а ты верить не хочешь.

И, правда, вижу короля казенного. Неужели и есть генерал?

– Может, Иоска? – надежда очень слабая.

– Иоска свой, и портить тебе его не советую. Нет, тут ясно всё. Генерал Сурков тобой увлёкся. Вскружила ты ему голову, Надия, своими танцами, глазами чёрными, смехом заливистым. Мужикам-то много не надо. Они на красоту падкие. А ты у нас такая хорошенькая, – Джофранка вздыхает. – Такая же и мать твоя была.

– Не надо сейчас поминать её. Лучше скажи, что ты ещё видишь кроме короля.

– Слёзы вижу. Много слёз. И любовь, Надия, вижу.

– Какую любовь? – в это меньше всего верилось.

– Твою, конечно. Полюбишь ты снова. Не генерала, так другого.

– Нет, – я замотала головой. – Ни за что. Больше никогда.

– Ой, не зарекайся. Что – всю жизнь Сашко помнить будешь? Так его давно на белом свете нет.

– Зато вот здесь он живёт, – бью себя ладонью в грудь. – И никуда не денется.

– Ты сейчас так говоришь, – твердит своё Джофранка. – А когда новая любовь придет, то обо всём на свете забудешь. Себя саму не узнаешь – вот как полюбишь, Надия!

– Только не генерала, – сжала губы я. – Он не получит моей любви.

Джофранка засмеялась.

– Так ему любви твоей не нужно. Ему чего другого подавай.

– Ничего не получит. Пусть даже не просит.

– А это, Надия, тебе решать.

Мне – да не мне. Баро на утро позвал к себе и сообщил, что генерал намеревается все земли выкупить и на себя оформить. Хочет и табором, и театром владеть.

– Широкий у него размах, – посетовал вожак. – И карман широкий.

– Зачем ему табор нужен? Он им, что, управлять будет?

– Не знаю, – честно ответил Баро. – Попробую сегодня с ним договориться.

Но этого не случилось. Потому что в полдень пришло письмо с требованием: «Цыганку Надию вечером срочно доставить в резиденцию генерала Суркова. Для важного разговора».

Глава 5

– Надень лучшее платье, – советовала Джофранка. – Глядишь – генерал порадуется.

– Я не стану для него наряжаться, – предупредила я. – Наоборот, самое что ни есть тряпьё натяну. Пусть полюбуется. Может, тогда охота отпадёт заглядываться.

Мне претила сама мысль снова вернуться в его резиденцию. Снова встречаться с ним лицом к лицу. Разговоры вести. Хотя ясно, что он меня не за этим к себе позвал. И Баро, мой заботливый вожак пытался меня остановить.

– Я сам вместо тебя пойду. Нечего молодой женщине одной к мужчине в гости ходить.

– Я и не одна, – смеялась горько. – Под конвоем.

– Да где ж это видано? – продолжал он возмущаться. – Нет, Надия, одну я тебя не отпущу.

Но я продолжала держаться молодцом и всем своим видом храбрилась. Выйдя из дома Баро, отправилась к таборным. А по пути заглянула в шатёр к Миреле. Она у нас вроде знахарки. Травы целебные знает, кого и чем лечить. А ещё может судьбу предсказывать. Не как Джофранка, не на картах. Миреле достаточно на человека раз взглянуть, чтобы понять, какая его печаль гложет, и какое от этой печали лекарство нужно. А может и промолчать, не сказать ничего. Но ты по глазам видишь: Мирела нарочно скрывает. Значит, что-то там очень серьёзное, раз даже сказать нельзя.

– Добре тебе, Мирела, – поздоровалась я. – Не помешаю?

– Иди сюда, Надия, ко мне поближе, – цыганка сразу позвала меня. – Слыхала я, что с тобой произошло.

– Ну, раз слыхала, скажи: есть у тебя какое средство, чтоб навсегда генерала от меня отвадить?

– Э-э-э… – Мирела покачала головой. – Это не нам решать. Это Господь Бог людей по местам расставляет.

– И зачем же он мне этого генерала подсунул? Может, спросишь у него? – в своей привычной манере поинтересовалась я.

– Что ты мелешь, глупая? Как я с Богом напрямую буду разговаривать? Я ж не святая.

– Да и я тоже.

– Ты мученица, Наденька, – с сожалением произнесла Мирела. – Всю жизнь свою маешься. И дальше будешь. Тяжело тебе придётся. Ой, как тяжело…

– Спасибо, поддержала. Зря, наверное, я к тебе пришла.

Только собралась уходить, как она меня за руку схватила и шепотом сказала:

– Погоди, не торопись. Есть у меня одно средство. Ты им генерала не отвадишь, но тронуть он тебя точно не сможет, – Мирела нагнулась, достала из-под лавки пузырёк с мутной жидкостью и подала мне. – Подлей ему в бокал, так чтобы ничего не видел.

– Что это – яд?

Я, в общем, не слишком бы сожалела, если б генерал на тот свет отправился. Без него легче станет дышать и по земле ходить.

– Какой яд? – возмутилась Мирела. – Что я, по-твоему, убийца, что ли? Это снотворное.

Ах, вот оно что. И я бросилась целовать и обнимать Мирелу.

– Ты моя спасительница! Ну, кончено, как я не додумалась!

– Погоди благодарить. Сначала дело сделай. А когда он уснёт, то и предъявить будет нечего.

– Спасибо тебе, Мирела. Век помнить буду, – ещё раз поцеловав цыганку, я спрятала пузырёк в карман и выбежала из шатра. Теперь-то, генерал, посмотрим, кто кого.

* * *

А в резиденцию отправилась, как и предсказывала, под конвоем. Даром, что не в карете с задрапированными окнами, запряжённой четвёркой вороных. Генерал любит пыль в глаза пускать. На всём побережье его резиденция одна такая. Славится своей роскошью и богатством. Я узнавала у местных, точно генерал один живёт.

– Один, один, – отвечали мне. – Вдовец он.

Что вдовец – это плохо. Жену давно потерял и в брак с тех пор не вступил, хотя мог бы. А что верность своей покойнице не хранил, так в этом я не сомневаюсь. Таким, как он, гаремы подавай. И чтоб каждую ночь новую себе пару выбирать. Только на мне он зациклился. Третий день отвадить не получается. Может, у него такой интерес – своего добиться любым способом? Пока кроме угроз и связанных с ними намеков он ничего не использовал. Но и я с ним один на один ещё не оставалась. Тот случай в таборе не считается. Там за каждым шатром по несколько пар ушей стоят. И мне бояться в таборе, среди цыган, в общем, нечего. А что будет на генеральской земле, где он чувствует себя хозяином?

Заволновалась Надия. Затрепетала. Хотелось бы сказать самой себе: «Не бойся. Всё будет хорошо». А не могу. Что-то внутри заставляет дергаться. И страх и любопытство снедает. Один, значит, генерал в резиденции? А мне в это не верится. Есть у него кто-то ещё, кого он от мира людей прячет.

Я чувствую это.

– Добро пожаловать, барышня, – высокий статный мужчина с совершенно белыми выцветшими волосами распахнул передо мной ворота. Ни дать ни взять, дворецкий. Как в имперские времена. Не думала, что люди до сих пор так живут.

Конвой меня сопроводил на территорию, а после оставил. Двери захлопнулись, путь назад отрезан. Надолго ли? Я тебе, генерал, живой не дамся. И пузырёк через юбки в кармане нащупала. С ним спокойнее.

А если не подействует – на этот случай есть у меня складной ножик. На груди там же, где нательный крестик, спрятан. Туда он вряд ли полезет. Хотя кто генерала знает? Но если начнёт раньше времени руки распускать, то ножик первым в него полетит.

После дворецкого меня встретила дородная низенькая женщина с пучком крашеных волос на голове. Эта была недовольна появлением «грязной попрошайки», как она окрестила меня в прошлый раз. Смерила меня презрительным взглядом (откуда только в ней столько спеси?) и отошла, пропуская вглубь летнего сада. А там, надо признать, была самая настоящая красота. Цветущие кусты сирени своим ароматом заполняли всё вокруг. И этот запах, смешанный с морским ветром, доносящимся с побережья, был головокружительно приятен.

Я шла вдоль аллеи и наслаждалась этими «живыми» запахами, вдыхая их глубоко, растягивая удовольствие. Много где побывал наш табор, особенно, в годы моего детства. Но здесь на Черноморье мне, пожалуй, лучше всего. Мягкий климат, горячее солнце и – ветер. Тот, что с моря. Он колышет мои волосы, вздымает их вверх, а потом ласково приглаживает невидимой рукой. И так сотни раз. Ветер – мой вечный жених. То улетает, оставляя меня, то возвращается обратно. С ним никогда не знаешь, что будет наперёд. Может, подхватит, а может, оттолкнет. «Держись, Надия, – шепчет ветер. – Крепко стой на ногах. Иначе собьёшься с пути».

А мне кажется, это и есть моя участь – вечно петлять и дороги своей истинной не знать. Потому какой может дорога цыганки? Пыльной, изломанной, в один момент ровной, в другой – разбитой. Я не представляю, что однажды может всё поменяться. Крест мамка обронила, а я подняла и несу. И по стопам её иду. И сбежать хотела, как она.

И не смогла.

Глава 6

Генерал встретил меня при параде. Высокий, статный, затянутый в форму. Ему, должно быть, это всё идёт. И он, наверняка, ждал от меня восторга и восхищения. А может быть, познакомившись с моим несахарным характером, никаких ожиданий не имел.

Я не присела в реверансе, не поклонилась, даже не поздоровалась. Кивнула ему слегка и всё. Ведь что ни нацепи на себя, останешься тем, кто есть.

– Рад видеть тебя, – сказал он.

Я не могу и не хочу отвечать тем же.

Генерала ничто не смущает. И не останавливает. Он в своих владениях в своём праве.

Откуда-то в его руках оказался букет с красивыми алыми розами. Я даже пересчитать их мельком не успела – явно больше тридцати.

– Это тебе, – и букет падает мне в руки. – Нравится?

Я вдохнула запах уже шагнувших за черту смерти цветов. Немного им осталось. Вырванные из земли они и дня не проживут, как ни питай. С той самой минуты, как лишились своих корней, они начали стареть.

Стареть и умирать.

Разве мне – любившей жизнь и свободу это может нравиться?

– Нет, – сказала я генералу, точно в лицо плюнула ядовитой слюной.

– Это цветы из моего сада, – продолжил он, словно не слыша моих слов. – Там целые кусты роз. Ты можешь взглянуть на них… потом, – добавил, уставясь на меня так, словно я была очередным его приобретением.

– Я не могу надолго уходить из табора, – возразила ему.

И это правда. Баро не любит, когда цыгане, особенно, молодые девушки шатаются по городу, да ещё в одиночку. Обычно мы выходим группами. С нами бравые ромалэ, чтобы не страшно было. И до заката надо вернуться обязательно. По вечерам улицы патрулируют полицейские. Выискивают нарушителей. И цыгане, хотя давно прижились на этих землях, для местных городских всё равно кажутся опасностью. Всё всем мерещится, будто у среди нас воры, мошенники, обманщики. Глупый народ. Зачем тому, кто владеет всем небом и может вольно ходить по земле, красть чужое добро? Да ни один гаджо никогда не будет свободным, как настоящий цыган!

– Твоё имя – Надежда, – сказал генерал.

– Надия, – предпочитаю на цыганский манер.

– Надежда Репина, – настоял он. Уже и справки навёл. Кто бы сомневался? – Двадцать шесть лет. Замужем ни разу не была. По вашим меркам это странно.

– Что ж тут странного? Принудить меня никто не может.

– Жениха себе получше выбираешь? – генерал усмехнулся. – С твоей красотой можно себе позволить очень многое.

Тут он приблизился, и я, словно лань, отскочила в сторону. Подняла руку вверх, защищаясь.

– Не надо бояться, – рассмеялся генерал. – Я трогать не стану. Не думал, что ты такая дикая. Всё-таки, не маленькая девочка.

– Чего тебе надо от меня? – решила пойти в наступление. – Зачем позвал?

Он не то, чтобы звал. Он вообще не дал выбора. Сказал: привести под конвоем и всё тут. Можно, конечно, было ослушаться. Но отвечать за это пришлось бы Баро. А у нас сейчас не всё благополучно в таборе, чтобы с местной властью воевать.

– Да ты успокойся, – посоветовал генерал. И всё с насмешкою. Шутник он, что ли? – Я тебя в гости пригласил. Хочу с тобой вечер провести. Поговорить по душам. Узнать, чего ты хочешь, Надия.

Что я хочу, того ты мне никогда не дашь.

– Посмотри вокруг, – широкий генеральский жест рукой. – Видишь – море, солнце, горы? Земли сколько! А ещё дальше – степи и луга и травы. И простор. И всё это твоим может быть.

– Глупый ты, всё-таки, генерал, – не сдержалась я. – Земля – она каждому человеку в равной степени принадлежит. И море, и солнце, и горы. Зачем мне это одной?

Но он меня не слышит. Своё гнет:

– Хочешь – дворец тебе построю? С колоннами, башнями. Самый настоящий. Прикажу там сад разбить. Высадишь цветы, какие хочешь. Будешь с веранды закатами любоваться да сладкое вино пить с хрустальных бокалов. Будешь в лучшие платья наряжаться. Будешь вся в золоте и шелках!

– Ишь, как ты разошёлся! Может, у самого Господа Бога мне местечко в раю выпросишь?

Генерал сверкнул бешено глазами:

– Надо будет – выпрошу! У меня ключи от всех дверей найдутся.

Не к добру этот разговор. Генерал совсем обезумел. Где там мой пузырёк со снотворным? Ему бы не помешало.

– Ты ослепила меня, понимаешь? Как только я глаза твои увидел – чёрные-чёрные, сразу будто слепым сделался. Ничего теперь не вижу. Повсюду ты одна. Твой платок кроваво-красный, твои волосы лоснящиеся, твои губы сахарные… – и потянулся к ним своим жадным ртом.

– Подожди, генерал, – еле-еле я увернулась. – Торопишься слишком. Так и задохнуться можно.

И, правда, дышать тяжело стало. Расстояние между нами настолько сократилось, что я вместо своего сердца биение генеральского слышу. А он тянется и тянется ко мне. Не хочу, чтобы лица моего и тела касался!

– Да отпусти ты! – кричу в голос. Но генерал ещё крепче сжимает мои плечи, а взгляд его в вырез платья опускается.

– Никого тут нет, – хищно улыбается генерал. – Можешь кричать, можешь брыкаться. Никто тебе не поможет. Одни только мои люди. Соглашайся, Надия. Самой счастливой на свете будешь.

– Ни за что!

То ли страх мне сил придал, то ли генерал ослабил хватку. Удалось мне вырваться из его цепких рук и на безопасное расстояние отбежать. Неподалеку увидела его трость. Схватила её и угрожающе на него наставила.

– Не подходи! – предупредила.

– Строптивая ты, – покачал головой. – Всё равно рано или поздно сама в руки дашься. Я об этом позабочусь. Или по доброй воле, или…

– Или что?

– Против воли. Ты будешь мне принадлежать, Надия. Вилор Давыдович Сурков слов на ветер не бросает. Если ты мне приглянулась, значит, никуда не денешься. На земле или под землёй я всё равно тебя достану. Но в твоих интересах, конечно, дать согласие. А я от своего не отступлюсь. Взамен что хочешь для тебя сделаю.

– Так уж всё? – настала моя очередь усмехаться.

– Ты сомневаешься?

Я медленно опустила трость вниз.

– Таборных обещай не трогать.

– Обещаю.

– И театр наш оставь. Мы сами его поднимать будем. Своими силами справимся.

– Хорошо, пусть так и будет.

Он только что слюной не исходит. И улыбается самодовольно, как будто меня уже к рукам прибрал. Ирод чёртов!

– Кто у тебя в доме в дальней комнате живёт?

Этого вопроса генерал не ожидал. Побледнел разом. Видимо, за живое я его зацепила.

– Откуда ты это взяла?

– Видела, как кто-то из окна за мной подсматривал.

– Померещилось, – махнул рукой генерал.

– Нет, – твердо сказала я. – Не может этого быть. Я точно знаю. А ты почему говорить не хочешь?

– Не твоё дело, – личина горячо влюблённого разом с него слетела. Передо мной предстал генерал как он есть – холодный, надменный с лицом каменным. – Ты в мои личные дела не лезь. Кто в моём доме живёт, тебе знать необязательно.

– Так если я у тебя здесь останусь? Как же мне не знать своих соседей?

– А ты останешься?

Он снова подошёл ко мне. И предупредительно навстречу поднялась трость и уперлась ему в грудь. Генерал легко перехватил её и вырвал у меня.

– Играться ты любишь, Наденька. Артистка театра… босоногая. Давай-ка прямо здесь спектакль мне отыграй. А я посмотрю: достойна ли ты в моём доме остаться и тайны мои узнать.

Глава 7

Вечерело. На город опустилась тень. В саду генерала зажгли фонари. И вся набережная окрасилась матово-синим цветом.

Ему накрыли стол. Постелили белую скатерть. Поставили две бутылки вина. Из личных погребов. Генерал на это дело очень богатый. Два бокала принесли, вазы с виноградом и персиками. Где-то ближе к веранде расположились музыканты (я не знала, что он и их пригласил). Заиграли тихую мелодичную музыку. Не наши ромалэ. Эти были местные городские. Играли совсем по-другому. Приятно, но – не так. И душу мою не услаждали. Только сердце всё больше тревожилось. Что от меня скрывает генерал? Кого он прячет за этими стенами? Какую тайну хранит?

Сначала это было простое любопытство. Но с каждой минутой я чувствую приближение чего-то неотвратимого.

Предчувствие…

Мирела сказала: плакать много будешь. Мученицей меня назвала. И Джофранка почти то же самое говорила. И вот я сижу за столом напротив генерала среди всей этой красоты и ощущаю себя птицей, пойманной в клетку. Ещё немного – и дверца захлопнется.

– Пой, – приказал генерал. И я запела.

Ой, вы очи, вы синие-синие,

Что ж вы смотрите так на меня?

Вся пред вами открыта отныне я,

Безнадежно как тень влюблена.

Синим пламенем, холодом, инеем

Вы сжигаете сердце дотла.

Очи синие, синие-синие

Вы испили меня всю сполна.

– Хорошо ты поёшь, Надия, – сказал генерал, попыхивая трубкой. Запах табака смешался с ароматом цветов и уже не вызывал отторжения. – Только заунывно очень. Прямо тоска за душу берёт.

– Это слова в песне такие, генерал. Тебе их не понять.

– Да что ты знаешь обо мне, цыганка? Только и слышу от тебя: генерал, да генерал.

– Могу – ваше высокоблагородие.

– Тьфу ты! – он чертыхнулся и залпом допил вино. Потянулся за бутылкой, чтобы снова наполнить бокал. – Воспитывать тебя надо. И учить всему.

– Поздно уже. Мне не шестнадцать.

– Никогда не поздно, – генерал снова припал к бокалу. Вино, и правда, было сладким на вкус. Но я знаю, что много пить его нельзя. Разум затуманиться может. – Зови меня по имени – Вилор. Поняла?

– Нет. Как хочу, так и буду звать.

– Да что ж ты несговорчивая такая! – в сердцах он стукнул кулаком по столу. Вино пролилось на белую скатерть. Растеклось по ней алым пятном. Словно кровь брызнула из открытых ран. – Ты каждым словом, каждым жестом своим меня будоражишь. Я не в том возрасте, чтобы с девками в игры играться. Говори прямо: пойдёшь ко мне жить?

– Так ты ж первый от этого пострадаешь. Выставишь меня на следующий же день. Я ведь язык за зубами держать не умею.

– Язык твой я укорочу, – пообещал генерал. – Нехитрое дело. Мне надо, чтобы ты сама успокоилась. Чтобы другой стала.

– Если стану другой – тебе уже не буду интересна, – я встала, набросила на плечи платок. Зябко становится. – Пойду я, генерал. Засиделась что-то. Завтра с тобой увидимся и потолкуем.

Краем глаза я заметила, что генерал уронил голову на стол. А ещё через секунду захрапел. Значит, снотворное подействовало. Не подвела Мирела. Спасибо тебе, родная. Век помнить буду.

Может, завтра генерал проспится и больше не станет меня донимать. Если б найти такое средство… Сумасбродный он. Добрым путём от него не избавиться. Неужели на крайние меры придётся пойти? Сбежать в этот раз уже не получится. Когда я за Сашко убегала, то никого позади себя не оставляла. Одна была на белом свете. А теперь у меня есть тот, с кем до конца жизни кровными ниточками связана. Пусть он не рядом со мной, но знает, что я у него есть. И если б нас не разлучили когда-то…

Эх, горькая судьба моя, злодейка!..

Снова вижу свет в окне… Как пить дать, за мной наблюдают. И чей-то силуэт показывается в проеме. Отсюда не разглядеть, слишком далеко. Но я точно вижу фигуру человека. Он сидит и на меня с высоты смотрит. Лица совершенно не видно. Я даже не знаю, мужчина это или женщина. Но чувствую исходящее от него презрение.

Он ненавидит меня! За что?

Я должна с ним поговорить!

Генерал уснул и до утра не проснётся. Музыкантов давно нет. Что если я проберусь к нему в дом и найду ту самую комнату? Что если посмотрю в глаза человеку, который уже третий день мне покоя не даёт?

Что он мне скажет?

Я никогда так в жизни не волновалась. Поднимаясь по ступеням винтовой лестницы со стороны улицы, я с каждым шагом чувствовала, как тело моё тяжелеет. Будто свинцом наливается. Да что ж это такое? И не пила я почти. Генерал один две бутылки опорожнил. Откуда это ощущение взялось? И чувство страха?

Вот, кажется, та самая комната. И дверь, ведущая в неё, закрыта наглухо. Мне надо постучать. А вдруг откроют? Я точно знаю: он там. Мне даже кажется, он знает, что я приду. Я поднимаю руку, чтобы постучать.

– А ты что здесь забыла?

Мерзкий крикливый голос домработницы (или как её там) вырывает меня из этого тревожного состояния. Взамен приходит ярость.

– Заблудилась, – говорю я. – У генерала такие большие хоромы, что я не нашла, где выход. Может, подскажешь?

– А где Вилор Давыдович? – домработница и не думала отвечать на мой вопрос.

– За столом уснул. Устал, бедный.

И эта отвратительная женщина хватает меня за плечи и с силой впечатывает в стенку.

– Ах ты, ведьма проклятая! Говори, что ты ему подмешала?

Такая и глаза выцарапать может. Разговаривать с ней бесполезно. Надо поскорее ноги уносить. Я выскользнула из её рук и побежала вниз по лестнице. С её одутловатостью эта хранительница порядка меня не скоро догонит. А в спину может кричать что угодно. Мне до неё дела нет.

Я выбегаю на улицу и пытаюсь определить, где ворота. Фонари горят, но видно плохо. Пока я сориентируюсь, эта женщина охрану позовёт. Надо бежать и как можно быстрее.

Нахожу дерево, свои могучие ветви склонившее к самой ограде. Вот через него-то я переберусь на ту сторону. Быстро, как кошка, взбираюсь по стволу, проползаю по толстой ветке к ограде и залезаю на неё. Домработница уже возле генерала, трясет его за плечо. Думает, наверное, что помер (цыганка его отравила). Будет знать, как в дом всякую нелюдь приглашать. Смешно на них глядеть.

А ограда высокая. Но мне не привыкать к подобным приключениям. Прыгаю на землю, падаю, затем встаю. Вроде, ничего себе не отбила. Значит, можно дальше бежать.

Глава 8

В театре много работы. Помещение старое и нуждается в ремонте. Я каждый день провожу в его стенах. Каждый день на шаг приближаюсь к своей мечте. Таборные иногда смеются надо мной: «Ты, Надия, цыганка не настоящая. Не степная. Не кочевая. Иначе как объяснить твою страсть к закрытым дверям?»

А я молчу в ответ, когда настроение хорошее. Но своё в уме держу. Не стены человека держат, а тот дух, что в них обитает.

Я всегда любила сцену. Всегда хотела быть артисткой. Настоящей артисткой, драматической. И поэтому наш театр – сокровище, которое нужно холить и лелеять.

Если, конечно, генерал не вздумает его у нас отобрать в уплату долга чести.

Кстати, о генерале. Этот самый Вилор Давыдович решил снова пустить пыль в глаза простой цыганке и всему табору. И на этот раз его конвоиры притащили кучу коробок с подарками. Вот уж где было разгуляться!

Там и платья, и шляпки, и украшения (не золотые явно. На золото он поскупился). И всякая утварь ремесленная, и посуда, и другой хлам (прости, Господи), который в подвалах хранится. Мы без этого вполне себе проживем. Но генерал-то этого не знает.

Девушки, впрочем, от радости поначалу визжали. Кинулись примерять платья (а их было столько, что я подумала: генерал решил все салоны скупить на побережье). Денег у него, конечно, не меряно. Наворовал за свои пятьдесят столько, что хватит всё Черноморье к рукам прибрать. Хорошо так живут высшие чины! Но мне от него ничего не надо. Платья я сама могу пошить. Украшения Баро дарит. Особенно по большим праздникам. Так зачем мне сурковские подачки?

Но этот шут гороховый не понимает ничего. Он думает так: а что если я смогу её купить? На подарки девушки падки.

Нет, генерал, не туда ты метишь. Волосы растерял, а ума не приобрел. Настоящая любовь за деньги не покупается.

Вслед за подарками пришёл и он сам. Следов былого пьянства на лице не осталось. Успел привести себя в порядок. О том, что я ему снотворное подмешала, ни слова не сказал. Даже не знаю, правда ли он не сумел меня раскусить или притворился, чёрт. По его глазам-щелочкам ничего не видно. Врать, наверное, привык с малых лет. В общем, голову наклонил, руку мне поцеловал и с улыбкой сказал:

– Подарки эти все тебе, Наденька. Как хочешь, распоряжайся. Можешь подругам всё раздать. У меня для тебя ещё много чего приготовлено.

– Выходит, ты ко мне с серьёзными намерениями, ваше благородие?

– Вилор, – напомнил он. – С самыми что ни на есть серьёзными. И сегодня хочу воплотить их в жизнь.

Я непонимающе на него взглянула. Когда надо, могу дурочкой прикинуться. Пусть думает, что я ничего не соображаю.

– Сегодня, Наденька, ты опять ко мне придёшь.

– Снова душу услаждать?

– Не только. Говорить с тобой буду. О деле. О театре вашем. О будущем табора, – сказал так, словно мы все только сидим тут и ждём его решения, от которого вся жизнь зависит.

– Разве мы вчера не договорились?

Интересно, что он помнит до того, как уснул за столом, едва ли не упав лицом в тарелку?

– Нет, Надия, не договорились.

А взгляд у него такой пристальный, что озноб пробирает. И холодом веет каким-то могильным. Не нравится он мне. И, что бы ни делал, не могу я к нему проникнуться. Генерал – злой человек, дурной, я это чувствую на расстоянии. Может, сейчас он хочет казаться радушным, добрым, всё понимающим. Но та самая гнильца, что сидит в его нутре, нет-нет да просится наружу. И он, хотя прекрасно умеет себя контролировать, сдержать всех своих порывов не может. Мне надо держаться от него подальше, это ясно (к гадалке не ходи). А он вцепился как клещ и потихоньку кровь мою сосет. То ли ещё будет…

Упираю руки в бока. Поднимаю вверх подбородок. Глазами сверкаю (о-о, это я умею делать). Пусть видит, что я не боюсь его. Расправляю плечи, подбираюсь, чтобы казаться ещё выше ростом. Генерал тоже не маленький. Да и выправка у него отменная. Кто служил, те навсегда приобретают этакую стать. К тому же он не простым солдатом был. Отличился, видимо, за годы службы, раз его вверх по карьерной лестнице двигали. Ну, может, в своём деле он и хорош. Не бывает такого, чтоб человек везде и всюду плохим был. А только мне до военных дела нет. Я к ним с равнодушием. Мне – чтоб человек с душою был. А остальное неважно.

– Ты вчера мне обещал цыган не трогать и табор не разорять, – напомнила генералу. – Слово своё сдержишь?

– Сдержу, – не мигая, ответствовал он. Как на параде, ни дать ни взять. – Но и ты кое-что пообещай мне.

– Чего хочешь?

– Во-первых, называй меня по имени. Я не намного старше тебя, чтобы отчеством поминать.

Как тут удержаться от насмешки?

– Чем тебе твоё отчество не угодило? Или отец не любил?

– Такой любви, какую ко мне отец питал, никому не пожелаешь, – генерал скривил лицо. – Порол каждый день. Шаг влево, шаг вправо карался ремнём. И матери запретил мне потворствовать.

– Суровый, – тут даже я смягчилась. – За что он тебя так?

– Хотел мужика вырастить.

– Перестарался, похоже.

В глазах-щелочках генерала блеснула искра.

– А это тебе ещё предстоит узнать, Надия. Каков я в истинных мужских проявлениях.

О-о-о… Только этого мне не хватало.

– Даже не думай, что можешь из меня содержанку сделать. Подарки хороши, но если для тебя они как плата за удовольствие – можешь забирать обратно. Надия не продаётся. И вообще с чего ты взял, что можешь моё внимание купить?

– Жизненный опыт подсказывает, что рано или поздно за деньги можно всё желаемое получить. И человека рабом сделать.

– Страшные слова ты говоришь, генерал.

– Вилор. Опять забыла? – сдвинул брови. – Или тебе нравится меня дразнить?

– Угадал, – чего скрывать? – Нравится.

– Ох и злая же ты, Надия! Будь ты в моих руках, я б из тебя живо спесь выбил. Как мой отец – ремнём вдоль спины!

– Так я ж не в твоих руках, ваше благородие, – и в доказательство я обернулась вокруг себя несколько раз, затанцевала, а потом запела:

Не пойду я замуж за генерала

Я за благородного не пойду.

Буду я свободной птицей вольной

В чисто поле я убегу.

– Красиво ты поёшь, Надия. И танцуешь красиво. Видно, сам Господь Бог создал тебя, чтобы глаза мои услаждать.

– Так тебе ж глаз одних мало, – продолжала я танцевать. – Ты коснуться хочешь.

– Ещё как хочу. Сегодня! – воскликнул он. – Приди ко мне на закате.

– Нет. Сегодня в таборе костры будем жечь и песни петь.

– Я для тебя могу костры разжечь и музыкантов самых лучших позвать! – генерал снова разошёлся. Как легко в нём пожар устроить!

– Твои музыканты скучны. Всё не то играют. А огнём ты свою резиденцию только спалишь. Не жалко?

– Для тебя, Наденька, ничего не жалко. Приходи – увидишь.

– Не приду. Я тебе не верю.

Генерал руками взмахнул, точно птица крыльями. Коршун, видимо.

– Чем хочешь – докажу!

И танец мой резко обрывается. Я останавливаюсь напротив генерала, заглядываю ему в глаза, да так, чтоб он взгляд не смог отвести.

– Покажи мне того, кто у тебя в дальней комнате живёт.

– Покажу.

– И дай мне с ним поговорить, – взглядом по-прежнему удерживаю генерала.

– Хорошо, – нехотя, но всё же соглашается.

– Сегодня на закате, – повторяю я. – Ты обещал мне. И помни своё слово, генерал. Вилор, – добавляю, как просил.

Он расплывается в улыбке.

Глава 9

– Дался тебе этот человек, Надия, – ворчала Мирела, собирая мне с собой травы сонные на случай, если генерал снова приставать начнёт. – Сама на себя беду накличешь. Генерал твой худой человек.

– Знаю. Я бы его давно отшила, да не могу. Что-то гложет меня, Мирела, – я схватила старую цыганку за руки. – Помоги мне, прошу. Подскажи, что это. Я сама никак не разберусь.

– Бешенство это, – нахмурившись, ответила она. – Душе твоей, Надия, нет покоя с рождения. Она и рвётся, сама не зная куда. Может, тебе сам генерал приглянулся?

– Нет, что ты. Он противен хуже некуда.

– А зачем ты опять к нему идёшь? Зачем от него дары принимаешь? Мужчина вправе потребовать от тебя платы за внимание.

– Ничего я ему не дам. Сегодня схожу в последний раз, загляну в эту комнату, увижу того, кто в ней сидит, и…

Дальше я сама не знала, что будет. А только сильное желание встретиться лицом к лицу с этой тайной меня будоражило и не давало покоя.

– Смотри, Надия, будь осторожна, – предупредила Мирела. – Чует моё сердце: генерал попытается поймать тебя в силок. И если ты потеряешь бдительность, ему это удастся.

– Будь спокойна, Мирела. Я генералу не дамся, – и, поцеловав её в щёку, я выбежала из шатра, столкнувшись нос к носу с Иоской. – А ты что здесь делаешь? Подслушиваешь?

Бедный парень смутился. Молодой он ещё, совсем свежий. Глаза красивые, чёрные, руки крепкие. Многим девушкам он нравится. Да только Иоске нужна одна Надия. Та, которая его никогда не полюбит.

– Я слышал, будто ты опять к генералу собралась, – и на меня осуждающе взглянул. – Зачем тебе это, Надия? В таборе скоро слухи пойдут, что ты гаджо продалась.

– А обо мне слухи давно идут, – усмехнулась я. – И генерал не первый гаджо, с которым я… Ты и сам всё знаешь. Так зачем мне оправдываться?

Но Иоска не сдаётся.

– Нехорошо это, Надия. Ты – наша, таборная. Ты законы общие чтить должна. Баро уважать.

– Знаешь что, Иоска? Законы только Божьи есть на земле. А всё, что людьми придумано, то не имеет силы. Бог есть любовь.

– Стало быть, ты генерала этого любишь? – Иоска поморщился. – Он же вдвое старше тебя.

– Не люблю. У меня к нему другой интерес.

– Деньги? – Иоска опешил. – Неужели ты на его богатство и роскошь повелась?

– Ох, и дурак же ты, Иоска! – махнув рукой, я ушла в сторону. Не хочу с ним больше разговаривать. Если такого о Надии мнения, то пусть не приближается. Ревность ему разум ослепила. Чтоб я да за деньги генералу продалась!

А сердце щемит тоска. И такая беспросветная, что деться от неё некуда. Все меня предостерегают. А никто не сказал: «Мы защитим тебя, Наденька. Ничего не бойся». Даже Баро, который отцом назвался. Сам первый меня упрекал, что с генералом неласкова была. А теперь выходит, что я кругом виновата.

Эх, матушка, матушка… Опять твоя судьба меня в оборот взяла. Или это душа моя рвётся в ей одной ведомом направлении?

Сегодня после заката всё разрешится. И тайна, которую скрывает генерал, мне откроется. Я не уйду, клянусь, покуда не узнаю, кто у него в доме прячется. И почему так пристально на меня смотрит. Это не чужой мне человек. Это знакомый из прошлого.

* * *

– Если ты снова начнёшь говорить о своей страсти… – но генерал предвосхитил меня, подняв вверх руку.

– Не начну. Мы же договорились: о деле.

Верится мне и не верится. Глядя на него, понимаю: в каждом слове таится скрытая угроза. Он что-то замышляет. Недаром все таборные предупреждали. Да я и сама знала. Но не могла отказать себе в удовольствии.

– Ты кое-что мне обещал.

– И ты тоже, – генерал не остался в долгу.

– Вилор, – назвала его по имени. – Видишь – я делаю всё, как ты просил. Пришла к тебе после заката, про благородные чины ни слова не сказала. Теперь твой черед.

На этот раз мы расположились на веранде. Уютный тихий вечер, в жаровне горят дрова, полыхает огонь. Лицо генерала в отблесках пламени становится багровым. Он одет в белую рубашку. Его волосы приглажены назад. Орлиный нос и точеный профиль придают ему строгости. По-прежнему отталкивают его глаза. Холодные, хоть он и говорит о страсти. Меня они не будоражат, не тревожат ум, не заставляют сердце пылать. И дело не в том, что он намного старше. В нём нет и никогда не будет того, что мне нужно – искры Божьей.

Может быть, странно слышать это от цыганки, которую судьба с самого рождения вывернула наизнанку. И не мне судить другого человека, который за свою жизнь, быть может, не совершил столько грехов, сколько совершила я. Но, чувствуя нутро генерала, я вновь и вновь понимаю: он меня отталкивает. И чем ближе хочет быть, тем сильнее я отдаляюсь.

– Отведи меня в ту комнату, – прошу я.

– Зачем тебе это? Нравятся чужие тайны?

– Не в тайнах дело, – ему ни за что не понять, что мною движет.

– Именно в тайнах, – твердит своё генерал. – Ты же актриса. Тебе нравится играть. Только зайдя в ту комнату, ты не увидишь ничего особенного. Напротив, тебя это может разочаровать.

– Нет, – забубенно повторяю я. – Ты нарочно так говоришь, чтобы меня отвадить. Да только я от своего не отступлю.

– В этом мы с тобой похожи, – довольно кивает генерал. – Что ж, раз тебе так хочется…

Он кликнул домработницу:

– Марфа!

– Я здесь, ваше благородие, – на веранду вышла та самая невзлюбившая меня низкая полная женщина.

– Приведи его сюда. Да поживее!

– А если не согласится?

– Скажи: генерал настоял. Не посмеет ослушаться.

– Как прикажете, – и Марфа скрылась за дверью.

Что-то необъяснимое, щемящее болью прокралось в сердце. Я начала ловить ртом воздух. Мне вдруг стало его не хватать. Откуда-то взялась тревога и невозможность усидеть на месте. Я встала и сделала несколько шагов. Ноги не слушались и сами собой начали танцевать. Вся в тумане, словно в бреду, я дрожала. И чувствовала, что ещё немного – и моё сердце выпрыгнет из груди.

Что же это такое со мной? Точно с самой судьбой я должна встретиться.

Генерал наблюдал за мной, не отрываясь. И пропустил момент, когда на веранде появился третий. Почти бесшумно он оказался рядом с ним. И только по выражению моего лица генерал понял, что этот момент настал.

Впервые в жизни оступившись во время танца, я ощутила, что теряю равновесие и падаю, падаю… Лечу в пропасть. И это падение бесконечно долгое. Я пытаюсь кричать и не могу. В горле встал ком. Мне не продохнуть.

Последнее, что я запомнила перед тем, как потерять сознание, был его взгляд. Небесно-синих, до боли знакомых любимых глаз.

Глава 10

Туман…

Туман застилает всё вокруг. И земля ходуном ходит, и с небом она сровнялась. Как будто мир перемешался и стал беспорядочным. Ничего не вижу, не слышу, не чувствую. Может, я умерла? В голове такой дурман. Не иначе в вино сонное зелье мне подмешали. Как же я теперь в себя приду? Ох, как меня крутит!.. Опустошена вся – ничего не осталось. Словно сердце из груди вырвали и с раной зияющей бросили. Оставили только боль и воспоминания. Где ты, милый Сашенька? Почему ты не придешь ко мне? Я так тебя ждала!.. Я верила, что ты живой. И глаза… те глаза… твои глаза! Я видела их. Невозможно перепутать ни с чем. Это был ты. Ты!

В горле ком. Хочу прокричать твоё имя, но выходит один хрип.

Сашенька…

– Кто здесь? – вскрикиваю и разом просыпаюсь.

– Успокойся. Это я, Вилор, – шепчет знакомый голос.

– Как ты оказался в моём шатре?

– Не я, а ты, Наденька, в моей спальне оказалась. Своими руками я тебя сюда принёс и на постель положил.

Бред какой-то… Я снова проваливаюсь в сон ли, полудрему ли. Голову откидываю на подушки. Уж больно они мягкие. Не мои, нет, таких отродясь не было. Генеральские…

– Что со мной? – снова спрашиваю. – Я умерла?

– Ну, что ты, моя дорогая. Живее всех живых. Красивая… желанная.

По телу пробежал озноб. Это его руки шарят так нагло. Забираются под одежду, платки развязывают. У меня нет сил сопротивляться. Я вся в огне, в бреду.

– Горишь вся. Тебя надо раздеть, – приторно шепчет он.

– Уйди. Ничего не нужно.

– Нет, Надия. Я тебя теперь не оставлю. Сама ко мне пришла. И на руки мои упала. Как бы не я…

Лучше б ты меня бросил там помирать, чем вот так живой в твоих объятиях оказаться.

– Уйди, – слабым голосом прошу его.

Генерал ничего не хочет слышать. Губами припадает к шее, срывает бусы. Чёрт с ними! Пустые безделушки. Крестик только пусть не трогает. Я без него совсем человеком быть перестану.

– Верующая? – нашёл крестик на моей груди.

– Да.

– Ну, так считай: нас сам Господь Бог сегодня повенчал. Ты не вернешься в табор. У меня останешься. А я тебя всю ночь буду целовать и, что хочешь, для тебя сделаю.

– Где он?

– Кто? Кого тебе ещё надо?

– Тот мальчик… с синими глазами.

Мой Сашко.

– Почудилось тебе. Померещилось. Вино в голову ударило.

Ах, всё-таки, вино. Значит, оно виновато.

– Что ты мне подмешал туда? Яд?

Генерал выпрямился, надо мной навис.

–– С ума сошла, что ли? Зачем мне тебя травить? Ты живой нужна, – и снова губами к шее припал. Кровосос настоящий. Хочет меня до дна высосать. – Сладкая ты, Надия. И вкус твой медовый. Хочу тебя всю испробовать.

– Я тебя не хочу.

Как будто его это остановит.

– Это ты сейчас так говоришь. А когда узнаешь, каков я – сразу захочешь ещё.

– Высокого ты о себе мнения, генерал, – пытаюсь собраться с силами, чтоб оттолкнуть его. Но проклятый сильнее гораздо. Всем телом навалился, словно гранитная глыба. Хочет камнем могильным для меня стать. Убить вконец.

– Вилор я. Забыла, как меня называла?

Хочу забыть. Стереть из памяти каждый миг возле него проведённый. Какой же он тошнотворный этот генерал!.. Никто ещё никогда меня так не добивался, как он. Только никакой чести в том нет. Он мне противен будет до самой смерти. И все поцелуи его словно дёготь по телу моему размазывают. И жгут меня, и рубцы выжигают. Генерал хочет отпечатать на мне знаки своей принадлежности. Пусть все узнают, что Надия теперь ему принадлежит.

Только просчитался ты, старый чёрт.

Можешь взять в распоряжение тело. Оно всё равно уже порченое. Но сердца моего ты не коснёшься. Как бы ни скреб своими когтями по груди, какие бы шрамы там ни оставил – тебе оно принадлежать не будет.

– Околдовала!.. – в исступлении надрывно стонет он. – Ведьма…

Ведьма, ведьма. Ты ещё проклинать себя самого будешь за то, что со мной связался. Вилор.

* * *

– В табор тебе хода нет. С прошлой ночи, как ты назад не вернулась, все только и судачат об одном: цыганка Надия генералу Суркову продалась.

Такие новости принёс мне мой ненавистный любовник с самого утра. Встал в дверях в новом выглаженном костюме с довольной улыбкой. Я как была прикрытая простыней, так и осталась. Даже головы в его сторону не повернула.

– Мне всё равно.

– А как же репутация одинокой женщины?

– Вот именно. Замуж меня всё равно никто не возьмёт. Так что бояться нечего.

– Смелая ты, Надия. Отчаянная. Я первый раз такую вижу.

– За ночь не нагляделся?

Если он думает, что сломил меня своим напором, то сильно ошибается. Ничего между нами не изменилось.

– Я распорядился, чтобы вещи твои сюда перевезли. И Баро передали, что отныне ты будешь жить у меня.

– В каком качестве – сказал?

Хотя Баро и сам обо всём догадается. Дело к тому и шло – либо я соглашусь, либо табору конец. А что генерал меня против воли моей взял, об этом кроме нас двоих никто не знает.

Я была слаба, очень слаба. Генерал всё правильно рассчитал. Недаром столько лет стратегию боя изучал. Сначала бдительность мою усыпил разговорами. Потом снотворное в вино подмешал. Догадался, собака, что я вчера то же самое с ним провернула. Хитрый он. Я недооценила. Отомстить решил таким образом. Взять реванш. Что ж, поздравляю.

Только это не всё.

У меня ещё к нему пара вопросов будет.

– Где Саша?

Генерал резко поменялся в лице.

– Откуда ты его имя знаешь?

Значит, угадала… Сердце не обмануло. Точно он!

– Вчера на веранде… я его видела. Глаза знакомые. Что он делает у тебя?

– Живёт, – просто ответил генерал. – И ты со мной жить будешь.

– Значит, я снова встречу его? – в груди забилось сильнее от предчувствия радости.

– Встретишь, – нехотя произнёс генерал. – Если, конечно, он сам захочет. Характер такой… сложный очень. Людям не привык показываться.

О ком ты говоришь, генерал? Мой Сашко совсем другим был – разговорчивым и смелым. Душою компании.

– Может, ты перепутал? – с надеждой в голосе спросила я.

– Как можно? – усмехнулся он. – Своего родного сына я ни с кем не перепутаю.

– Сына?!

Не может этого быть.

– Ты обманываешь меня? – вскинулась я. – Нарочно так говоришь? Я своими глазами видела – это Саша был!

– Так и есть, – подтвердил генерал. – Александром я его назвал. Восемнадцать лет назад. Сын мой. Первый и единственный. В законном браке рождённый. От умершей жены.

И небо вмиг померкло. Налетели тучи. Ветер поднялся с земли, захлопнул ставни. Задребезжали стекла. Пошёл крупный град.

Это не тот Сашко. Не тот.

Мой восемь лет как в земле похоронен. И сейчас ему было бы тридцать лет.

Глава 11

В спальне у генерала и ванная комната и уборная. Всё идеально чисто. Не его руками прибрано. Кровать широкая, двуспальная. И балкон с выходом в сад. А оттуда по выложенной гравием дорожке прямо к набережной спуск. Можно каждое утро купаться в море. Или просто дышать его запахом, смотреть за игрой волн, слушать крики чаек. Счастливые люди – те, кто живут в этих краях.

– Почему твой сын от людей прячется? Ему так мало лет. Жизнь не успела побить.

Сказала и сама себе не поверила. Вспомнила свои восемнадцать. Первая любовь, горькая разлука. Всё можно пережить, если знать, что твой избранный по земле ходит. Тогда и надежда живёт.

Я всё думала: почему меня мать назвала Надией? Теперь понимаю. Ей надежда только и помогала жить и с ума не сходить. Хотели замуж выдать без спроса. Да кто тогда спрашивал? Берут – иди. Даром, что свой, таборный. Но она его так и не полюбила. И сердце своё спустя время другому отдала. За что и виноватой сделалась.

Может, в этом и есть вся правда? Может, не нужно желать себе больше, чем судьба даёт? Она ведь не такая уж злодейка. Знает, кому что надо.

Или наоборот – судьба испытывает людей на прочность? Сначала даёт, потом отбирает. Приманивает и отталкивает. Меня вот глаза синие приманили, я на их свет пришла. А оказалось – не то. Или я чего-то не понимаю, и всё моё самое главное будет впереди?

Генерал завязал галстук, оправил рубашку. Ему даже в своей резиденции надо хорошо выглядеть. Чтоб перед людьми свой чин держать. Домработница Марфа (ох и вредная баба!) скупым голосом объявила, что «вещи этой… девушки уже привезли, как ваше благородие просили».

Невзлюбила она меня крепко. Знать бы, за что. Может, ей цыгане когда-то дорогу перешли, вот она на мне теперь зло срывает. А может, есть другая причина. Но с этой женщиной надо держаться осторожно. Выбор генерала она не одобряет. И явно будет стараться мне всячески насолить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.