Иосиф Циммерманн
Чужбина

Посвящается Амалии Лейс и всем,

кто волею судьбы оказался на чужбине

и смог обрести там свой Дом.

Предисловие

Никто не знает, что было первым: аул или станция c названием Аккемир. Нет в живых очевидцев давно прошедших лет. Самое раннее упоминание об этих местах в архивных казначейских журналах датировано 1906 годом. Черными чернилами на пожелтевшей от времени бумаге красивым почерком коллежского регистратора канцелярии управления Ташкентской железной дороги внесен лишь краткий перечень строений из жженого красного кирпича: здание вокзала, дом управляющего, две десятиметровые водонапорные башни, женское и мужское отхожее место.

Сбоку на полях этого же документа совсем другими чернилами сделана приписка: две полуземлянки из сланца и три юрты кочевников.

Учетчик почему-то не указал в описи расположенное вблизи древнее кладбище мусульман. А карасайский зират¹ невозможно было не заметить: многочисленные каменные ствольные стелы кулпытасов², ограды торткулаков³ и высокие купола кумбезов⁴ виднелись издалека. Место вечного упокоения точно было здесь раньше и аула, и станции.

Захоронения кочевников продуманно располагаются на возвышенности и обязательно вблизи пусть хоть маленького, но источника воды. Потому заблудившийся в знойной, раскаленной от солнца степи умирающий от жажды путник, завидев еще издали приметные высокие контуры бейит⁵, понимал, что спасение рядом. Там есть вода.

Вблизи того самого кладбища, которое оказалось не упомянуто в казначейских списках, из-под земли били многочисленные родники. В этих краях берет свое начало одна из рек северо-западного Казахстана – Илек. Отсюда живительная влага течет по естественному руслу с отвесными берегами, меняя свою ширину от пары метров в верхнем до ста пятидесяти метров в среднем течении. Ей предстоит преодолеть более шестисот километров сквозь невысокие каменные гряды Мугоджарского массива, оставляя на своем пути пойму, изобилующую многочисленными протоками и озерами, прежде чем Илек как самый крупный приток сольется с великим Уралом.

Обычно к середине лета палящее солнце до последней травинки выжигало в округе степь. А долина реки Илек продолжала зеленеть оазисом жизни: готовая утолить жажду, подарить прохладу и накормить как людей, так и их многочисленные караваны верблюдов, отары овец, стада коров и табуны лошадей.

Зимой в низине реки и под прикрытием высоких обрывов ее берегов кочевники со своим скотом спасались от лютых морозов и снежных буранов.

Такой зимник, по-казахски – кыстау, то и дело становился причиной раздора и даже войн между племенами карасайцев. Эту поистине благодатную территорию местные баи оберегали и передавали по наследству.

Крутые части берегов реки Илек то там, то здесь порой до нескольких сотен метров в длину украшают толстые пласты белого известняка. Редкие дожди, а чаще весенние талые воды периодически смывают его запыленные верхние слои.

– Ақ кемер (белый пояс – в переводе с тюркского), – говорили пригнавшие из степи свой скот на водопой кочевники, глядя из-под ладони на череду круч, до боли в глазах сияющих на солнце своей белизной.

Остается спорным, что появилось раньше: аул Аккемир или железнодорожная станция Аккемир. Живых свидетелей нет. А в том, что их наименования уже не походили на тюркское слово «Ақ кемер», можно смело винить все того же бестолкового царского елистратишку⁶, который названия нового населенного пункта великой российской империи записал так, как послышалось, а возможно, он написал так, как принято в его родном языке.

***

Нельзя сказать, что жизнь аккемирчан была одной сплошной белой полосой, как на это указывало название их поселения. Конечно же, была и другая сторона – черная, а порой и трагичная. Вихри перемен начала двадцатого века в Российской империи не обошли стороной и этот дремлющий в одиночестве степной уголок. Так называемая “столыпинская реформа”, гражданская война, а затем и советская коллективизация взломала многовековой устой жизни местных кочевников, став причиной страшного голода – казахи прозвали его великим Джутом, в конечном счете унесшим почти половину многомиллионного населения.

Большевики хотели видеть Аккемир цветущим городом. В 1933 году на пару дней он даже стал административным центром созданного в то время Ключевого района. Но , по словам тогдашних председателя РИК”а” и секретаря РК ВКПб, Аккемир даже в территориальном плане находился на окраине района, не имел сносных дорог и помещений под управление.

“…Оставить райцентр в Аккемире считаем совершенно невозможным, – оправдывались и умоляли пересмотреть решение верхов присланные из области партработники. – Не целесообразная затрата средств, при чем в большинстве случаев в частные домовладения”.

Но Аккемир не канул в небытие. Сюда с Украины ссылали семьи раскулаченных, саботажников, то есть тех, кто препятствовал присоединению к СССР ее западной части. Ссыльные старались селиться обособленно. Так, по обе стороны реки Илек лишь в паре километров от самого Аккемира появились сначала хутора, которые очень скоро разрослись до размеров станиц: Золотонош, Шевченко и Левоневское.

С началом войны на аккемирской станции все чаще разгружали вагоны депортированных советских немцев, чеченцев и крымских татар. А в сорок пятом сюда вновь стали ссылать украинцев – прозванных бандеровцами.

Присланным приходилось строить себе жилье самим. Обычно спецпоселенцы рыли в земле метровой глубины широкую яму с пологим выходом на одной стороне. Выкопанную землю замешивали с водой и сухой полынью и лепили из этой массы саманные⁷ кирпичи, из которых по краям ямы возводили невысокие стены с маленькими оконцами и проемом для двери. Окна были вровень с землей. Деревянных досок и брусьев в этих краях днем с огнем не сыскать. В качестве несущих балок для крыши приходилось довольствоваться пусть и кривыми, но более-менее крепкими стеблями прибрежных ив или степной чилиги. Кровлю покрывали слоем веток той же чилиги, чернотала или камыша. Чтобы крыша не промокала, ее ежегодно мазали раствором из глины и соломы. Это уходящее в землю жилище, в котором подчас невозможно было стоять в полный рост, по праву народ нарек землянкой.

Пройдут годы. Аккемирчане из того же самого самана начнут возводить новые жилища: на бетонном фундаменте с высокими стенами, с большими окнами и дверьми, с крышами, покрытыми рубероидом или шифером, с водоснабжением и центральным отоплением. Но люди по-прежнему будут называть их прижившимся словом землянка и лишь изредка правильным саманка.

Аккемир разросся в многотысячный сельский поселок, стал главной усадьбой совхоза “Пролетарский”. На центральной улице Советская в побеленных илекским известняком, бок о бок ютившихся домах теперь жили и роднились люди разных судеб и национальностей.

Расцвел Аккемир. В целинных степях колосилась пшеница. Женщины на элеваторе зашивали наполненные зерном экспортные мешки, на которых было крупно написано «USA». Бесчисленные отары овец и стада коров бороздили необъятные пастбища совхоза. Пусть и неприятно пахли, но приносили прибыль свинобазы. Цвели яблоневые сады. Под ярким казахстанским солнцем на плодородных совхозных бахчах трескались от сладости поспевшие арбузы и дыни.

Каждый житель дружной многонациональной семьи аккемирских “пролетариев” уже не просто верил в приближение светлого будущего социализма, но и воочию видел его первые положительные результаты. В брежневские времена над степью издалека виднелись аж четыре поселковых многоэтажки: самой высокой из них была трехэтажная школа, а совхозная контора и Дом культуры имели два этажа. Там, где еще прошлым летом росли помидоры и огурцы, без чертежей и архитектора многодетная семья греков Хиониди на своем огороде собственноручно построила первый в Аккемире двухэтажный жилой дом. Кривовато, к сожалению, получилось, но их мечта сбылась.

Прискакавшие из степи чабаны со спин своих высоких скакунов удивленно задирали головы к крышам этих, как им казалось, небоскребов.

Аккемирчане ждали большего. Им обещали в скором будущем заасфальтировать улицы и дороги, провести в каждый дом воду, газ и центральное отопление.

***

Жили-были, не тужили. Славили компартию. Громко рапортовали об успехах и о полных закромах Родины. Но в восьмидесятых вместо светлого и счастливого коммунизма угораздило свалиться в застой. Не помогла и горбачевская перестройка. Опустели полки поселкового магазина. Даже хлеб завозили из района теперь не каждый день. Перестали «крутить» фильмы в Доме культуры. Слабо и с перебоями отапливались школа, тот же ДК и даже детский сад. Все меньше работали, а чаще простаивали совхозные трактора и комбайны. Кончились запчасти. А вскоре и здание ремонтных мастерских развалилось. Все реже по вечерам светились окна в домах поселка Аккемир. На час другой и то нерегулярно подавали электричество. Вырубили на дрова совхозные яблоневые сады. Остались лишь низкие пеньки от стройных и высоких когда-то тополей, некогда украшавших улицу Советская. Сожгли в печах крашеные заборы палисадников. На вес золота стал кизяк – высушенный навоз. Оголенными ребрами торчали каркасы многочисленных бывших свиных и молочно-товарных ферм. Не пощадили перемены ни общественную баню, ни двухэтажное здание конторы совхоза. Разнесли их по кирпичику. Не стало в поселке даже воды. Ржавчина покрыла сломанные водоколонки. Как в довоенные времена потянулись с окраины Аккемира к речке вереницы женщин с ведрами на коромыслах. Благо родники реки Илек не зависели от того, что творилось тогда в стране и потому не оставили в беде своих нерадивых соседей.

Жарким июньским днем 1992 года, над сельским советом Аккемира сменили советский красный на казахский, небесного цвета флаг. И вывеску поменяли на “акимат”. Там теперь вместо председателя сельсовета правил назначенный сверху “аким”. Великий могучий русский язык в стенах переименованной в “мектеп⁸” школы стал лишь уроком иностранного языка. Улицу Советская переименовали в честь бесстрашного защитника казахского народа Котибара батыра, российские офицеры, кстати, сравнивали его с Геркулесом. Улицу Элеваторскую – именем местного дореволюционного проповедника ислама Мендыкулова. А улицу Школьную – в честь отца “нового казаха”, бизнесмена Назарова. И наконец, Центральная – теперь “улица Абдрахмановых”, дань живущему здесь многочисленному роду. Поселок, как в былые времена карасайцев, стали чаще называть аулом. Фасад вокзала станции Аккемир украсил новенький щит “Ақкемер”. Тот самый тюркский “белый пояс”.

По ночам на мотоциклах и лошадях патрулировали округу вооруженные отряды казахских молодчиков, так называемых “братьев Исина”, которые почему-то решили, что аул и его жители теперь принадлежат им. Улицы нового казахского Аккемера все больше пустели. Напуганные атаками молодчиков жители боялись даже показаться у себя во дворе. Мрачно смотрели на одиноких прохожих крест на крест забитые окна и двери опустевших саманок. Почти на каждом втором жилище теперь висели пахнущие свежей краской вывески “Дом продается”.

В один момент почувствовали себя незваными и чужими сотни “пролетариев”. Первыми стали массово покидать Аккемир немцы.

– Понятное дело, – махали им вслед односельчане. – У них богатая тетя Германия. Не на чужбину поди едут…

Татьянин день

На станции Аккемир, в маленьком доме бывшего немецкого военнопленного Якова Шмидта и его супруги, казашки Алтын Шукеновой, просто недоумевали. Из письма их единственного сына Виктора они узнали, что он два месяца тому назад женился. Жену зовут Танечка. И это все, что о ней известно.

– Да как же так? – запричитала мать. – Это же не по-людски. Даже на свадьбу не пригласили.

– Может быть, у них и свадьбы-то не было, – рассуждал глава семьи, – откуда у студента деньги?

– Ну могли же, хоть ради приличия сообщить, благословения родительского попросить что ли.

– Нынешняя молодежь в этом не нуждается, – Яков протянул супруге конверт, – взгляни лучше, почему отправитель Виктор Яковлев?

– Так стал ведь дипломированным специалистом. Хочет, чтобы его теперь по имени и отчеству величали.

– Но там Яковлев как фамилия, а не Яковлевич как отчество написано, – недоумевал отец.

– Может, просто места не хватило. Последние буковки вон как мелко написаны.

– Рано он из себя начальника корчит. Сперва стань хорошим специалистом, а там и народ начнет по имени отчеству величать.

– Жакып⁹, ты же в технике большой мастер, а что-то тебя по имени отчеству до сих пор никто не кличет. И даже без имени, а только Хабхабыч, – иронизировала Алтын.

– Так это ж доброе прозвище, – улыбался почти беззубый рот. – Ты же сама его и придумала.

Яков выглядел бодрым маленьким мужичком: почтенный, седой и мускулистый. Он одевался подобно белобородым старикам аксакалам: носил на голове тюбетейку, а зимой надевал поверх нее лисий малахай; не выходил через порог без традиционного широкого и длинного чапана¹⁰. Никто бы не подумал, что он немец. Такое одеяние и глубокий шрам на лице старили его и еще больше подчеркивали их разницу в годах с супругой. В день их свадьбы двадцатилетняя невеста была почти в два раза моложе Якова. Через год Алтын родила сына. Единственного. За двадцать один год совместной жизни всевышний детей им больше не подарил.

И вот Виктор закончил институт, успел жениться и везет к ним в дом незнакомку.

– Будем, мать, в Аккемире свадьбу справлять! – хлопнул в ладони Яков.

– Там видно будет, – задумавшись, произнесла Алтын, вертя в руках конверт, – хоть бы фотографию этой Танечки прислал что ли…

Молодые познакомились, когда Виктор уже заканчивал Оренбургский сельскохозяйственный институт. Без пяти минут агроном. Красивый, умный и с перспективой – что еще нужно провинциальной девушке?

Татьяна, официантка центрального ресторана города Оренбурга, молдаванка по крови и русская по паспорту, гордилась, что подцепила жениха с высшим образованием, но хорошо понимала, что его еще надо будет “доделать”.

– Ш-ш-ш-шмидт, – шепеляво выговаривала Татьяна, всем видом показывая, насколько она ненавидит фамилию суженого, – назовите меня сразу змеей.

– Мы можем по маме записаться, – предложил было Виктор.

– Будем Ш-ш-шукеновы? – гримаса пренебрежения скривила ее лицо.

Подружки советовали Тане сохранить девичью фамилию. Но молдавская “Сырбу” ей тоже никогда не нравилась. А кроме того Танечка считала, что все должно быть как у людей – Иванов, Петров или в крайнем случае Сидоров!

Заведующая паспортным столом была постоянной гостьей ресторана, где работала Таня. И только Танечка имела привилегию обслуживать столик в укромном уголке зала, за которым восседала молодящаяся важная паспортистка со своим юным ухажером. Каким бы был этот мир без полезных знакомств!

Виктору даже не пришлось идти в паспортный стол. Не мудрено, что никто и не поинтересовался, почему он меняет фамилию и национальность. После рабочей смены в ресторане Таня занесла новый документ жениху прямо в студенческое общежитие. Но только показала. Помахала перед лицом и спрятала в своей дамской сумочке.

Роспись была назначена на субботу. Директор ресторана, как от сердца оторвал, дал Танечке лишь положенные по закону на бракосочетание три дня отгула. И ни дня больше.

В день свадьбы Танечка проснулась очень рано. Нет, она не волновалась и не переживала. Просто за занавеской очень шумно собирался на работу отец. Начинался сезон строительства, и он заранее проклинал, что придется полгода пахать по двенадцать часов в сутки и без единого выходного. Мама тоже нервничала. Она никак не могла понять, куда запропастились ее резиновые сапоги. В школе, где мама работала гардеробщицей, объявили субботник и всех работников со старшеклассниками отправляли на посадку рассады капусты и помидоров в пригородное Чернореченское.

– Про свадьбу расскажу им в понедельник, – здраво, как ей показалось, рассудила дочь, – им сейчас не до меня.

Не успела за родителями захлопнуться дверь комнатушки, как Таня откинула одеяло в цветастом пододеяльнике, села на край кровати и ногами на ощупь нашла на полу свои тапочки. Широким размахом руки она отодвинула висящую перед носом занавеску, отгораживающую ее собственный угол от общей части их двенадцати съемных квадратов жилплощади.

На прикроватной тумбочке лежал ее свадебный подарок от коллектива ресторана: набор мельхиоровых чайных ложек в бархатной коробке, духи “Пиковая дама” и настоящий дефицит – шоколадные конфеты “Ассорти”. Танечка вскрыла коробку конфет, взяла прям из середины одну и умело бросила себе в рот. Немного подумав, отправила туда вторую.

– Наверное, разорились, – иронично произнесла Татьяна, видимо, ожидавшая большего от коллег.

Подтягиваясь и пожевывая конфеты, девушка лениво пошоркала по некрашеным доскам пола к рукомойнику. Посмотрела в висящее над ним маленькое зеркальце, поправила чуть сбившиеся за короткую ночь начесанные волосы прически.

Ее взгляд случайно задержался на отрывном календаре, висящем у рукомойника.

– 17 мая, – вслух прочитала невеста, – все посеянное в этот период всходит медленно, но у саженцев развиваются хорошие корни…

Она оторвала листок.

– Вклею потом в фотоальбом! – решила Таня, спрятав листочек в свою, лежащую на табуретке у входа сумочку. – Кстати, про хорошие корни может быть отличным тостом за свадебным столом. Агрономы должны оценить.

В этот день Татьяна Сырбу официально стала гражданкой Яковлевой. Поймав в свои сети выпускника вуза, официантка решила, что работать ей больше не нужно. Первым делом Танечка позвонила директору ресторана.

– Моей ноги в твоей долбаной забегаловке больше не будет, – поправляя на высокой прическе короткую фату, несколько театрально произнесла в трубку телефона на проходной студенческого общежития слегка пьяная от счастья и шампанского невеста.

Смена фамилии была лишь началом ее плана. После скромного свадебного застолья в студенческой столовой, на котором присутствовали ее лучшая подруга и Витины друзья по институту, Татьяна приступила ко второму этапу «переделки мужа». Предстояло теперь подыскать ему хорошую должность, чтобы потом не довелось краснеть за Виктора с его красным дипломом.

Кстати, надо было видеть глаза работников деканата, которым в краткосрочном порядке пришлось переделывать диплом отличника Виктора Яковлевича Шмидта на Виктора Яковлевича Яковлева.

Но и Танечку в управлении факультета тоже сильно удивили. Какими же искренними были обильные слезы и рыдания молодой супруги, когда она узнала, что по распределению Виктор обязан минимум на три года вернуться в Аккемир. Оказывается, повышенную стипендию в вузе ему оплатил аккемирский совхоз “Пролетарский”.

– Ну что ты плачешь? – успокаивал супругу Виктор. – Притерпится, полюбится. Да и не на всегда ж поди.

– Как туда хоть добираться? – вытирала слезы Танечка.

– В Аккемире не останавливаются скорые поезда. Нам придется взять билеты из Оренбурга до районного центра Кандагач, а оттуда дальше на попутке.

– И как долго мы будем в пути?

– Почти сутки, – развел руками Виктор, – да, нам надо еще подарок купить. Отцу в марте шестьдесят стукнуло…

Попутка высадила молодых на редко посыпанном грубым щебнем шоссе у христианского кладбища. Дальше им пришлось идти по простой грунтовой дороге. Виктор с двумя большими чемоданами в руках уверенно шел впереди. Супруга хоть и говорила, что не останется жить в совхозе, но упаковала, кажется, весь свой гардероб. Танечка, в широких полосатых черно-белых брюках клеш и в босоножках на платформе, с чемоданом и увесистой сумкой через плечо едва поспевала за мужем. Навстречу им проехал грузовик. Он приветствовал пешеходов резким пибиканьем. В тот же момент Виктор и Таня исчезли в высоком и непроницаемом облаке поднятой пыли.

Минут через пятнадцать они добрались до переезда. За высокой насыпью железнодорожных путей прямо перед ними лежал поселок Аккемир. Слева виднелись высокие надгробия мусульманского кладбища, а по правую руку из жженого красного кирпича здание вокзала и прилегающие к нему не огороженные забором свежевыбеленная саманка, темно-коричневая юрта и сарай.

– Вон в той землянке мы и живем! – Виктор показал в сторону низкого домика с плоской крышей.

Слово “землянка” резануло слух молодой супруги. Она невольно закатила глаза к небу.

По узкой тропинке между невысокой высохшей полынью парочка приблизилась к жилью.

Возле сарая копошилось две фигуры. Алтын с объемной косой вокруг головы, заправив под красный холстяной пояс подол широкого платья, ногами и руками месила глину. Яков в тюбетейке и в широком темном чапане периодически поливал глину водой, вилами подбрасывал туда солому и навоз. На стенах сарая на фоне выцветшей побелки и здесь и там виднелись глубокие проплешины. Женщина ловко слепила из глины колобок, быстрым шагом подошла к стене и с размаху бросила его в место отвалившейся штукатурки. Обеими руками размазала глину по краям.

– Мм-э-э… Мм-э-э… – откуда-то сверху раздалось громкое скрипучее блеяние.

На крыше сарая, поросшей уже начинающей выгорать от солнца и жары полузеленой травой, паслась рябая коза. Увидев животное на двухметровой высоте, Таня остановилась как вкопанная. В ее глазах появился испуг вперемешку с удивлением.

– Наша скалолазка Зинка, – засмеялся Виктор, – она в округе уже все крыши и деревья покорила. С разгона по трехметровой вертикальной стене легко может взбежать наверх.

Их тоже уже заметили. Алтын босиком побежала навстречу сыну. Яков спешно мыл руки в наполненной водой ржавой бочке из-под мазута.

С тяжелой ношей в руках Виктор поспешил навстречу. Когда они встретились, сын бросил чемоданы в степную пыль и крепко обнял свою низкорослую мать. Алтын замерла в его объятиях с широко раскинутыми в стороны запачканными глиной руками. Она была неимоверно рада приезду сына, но то и дело посматривала за его спину в сторону торопливо приближающейся к ним новоиспеченной невестки.

– Знакомься, это моя жена Танечка, – представил ее Виктор.

– Алтын, – было протянула и сразу же спрятала за спину коричневую от глины руку свекровь.

К ним подошел отец.

– А это мой батя, – представил его Виктор.

– Таня, – тихо промолвила девушка. Она не могла оторвать свой взгляд от изуродованной страшным шрамом левой щеки мужчины. На солнечном загаре он казался еще более глубоким, а красные разорванные рубцы раны угрожающими. Улыбка скорее напоминала звериный оскал. Единственный, темно зеленого цвета глаз свекра почти гипнотически рассматривал невестку.

– Яков, – он протянул ей руку. Ему понравилась скромница, – в семье и поселке меня просто называют Хабхабыч.

Молодоженов разместили в единственной спальне. Танечка осторожно присела на край кровати с железными спинками. Под ватным матрасом заскрипели металлические пружины. Такая же кровать стояла напротив у стены. На ней сейчас спала, свернувшись клубком, кошка. Посередине комнатушки из пола торчал кривой столб. Он подпирал прогнувшуюся несущую перекладину. В изголовье кровати на всю стену висел гобелен с изображением пятерых оленей у водопоя. В ногах кровати, что напротив, стоял резной старый сундук. Над ним было единственное в помещении маленькое оконце с короткой тюлевой занавеской. На деревянном, окрашенном в голубой цвет широком подоконнике стояли две железные ржавые банки из-под краски. Из них торчали тонкие и кривые веточки столетника и герани.

На противоположной от гобелена стороне, на выбеленной стене висела серебряная сабля с рукоятью в форме головы орла. Над ней из стены торчал электропровод с лампочкой в патроне.

Тане здесь все напоминало комнату ее бабушки Алины из молдавского села Пыржолтень. И гобелен того же цвета, только там вместо оленей были медведи. Но даже в самой бедной в деревне вдовьей колибе¹¹ был деревянный пол. А тут просто утрамбованная глина. На земляном полу, в отсвете падающих из окна солнечных лучей виднелась суетливая вереница муравьев. Гостья невольно поджала под себя ноги.

– О боже! – шепотом произнесла она и прикрыла лицо обеими руками: – Я здесь точно сдохну!

На кухне уже громко копошилась и гремела посудой свекровь.

– Пожалуйста, помоги маме обед приготовить, – присел перед Танечкой и обнял ее колени Виктор.

– А нельзя ли после дороги хотя бы душ принять? – обиженно-разочарованно ответила молодая.

– А у нас нет душа. Совхозная баня только по субботам открывается. Но мы можем после обеда сходить в речке искупаться.

Таня оцепенела. Мысль о том, что она здесь жить не сможет, окончательно подтвердилась.

Она неохотно вышла из комнаты. Кухня была такой же однооконной комнатушкой. Большую часть помещения занимал из деревянных досок на полуметровом возвышении от глиняного пола сколоченный два на три метра настил.

– Нары, – пояснил из-за спины Виктор, – у нас это центр семейной жизни: здесь мы кушаем и спим. В детстве я делал на них школьные домашние задания, папа здесь же постоянно что-нибудь ремонтировал, а мама пряла шерсть или вязала варежки и носки.

Танечка с ужасом вспомнила, как ее бесили эти колючие вонючие коричневые, грубо вязанные маменькины подарки, которые в тайне, а то и открыто с первых дней их знакомства Танечка изгоняла из студенческого гардероба жениха.

– Я думала, что нары только в тюрьмах бывают.

– Не знаю, по-казахски их еще сәкі называют, типа топчан.

Нары застилал потертый шерстяной ковер с национальным орнаментом, а в углу, горой до потолка лежали сложенные разноцветные стеганые одеяла и курпешки¹². У стен валялись небрежно брошенные яркие бархатные подушечки. Справа, между нарами и деревянным, крашенным голубой краской маленьким буфетом, ютилась низкая, выложенная из красного кирпича с встроенным в нее большим черным казаном печка. Напротив, на левой стороне, висели на вбитых в стенку огромных гвоздях кожаные уздечка и кнут, пара плащей, пальто и полушубок. В воздухе стоял неприятный кислый запах.

– Летом мы варим еду во дворе, – услышала Таня голос свекрови. В проем входной двери было видно, как Алтын снимает с натянутой перед домом бельевой веревки темного цвета слегка подвяленное на солнце мясо, над которым сейчас гудели мухи. – Пошли, поможешь мне картошку почистить. А я тесто для жайма¹³ замешу…

Обед накрыли на кухне. Хабхабыч разул резиновые калоши, взобрался на деревянный настил и в мягких кожаных черных сапожках прошел в сторону окна. Сел посередине ковра, умело поджав под себя ноги калачиком. Алтын постелила перед ним кухонную клеенку в ромашках. Раскидала по кругу бауырсаки¹⁴ и ломтики черного хлеба. Опять же по кругу поставила глубокие кисайки с нарезанными огурцами, помидорами и налитой сорпа¹⁵. Виктор принес и низко наклоняясь протянул отцу глубокую миску с еще горячим вареным мясом. Глава семьи достал из нагрудного кармана рубашки складной ножик и начал неспешно крошить баранину. Алтын, обжигая пальцы, внесла и поставила посередине клеенки широкую круглую эмалированную миску с лапшой и картошкой. Аккуратно выложила поверх их нарезанное мясо и залила блюдо кисайкой горячего и жирного бульона, в котором плавал кольцами нарезанный лук.

– Руки все помыли? – спросила хозяйка дома. – Дастархан¹⁶ накрыт, бешбармак¹⁷ готов.

Виктор скинул туфли, вскочил на нары и удобно разместился справа от отца. Оба подняли руки ладонями к лицу. Алтын осталась стоять возле печки и тоже сложила перед грудью ладони лодочкой.

Таня посмотрела на них и, не снимая обуви, лишь скромно присела на край настила. Ей не хотелось в это верить, но ее новые родственники, включая сына коммуниста, действительно собирались сейчас молиться. Хабхабыч на казахском языке долго и вслух бормотал какие-то заклинания.

Лишь после этого, как бы омыв лицо сухими ладонями, хозяин дома первым прямо рукой взял из блюда горсть мяса и лапши. Виктор и Алтын принялись тоже есть пальцами из общей миски.

Если бы у Тани не было высоко начесанной прически, то ее волосы сейчас бы встали дыбом. Ее стало подташнивать. Она прикрыла рот и выбежала из дома.

– Вот я дура! – Алтын испуганно смотрела вслед невестке. – Не догадалась. Она же городская. Надо было ей вилку и отдельную миску дать.

Виктор пустился вдогон за супругой.

– Давай сбежим отсюда, – закусывая губы, взмолилась Танечка, пытаясь вырваться из объятий настигшего ее мужа.

– Куда? Это же моя семья, и я обязан в совхозе отработать.

Таня только молча покачала головой. Чтобы как-то разрядить обстановку, Виктор повел супругу на речку…

От дома Хабхабыча тропинка вела по-за селом, мимо старой полуразваленной мельницы, огибала овраг и под увесистым уклоном спускалась в низину реки.

На крутом изгибе Илека, утопая в зелени, стояло каменное здание водокачки, а рядом плодоносил яркий и цветастый огород раздатчика воды. Все было обнесено плетенной из ивняка изгородью. Благо здесь предостаточно рос один из видов ивы, чернотал, который местные называли просто талой. На столбиках городьбы сейчас сушились десятки крынок и горшков, несколько вязанных из разноцветных лоскутков половых дорожек. На одной из грядок копошилась круглых форм женщина в маковом халате.

– Здравствуйте, крестная! – окликнул ее Виктор, остановившись у ограды.

Женщина резко выпрямилась, оглянулась на прохожих и радостно хлопнула себя в подол.

– Шоб тобi чорт побрав! – громко на все приречье крикнула хозяйка огорода. Она напрямую по грядкам уже бежала к ним с распростертыми руками: – Синко, Вiтенька! Глазам не хочу вiрити.

Таня не сразу сообразила, в чем тут дело. Алтын была казашка. Образ жизни, как и внешний вид Хабхабыча тоже говорил о том, что хоть он и немец, но наверняка принял мусульманство. В конце концов Таня видела своего Виктора голым, и он явно был не православным.

– Ты че, еще и крещеный? – шепнула, прижавшись к супругу, Татьяна.

Виктор улыбался во весь рот.

– Батя решил перестраховаться. Да и тете Ганне с дядей Мишей уж очень хотелось с нами породниться.

Чуть не сломав плетенок, крестная мать через него обнимала и целовала крестника.

– Тетя Ганна, знакомьтесь, это моя вторая половинка, Танечка, – пытался вырваться из любвиобильных объятий Виктор.

– Доця! – пухлые руки уже тянулись к Татьяниным щекам. Крестная мать усыпала все лицо молодой женщины своими смачными поцелуями: – Коли ви приїхали?

– Сегодня утром, – ответил Виктор.

– Який ти гарний хлопець, Вітенька! – всплеснула руками Ганна. – И прям просто відразу прийшов в гості до хрещеної матері. У селі мені тепер усе обзавидуются.

– Мы просто шли купаться, – решила вставить свое Татьяна.

– Тож річка не втече, – Ганна обеими руками схватила за кисти Виктора и Таню. – По-перше поишьте моих вареников с пасленами.

Второй раз Таню не пришлось приглашать. У нее от голода забурлило в животе. “Надеюсь, хоть тут не руками”, – с надеждой подумала гостья.

– А где крестный? – спросил Виктор.

– Так він з ранку насос ремонтуе, – как барабан затараторила крестная, ведя молодоженов во двор. – Злий як собака на твого батьку. До нього зараз краще не підходити. Хабхабыч зазвичай йому допомагає, а сьогодні не прийшов. Ми не знали, що ви з дружиною приїхали.

Рядом с высокой и широкой ивой стояла газовая плитка. За ней виднелся баллон пропан. Их соединял тонкий резиновый шланг. Белую эмаль газплитки густо покрывали трафаретные отпечатки голубых цветов. Таня не удержалась и пальчиком провела по шероховатому лепестку. Половина цветка осыпалась.

– Так це ж не краска, – рассмеялась тетя Ганна. – Я в известняк дюже синьки намешала, а форму квітка из картошки зробила.

На плите стояли две кастрюли. В той, что побольше варилось мясо. В посудине пониже на слабом огне булькала чистая вода. Крестная первым делом достала из нижней духовки противень, накрытый вафельным полотенцем. Под ним ровными рядами красовались десятки желтоватых с фиолетовыми просветами свежелепленых вареников. Одним махом хозяйка утопила их в кипятке.

В тени ивы стоял большой из грубых неотесанных досок сколоченный стол, покрытый потертой белой кухонной клеенкой. Вся поверхность стола была уложена листьями капусты разных размеров, на которых горками лежали нарезанные дары огорода: та же капуста, картошка, свекла, морковь, стручки зеленой фасоли, хрен, лук, помидоры, укроп и петрушка.

Повариха, как кудесница, по только ей известному рецепту поочередно закидывала в кастрюлю с мясом все эти ингредиенты. Сами листья капусты она руками крошила им вслед. На глазах у Татьяны и Виктора со стола исчезал красочный ковер садового изобилия.

– Приходьте завтра на борщ, – пригласила крестная, суетливо вертясь у плиты, – мы едим його тильки на другый день. Він так смачнише. Що ви стоите, сідайте!

Не успели молодые еще как следует примоститься, как тетя Ганна уже появилась у стола с двумя тарелками вареников, щедро политых сверху сметаной.

– Їжте дітей! – скрестив руки на груди умиленно любовалась она ими…

После такой трапезы Танечке не очень-то и хотелось сразу лезть в воду. Она с явным облегчением сняла босоножки на платформе, присела на берег и с наслаждением опустила ноги в реку. В ту же секунду отпрянула назад, как будто обожгла ступни об поверхность воды.

– Холоднющая! – завизжала от неожиданности молодая женщина.

Виктор рассмеялся.

– Здесь действительно наш поселковый холодильник, – он показал пальцем на стебли прибрежного камыша, то там, то здесь повязанного яркими лоскутками. От них под воду уходили толстые шнуры или просто тюковая проволока: – Сплошь и рядом бьют родники. Сельчане в жару хранят здесь сметану и масло. А если вдруг средь лета скотину зарезать приходится, то мясо тоже под водой держат.

– А что ж тогда твоя мама его на веревках сушит? – с дрожью по всему телу вспомнила Таня про вяленое мясо. – Или лень лишний раз к речке сходить?

– У нас так принято. Это особый способ приготовления мяса, – с некоторой обидой в голосе пояснил Виктор, – можно еще в мешок с мукой положить. Некоторые кладут мясо на газету в печку. Там сухо и между поддувалом и трубой циркулирует сквозняк. Если ты хоть раз попробуешь, будешь потом сама просить.

– А здесь не воруют? – решила сменить тему супруга. – Замки ж на воду не повесишь.

– Раньше не было такого. А сейчас много новых понаехало. Соседи жалуются, что у них стали продукты исчезать.

Купаться молодые пошли дальше, напротив школы. Там был переезд через речку. В самом мелком месте вода едва закрывала коленки. Здесь она успевала прогреться под лучами июльского солнца. Танечка до позднего вечера нежилась в теплой как парное молоко воде Илека.

На следующий день на завтрак был лишь крепкий черный чай со сливками и, благо, каждый мог пить его из своей кисайки.

Таня решила, что это подходящий момент. Она ненадолго скрылась в спальне. Вернулась оттуда, демонстративно неся картонную коробку с надписью “Чайный сервиз”.

– Поздравляем юбиляра! – невестка через нары протянула свекру подарок. Виктор подхватил и передал коробку отцу. – Счастья вам и здоровья!

– Да не надо было зря деньги тратить, – смущенно отмахивался старик, однако принял подарок, поставил сервиз в угол и тут же продолжил пить чай.

“Мог бы и спасибо сказать”, – подумала Таня, поглядывая на изувеченное лицо свекра.

– Сынок, а ты не хочешь нам свой диплом показать? – мать вытерла руки о кухонное полотенце.

– А что на его смотреть? – гордо отмахнулся сын. – Там одни пятерки.

– Нам же интересно! – не унималась Алтын.

Виктор посмотрел на Таню.

– Там, в моей сумочке, – кивнула она в сторону спальни…

– Красный диплом! – с сияющими от радости глазами обеими руками взяла документ Алтын.

– Дай, я тоже хочу посмотреть, – Яков нетерпеливо выхватил его из рук супруги.

Он впился одним глазом в диплом. В какой-то момент Хабхабыч резко выпрямил шею.

– Сынок, так это не твой диплом, – не отводя в сторону глаз, удивленно и как-то настороженно промолвил отец.

– Че ты несешь? – Алтын, улыбаясь, хлопнула краем полотенца супруга по руке. – Нельзя так шутить.

– А здесь черным по белому написано, что настоящий диплом выдан Яковлеву Виктору Яковлевичу. Это кто?

Алтын глянула на сына, потом повернула свой взгляд в сторону мужа. И в тот же момент оба родителя уже вместе недоуменно смотрели сыну в глаза.

– Это мой диплом, – опустил голову Виктор, – мне пришлось фамилию поменять.

– Как это? – мать медленно поднесла полотенце к своим обветренным губам.

– Так было нужно, – холодно ответил сын.

– С немецкой фамилией на работе не будет перспектив роста, – поддержала супруга Таня.

Над нарами повисла тишина. Лишь было слышно, как полуоткрытая входная дверь поскрипывала на ветру.

Яков все еще держал перед лицом открытый диплом сына. Со стороны можно было подумать, что безбородый аксакал в тюбетейке сейчас читает утренний намаз¹⁸. А может быть, он и действительно в этот момент молился? Как кающийся, задумчиво и многозначительно он то и дело кивал.

Нет, отец не был ошарашен этой новостью. Он ее уже предвидел.

– Ну не мог мой сын на конверте спутать отчество с фамилией, – еще тогда был уверен Яков, – это вам ни какая-нибудь запятая.

Он хорошо знал, что многие в те годы меняли свои фамилии. Редко когда для благозвучия. Кто-то пытался отречься таким образом от неблагонадежных членов своей семьи. В основном же из-за желания скрыть свою национальность.

Отец вспомнил сейчас тот случай, свидетелем которого он невольно стал. Алтын собрала тогда сыну студенту гостинцы: вязаные носки, пару новых черных мужских трусов, которые она недавно по знакомству в прок набрала в местном рабкопе, конфеты, сушеный изюм, курт и казы¹⁹. Яков сколотил из фанеры и деревянных штапиков ящик. Приколотил крышку гвоздями и часто слюнявя на губах химический карандаш, на фанерке написал адрес оренбургского общежития. Килограмм десять пришлось тащить на почту.

А там как раз получил бандероль учитель физики аккемирской средней школы.

– Дайте ваш паспорт, – работница почты открыла документ и вслух прочитала: – Алексей Алексеевич Алексеев.

– “ТриА”, – захихикали в толпе. Не только в стенах школы, но и во всем поселке было известно его прозвище.

– Вам бандероль от Гехтенкопф Моисея Абрамовича, – демонстративно громко прочитала фамилию, имя и отчество отправителя почтальонша, – это, чай, ваш батенька?

В очереди уже открыто смеялись, а смущенный преподаватель поспешил покинуть почту. За его спиной перед окошечком почтовых услуг еще долго промывали косточки семьи алексеевских Гехтенкопф.

– Оказывается, яблочко от яблони может о-о-очень далеко упасть, – вытирая слезы смеха, громко заключила работница почты…

– Держи, – отец протянул сыну его диплом, – боюсь себе даже представить, как ты, товарищ Яковлев, в совхозе агрономом работать будешь. У нас ведь трактористы: Оккерт, Блюменшайн, Нюрнберг и Найгебауэр. Они тебя с детства знают как Шмидта.

– Национальность, поди, тоже поменял? – как-то смиренно и тихо спросила Алтын.

– Вы что, не хотите понимать? – то ли с обидой на бестолковых родителей мужа, то ли с оправданием своего поступка встала на защиту молодого мужа Танечка. – Немцем его бы в партию не приняли. А без партбилета в нашей стране ни одной нормальной должности не получить.

Яков не ответил. Он, не вставая, дотянулся рукой до подоконника и порылся в стопке лежащих там бумаг. Достал оттуда республиканскую “Казахстанскую правду” и молча протянул газету невестке.

На первой странице был помещен огромный портрет круглолицего светловолосого мужчины. Передовая статья была посвящена первому секретарю целинного Краснознаменского райкома Компартии Казахстана Брауну Андрею Георгиевичу.

– А вот он не скрывает, что немец, – буркнул при этом Хабхабыч.

Яков, спустившись с нар, долго не мог найти свою вторую резиновую калошу. Ему безумно хотелось быстро покинуть помещение, но как назло все валилось из рук. Нет, свекру было что ответить невестке. И даже целая речь уже вертелась на языке. Обходя проверкой многокилометровые рельсы железнодорожных путей, он в одиночестве часто умозрительно рассуждал на эту тему:

– А немцы, это ведь не только фашисты. Вот стали бы из-за Гитлера менять свои фамилии немецкие композиторы Бах, Бетховен, Мендельсон и Вагнер? А как бы к этому отнеслись Фридрих Энгельс и Клара Цеткин? Фашисты есть в каждой нации. К примеру, итальянский Муссолини, испанский Франко или тот же украинский Бандера. А переселенцы в Америку, истребившие там местных индейцев, а потом как государство первыми сбросившие атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки – это ведь тоже фашисты. И что прикажите нам всем из-за таких уродов теперь свои фамилии и нации менять?

Но детям он не стал сейчас об этом говорить. Наконец-то нашлась закатившаяся под нары вторая калоша. Натянув ее поверх сапожка, Яков спешно покинул мазанку.

– А на свадьбу почему нас не пригласили? – спросила мать, нервно собирая с дастархана кисайки. – Тоже по указанию парткома?

Виктор хотел было что-то сказать, но его опередила супруга.

– Мы, может, и неправильно поступили, но у кого нам было спрашивать совета? – это был шах и мат, как решила сама Таня. – Алтын, вы ведь тоже не стали брать фамилию немецкого военнопленного.

Не ответив, свекровь вышла во двор. Она долго и тщательно мыла чайную посуду возле наполненной водой бочки. Ей было обидно. Но не за себя. Скорее за ее мужчин. За мужа, на котором так нелепо оборвалась фамилия рода. За сына, который опрометчиво и бездумно обошелся с отцом.

Свекровь вернулась на кухню и глядя прямо невестке в глаза с достоинством произнесла:

– Казахские женщины испокон веков не меняют после замужества свои фамилии. Это традиция. Дань благодарности отцу. А не наоборот!

Невестка встала с нар, понимая, что Танечкиного ферзя только что съела Алтынская пешка…

В доме Алтын и Якова обида была редкой гостью. И задерживалась она ненадолго. Вот и в этот раз уже к ужину отец широко улыбался, приглашая молодоженов к дастархану. Танечку свекор усадил возле себя по правую сторону. На пальцах показывал, как надо есть руками.

– Да оставь ее в покое, – потребовала супруга, – им в городе это не пригодится. Я вон ложку Танечке принесла.

– Спасибо, Алтын. Но я попробую поесть рукой. Однажды видела в кино, как узбек ел плов. Он, прежде чем положить щепотку риса в рот, от локтя вверх облизывал сбегающий по руке жир.

Танечка так ярко продемонстрировала эту сцену, что все собравшиеся на нарах вынуждены были смеяться и громко аплодировать.

– Ты расскажи нам, дочка, кто ты, откуда ваша семья, кем ты работаешь? – добродушно спросил Хабхабыч, вытирая на правом глазу слезы смеха. – Мы же ничего не знаем о тебе.

Танечка бойко и со всеми подробностями стала рассказывать про молдавскую деревню Пыржолтень, про гобелен из комнаты бабушки Алины, про то, как их семья, как и тысячи других молдаван, в поисках заработка колесили по всей стране, про съемную комнату в домике одинокой вдовы на окраине Оренбурга, где всего лишь две кровати, а личное пространство Тани – это угол за занавеской.

Сноха лишь упомянула, что после школы пошла работать официанткой. Она не стала рассказывать новым родичам правду о том, как добилась этой должности.

Получив аттестат зрелости, семнадцатилетняя девушка решила, что ей не нужно дальше зубрить науку. Техникум, институт и профессии необходимы, по ее мнению, только для мужчин. Женщине же для жизни все дано природой. Она должна лишь дождаться правильного кормильца семьи. Но Танечка не учла одну мелочь – закона о “тунеядцах” – лицах, уклоняющихся от дарованного Конституцией 1936 года “права на труд”. Ее взяли на работу в ресторан “второго” класса, что в центре Оренбурга. Нет, к столикам посетителей ее, конечно, не сразу допустили. Начинала она карьеру техничкой: мыла полы и туалеты. Затем чистила овощи. Кальцинированная сода посудомойки, а это было повышение по карьерной лестнице, высушила до трещин кожу Таниных рук.

Все изменилось год спустя на юбилее директора ресторана. Зайдя в подсобку хлебнуть из заначки неучтенного солнечного бренди, Николай Васильевич наткнулся там на переодевающуюся полуголую Танечку. Пьяного потянуло к девушке. Таня особо и не сопротивлялась, но поставила свои условия. На следующее утро она получила место официантки…

Недолго царила идиллия семейной жизни двух поколений под одной крышей в саманке Хабхабыча. Татьяна еще не успела полностью разобрать все свои чемоданы, как пришлось их снова упаковывать. Дело в том, что через несколько дней после приезда молодой пары в Аккемир скалолазка Зинка нашла в их спальне торчащий из дамской сумочки диплом агронома. Козы практически всеядны, в их рацион входят: трава, кора деревьев, ветки и листья. Не гнушаются они и животными отходами со стола, будь то рыбные или мясные, а также пробуют на вкус абсолютно несъедобные вещи: окурки, веревки, бумагу и картон. Диплом Виктора коза не съела, но разжевала его до неузнаваемости.

Татьяна сочла это обоснованным поводом, чтобы вернуться в Оренбург, где она планировала не только восстановить документ в деканате института, но и подыскать Виктору подходящее место в самом городе. У них в ресторане давно поговаривали, что у местных властей есть планы построить в городе теплицы, чтобы круглый год обеспечивать горожан свежими овощами.

– Без отличника агронома им не обойтись, – рассуждала Танечка.

Возвращаться в Аккемир она не собиралась. Первая же попутка согласилась подбросить ее до районной станции Кандагач.

Яков смотрел вслед уезжающей невестке и уже четко понимал, что Виктору Яковлевичу никогда не быть главой семьи Яковлевых.

Их сын уже который день ходил понурив голову. Он все же в глубине души надеялся, что жена останется рядом с ним.

– Ну а что Тане здесь делать? – пыталась успокоить сына Алтын. – Где ей здесь работать? В Аккемире никогда не было ресторана.

– Так собираются в следующем году открыть столовую для командировочных, – подал голос полудремавший Яков.

Хабхабыч лежал на нарах под окном, прикрыв лицо развернутой районной газетой.

– Три раза рак на горе свистнет, прежде чем они свое обещание сдержат, – уныло ответила ему супруга.

– Что зря загадывать? – отбросил в сторону многотиражку и присел на нарах отец. – Я бы тебе посоветовал, товарищ Яковлев, не ждать конца отпуска, а идти прям сейчас в контору совхоза. Постепенно привыкай к новой должности. Глядишь, за работой и время быстро пролетит.

***

Молодожены стали жить на две стороны: Оренбург – Аккемир. Начинающий агроном правдами и неправдами старался хотя бы раз в неделю вырваться на почту в райцентр. Благо всего-то двадцать восемь километров от совхоза. За стойками “Междугородние переговоры” и “Денежные переводы” его уже каждый знал лично в лицо.

Так продолжалось почти год. Танечка смогла устроиться работать только на проходную студенческого общежития. Того самого, куда она сама когда-то тайно пробиралась мимо спящих вахтерш. Должность спокойная, но лишь на полставки и за мизерные 45 рублей.

Три месяца тому назад на стройке погиб ее отец. Он пьяным зачем-то полез на сваи многоэтажного здания. Еуджении Сырбу пришлось потратить скромные семейные сбережения и даже продать золотое обручальное кольцо погибшего мужа, чтобы переправить гроб с телом умершего в Пыржолтень. Собрав свои нехитрые пожитки, она купила билет на родину. Благо, свекровь Алина согласилась принять овдовевшую невестку у себя. А молодая Яковлева ехать в молдавское захолустье категорически отказалась. Теперь Тане приходилось самой платить за съемную комнату.

Вместо посещений парикмахерской Танечка опять, как и в свои пятнадцать лет, примостившись за обеденным столиком, мешала касторовое масло с медом и, вооружившись расческой и десятками маленьких и больших невидимок, была вынуждена сама сооружать на макушке копну начесанных волос.

Денег не хватало и на еду. С ее столика на общей c квартиродатчицей кухне давно пропали не только шоколадные конфеты и сервелат, там даже маргарин появлялся теперь не часто.

Она хорошо понимала, что надо срочно искать работу получше. Молодой женщине было ужасно стыдно набирать знакомый номер телефона ресторана. А куда деваться? Искать в городе работу без образования можно. Но мыть полы и туалеты Танечка уже не смогла бы. Да и должность официантки была прибыльней, чем даже зарплата рядового агронома, и сулила не только щедрые чаевые, но и нужные влиятельные связи.

– Здравствуйте, Николай Васильевич, – от переизбытка лести в ее словах трещала мембрана телефонной трубки, – это ваша Танечка…

Конечно же, директор ресторана давно уже ее простил и все позабыл. Воодушевленная Танечка легко и быстро вспорхнула по знакомым ступенькам ресторана. “Разговаривали” в той самой, до боли знакомой подсобке. На прощанье Николай Васильевич пообещал позвонить и уточнить сменный график. Но, видимо, забыл. Неделей позже в приемной директора, куда разъяренная Танечка буквально прорвалась сквозь цепь рук официантов и администратора ресторана, бывшую коллегу на ушко попросили, “чтоб ее ноги здесь больше не было”.

Оставалось смириться, поубавить свои амбиции и поехать жить в обмазанную коровьим пометом землянку одноглазого Хабхабыча. Или же прислушаться к доброму совету директорши паспортного стола и наказать тех, кто с ней так бесцеремонно и нечестно поступил.

Танечкина ножка подперла дверь подъезда элитной многоэтажки, в которой жил директор ресторана.

– Сегодня, Николай Васильевич, вы познакомите меня с вашей супругой, а завтра я представлю вас первому секретарю райкома партии. Геннадию Степановичу есть за что меня отблагодарить. А вам грозит не только потеря партбилета, увольнение с работы, но и десять лет лишения свободы за изнасилование.

Директор ресторана не мог даже предположить, что среди его пусть даже бывших официантов может найтись такая аферистка. Николай Васильевич понимал, что у Танечки нет доказательств и что он всегда может выкрутиться, сказав, что все было по добровольному и обоюдному согласию. Но публичный скандал был ему сейчас совсем не кстати.

– Имею встречное предложение! – заговорщически подмигнула Танечка. – Триста рублей и кресло администратора ресторана.

Договорились на сто двадцать рублей и должность старшей официантки…

Как же ликовало ее сердце, когда полгода позже на очередном сеансе междугородной телесвязи Виктор сообщил ей наиприятнейшую новость: его приметили нужные люди из управления сельского хозяйства облисполкома, он получил должность и жилье в городе Актюбинске.

– Ноги моей больше не будет в твоей долбанной забегаловке, – прокричала на весь ресторан старшая официантка.

Как же ликовал весь персонал: от уборщицы до директора. Ведь за шесть месяцев Танечка умудрилась изрядно испить крови каждому…

Снова собрав свой гардероб, жена новоиспеченного заведующего отделом целинных земель при облисполкоме города Актюбинска купила билет на ближайший поезд.

– Это же не навсегда, – уверенно успокаивала она себя, сидя в купе вагона. В ее голове под высоко начесанными в парикмахерской и подвязанными красной атласной лентой волосами уже созревал новый план. План вывоза семьи Яковлевых в цивилизованное общество. Не важно куда: Москва, Ленинград или даже Воронеж. Главное – из азиатской части страны. Она и не догадывалась тогда, что подходящий случай подвернется лишь через много-много лет.

***

Актюбинск на казахском языке зовется Актобе – город на белом холме. Звучит очень поэтично. Есть даже красивая легенда происхождения этого поселения.

Когда-то в древности жил в Мугалжарской степи Казахстана могучий и удалой воин-батыр Карасай. Он слыл защитником своего народа. Никому не удавалось победить его в тесной схватке. Но однажды враги хитростью заманили батыра в засаду и жестоко его убили. Долго не разрешали предавать земле воина. Но простой люд под прикрытием безлунной ночи тайком захоронил останки павшего батыра и засыпал его прах огромным белым холмом из подручного, так часто встречающегося в этих местах известняка.

И возвышается с тех пор над степью как свидетель былых времен белый холм захоронения батыра Карасая.

Полчища последующих захватчиков, проходя мимо или останавливаясь на перевал в узкой низине этих мест, пугались и бежали прочь от громкого и угрожающего звона и свиста невидимых сабель и раскаленных стрел. А местных жителей или остановившихся на ночлег кочевников этот звуковой сигнал предупреждал о приближающихся врагах или опасности.

Кстати, задолго до официального письменного наименования этих народов казахами, население этих степей с гордостью себя величали карасайцами – потомками батыра Карасая…

Многих приезжих озадачивали совсем не казахские, очень своеобразные названия районов города Актюбинск: Курмыш, Татарская слобода, Оторвановка. Удивляли и не казахские названия улиц: Гарнизонная, Крепостная, Оренбургская, Георгиевская.

Видимо, кому-то из давних градоначальников хотелось хотя бы за счет названий придать городу величественный образ.

Прожив четырнадцать лет в Актюбинске, семья Яковлевых все больше и больше убеждалась в том, что в реальности город не имеет ничего общего с его красивыми названиями.

В 90-м году город на белом холме с высоты птичьего полета больше напоминал контуры спины верблюда с двумя неравными серыми горбами.

Первый, что побольше, был Сталинский Жилгородок при металлургической промзоне, представляющей из себя кучу построенных из силикатных посеревших со временем кирпичей пятиэтажек хрущевских времен.

И второй – старый город. Его трудно описать или с чем-то сравнить. Здесь не было ни стиля, ни идеи, ни логики. Оно и понятно – этой части города было уже более чем 120 лет и строили ее далеко не лучшие, если вообще, архитекторы и опять-таки из того же самого дешевого серого силиката: смеси песка и извести. Главной достопримечательностью этой части Актюбинска был базар. Конечно, не великий Бухарский или Самаркандский, но колоритный азиатский базар. Здесь в любое время года Танечка могла купить, как она считала, эталон рая на земле – свежий виноград.

Узбек, держа напротив солнца увесистую гроздь “дамских пальчиков”, внимательно осмотрел каждую ягодку. Удалил пару вялых и местами потемневших виноградин.

– Татьян Юрьинна, – коверкая имя Татьяны, широко улыбался продавец базара, сияя золотыми зубами, – почему один берешь? Ей одному будет скучно. Давай еще две бери. Потом не будет.

– Умеешь ты уговаривать, – подмигнула Татьяна молодому мужчине и укоризненно помахала указательным пальцем, – скажи, Бахтиер, что-то я не вижу Эммочку с ее копченым салом и колбасой. Не приболела ли случайно?

– Нету больше нашей Эммочки, – продавец снял свободной рукой с головы тюбетейку.

– О господи! – Таня испуганно прикрыла рот.

– Да здравствует господина Эмма! – визгливо выкрикнул Бахтиер. Лучи солнца вновь отразились в позолоте его улыбки: – В Германие она теперя. Весь их аул уехала.

– Фу ты, – схватилась женщина за грудь, – да чтоб тебя шайтан²⁰ забрал! Напугал ты меня.

– Зачем шайтан? Я тебе хороший скидка сделаю. Так что, берешь три?

– Заворачивай, – Таня одобрительно махнула рукой и достала из поясной сумки аккуратно сложенный полиэтиленовый пакет с рисунком.

– Татьян Юрьинна, возьмите еще кураги и изюма?

Она кивнула. Благо, жена начальника отдела развития сельскохозяйственных территорий Актюбинской области могла себе это позволить.

Татьяна слегка поправила красивую беретку. На ней был такого же цвета широкий белый свитер из ангорской шерсти с воротником в форме хомута и широкоплечая черная кожаная с енотовым мехом куртка. Плотно облегающие джинсы-дудочки из вареного денима плавно сливались с голенищами кожаных сапожек на каблуке-рюмочке.

– Здравствуйте, Татьяна Юрьевна, – приветствовали ее с соседней лавки базара.

Ей было всего-то 36 лет, поэтому эти уважительные слова приветствия как рижский бальзам поливали душу и сердце Танечки. Жизнь, считай, удалась! В городе Актюбинске к ней обращались исключительно по имени и отчеству.

Как и договаривались, Виктор на служебном автомобиле уже ждал супругу у центрального входа базара.

– Привет, – чмокнул он Танечку в покрасневшую на морозе щечку, – всем отоварилась?

– Представляешь, Эмма свалила в Германию. Ума не приложу, где мне теперь на день работника сельского хозяйства копченое сало и колбасы взять.

– Нашла чему удивляться! В городе троллейбусы уже месяц не ходят. Депо и мастерские закрыты. Работать некому. Тоже все свалили в Германию. Немцам, видимо, сейчас стало проще оформить бумаги на выезд.

– И что мне теперь делать? – вслух рассуждала Таня о своем. – Чем, прикажешь твой отдел угощать? Опять поди человек двадцать к нам припрутся. А у меня после седьмого ноября в холодильнике шаром покати.

– Давай съездим в Аккемир, там наверняка кто-нибудь коптит. Мне машину на все выходные дали.

Виктор не стал рассказывать супруге про неприятности на работе. Давно поговаривали, а сегодня на утренней планерке это подтвердили официально. Отдел развития сельскохозяйственных территорий, а значит, и должность его руководителя попали под сокращение. Виктору Яковлевичу предложили понижение – должность рядового сотрудника отдела земледелия или “вот те бог, а вон порог”. Столько лет потратить на свою карьеру и все впустую!

– Время такое! – обреченно развел руками начальник управления. – Бери, что еще есть. Сам знаешь, на госслужбе место пусто не бывает.

– Мне надо подумать.

Виктор был действительно не готов к такому повороту дел. Ну ладно, сократили бы штат отдела – пришлось бы сверхурочные отрабатывать. Наихудший вариант – могли бы ему урезать льготы и зарплату. От них он давно не зависел, научился сам себя обеспечивать. Но ему ведь теперь придется поменять кабинет начальника влиятельного отдела на столик в общем бюро! А это уже унизительно.

От густого поля смолистых развевающихся волос молодого агронома за годы работы в управлении сельского хозяйства осталась лишь поредевшая и посеревшая от седины бороздка с плешиной на макушке. Бессонные многодневные, а то и недельные поездки по самым отдаленным уголкам области, да еще по бездорожью и при температуре за тридцать пять, обязательные частые застолья с директорами совхозов, начальниками ремонтных мастерских и завскладами сказались на здоровье и внешнем виде Виктора Яковлевича.

– Так ты, Виктор, долго-то не думай. В понедельник жду твоего положительного ответа.

Амортизаторы нового автомобиля областного начальства с трудом демпфировали удары от ям раздолбанной дороги. Машину то и дело заносило на обледеневших участках.

– Господи, столько лет здесь живем, а дорогу ни разу не ремонтировали, – возмущалась Татьяна и мысленно представила, что их еще ожидает за 80 километров предстоящего пути…

У аккемирского железнодорожного переезда сегодня было необычно людно. На подъезде даже скопилась длинная очередь машин, в начале которой у обочины дороги были припаркованы грузовик и два мотоцикла, рядом с которыми стояло несколько оседланных лошадей. Проезжую часть блокировали четверо мужчин, одетые во все черное.

– Там что авария? – заволновалась Таня. – Не удивительно, носятся как угорелые.

– Да нет, – насторожился супруг, – это, видимо, братья Исины мзду за проезд собирают.

– Мзду? За проезд? Вить, ты че несешь? У нас что?.. Америка? Дороги платными стали? Это кто вообще такие? – Таня буквально засыпала Виктора вопросами.

– Ты сиди тихо и не вздумай сейчас что лишнее ляпнуть, – предупредил ее супруг, – я с ними на казахском поговорю; глядишь, по-хорошему разойдемся.

Таня лично видела, как из впереди стоящего автомобиля молодчикам передали деньги.

А их машину почему-то пропустили просто так. Тане даже показалось, что один из мужчин правой рукой как бы показал: “добро пожаловать”.

– Как я не догадался! – облегченно вздохнул Виктор. – Мы же на служебной машине. Они оказывается еще побаиваются областное начальство.

Таня обернулась и еще раз с удивлением посмотрела на оставшихся позади молодчиков.

– А разве в Аккемире есть семья с фамилией Исины? Я никогда ее не слышала.

– Нет, это придуманное название, – пояснил Виктор…

Советский Аккемир был очень многонационален. Ну разве что настоящий чукча здесь не жил, хотя одна семья переселенцев с Чукотки имелась. Проблем национального характера как таковых не было. Порой сельские сорванцы устраивали драки, разделившись на два лагеря – казахи против остальных. Что при этом делили и за что дрались, никто не знал.

Ну или в магазине были случаи, когда у продавщиц-казашек весь дефицит из-под прилавка доставался исключительно казахам. Русские, украинцы, молдаване, чеченцы возмущались и даже жаловались местным властям. Но раз нет доказательств, то и наказывать не за что.

А вот кого не любили точно и все вместе, так это корейцев. Считали, что они вообще не советские какие-то: носили импортные джинсы, солнечные очки и электронные часы. А еще они… ели собак. По крайней мере каждую пропавшую псину списывали на них…

Никто не мог даже предположить, что эти национальные неурядицы вместо того, чтобы со временем навсегда исчезнуть, раствориться в созидательном строительстве общего социалистического интернационального общества, вдруг превратятся в открытый разгул национализма.

С середины 80-х взрослые парни трех многодетных казахских семей Аккемира объединились и решили по-своему управлять поселком: мимо закона, без участкового милиционера и власти сельсовета. Сотрудники этих учреждений даже на работу перестали выходить. А зачем? Противостоять беспределу они не могли, а жаловаться стало некуда – в райцентре царил подобный местечковый разгул.

Они называли себя “ИСИ”, по аббревиатуре заглавных букв трех фамилий. Односельчане же прозвали их “братья Исины”. Молодчики запугали всех аккемирчан: отбирали у них все, что хотели, заставляли и стар и млад работать лично на них, а несогласных просто избивали.

Особенно пострадали выезжающие в Германию немцы. Зачастую чуть ли не под угрозой смерти им приходилось отдавать бандитам свои сбережения, нажитое добро и даже дома. Да и остальное, не казахское население Аккемира страдало. Насиловали девушек. Вымогали деньги у парней. Известны даже случаи, когда несколько подростков наложили на себя руки, не выдержав притеснений.

Досталось от братьев Исинов и самим казахам. Но это уже позже, когда аул почти опустел от не казахов…

– С ума сойти, – горестно вздохнула Татьяна, – куда мир катится?

Автомобиль областного начальства подъехал к высокому под шиферной крышей белому кирпичному дому Хабхабыча. Рядом ютились маленькие юрта и мазаный сарай.

– Ты же говорил, что высоким забором двор огородили, – толкнула Виктора в плечо супруга.

– Так только со стороны вокзала и поселка. А с задней стороны бате, видишь ли, нужен открытый вид на Илек.

– Да уж, ему никогда не угодишь.

Родители были искренне рады неожиданному приезду детей. Отец Яков даже засобирался сбегать за водочкой в магазин.

– Да спрячьте вы свои пенсионные гроши, – невестка остановила Алтын, которая было протянула супругу мятые рубли, – я сама схожу. Куплю что понормальнее, а не эту вашу дешевую бормотуху.

Таня вообще любила магазины. Но сейчас ее больше всего радовала возможность сбежать из дома Хабхабыча. Она просто хотела улизнуть от кухонной стряпни, которыми свекровь ее обязательно бы загрузила.

Местный продуктовый магазин в этот час принадлежал ей одной. Продавщица в цветастом халате и в белом пушистом платке из ангорской шерсти лениво листала газету. Зоркие глазки Татьяны сразу заметили иностранный шрифт.

– Вы немка? – догадалась, но любопытства ради все же спросила Таня.

– Ну и что? – не поднимая глаз от газеты ответила кассирша.

– Я невестка Шмидта. Знаешь, которого у вас тут называют Хабхабыч?

– Так тебя в поселке уже все заочно знают, – женщина через прилавок протянула руку, – я Ида. Моя мама учительница немецкого языка в здешней школе. А с твоим мужем Витей мы в классе за одной партой сидели.

– Татьяна. – хотела было добавить отчество, но вовремя передумала городская гостья. – Немецкая газета твоей маме по работе положена?

– Да нет. Тут к одной сын в отпуск приехал, московский журналист. Уговаривает, чтобы мы подписку на нее оформили. Кстати, сегодня собирает в клубе односельчан. Будет нам про партию советских немцев рассказывать.

– А что, есть такая?

– Че только не придумают, – отмахнулась Ида, – ты то зачем пришла?

– Дай хорошего портвейна.

– У нас только один сорт.

– А кто у вас в поселке продает копченое сало и колбасу?

– Старик Ляйбрант, – продавщица замерла на миг в раздумье и уже полушепотом продолжила, – но они в этом году точно не коптили. Собираются в Германию. Еще в сентябре весь скот продали.

– Вот те немец-перец-колбаса! – выпалила Татьяна. – Не везет же мне в этом году с закуской.

На прощание она протянула Иде свою ладошку в кожаных перчатках на меху, но вместо “до свидания” неожиданно спросила:

– А когда собрание?

– Вон, там, – Ида показала на вход, – в объявлении все написано.

На выкрашенных в синий цвет дверях на четырех кнопках был приколот яркий плакат:

– Новая жизнь, “Neues Leben” – 10 ноября 1990 года, в 15.00 в Доме культуры состоится выступление корреспондента центральной газеты немцев СССР. Приглашаем всех желающих.

– Пойдешь? – спросила Таня Иду.

– Делать мне больше нечего?! Ладно бы в воскресенье, а то в субботу, в банный день решил собрание устроить.

– Да и позже вечером было бы больше смысла, – согласилась Таня с Идой.

– Нее, не разрешили бы. После шести в клубе фильмы крутят.

Таня вернулась в дом свекра, когда Алтын уже приготовила куырдак и накрыла стол.

– Какое нежное и вкусное мясо получилось, – облизывала пальчики невестка, – такое даже жевать не надо. Само тает во рту.

– Это прошлогоднее. Я его в морозилке выдерживаю. Там оно лучше старится.

– А вяленого не осталось?

– Нет. Давно не делала.

– Жаль, у нас скоро большое застолье намечается.

– Витя говорит, что ты колбасу ищешь. Могу дать хорошую казы…

Не успели еще допить портвейн, а Таня собралась уходить.

– Вить, у тебя есть ненужный блокнот или тетрадка? И авторучку дай мне. Только не спрашивай зачем. Вернусь к ужину.

До двухэтажного Дома культуры Аккемира было рукой подать. Неказистое сооружение из сероватого кирпича смотрелось убого. Разношерстным материалом: горбылем, штакетником и различных размеров и форм ДСП – были залатаны дыры выбитых стекол больших окон. Клуб, по привычке продолжали его называть поселковые, окружали низкорослые, поздней осенью уже голые посадки карагача. Бардовой ржавчиной окрасило время стоящий у входа конусообразный голубой памятник с красной звездой на верхушке павшим односельчанам.

Обшарпанные и погнутые двери здания были заперты на большой висячий замок. Под ржавым навесом стояла группа женщин. Среди них Таня узнала Иду. Поздоровавшись со всеми, она подошла и удивленно произнесла:

– Ты же не хотела приходить.

– Так мама побоялась одна идти.

Перед входом стоял молодой мужчина. Лет так двадцати пяти. В строгом длинном черном пальто, в норковой шапке и клетчатом мохеровом шарфе, он нетерпеливо посматривал по сторонам.

– Клуб нам не откроют, – как-то уверенно и громко заявила пухленькая девушка, – ты начинай уже свое собрание, а то мы здесь зря мерзнем.

– Ты права, Вера, – московский корреспондент достал из внутреннего кармана пальто свернутую в трубку газету, – странно, в сельском совете мне официально разрешили провести встречу с немцами Аккемира. Но соседи потом видели, как председательша собственноручно срывала мои плакаты.

– Казахам или русским сейчас бы здесь красную дорожку постелили, – с обидой сказала одна из женщин, – а немцев можно как баранов на морозе подержать.

– Мы сами в этом виноваты, – подала голос мама Иды, – неорганизованные, прячемся в своих землянках. Глянь, сколько нас тут собралось. На пальцах можно пересчитать. А вот если казахи кинут клич, сразу вся степь поднимется.

– Давайте не будем перебивать москвича, – распорядилась Татьяна.

Все недоуменно посмотрели на невестку Хабхабыча. Хотя она и появлялась в поселке редко, но своенравную жену бывшего агронома здесь знали все.

– Циммерманн, ты че от нас хотел-то? – спросила, поеживаясь, Ида.

– Так тоже призываю, чтобы объединялись. У нас есть люди, которые не побоялись сразу же после войны обратиться к самому Сталину с просьбой восстановить республику немцев Поволжья. Уже тогда зародились ячейки общества “Возрождение”. Сегодня мы зарегистрированы почти в каждой области. В Москве планируется всесоюзный съезд советских немцев. Поддержите и вы нас! Подписывайтесь на немецкие газеты, вступайте в общество “Wiedergeburt”.

– Газеты, это хорошо, – поддержала учительница немецкого языка.

– Да брось ты, мам! – тяжело вздохнула Ида. – Бумагой былую смелость уже не воскресить. Ты, Циммерманн, зря сюда приехал.

– А как можно выехать в Германию? – неожиданно прервала рассуждения Танечка.

Толпа оцепенела. Все разом замолчали. Десятки глаз сверлили женщину в белом модном берете. На лицах собравшихся застыл легкий испуг. Как будто сейчас о чем-то запретном спросили.

– У нас на людях про это не говорят, – шепнула Ида.

– Почему? – громко недоумевала Таня. – Что я такого запретного спросила?

– Братья Исины узнают, враз и дом, и скотину у твоего Хабхабыча отберут. Не посмотрят, что его сын в обкоме работает, – процедила сквозь зубы женщина в кроличьей шубе и, развернувшись, быстро ушла.

– Да хватит страх тут наводить! – вновь подала голос румяная Вера. – Здесь же все свои и у каждого, я знаю, только это и на уме. Ёся, что конкретно надо для выезда за бугор?

Группа тесным кольцом окружила московского агитатора. Журналист терпеливо объяснял, где можно достать немецкие бланки и как потом заполнить это тридцатипятистраничное заявление, какие документы необходимо будет приложить, где получить визу, как поменять деньги и оформить билеты на самолет.

– И все же наше общество призывает вас остаться жить здесь и добиваться восстановления немецкой республики.

– Поздно, – махнула рукой учительница немецкого языка, – у нас половина родных уже в Германии.

– Вы, как хотите, а мне домой пора, – попрощалась Вера.

За ней дружно последовали остальные. Московский агитатор с сожалением смотрел вслед уходящим сельчанам. Оглянувшись на опустевшие ступеньки Дома культуры, Таня радушно подхватила журналиста под руку. Никто это не увидел, но в темноте обессвеченных улиц Аккемира ее глаза уже светились лучами неоновых огней реклам европейских метрополий. Скорее всего это была столица Германии. О Берлин!..

– Мы тоже немцы, – представилась она, – мой свекор военнопленный. Как вы думаете, это помешает нам оформить бумаги для выезда в Германию?

– Напротив! Вам повезло. Я уже моей бабушке Амалии объяснял. Хабхабыч – немецкий военнопленный, а значит, все еще подданный Германии. Вам нужно только об этом сообщить в немецкое посольство.

– А я совсем не знаю языка, – сокрушалась Таня.

– У вас в Актюбинске общество “Возрождение” организует курсы немецкого языка.

– А что мне нужно сделать, чтобы на газету подписаться?..

В понедельник Виктор согласился на должность рядового сотрудника отдела земледелия.

– Кабинет вам придется сразу освободить, – распорядилась секретарша начальника управления, выхватывая из рук Виктора подписанный им листок договора о трудоустройстве, – сегодня здесь начнут делать ремонт.

Виктор остался на какой-то момент один в кабинете. Перед ним треугольным шалашиком высился настольный перекидной календарь. На ноябрьской страничке на тринадцатом квадратике была запись из трех букв – ПАЭ. В этот день была запланирована проверка Аккемирского элеватора. Эта и остальные записи и планы теперь уже были бессмысленны. Бывший начальник отдела со злостью схватил со стола календарь и начал его рвать. Плотная бумага с трудом, но поддалась. А вот проволочная металлическая пружина нет. Виктор швырнул полуразорванный численник в мусорное ведро. Ему отныне будет нечего по работе планировать. Им теперь станут управлять другие.

У дверей послышалась возня и шум дрели. Рядом с дверью кабинета технический персонал уже менял табличку отдела развития сельскохозяйственных территорий на «отдел земледелия». Вместо фамилии Яковлев на новой табличке теперь уже красовалось имя его бывшего заместителя – Сагына Жупалаева.

– Подсидел, пройдоха, – со злостью сплюнул Виктор.

На день работников сельского хозяйства к ним в гости никто не пришел. Весь отдел земледелия гулял на вечеринке у нового начальника. Яковлевых туда не пригласили.

В этот вечер они сидели на кухне, и Виктор подробно рассказывал супруге о печальном исходе его многолетней карьеры.

***

Новый год они тоже впервые встретили лишь вдвоем. Как и последующие праздники. Приближался май. На работе и в переполненных маршрутках всерьез поговаривали о том, что демонстрацию солидарности и парад Победы хотят вообще отменить.

Вернувшись с работы усталым и голодным, Виктор к своему величайшему удивлению застал Танечку, сидящей на диване с книгой. Он даже перекрестился, когда разглядел, что это был учебник. Курс немецкого языка.

– Вот те здрасьте! – он демонстративно потрогал лоб супруги. – Вроде нормальная. Зачем это тебе?

– Хочу понимать, что в немецких газетах пишут.

– В каких?

– Я выписала московскую “Neues Leben” и алма-атинскую “Freundschaft”, – не отрывая глаз от учебника промолвила Татьяна.

– Зачем? – еще больше удивился Виктор.

– Чтоб не выглядеть дурочкой на собраниях нашей партии.

– Какой партии? – Виктор медленно присел на стул. Слова Танечки загнали его в тупик.

– Всесоюзной партии советских немцев.

– Ты что, вступила в общество “Возрождение”?

Таня кивнула и, поднявшись, вышла в кухню. Вернулась с тарелкой супа.

– Извини, вчерашний. Меня сегодня весь день не было дома. Кстати, и тебе надо оформить членский билет. Взносы у них как у комсомольцев – копейки.

Виктор сидел и играл ложкой с картошиной в тарелке. Он, кажется, позабыл, что ему очень хотелось есть. Татьяна села напротив и с помощью словаря пыталась перевести какую-то газетную статью. По напряженным морщинам лба супруги можно было понять, что это не просто обыденное времяпрепровождение типа разгадывание кроссворда.

– И что говорят на ваших собраниях?

– Хорошего мало. Сам же видишь, Казахстан переделывают под казахов.

– Имеют право, это их исконная земля.

– Да! А нам куда прикажете податься?

Виктор все же стал есть суп. Ему действительно нечего было ответить супруге. Этот вопрос уже давно и постоянно вертелся в его голове.

– Возьмешь у родителей свое настоящее свидетельство о рождении, пойдешь и восстановишь национальность и фамилию, – сказала вдруг Таня, делая себе пометки в блокноте.

– Чего это вдруг? У тебя действительно все с головой в порядке?

– Твой отец настоящий немец, и нам будет легко свалить в Германию.

– Меня сегодня вызывал Жупалаев, – отбросил ложку Виктор. Перед его глазами всплыла ухмыляющаяся рожа бывшего заместителя, а теперь непосредственного начальника, – к началу лета мы обязаны освободить эту квартиру.

– Как? Куда? – Таня даже вскочила из-за стола.

– Ума не приложу, – понурил голову муж.

– Вот! – подбежала к нему супруга. Широко растопырив локти, упираясь ладонями в бока, она нагнулась над Виктором: – Нас теперь точно здесь уже ничто не держит.

С Таней или без, но Виктор стал почти каждые выходные наведываться к родителям. На поезде. Простому работнику отдела служебный автомобиль был не положен.

– Ты че слепой? – покраснев от негодования, как маятник махала рукой перед глазами Виктора его мать. – Я казашка. Какая там шайтан Германия? Мне на семейном кладбище в Шубар-Кудуке уже и место рядом с твоей нагашы аже²¹ приготовлено. Не поеду я на чужбину и больше меня об этом не спрашивай.

К удивлению сына отец тоже был категорически против эмиграции.

– Батя, у тебя же там поди еще родные есть. Неужели ты не хочешь вернуться на родину?

У Якова были весомые аргументы против переселения в Германию. Но он хорошо понимал, что сейчас не время и сын еще не готов к этой правде. Поэтому Хабхабыч лишь отнекивался и ссылался на то, что хорошо или плохо, но он уже привык к жизни в Казахстане, имел свой дом, небольшой огород и пару коров.

***

Наступающий 1992 год Виктор и Татьяна снова встретили вдвоем. Но впервые как семья Шмидт. На праздничном столе стопкой лежали новые паспорта.

В зимней спячке под метровым январским снегом сейчас дремали уставшие от прошлогоднего посева и жатвы целинные поля. Виктор без проблем оформил на месяц отпуск и объявился в Аккемире уже среди недели.

С хмурым и задумчивым лицом он попросил отца поговорить с глазу на глаз.

– У нас в семье секретов друг от друга нет, – не поворачиваясь, грубо бросил Хабхабыч.

Яков сидел лицом к окну за большим столом посреди просторного зала. Он пил чай из кисайки и читал газету.

Алтын молча поднялась со стула и как вдоль пустого места прошла мимо своего ребенка в кухню.

Виктор схватил одной рукой освободившийся мамин стул и подсел ближе к отцу.

– Германия объединилась, – сообщил он полушепотом.

– Два года назад, – подсказал отец, – каждый малец в поселке об этом поди знает.

– Дай договорить, батя! – повысил голос Виктор. – Восточные гэдээровцы поперли сейчас в западную часть Германии. Там теперь уж точно скоро не до советских немцев будет. Нам надо поторопиться с выездом. Пока не поздно.

– Нет! Мы с тобой по этому поводу уже много раз говорили.

– Ну что ты за человек такой! – со злостью хлопнул рукой по столу Виктор. – Сам всю жизнь бесправным прожил, хочешь, чтобы мы твою судьбу повторили? Нет будущего у нас в этой стране! Здесь не только жить, скоро выжить станет невозможно. Половина Аккемира уже уехала в Германию, только мы все еще ждем у моря погоды.

– Здесь твоя Родина.

– Оставь ты к черту свои патриотические лозунги. Поезжай-ка лучше в Актобе, полюбуйся сам на современные призывы. Вчера плакат вывесили: “Русские вон из Казахстана! Немцы оставайтесь – нам нужны рабы!”

– Это брехня! – вскочил старик. Его тюбетейка слегка коснулась абажура висящей над столом лампы.

– Я лично видел.

– Какие-то недоумки пытаются нас поссорить. Я сорок лет хабе с казахами душа в душу здесь прожил.

– Ты не одноглазый, батя, ты полностью слепой, – с досадой смотрел сын на отца, – вы ведь мне даже обрезание сделали. И что? На моем кресле начальника отдела сидит теперь настоящий казах. Этот балабан кроме арака и бешбармака на казахском ничего не знает. Зато у него правильный разрез глаз. А мне столик в углу дали и зарплату уже полгода не платят. Теперь даже и квартиру отобрали.

– Как?

– Вот так! Сказали освободите. Для руководства понадобилась. А ты говоришь недоумки.

– А где вы с Таней теперь живете?

– Нашу квартиру дали Курманиязову. Он тоже из аккемирских. Ему вроде как не к спеху, разрешил нам еще пожить.

– Есть же хорошие люди, – отец положил руку на правое плечо Виктора, – нельзя всех мерить под одну гребенку. Мне лично казахи хабен по жизни больше помогли, чем все русские и немцы вместе взятые. Покойный Шукенов знал же, что я военнопленный, но не побрезговал, не постеснялся свою дочь мне в жены отдать.

– Да они в степи от одиночества и с волками не прочь породниться были, не говоря уже о немецкой овчарке.

– Halt deine Klappe²²! – гневно потребовал отец и резко убрал свою руку от сына: – Ты что, меня хаб за собаку считаешь?

– Нет, – тоже прокричал, вскакивая со стула Виктор, – я хочу, батя, чтобы ты наконец-то понял: пока мы преданно молчим, нас здесь не трогают, а попробуй повысить голос – прибьют как собаку. Русские, украинцы, греки и евреи уже бегут из Казахстана. Нам, немцам, сам Бог велел!

– А какой ты к черту немец? – сквозь зубы прошипел старик. – Товарищ Яковлев! Хаст забыл, что у тебя в паспорте «русский» записано?

– Я снова Шмидт. Мы с Таней поменяли документы.

– Когда? – медленно присел на край стула Яков. – Разве так можно?

– У нас получилось.

Виктор рассказал отцу всю историю многомесячных мытарств по кабинетам бюрократии. Он не стал скрывать, что на взятки и подарки сотрудникам паспортного стола Оренбурга и ОВИРА Актюбинска ушли все его импортные костюмы, кожаные сапожки, норковые шуба и шапка Татьяны. Даже сервант и телевизор пришлось продать.

– Зато быстро управились. У нас у всех теперь имеются заграничные паспорта. Маме мы фамилию тоже на Шмидт поменяли. Ей так будет проще в Германии. Осталось только съездить в немецкое посольство…

Хабхабыч еще долго сидел неподвижно за столом. Он давно и лишь в пол-уха слушал то, о чем рассказывал его сын и как попросил отца еще раз хорошо подумать. Старик явно упустил тот момент, когда и как Виктор ушел, отправившись в клуб проведать одноклассников. Он, кажется, даже не заметил, как супруга взяла из его рук пиалу с недопитым остывшим чаем.

Несомненно, Яков очень обрадовался, что его сын снова носит отцовскую фамилию и не стесняется быть немцем. Вот если можно было бы вернуться на семнадцать лет назад, он бы сказал тогда молодой, с высоконачесанной прической невестке, что она еще пожалеет о том, что записала супруга русским. Хотя и так уже видно, что она одумалась, сама учит немецкий язык и пишется теперь Шмидт. Свекор вспомнил сейчас, как Таня недавно договорилась до того, что если бы немцы выиграли войну, то весь СССР сейчас бы пил вкусное баварское пиво. Яков тогда наорал на сноху. Он никогда не воспринимал шутки про войну.

– Да ладно, кто старое помянет, тому глаз вон! – подумал Яков и с улыбкой дотронулся до шрама на левой стороне лица.

Лишь только маленькая частичка его сердца была заполнена сейчас чувствами отцовского и национального эго. По большому счету ему было не до радости. И не только от того, что рассказал ему сегодня Виктор, не от того, что писалось в газетах и показывалось по телевизору. Последние годы сильно изменили жизнь и людей степного Аккемира. Очень многие из старожил уехали. В их домах теперь жили оралманы – казахские переселенцы из узбекской Каракалпакии. Не самый дружелюбный народ. Они при встрече на улице даже не всегда отвечали на приветствие. Яков и Алтын по жизни крайне редко выходили на люди или в гости. Но сейчас даже им стало как-то пусто в Аккемире. Отец в этот момент полностью согласился с Виктором – жить, как раньше, здесь будет уже невозможно.

– Жаке, убирай свои газеты, – Алтын стояла у стола с тарелками дымящегося паром куырдака.

– А, это в самый раз! – старик потер от удовольствия руки. – Но вам, госпожа Шмидт, теперь придется научиться готовить штрудли.

– Да что угодно, – Алтын протянула мужу ложку, – я все смогу. Только че ты меня вдруг решил перекрестить? Забыл, что ли, что я Шукенова?

– А вот и нет, – ухмыльнулся Яков и поведал супруге последние новости.

Мясо с картошкой в тарелках давно остыли, а родители говорили и говорили. В их доме никогда до сих пор не обсуждалось столько событий сразу.

– Дети могут к нам переехать, – предложила было Алтын, – но совхоз же практически развалился. Работать в поселке совсем негде.

– Таня и Виктор никогда не согласятся, – резюмировал Яков, – им теперь только Германию подавай.

Так и не поевши, пошли спать…

В полночь у привокзального дома появились молодчики. На мотоциклах. Некоторые на лошадях. Палили из ружей в небо.

Напуганная Алтын спешила включить в каждой комнате свет.

– Они не посмеют нас здесь тронуть, – она умоляла Якова не выходить во двор.

Грабители забрались во двор со стороны мусульманского кладбища. Вывели из сарая коров и овец. Погнали скот в сторону реки Илек.

Исчезли так же внезапно, как и появились. На прощанье подожгли юрту. Утопая в снегу, прыгали и неистово кудахтали перепуганные ярким пламенем полуслепые куры.

Через дорогу спешила на помощь с двумя ведрами, полными водой, соседка Амалия. Со стороны вокзала с огнетушителем в руках бежал новый начальник станции, на ходу крича:

– Я многих из них запомнил. Если надо, могу на допросе показать.

– Это были братья Исина, – от волнения задыхалась старая соседка.

– Рахмет, корши²³! – Яков остановил начальника станции. – Пожалей казенный инструмент. Тут уже ничего не спасти.

У дома Хабхабыча остановился УАЗик участкового.

– Немыс ага, ваш сын пару часов назад устроил драку в клубе. Материл и обзывал казахов узкоглазыми. Я запер его пока в комнате вытрезвителя. Потом разбираться будем.

– А че не спрашиваешь про пожар? – раздраженно поинтересовалась Алтын. – У нас ведь и скот украли. Когда уже Исиных на место поставите? Когда с ними разбираться начнете?

Участковый молча прошел во двор дома, делая вид, что рассматривает последствия ночного грабежа.

– Земляки нам этого никогда не простят, – как-то обреченно снял с головы белую тюбетейку Хабхабыч…

На чистом зимнем небосводе загоралась заря. День обещал быть солнечным.

По улице, ведущей к зданию вокзала Аккемир, шел одинокий, покачивающийся в разные стороны мужчина.

– Не ругай его, – попросила Алтын, сидя рядом с супругом на скамье у нового высокого забора отчего дома. – Поздно перевоспитывать.

Виктор подошел и молча сел рядом с матерью. От него несло перегаром. Правый глаз затек синевой от ушиба. Губа была разбита. Белый ворот полушубка бесчисленным бисером покрывали брызги крови. Сердце матери сжималось от боли. Но она не подавала виду.

– В три часа дня из Кандагача отходит московский скорый поезд, – нарушил молчание отец, – к сожалению, хабен только дорогие билеты в купейном вагоне.

– Ты, значит, согласен?! – спросил или воскликнул, вскакивая с места сын.

– Я сам говорил с диспетчером. Плацкартных мест нет.

– Да я не про билеты. Я имел в виду выезд в Германию!

– Пойдем на трассу, – не счел нужным отвечать на заданный ему вопрос глава семьи, – на попутке доберемся до Кандагача.

– Хорошо! – послушно кивнул головой сын.

Он чмокнул в щеку даже не пошевелившуюся мать и поспешил открыть перед отцом калитку. В тот же момент замер как вкопанный на входе. На белых силикатных кирпичах дома во всю стену сажей был нанесен фашистский крест. В тот же момент до него дошел острый запах гари. Юрта сгорела до основания.

– Кто это сделал? – кровь негодования прильнула к лицу Виктора.

– Ты виноват! – сказал как отрезал отец.

Впервые в доме Хабхабыча в этот день остался не оторванным листок календаря.

Суббота, 25 января 1992 года – Татьянин день.

Адьё, Аккемир

За свою, почти тысячелетнюю историю, Москва повидала всякого люду. Сохранились писания о том, как русский город не один раз полонили полчища татаро-монголов, было время, что его разграбили и сожгли войска крымского ханства, захватили и правили им польско-литовские интервенты, французская армия чуть больше месяца оккупировала столицу всея Росея.

Издревле по улицам Москвы хаживали иноземные послы, торговцы, люди науки и искусства. Со всех сторон света, разных цветов радуги были их тела и одеяния.

Удивить чем-то Казанский вокзал столицы вообще не представлялось возможным. Поезда из Сибири, Дальнего Востока, Азии и Кавказа ежедневно везли сюда представителей более ста национальностей Советского Союза.

Но Якову и Виктору, видимо, попался совсем молодой и не видавший жизни таксист. Он еще издалека приметил подходящего к цыплячьего цвета волге необычного пассажира. Белокурый шофер то и дело опускал голову, часто отворачивался, едва скрывая свою широкую улыбку.

– Я же говорил тебе, – прошипел со злостью Виктор, – Купил бы себе нормальную одежду. А то, как в зоопарке, на нас теперь все пялятся.

– Мне и в этой удобно, – отрезал Яков.

Действительно, не по-столичному смотрелся приезжий. Полушубок из овчины был по традиции степных народов независимо от пола заправлен на левую сторону и подвязан белбейем – широким кожаным ремнем с небольшим патронташем и чехлом для ножа. Огромный лисий малахай на голове сидел по самые брови. Как два завернутые в темно-зеленую упаковочную бумагу букета торчали из голенищ светло-серых валенок в калошах широкие бархатные штаны шалбар. В руках он держал черный дипломат.

Подобную экзотику таксист видел, наверное, впервые, поэтому, даже позабыв поприветствовать своих клиентов, не удержался и первым делом спросил, откуда будут гости столицы.

– Мы из Казахстана, – ответил Виктор.

– Сбежали что ли? – пошутил юноша.

– Почему?

– Так вы ж без чемоданов.

Среди тысячной толпы прибывающих и отправляющихся в путь пассажиров действительно странным показались путешественники без багажа. И если смешно одетый старик прижимал к груди, как будто внутри лежало все обмененное на золото наследство его рода, какой-никакой, но все же чемоданчик, то в руках у его спутника был лишь полиэтиленовый пакет с картинкой.

– А на что тогда камера хранения? – все же ответил Виктор, хотя ему скорее хотелось сказать, что это не собачьего ума дело. Он был явно раздражен чрезмерным любопытством таксиста, а еще больше тем, что придорожная вода просачивалась в его обувь и уже намочила подошвы.

– Вам куда? – немного успокоившись, спросил парень.

– В немецкое посольство, – проговорил Яков.

– Куда? – переспросил таксист и снова удивленно осмотрел с ног до головы рядом стоящего старика. Ему тяжело было поверить, что нелепо выряженный человек действительно собирается ввалиться в учреждение одной из самых развитых европейских стран. В этот момент парень впервые напрямую посмотрел в лицо, полускрытое под нахлобученным малахаем.

Старик зыркнул на него правым глазом. Его левый глаз остался закрытым, в нем не дрогнула ни одна ресница. А, увидев шрам, таксист даже отшатнулся. Рана на лице степного пирата, рубцы которой почему-то не загорели и чужеродными пятнами белели на бронзовом лице, показалась ему зловещей.

– В посольство ФРГ, – раздраженно и повышенным тоном повторил Виктор.

Москва зимой чаще мрачная, чем белоснежная. А в этот год еще и погода чудила. В начале января шел дождь. На крещенские морозы столбик термометра опускался почти до минус 25, а к концу месяца температура снова поднялась до плюс одного. В отличие от привокзальной площади, Садовое кольцо, на которое вырулило такси, оказалось почти безлюдным. Было десять часов утра, а рассвет так и не наступил. Небо застилал смог или низкие пепельные облака. Вперемешку со снегом шел дождь. Смесь воды, кусочков льда и грязи как кисель заполняла проезжую часть. Создавалось впечатление, что асфальтовое покрытие шевелится. Изредка на обочине можно было заметить спешащего по своим делам одинокого пешехода. Саму магистраль сплошь покрывали растяжки рекламных плакатов. Они, как волны океана, бушевали над крышами автомобилей. Порывистый ветер неистово трепал и часто переворачивал их. Шоферы и пассажиры молились, чтобы полотнища не сорвались и не накрыли лобовое стекло проезжающих. Редкие, стоящие вдоль дороги как избушки на одной куриной ножке огромные яркие баннеры не делали столицу красивей.

– Тр-р-р, лошадка! – нажал на тормоза таксист. – Приехали!

Водитель повернулся к пассажирам на заднем сиденье. Светлое круглое лицо шофера было усыпано веснушками. Белокурые волосы доставали до плеч, непослушно лезли в лицо, цепляясь за густые ресницы. Правой рукой юноша откинул со лба прядь. Широко открытые голубые глаза, как и светлое лицо его сияли улыбкой. Почти час езды он не промолвил ни слова. То ли пиратский шрам так напугал молодого водителя, то ли грозный тон Виктора заставил его молчать. А может быть, юноша обдумывал слова своей заключительной речи:

– Итак, уважаемые дорогие гости столицы, перед вами Мосфильмовская, пятьдесят шесть. Как и заказывали – немецкое посольство.

Виктор достал из внутреннего кармана портмоне и стал рассчитываться. Яков смотрел в окно автомобиля. Над высоким забором из бордово-коричневого кирпича на флагштоке развевался черно-красно-золотой флаг. В центре полотна, словно силач показывал свои бицепсы, – крылья устрашающего вида черного орла. Он будто вцепился красными когтями в стяг, приоткрыл свой красный клюв и вдобавок высунул длинный язык, будто насмехаясь над всеми.

– Видимо, не всем здесь рады, – сказал Яков, намекая о неприличии показывать на людях язык.

– Я думал, у них тут огромный дворец, – вслух удивился Виктор.

Здание самого посольства со стороны проезжей части вообще не было видно.

– А вас уже ждут, – пытался скрыть смех таксист, обеими руками показывая на растянувшуюся вдоль ограды огромную очередь: – Кстати, если что, здесь недалеко “Мосфильм”. Можете попробовать себя в роли Чингисхана.

Яков промолчал. Зажав под мышкой черный кожаный дипломат, он вышел из машины. За ним последовал и сын. Они спешно направились к концу очереди.

В отличие от таксиста ожидающие приема в посольство вообще не обратили внимание на наряд новоприбывшего Якова. Лишь пара явно невыспавшихся молодых людей равнодушно посмотрела в их сторону.

– Кто здесь последний? – спросил Виктор.

К нему подошел мужчина в темно-синей униформе.

– Это ваш номер, – он красным фломастером нанес на ладони Виктора число 587 и предупредил: – Два-три дня ждать придется.

– Ничего себе, – присвистнул Виктор.

– А вы бы еще вечером приехали, – развела руками стоящая в очереди пожилая женщина.

– Отлучаться не советую, – поднял вверх фломастер блюститель здешних порядков, – очередь можете потерять.

Мелкая мокрая масса летела в лицо и пеленала глаза. Снежинки таяли на лбу и щеках, но оставались на бровях и ресницах.

В углублениях разбитого тротуара ступни ожидавших почти до щиколотки уходили под воду.

– Промокну тут, – сказал Яков, сожалея, что вместо валенок в калошах не обул в дорогу резиновые или хотя бы кирзовые сапоги.

Виктор вообще стоял на цыпочках. Он старался спастись от потопа, но в его модных туфлях уже хлюпала вода.

– Батя, я пойду выясню что тут почем, – не выдержал ситуации сын и вприпрыжку, стараясь не утонуть в воде, двинулся вдоль очереди в сторону проходной посольства.

Яков остался стоять у забора. Прислушивался, о чем говорят в толпе. Он успел приметить, что общаются, в основном, оглядываясь и полушепотом.

– А нас отсюда не прогонят? – набрался храбрости и тоже вполголоса спросил Яков у впереди стоящей с участливым выражением лица пожилой женщины.

– А кто? – удивилась она.

– Ну, милиция или КГБ, – еще тише произнес старик.

– Не те уж времена. – уверенно встрял в разговор сосед. – В газетах писали, что для советских немцев при правительстве особый комитет создали. Я уже не говорю про общество “Возрождение”.

– А что это? – поинтересовался Яков.

– Ну типа партии, только для немцев, – подключился к разговору высокий мужчина в очках и кожаном на меху пальто, – они отстаивают наши права.

– Скорее вредят нам, – вступил в разговор другой знаток положения дел в стране. Мужчина был одет в длинное клетчатое пальто с покатыми широкими плечами: – Их председатель Гроут как баран уперся рогами в одну точку: “Верните нам республику в Поволжье! Мы там все восстановим!”. А меня он спросил, хочу ли я там вкалывать. Немцы в ссылке и трудармии уже свое сполна отпахали.

– Придумали же название “Видергебурт”. – послышалось из глубины очереди. – Возрождение! А родиться-то заново не бывает. Мы как были здесь фашистами, так ими и помрем.

– Бежать отсюда надо! – сказал полубоком стоящий у самой ограды мужчина с большой сумкой. Создавалось впечатление, что он готов это сделать сегодня же: – Пока еще Германия нас принимает и ОВИР палки в колеса не вставляет.

– Не знаю, что вы так взъелись на “Возрождение”. – опять подала голос женщина с участливым лицом. – Мне там и бланки заявления на выезд распечатали и заполнить их на немецком языке помогли.

– Вот, вот! – снова подал голос противник автономии. – И я про это. Одной рукой голосуют за восстановление республики, а другой эмиграционные бланки печатают. Себе они там поди уже документы на выезд оформили.

– А вы слышали, что Мартенс нам предлагает? – спросил мужчина в клетчатом пальто.

– Кто он такой?

– Соперник Гроута. Мне нравится его идея переселения советских немцев в Кёнигсберг. Я бы туда первым рванул. Мы с латышами и поляками скорей уживемся. Они нас больше понимают.

– Москва не дура! – усмехнулся участник дебатов в очках и в кожанке. – Это же чистой воды провокация. Сегодня нам бывшие немецкие земли давай, а завтра мы с ними захотим присоединиться к Германии.

– Батя, пошли! – как из-под земли появился запыхавшийся Виктор. Крепко схватил под локоть отца и потащил его к центральному входу: – Мы зря тут стоим.

Все враз замолкли. Толпа с недоумением и явным возмущением глядела на крайних в очереди, которые собрались попасть в посольство раньше их.

– По нашему делу там отдельный вход, – пояснил им Виктор.

И, хотя никто из ожидающих не знал цели их визита, почему-то все закивали и как-то быстро успокоились.

КПП посольства было построено из того же бордово-коричневого кирпича. Двери и окна прятались за солидными решетками.

– Ваш номер? – с акцентом на русском языке потребовал на входе мужчина в штатском. Белоснежная улыбка расплылась по ухоженному лицу. Костюм пришельца явно его веселил. Он несколько раз с ног до головы осмотрел Якова.

– Так я же вас уже спрашивал! – протиснулся вперед Виктор. – Мы подданные Германии.

– Да, конечно, – согласился немец, – показывайте документ.

– У нас есть учетная карточка военнопленного, – Виктор суетливо достал из дипломата и протянул служащему пожелтевший листок МВД.

– Soldbuch²⁴ у меня в плену отобрали, – добавил на немецком Яков.

– Пройдемте со мной, господа Шмидт, – приветливо показал на двери служащий посольства…

Известие о необычном посетителе вмиг облетело все этажи дипмиссии. В посольстве Федеративной Республики Германии из кабинета в кабинет, как по цепочке, передавалась почти сенсационная информация об объявившемся пленнике почти полвека назад закончившейся войны. Это было из серии невероятного. Ведь согласно базе данных последние немецкие военнопленные покинули СССР в 1956 году.

Отца и сына Шмидт провели в кабинет пресс-атташе. Оставляя на полированном паркете темные следы, старик, оглядываясь, прошел до середины кабинета и замер перед лежащим здесь красивым ковром. Он догадался скинуть с валенок калоши и несмело ступил на шерстяную узорчатую поверхность.

– Простите меня, – обеими руками, традиционный в степи жест дружелюбия, он долго тряс протянутую ему руку атташе, – на улице такая грязь.

– Не переживайте, сейчас все уберут, – миролюбиво успокоил дипломат.

Он провел старика к низкому столику, вокруг которого стояли два кресла и диванчик. На ходу представился. От переживания Яков не расслышал имени, а переспрашивать постеснялся.

Виктор было задержался на входе. Набравшись смелости, он обошел напольный шедевр ткацкого мастерства и аккуратно присел на самое близкое от края ковра кресло.

– В Москве часто идут дожди, – продолжил разговор немецкий чиновник. В его очках многоцветьем отражались хрусталики старинной люстры: – Такая же серая погода, как у нас в Германии. Наши сотрудники, можно сказать, чувствует себя здесь как дома.

Подали кофе.

– Я последний раз пил кофе во время войны, – признался седой посетитель. Яков снял лисью шапку и поправил узорную тюбетейку: – Боюсь, что и вкус уже позабыл.

– Могу вам чай заказать, – уважительно предложил атташе. Его взгляд невольно задержался на безобразном шраме.

– Не беспокойтесь, – в знак протеста оторвал руки от лежащего у него на коленях дипломата и слегка поднял их Яков: – Будем снова привыкать.

– Ты только не волнуйся, папа! – сын успокаивающе сжал ладонью кисть отцовской руки.

В открытые нараспашку высокие двухстворчатые двери кабинета периодически заглядывали служащие других отделов. Немцы по своей природе, а сотрудники посольства еще и по специальности – люди не любопытные. Но ситуация, как говорится, была из ряда вон выходящих. Каждый хотел воочию увидеть объявившегося из глубины бескрайнего Советского Союза земляка. От сочувствия, неверия или необычного одеяния посетителя неустанно качали головами. У каждого были свои предположения, почему солдат опоздал с возвращением на родину? Мнения мужского состава расходились. Одни были сторонниками версии, что вина их земляка перед русскими должна была быть такой великой, что он получил пожизненное заключение и лишь сейчас, в период перестройки и демократизации попал под амнистию.

Другие предполагали, что бывший солдат Вермахта таким образом просто решил избежать наказания у себя на родине. Кто знает, что за ним в Германии могло числиться.

Третьи считали, что военнопленный мог быть ярым коммунистом, который после победы над фашистами остался в СССР строить социализм. И теперь, когда перестройка пошатнула светлые идеалы, он решил вернуться на родину своих идеологов: Карла Маркса и Фридриха Энгельса.

У женщин посольства была исключительно одна версия – виной всему любовь. Известны же сотни случаев, когда немецкие военнопленные женились на местных девушках и вдовах…

Якова, несомненно, смущали эти посторонние взгляды. Он почувствовал чрезмерную неловкость и решительно не знал, как с этим справиться. Его напряженная неподвижная осанка говорила сама за себя. Как будто он сидел не на мягком диване, а стоял на эшафоте. Как приговоренный к смертной казни, старик плотно скрестил руки на груди и поежился. Этот жест не ускользнул от атташе. Хозяин кабинета встал и закрыл двери.

– Как говорил афорист Мечислав Шарган, больше всего люди интересуются тем, что их совершенно не касается, – оправдывался он, возвращаясь к гостям.

Не успел атташе расположиться в своем кресле, как вновь отворилась одна створка. В кабинет вошел статный мужчина в сером дорогом костюме и, не оборачиваясь, закрыл за собой дверь. В правой руке он держал пожелтевшую учетную карточку военнопленного.

– Клаус Блех. – приятным голосом представился вошедший. – Посол Федеративной Республики Германии.

– Яков Шмидт, обер-фельдфебель роты технического обеспечения, – почти на вытяжку отрапортовал старик. Он хотел еще добавить номер их подразделения, но не смог сейчас его вспомнить и вместо этого поспешил навстречу дипломату, обеими руками сжал протянутую ему руку и тихо добавил: – Бывший.

– Матушка Россия не перестает удивлять. – на все помещение воскликнул господин Блех. – Надо же, полвека после войны вдруг объявляется из советского плена наш земляк.

– Да, страна огромная. – беспрерывно кивал Яков. Он развел руками и как в примерочном салоне в пол-оборота повернулся сначала в одну, а потом в другую сторону: – И, как видите, меня сослали в самый дальний уголок.

Посол не мог оторвать свой взгляд от шрама гостя.

– Вы это на войне получили?

– Да, под Данцигом, – Яков прикрыл рукой старое ранение и сконфуженно опустил голову.

Он давно уже привык и, похоже, перестал замечать свое увечье, мог даже бриться без зеркала, не боясь порезать рубцы раны. Но ужас в глазах каждого нового встречного или собеседника постоянно напоминал ему об этом.

– Там же я и в плен попал.

Клаус Блех представил себе, как это должно быть больно и ужасно, когда ядовитые края железного обломка снаряда своими металлическими зубами впиваются в кожу, режут и отхватывают кусок твоей плоти.

– Мы хотим всей семьей переехать жить в Германию. – подошел и встал рядом с отцом Виктор. – Если, конечно, нам разрешат.

– Что значит «если»? – посол приветственно протянул ему руку. – Вы граждане нашей страны, имеете на то полное право.

– Но у нас нет немецких документов, вот только эта бумажка.

– Если бы вы знали, молодой человек. – посол поднял над собой пожелтевший листок. – Это единственный и главный документ солдата, попавшего во вражеский плен.

Господин Блех отвел в сторону и дал пару распоряжений пресс-атташе. На прощанье он снова обратился к Якову.

– Не буду задавать вам вопрос, почему вы раньше не обратились в наше посольство. Это не в моей компетенции. Думаю, что у вас были на то веские причины.

Яков в ответ утвердительно кивнул головой.

– Пойду позвоню в министерство иностранных дел, – уже в дверях на ходу сказал глава дипмиссии…

Вернувшись из Москвы, Виктор уволился с работы, и они с Таней переехали жить к родителям.

А через два месяца Яков на почте Аккемира, под расписку, получил увесистую бандероль со множеством документов: разрешение на въезд в Германию, четыре паспорта с вклеенными бессрочными визами, с открытой датой билеты авиалинии “Lufthansa”. Среди прочих бумаг лежало от руки написанное письмо посла. Господин Блех вкратце объяснил причину, из-за которой германские власти не требовали освобождения из плена обер-фельдфебеля Якова Шмидта. По противоречивым документам МВД Свердловской области он добровольно согласился остаться в СССР и умер 23.05.1949 года от тифа.

– Вот идиоты. – возмущалась Татьяна. – Живого человека похоронили. А я еще удивлялась, почему ваши родственники из Германии вас не искали.

– Ну ошиблись, – успокаивал ее свекор, – может, с кем перепутали. Нас ведь тогда миллионы через плен проходило.

– Это, может быть, не мое дело, – невестка сверлила взглядом свекра. – Хабхабыч, а ты был женат? У тебя есть семья и дети в Германии?

– Нет у него там никого, – пришла на помощь супругу Алтын, – они расстались еще до войны. Она вышла замуж за другого.

Яков счел нужным положить руку на плечо супруге. Края его губ самодовольно расплылись в легкой улыбке. Он утер ладонью несуществующие усы и с благодарностью вспомнил своего свердловского друга, штабного лагерного писаря Урмаса Рюйтеля, который сдержал слово и сделал все так, как его когда-то попросил Яков Шмидт.

***

В небе медленно разгоралась заря. Ее свет, неудержимо проникавший сквозь сети сумрака, неумолимо гасил звезды, давая им понять, что их время истекло. Его величеству, могучему солнцу, заря, как прислуга, выстелила на небосводе ярко-красный ковер.

Солнце всходило! Вначале на горизонте появилась лишь тоненькая сверкающая полоска. С востока по дальним холмам помчался первый солнечный луч. Совсем крохотный, желторотый, он ударился о возвышающуюся над окрестностью водонапорную башню, позолотил ее верхушку и, разорвавшись на миллионы ярких осколков, залил местность утренним радостным светом.

Зеркальные зайчики понеслись в обе стороны по бесконечным железнодорожным рельсам, разбежались по окнам и карнизам каменного здания вокзала и, убегая дальше, буквально на секунды задержались на до блеска выскобленном казане и другой домашней утвари близлежащего дома Хабхабыча.

Пара солнечных бликов, отражаясь, заигрывала с ярко сияющими украшениями казашки. Ее волосы покрывал снежно-белый с вырезом для лица платок, кимишек, поверх которого возвышался того же цвета тюрбан. Алтын была по-праздничному одета в длинную нераспашную женскую с глухим воротом и стоячим воротником рубашку, койлек. Поверх платья женщины красовался достающий до колен черный бархатный без рукавов камзол. Открытый ворот его обрамляли по краям полочек и подолу витиеватая вышивка, позумент и серебро, а также пришитые металлические посеребренные пряжки и застежки. В районе талии камзол украшали горизонтально пришитые серебряные пуговицы, туйме, близко расположенные друг к другу.

Рядом с ней сидел по-европейски одетый муж Яков. Серого цвета костюм, белая рубашка, на голове соломенная шляпа. На две головы ниже, чем Алтын с ее высоким головным убором, он выглядел по-взрослому одетым ребенком.

Было смешно и в то же время мило видеть сидящую в обнимку столь противоречивую влюбленную пару. Они не спали всю последнюю ночь. А как только начало смеркаться, пришли к скамейке, которую много лет назад установил здесь Яков. Это было их любимым местом.

Отсюда открывалась прекрасная панорама заросшей камышом и черноталом родниковой низины реки Илек. На ее противоположном берегу белым лебедем раскинула свои длинные крылья огромная известняковая круча. А над ней до самого горизонта расстилалась ровная и бескрайняя степь. Весна в этом году немного запоздала и, как бы оправдываясь, в начале мая покрыла ее щедрым ковром ярких диких тюльпанов.

– Я не припомню, чтобы раньше так много красных цвело, – прервал молчание Яков.

– Как и мое сердце, – всхлипнула Алтын, – степь кровью обливается.

Яков крепче прижал супругу к себе, целуя ее в щеку, и тихо прошептал:

– Перестань, родная! Пожалуйста! И так тяжело.

Оно взошло! Весеннее утреннее солнце – это не палящая все и вся летняя мачеха. На него можно прямо смотреть, не рискуя обжечь глаза. Утреннее светило как возлюбленная, оно гладит, целует и успокаивает.

Алтын освободилась из тесных объятий мужа и кокетливо заявила:

– Хорошо! Теперь ты мне больше не нужен. Я согрелась.

Яков бережно ухватил плечо супруги и повернул ее лицо к себе. Он долго всматривался в столь родные черты милой Алтын. Несмотря на годы, черные глаза супруги сохранили тот озорной блеск молодости.

– Если твою Алтын в переводе золотом зовут, то мою можно в “змея подколодная” перекрестить, – с открытой завистью сказал ему однажды сосед.

Яков знал, как щедро его одарила судьба. Он был безгранично счастлив и благодарен за Алтын. И в этом признавался он себе не только сейчас, при расставании. Он целовал жену: каждое веко в отдельности, затем лоб, ее губы. Как не пыталась она сдерживать слезы, они все равно непроизвольно текли из ее прекрасных глаз.

– Это не навсегда, милая, – успокаивал ее мужчина.

– Да, конечно, Жаке, – сквозь слезы соглашалась супруга, – как только дом продам, так сразу и приеду. Паспорт-то у меня на руках. Танечка мне и билет на немецкую люхтханзу оставила.

– Да сдался тебе этот дом, – со злостью сплюнул на сторону Яков.

– Не начинай, – миролюбиво погладила Алтын супруга по плечу, – мы же уже все обсудили. Бесплатно он Исинам не достанется. Это уже вопрос чести рода Шукеновых. Тебе с детьми здесь оставаться опасно. А меня аксакалы в обиду не дадут.

Супруг не нашел что ей ответить. Жена напоминала ему сейчас девятнадцатилетнюю настырную дикарку, играющую с мальчишками в лянги²⁵.

Казахские женщины своевольны. Это коренным образом отличает их от остальных восточных народов. Не стоит особо описывать жизнь кочевников. И так понятно, что мужчины постоянно находились с отарами и табунами в степи. В отсутствии супруга казашка оставалась в прямом смысле слова защитницей дома.

Яков не мог изменить ситуацию, не получилось и переубедить супругу. Оставалось искать помощи на стороне. В очередном письме восьмидесяти двух летнему дяде Алтын, полковнику КГБ в отставке, он рассказал, как ведут себя в поселке грабители братья Исины.

Данда Шукенов приехал в Аккемир при параде и регалиях. Его сопровождал тоже постаревший бывший директор совхоза “Пролетарский”. Первым делом они направились в контору элеватора. Нет свидетелей, но ходят слухи, что директор с ходу приставил дуло пистолета ко лбу заведующего и категоричным тоном потребовал, чтобы его сыновья прекратили чинить в поселке произвол. Так ли было на самом деле, никому не известно…

– О! – Алтын всматривалась в тень Илекской низины. – Оказывается, не только мы сейчас не спим.

Теперь и Яков обернулся в ту сторону.

По слабо протоптанной тропинке в это время еще полноводной реки к ним направлялась хрупкая старая женщина. Отсюда, с холма, она казалась черным маленьким муравьем в белом платочке.

– Ассалам Малейкум! – тяжело, переводя дух, приветствовала, поднявшись на бугор Амалия.

– Малейкум Ассалам! – ответил ей старик и указал на скамейку. – Присаживайся к нам.

– А это кто тут нацарапал? – подходя ближе, спросила соседка, тыкая своим костылем в спинку скамейки.

Там на почерневшем от времени дереве виднелись свежие следы ножа: “Хабхабыч + Алтын”.

Все дружно рассмеялись.

– Я это не писал, – категорически запротестовал Яков. Алтын спрятала свою улыбку в рукаве.

– Немыс ага²⁶, тебя и так здесь долго вспоминать будут! – с пафосом заключила Амалия. – А рассиживаться нам, кажется, особо и некогда.

Она снова ткнула своим посохом, но в этот раз в сторону железнодорожного вокзала. Оттуда по тропинке к ним приближались Таня и Виктор.

– Целуй Малю! – толкнула Алтын мужа в бок. – В губы целуй! Кто знает, повезет ли тебе еще раз ее встретить.

Было лишь шесть часов утра, но солнце уже во весь рост высилось над горизонтом. Оно, как всегда, было готово воспевать день, дарить счастье и вдохновение.

– Нам надо будет скоро выезжать, – по-своему приветствовал собравшихся Виктор.

– Я свежий чай заварила, – Таня ухватила женщин под руки, – выпьем на дорожку.

В доме действительно был уже накрыт щедрый дастархан. Стол ломился под наполненными до краев тарелочками и вазочками: сухофрукты, тары²⁷ и талкан²⁸, печенье, курт, конфеты, мед и варенье, сливочное масло, сыр, колбаса казы. С краю дымился паром на электроплитке заварочный фарфоровый чайничек. Рядом стоял эмалированный чайник с кипятком и глубокая пиала со свежими сливками. Таня умело разливала в кисайки, как ее научила свекровь, чай по-казахски: столовая ложка сливок, потом хорошую порцию крепко заваренного черного чая и в последнюю очередь немного кипятка. Настоящий казахский чай должен быть карамельного цвета.

Яков следил за каждым движением рук невестки. Ему хотелось как на фотографиях запечатлеть в своей памяти каждую деталь этого завтрака, каждое лакомство на столе, каждый уголок комнаты и даже цветочки на клеенке. Он до боли в сердце понимал, что это последний раз, когда он сидит за столом своего дома.

– Таня, ты не забудь передать Ёсе мои гостинцы, – перебила мысли Якова Амалия.

– Баб Маль! – опустила между колен руки и демонстративно закатила глаза Татьяна. – Ну сколько можно? Вы мне это уже пятый раз говорите. Забыли что ли? Мы же в Москве у вашего Иосифа останавливаемся. Конечно же, я отдам ему посылку.

– Там главное – шерстяные носки. У него постоянно ноги мерзнут.

Утреннее чаепитие оказалось очень коротким. К дому подъехал и пропибикал автомобиль.

– А что за парень за рулем? – тихо спросил у сына Яков, выходя из калитки двора.

– Мирболат Сексенбаев, – тоже негромко ответил Виктор, – из аккемирских, сейчас живет в райцентре.

– Доброе утро, немыс ага! – водитель подбежал и обеими руками пожал кисть правой руки Якова, в которой он держал чемоданчик. – Давайте, я вам помогу.

– Рахмет! – поблагодарил старик и прижал к груди свой багаж. – Я уж сам. Он легкий.

– С брильянтами что ли? – пошутил Мирболат. – Вы, наверное, меня не помните. Я был тогда совсем маленький, когда вы моему деду разбитый вдребезги в аварии мотоцикл Урал с коляской восстановили.

– Вот, а сегодня ты нам помогаешь. И так должно хат быть в жизни! – философски заявил Яков, пытаясь вспомнить, кто такие Сексембаевы.

Столько лет прошло, сотни мотоциклов довелось починить – не грех было старику забыть внука Сексенбаева.

– Есть еще хорошие люди в Казахстане, – подошла с двумя чемоданами в руках Таня. Она вспомнила, как жена родного брата Мирболата помогла ей, даже нарушая закон, рубли на доллары поменять. Да еще и по хорошему курсу.

Настало время прощаться.

Яков подошел к жене. Алтын стояла у калитки с прижатыми к груди руками. Он обнял ее, а она правой рукой погладила его по шраму на лице.

Старик был готов стоять так вечность, пока ноги держат, не выпуская жену из объятий. Алтын на вид была спокойной, хотя лишь Бог знал, что творилось в эти минуты в ее душе.

Виктор подтолкнул отца, мол ты здесь не один.

– Gute Reise!²⁹ – протянула Якову худую руку Амалия.

– Ты береги себя, – он обеими руками пожал женскую ладонь, – присматривайте с Алтын друг за другом.

Виктор молча обнял и поцеловал мать. Спешно чмокнул в старческую щеку Амалию.

– Мама, – Таня обняла и крепко прижала к себе свекровь, – ты за дом особо не торгуйся. Соглашайся на любую цену.

– Деньги не главное, доченька! – кивая, сквозь слезы соглашалась свекровь. Ей было очень приятно, что Таня впервые назвала ее мамой. – Лишь бы наш дом хорошим людям достался.

Таня кратко обняла и Амалию. Подойдя к задней двери волги и уже открыв дверцу, она как бы вспомнила о чем-то важном и вернулась к Алтын.

Прижалась щекой к лицу свекрови и тихо прошептала:

– Ты поторопись с приездом. Я ведь беременна.

– Опырма³⁰! – воскликнула и всплеснула от радости руками Алтын.

Таня приложила ей палец к губам.

Напоследок Яков, Виктор и Татьяна, не сговариваясь, застыли в проеме открытых дверей автомобиля. Только тут, при расставании, стало очевидным, как им, растерявшимся и в душе плачущим, тяжело было покидать родные места…

Легковушка вывернула на дорогу и двинулась в сторону железнодорожного переезда. Вскоре она скрылась в клубах поднятой пыли.

В кабине автомобиля было душно. И даже приоткрытое окно не избавляло от этой духоты. Яков уткнулся носом в ворот своей рубашки и благодарно почувствовал свежий запах.

Попариться перед дальней дорогой в своей сауне Якову не удалось. Уже давно не подавалась вода в трубопроводы. Выручил сосед Коваль, который кочегарил в маленькой бане для работников железной дороги. Там был свой водяной насос. Открывали ее на выходные дни. Но ради отъезда Хабхабыча Семен сделал исключение и зажег уголь в печи уже в среду.

– Помийся, як пан, один! – на свой лад пожелал он старику легкого пару.

На очередной ухабине Яков ударился подбородком об чемоданчик. Было больно, но старик почему-то погладил свой багаж. И пусть смеется Мирболат про бриллианты, эта вещь была Якову по-особому дорога.

Летом сорок пятого, в Польше, когда немецких пленных гнали пешком на восток, Шмидт заметил в кустах на обочине дороги этот чемоданчик. Надеясь, что внутри может быть что-то съедобное, он прихватил его с собой. Это заметил конвойный. Он заставил Шмидта выйти из колонны и отобрал у него находку. Солдат сбил крошечный навесной замочек и концом штык-ножа осторожно откинул крышку.

– Хрень какая-то, – с досадой отвернулся солдат. Содержимым оказались застиранные детские пеленки и деревянная погремушка.

Конвоир пошел дальше, а Яков сунул чемоданчик под мышку и поспешил догнать свою шеренгу. “Пеленки можно использовать как портянки”, – по-хозяйски на ходу рассудил военнопленный.

Не раз он потом гадал, кому принадлежали эти вещи. Выжил ли хозяин чемодана в этой страшной военной мясорубке…

А еще чаще Яков задавал себе вопрос, почему он вообще подобрал эту находку? Другие пленные, бывало, шутили над ним:

– Ребенком в лагере решил обзавестись?

– В детстве погремушками не наигрался?

– А может, тебе еще куклу найдем, станешь ее в пеленки заворачивать.

Он долго терпел насмешки. Но однажды не выдержал и по-философски им ответил:

– У вас и этого нет. Кроме разбитых ботинок и нестиранных подштанников лишь воздух да мозоли.

Именно в этот момент он нашел для себя ответ на вопрос, почему он подобрал эту вещь? Когда человека лишают главного – свободы, пленнику в разы становится необходимым заиметь что-то свое, личное. Вот, наверное, почему он вцепился в этот чемоданчик. Такая у человека сущность. Ведь у любого, пусть даже самого нищего путника или бродяги, обязательно имеется котомка и посох.

И вот еще, о чем он подумал: пеленки – это ребенок. Ребенок – это семья. Якову хотелось выжить. А эти подобранные вещи чужой семьи давали ему надежду на возвращение домой.

Когда Яков начал собираться в Германию, он знал, какой верный попутчик отправится с ним в дальнюю дорогу. Алтын пыталась убедить мужа взять новый чемодан, который и выглядел солидней, и был гораздо вместительней.

– Нет, мне и этого хватит, – отказывался супруг.

– Туда же, кроме носков и паспорта, больше ничего не поместится, – доказывала свою правоту Алтын.

– А мне больше и не надо.

Женщина махнула в его сторону рукой, мол, делай как знаешь, и со слезами на глазах поспешила покинуть комнату.

Под окном, у изножья кровати, стоял большой резной сундук. Из него Яков бережно достал черный чапан. Это был подарок тестя Кудайбергенова по случаю выхода Якова на пенсию. Халату не было цены. Вернее сказать, он стоил несколько лошадей.

– Спасибо, аке³¹! – поблагодарил он тогда родственника.

– В этой жизни я его носить не посмею – боюсь запачкать. Я перед богом в нем предстану.

– Носи, немыс, этот чапан живым, – как из Корана наизусть читал тесть, – ведь написано, что Азраил³² заберет тебя в том одеянии, что ты сам себе в жизни сотворишь. И пошито оно будет из твоих темных и светлых деяний. И чем ярче твой наряд, тем ближе твое место к раю. Аминь.

Яков аккуратно сложил чапан и положил его в чемоданчик. Больше туда уже ничего не поместилось бы…

Не успела осесть за умчавшейся в райцентр волгой дорожная пыль, а Алтын уже торопилась и почти силком потащила за собой в сторону вокзала восьмидесятилетнюю Амалию.

– Да не беги ты так, молодуха, – на ходу ворчала Амалия, – тут идти-то три минуты. А Яшин поезд только через три часа здесь пройдет.

– Кому ты рассказываешь? – от возмущения даже остановилась Алтын. – Как будто я сама не знаю расписания поездов. Кто из нас, ты или я, работала начальником станции?

– Ты только на бумаге там числилась. Мы то знаем, что твой Жаке за тебя пахал.

– Ну что за люди! – наигранно возмутилась Алтын, хлопая себя по полу кафтана. – Понапридумывают же.

– Ты лучше скажи, почему на нашей станции пассажирские поезда перестали останавливаться? – сняла Амалия платок и вытерла им вспотевшую шею. Седая коса обрамляла ее голову: – Ведь раньше три или четыре в сутки здесь тормозили. Помнишь, наша Ганна на перроне свои пирожки пассажирам продавала?

– После ее пирожков с протухшей капустой пассажиров, видимо, поносило, – хихикая, прикрыла обеими ладонями свой рот Алтын, – вот и запретили поездам в Аккемире останавливаться.

Амалия тоже не могла удержаться от смеха. Вытирая тем же платком слезящиеся глаза, постаралась все же вернуться к прежнему разговору:

– Парадокс получается. Захочешь сесть на поезд, так нужно минимум час по разбитой дороге на машине добираться до районного вокзала, чтобы потом проехать мимо своего Аккемира.

– Такая логистика теперь, – беспомощно развела руками бывшая начальница станции.

Женщины вошли в привокзальный, кругом огороженный сад. Многолетние высокие деревья спасительно обняли их своей прохладой. Клейкая чешуя распустившихся тополиных почек густо усыпала дорожку. Они пахли медом и над ними кружились шмели. В центре сквера белел круглый фонтан. Правда, его нельзя было теперь так назвать. Из его ржавых труб сейчас лишь слабо лилась, скорее даже капала вода.

– Михайло не стало, и никто не берется починить насос водокачки. – возмущалась Амалия, поглядывая на эту скромную струю. – Молодые не могут или не хотят работать.

– Так было бы за что… – не соглашалась Алтын. – Молодежь умнее нас стала, за дарма пахать не собираются. Нашим железнодорожникам вон уже год зарплату не платят. В совхозе вместо денег хоть зерно и мясо выдают. А путейцам что, шпалами да рельсами семьи кормить прикажете?

– Хорошо, что я коромысло в печке не спалила, – продолжила Амалия, – Опять приходится воду с речки носить. Колонка на улице уже полгода не работает.

Алтын с облегчением сняла с головы тюрбан и кимишек, затем расстегнула верхние пуговицы койлек. Обеими руками, как лебедь взмахом крыльев раскинула в стороны длинные, туго сплетенные две черные косы. Слегка ополоснула ладони и, сложив их лодочкой, терпеливо дождалась, когда они наполнятся холодной живительной влагой.

– Пей! – преподнесла “живую” кисайку подруге.

Амалия охотно удалила жажду.

Второй порцией воды Алтын с величайшим наслаждением умыла сверху вниз лицо, оросила голову и косы. Вытерла вспотевшую шею. И лишь потом правой рукой напилась сама. Подошла к скамейке и облегченно откинулась на ней в тени уже зеленого старого карагача. Рядом поспешила присесть соседка.

– Теперь ты понимаешь, куда я так спешила? – умиротворенно промолвила Алтын.

– А я было решила, что ты одумалась, – беззубым ртом улыбалась Амалия.

– В смысле?

– Представила себе, как ты сейчас взберешься на водонапорную башню, дождешься проходящего поезда и спрыгнешь к своему мужу на вагон.

– У тебя фантазий больше, чем кур в сарае, – отмахнулась Алтын.

– Да есть еще пара. – вмиг стал серьезным голос Амалии. – А вот у тебя мозгов точно не хватает. Почему отпустила Якова и детей одних? Сдался тебе этот дом?

– Дом тут ни при чем. Я уже давно покупателя нашла.

– Так ты ж другое говорила, – не веря своим ушам, Амалия кулачком толкнула Алтын в предплечье, – обманула значит? А зачем?

– Не поеду я в Германию, – повесив голову и опустив руки меж колен, тихо промолвила Алтын.

– Не придумывай. У тебя все документы уже готовы.

– У меня рак, – произнесла это страшное слово и не сдержала слез Алтын, – врачи сказали: жить осталось совсем немного.

Амалия сидела не двигаясь. Казалось, что она забыла, что такое дышать. Сердце старухи билось колоколом. Лишь через некоторое время она нашла в себе силы и костлявой рукой осторожно взяла ладонь Алтын.

Надо понимать, что означает взять человека за руку. Это движение важнее, чем все объятия и поцелуи, и его обычно дарят только самым близким людям. Рука в руке порой сильнее всех остальных жестов и эмоций, ибо это самая неподдельная и прочная молчаливая поддержка в минуты человеческого горя и одиночества.

Амалия, наверное, как никто другой знала, что такое смерть и что она неизбежна. Именно поэтому она даже не попыталась успокаивать Алтын, а лишь дала подруге почувствовать, что она рядом и постарается облегчить ее последние дни жизни.

Так они и просидели несколько часов, пока не услышали вдали гудок приближающегося скорого поезда.

***

На вокзале Кандагача семья Шмидт поблагодарила и распрощалась с Мирболатом.

– Передавайте привет всем нашим немцам в Германии, – сказал на прощание парень, – я вот тут купил у одного немца дом, скотину и бахчу. Эта волга мне тоже от немца досталась. А если у меня так много немецких вещей, то я тоже считай теперь ваш! Витя, пришлешь мне вызов на ПМЖ в Германию?

– Заведи себе еще немецкую овчарку, – смеясь вмешалась в разговор Таня, – вот тогда смело можешь немцем записываться.

До Москвы им предстояло ехать почти двое суток. Так получилось, что у Якова и Татьяны с Виктором места оказались в разных вагонах. Яков не переживал. Ему даже хотелось сегодня побыть наедине.

Раздался свисток проводника вагона. Поезд тронулся. Двери закрывали уже на ходу. Через двадцать минут они проедут Аккемир. Яков прильнул правым глазом к грязному окну тамбура.

В просторной степи уже за километры виднелись десятиметровые водонапорные башни. Вскоре появилось и само здание вокзала. А через пару минут Яков увидел две крохотные фигурки Алтын и Амалии. Они одиноко стояли на перроне. Старушки не могли видеть в окнах мимо проносящегося скорого поезда лицо и фигуру Якова. Но они знали, что он там и что он машет им на прощание.

Поднятыми к небу руками они махали ему в ответ. Как колосья пшеницы на ветру. Плавно, тихо и долго. Даже когда поезд уже скрылся среди лесопосадок карагача – женщины не опускали рук.

В одно мгновение все осталось позади. И ставший родным казахстанский Аккемир, и река Илек с его белоснежными известняковыми кручами, и его дом, и добрые казахские, русские, украинские и татарские и всех других национальностей друзья и соседи, и эти два самых близких его сердцу человека…

Считай, что вся его жизнь промелькнула в мгновение за стеклом тамбурных дверей.

Якову хотелось сорвать стоп-кран и выскочить на родной станции. Но назиданием звучали в голове слова Алтын:

– Ты должен вывести детей в Германию. А я приеду следом…

Поезд скрылся за горизонтом. Алтын, захлебываясь слезами, неустанно гладила Амалию по голове. Серебро казахских колец на смуглых пальцах сливались с седой косой немки:

– Курбым-жаным³³! Ты только меня одну не оставляй. Пожалуйста!

– Куда же я тебя брошу? Мы ведь дважды породненные души…

Проводив с вокзала соседку домой, Амалия пересекла одну из главных улиц Аккемира и остановилась у калитки забора своей саманки. Взглянула по сторонам. Ограждение давно уже нуждалось не то что в ремонте – скорее в замене. Деревянные штакетины крошились в руках и сыпались между пальцев как опилки. Зимние морозы и летняя жара быстро приводили в негодность и так не особо прочную древесину. За 25 лет жизни в поселке ей пришлось уже четыре раза их менять. Вот и снова, опорные столбы у основания уже почти сгнили и загородка шаталась от малейшего дуновения.

Ветер, этот беспощадный повелитель степи, вдоль и поперек исхлестал снегом и дождем стены землянки. Черные тени исполосовали глубокими линиями и бороздками известь прошлогодней побелки. Непогода мелкими воронками отковыряла глиняную штукатурку. А под одним из двух окон отвалился в метр шириной толстый слой намазанной глины, оголив неровную кладку с соломенными прожилками самана.

Несколько лет назад ее приемный сын Иосиф в последний раз основательно отремонтировал дом. Но так устроено это капризное жилье из глины. Год не поухаживай за саманкой, считай пропала. Поэтому Амалия каждое лето как могла сама месила глину и латала дыры стен. Но в этом году у нее точно не было желания этим заниматься. Да и смысла она уже в этом не видела. Кому сдалась ее лачуга? Доживет ли она сама, восьмидесятидвухлетняя женщина, до следующего года? А завещать-то некому. Дочерям, живущим теперь на далеком Сахалине, эта рухлядь и даром не нужна…

Хозяйка дома устало присела у входной двери на завалинку. К ней подбежала и взобралась на колени рыжая кошка.

– Царапа, одни-одинешеньки мы теперь, – Амалия обеими ладонями взялась за морду единственного, оставшегося в ее доме живого существа, пытаясь заглянуть ей в глаза.

Своенравной кошке с заслуженной кличкой это явно не понравилось, и, поцарапав хозяйку, она вырвалась и убежала. Посмотрев на бескровные ранки и смахнув содранную кожу рук, женщина вдруг поняла, что даже животному не нужна больше ее ласка.

– Господи, ну почему ты молодых забираешь? – подняв руки к небу в сердцах пробормотала Амалия. У нее не было сил разрыдаться. Хотела бы, но не могла: – А я живу и живу… Что тебе толку от меня, старой?

Вместо ожидаемой в таких случаях молитвы она вполголоса стала просто перечислять имена близких ей людей, кого уже успела отнять у нее смерть:

– Коленька. – первым делом упомянула Амалия своего единственного сына. – Злой дух Карачун, приносящий людям смерть в раннем возрасте, уже давно призвал к себе восемнадцатилетнего парня.

– Саркен, – вспомнила она своего мужа, двоюродного брата соседки Алтын. Супруг был на тринадцать лет моложе Амалии, но и он уже покоится в бейит.

– Родители Саркена: Жамиля и Мурат. Вроде понятное дело, что их нет в живых. Они, хоть и ненамного, но были старше Амалии. Жалко только, что пожили они всего чуть больше полувека. Никто из них до пенсии не дожил. Несмотря на то что Амалия их сыну в матери годилась и имела ребенка от первого брака, они с открытым сердцем и душой приняли ее в свою семью. Даже больше – были ей искренне благодарны за то, что она согласилась выйти замуж за их сына-инвалида. Пусть покоятся в руках Аллаха. Аминь!

– Галина, лучшая подруга в Аккемире, сына которой Амалии пришлось вырастить. Совсем молодая, надломленная долгими годами сибирского заключения, она отправилась вслед за своим мужем в мир иной.

Да что там говорить, Амалия была старшая среди детей семьи Лейс, но пережила всех своих пятерых сестер и единственного брата.

– И в этом твое, Божье, распределение? – ее бездонные серые глаза вопросительно смотрели в небо. – Вот как понять, кому и сколько ты даешь жить?

Амалия просидела на завалинке до темноты. Все еще глядя на поцарапанную кошкой руку и, перебирая в памяти всех ушедших, она невольно вспомнила своего первого мужчину – Давида Шмидта, отца их внебрачного сына Николая, и с горечью подумала, как быстротечна жизнь и как несправедливо много в ней потерь и расставаний…

Давид. Кузнец в чужом краю

И дернул же черт красавицу Ингрид, одним воскресным днем спешившую на молебен в церковь пригорода Ганновер, перебежать дорогу мчавшейся двухместной карете барона фон Каленберг. Мгновенно отреагировав на дорожную помеху, кучер успел сильно натянуть вожжи. Подчиняясь до крови впившимся в скулы кольцам металлической уздечки, два черных жеребца стали резко тормозить, пронзительно заскрежетав железными подковами по брусчатке. Сидевший в карете на подушках толстый и расфуфыренный богач, находящийся в сладкой дремоте, был, мягко сказать, потревожен. Его так дернуло по ходу движения, что он чуть ли не ударился лбом о переднюю стенку. Парик, украшенный с боков и над лбом многочисленными буклями, слетел к ногам сидящего, и облачко белоснежной пудры долго еще витало по закрытому кузову экипажа.

Возмущенный пассажир громко выругался, перекрестился и, натянув на голову слетевший парик, стал поносить на чем божий свет стоит бестолкового и безрукого кучера. Прихорошившись, он осторожно отодвинул шторку из малинового бархата и выглянул в окно дверцы.

Внизу, на рыже-оранжевом ковре из опавших листьев клена, лежало юное создание. Пышная серая шерстяная с красными разводами юбка девушки при падении чуть задралась вверх, представив созерцателю стройные ножки в белых вязаных чулках и красиво раскрашенных деревянных башмаках.

Красавица застенчиво прикрыла ноги, поднялась и, отряхивая прилипшие к юбке листья, не переставала произносить свое умоляющее “Verzeihen Sie mir³⁴”.

Сальные глазки барона забегали и, уже выходя из кареты, он слащаво осведомился:

– С каких небес к нам этакий ангел спустился?

Господин фон Каленберг, как говорится, влюбился с первого взгляда и по уши…

С того воскресного дня жизнь не только Ингрид, но и всей ее семьи превратилась в сущий ад. Отец девушки, местный кузнец Вольфганг Шмидт³⁵, даже не мог предположить, что попадет в такую беду.

Богатый аристократ не давал шестнадцатилетней девушке проходу. Искал с ней встречи, дарил какие-то подарки.

– Была бы хоть маленькая надежда, что он на ней женится, – рассуждал отец, – можно было смириться и с его старческим возрастом и телесными недостатками. А так ведь только поиграет и выбросит.

Родители Шмидт в ужасе понимали, что их дочке хотят уготовить участь метрессы. Три старших брата Ингрид, готовых своими жизнями спасти и защитить честь любимой сестренки, пошли бы на крайние меры. А сил у сыновей кузнеца хватало. Это пугало отца. Он то и дело одергивал отпрысков, чья кровь закипала, когда в очередной раз на пороге их дома появлялся незваный ухажер.

Избалованный жизнью крупный земле- и домовладелец не мог терпеть отказов. Ему еще не доводилось от плебеев слышать слово “нет”. Он как раз относился к категории людей, которые верили, что силой можно стать милым. И хотя городская должность в ратуше и очень влиятельная семья его супруги не позволяли ему открыто заводить любовниц, казалось, их у ловеласа было по две на каждой улице. Но такой красавицы, как Ингрид, он еще не встречал.

Догадываясь и чувствуя, что семья кузнеца могут быть ему помехой, барон за солидное пожертвование попросил священника о маленькой услуге. Тот должен был пустить слух, что кузнец стал нести ересь и что вся семья Шмидт язычники и поклоняются духам огня.

И действительно, вскоре народ стал обходить кузню стороной.

– Чем черт не шутит! – рассуждали прихожане.

Даже завсегдатаи теперь шли со своими заказами в другую часть города, тем самым лишая Вольфганга заработка. Апогеем несчастья стало еще и то, что кузню подожгли.

Вся семья Шмидт неустанно в ведрах таскала воду из колодца, пытаясь потушить огонь. Кузнец сквозь дым и пламя спасал из пылающего здания свой нехитрый инструмент, формы и заготовки. Но когда он, обжигая руки, вынес оттуда самое главное свое богатство, уже горячий амбосс³⁶, за его спиной рухнула кровля мастерской.

Трудно сказать, был ли пожар частью плана оскорбленного отказом барона или все же личной инициативой особо религиозных и запуганных соседей, но он в буквальном смысле слова пустил семью Шмидт по миру.

– Нам здесь жить точно не дадут, – запричитала жена кузнеца, глядя на еще дымящиеся остатки кузни, – уезжать надо отсюда.

– Спасибо тебе, святой отец, – многозначительно произнес Вольфганг и перекрестившись, демонстративно поклонился в ту сторону, где над черепицей домов виднелся шпиль католической базилики.

Домочадцев очень удивил этот жест, ибо они давно уже знали, что именно священник устроил им травлю.

– Отец, а с чего это ты его благодаришь? – гневно вспылил старший сын. – Мы же по его вине пострадали.

– Так то оно так, – выдержал паузу Вольфганг, обдумывая, как правильно объяснить семье ход своих мыслей, – но ведь тот же падре своей рукой прибил на двери храма и наше спасение.

Кузнец поведал близким про вывешенные на всех значимых зданиях города печатные копии манифеста их землячки, тридцатитрехлетний Софии Августы Фредерики Ангальт-Цербской, ныне императрицы и самодержицы всероссийской Екатерины Второй. В нем оглашалось: – "ведая пространство земель Нашей Империи, между протчаго усматриваем наивыгоднейших к поселению и обитанию рода человеческого полезнейших мест, до сего еще праздно остающихся не малое число, из которых многия в недрах своих скрывают неизчерпаемое богатство разных металлов; а как лесов, рек, озер и к коммерции подлежащих морей довольно, то и к размножению многих мануфактур, фабрик и протчих заводов способность великая". Этим указом Екатерина Вторая заявила о своем намерении увеличить число российских подданных за счет переселенцев с Запада, прежде всего – немцев.

Семья Шмидт не стала ждать, когда на сборном пункте Ганновера наберут достаточное количество желающих переселиться в Россию. Продав дом и погрузив на телегу домашнюю утварь и кузнечный инструмент, они тронулись в путь. Вольфганг даже ни разу не оглянулся, не одарил прощальным взглядом те места, где родился он и его дети, где похоронено не одно поколение предков. В те минуты он больше думал о будущем. Их дети, считай, уже выросли, но кузнец даже слова не обронил, когда его супруга самовольно водрузила на телегу тяжелую, кованую, на изогнутых опорах продольного качания, с медными декоративными элементами семейную колыбель. Ведь именно ради будущего потомков они решились бежать на чужбину.

Он еще не знал, что впереди их ждет тысячеверстный и многомесячный маршрут: из порта Любек, на английском пароходе через Балтийское море в Кронштадт, пересадка на небольшое суденышко, флотилия которых повезет их через Санкт-Петербург верх по реке Неве, по Шлиссельбургскому каналу в Ладожское озеро и дальше по реке Волхов до Новгорода, оттуда вниз по реке до города Торжок, а потом на подводах, а позже и на санях через Кострому, Белозерск, Кирилов, Петровск и Саратов…

Им выпал долгий и изнурительный путь, который пройти будет суждено не каждому. Дорогу после Торжка переселенцы нарекут “Birkenkreuzweg³⁷”. Ее по обочинам в те годы действительно усеют мноржество могилок немцев-переселенцев с наскоро сколоченными из молодых березок крестами. Под одним из них семья Шмидт похоронит свою семнадцатилетнюю Ингрид, скончавшуюся в пути от лихорадки.

В Саратове Канцелярия опекунства передала выходцев из Ганновера в руки старосты одной из уже заложенных колоний господину Мюллеру, в сопровождении которого Шмидты преодолели последние сто верст вниз по течению Волги.

В поселении, куда их привезли, уже во всю кипела жизнь. Здесь стояло множество свежесрубленных деревянных домов и две церкви: католическая и лютеранская. На берегу Волги достраивали кузню из дикого камня. Оказалось, что на чужбине кузнеца уже ждали. Вольфганг Шмидт был безмерно польщен.

Его первым достойным заказом стало поручение старосты оформить вывеску. В выструганную широкую и толстую дубовую доску кузнец поочередно умело вбил еще горячие, мастерски выкованные готические буквы. Каждый пеший или всадник, пересекая границы общины, задерживался, любуясь неожиданной для русской земли надписью “Dorf Müller³⁸”.

Отныне здесь, на восточных склонах Приволжской возвышенности, католикам из Баварии приходилось уживаться с лютеранами, меннонитами и баптистами из германских княжеств Изенбурга, Дармштадта, Саксонии и Ганновера.

На зависть соседним русским деревням в селе Мюллер жили зажиточно. В пик его расцвета здесь имелось все: частная школа и министерское училище; врачебный и ветеринарный пункты; ссудо-сберегательная касса; Gasthaus – так немцы называли поселковый трактир, маслобойня и чудо техники тех лет, редкость для России – паровая мельница М.Кауфмана. Еженедельно по пятницам в селе проходили базары, на которые съезжался разный люд из ближних и отдаленных поселений. В лавках предлагали свои товары местные владельцы сарпинковых³⁹, кожевенных, вязальных, столярных и каретных мастерских…

***

Спустя почти полтора века полуслепой старик Адольф Шмидт будет проклинать тот день, когда его прапрадед принял решение покинуть Германию.

Легенду о красавице Ингрид и ужасном бароне фон Каленберг уже никто в семье не помнил, ведь прошло так много времени, да и сейчас у Шмидтов были совсем другие проблемы. Летом 1914 года на сходе жителей села Мюллер дорфауфзеер⁴⁰ поведал собравшимся, что конфликт между Австрией и Сербией распространился на весь мир и вовлек в войну Россию. Царское правительство, повинуясь охватившим широкие слои населения антинемецким настроениям, постановило закрыть все немецкие собрания, организации и редакции газет. Отныне немецкий язык был запрещен не только в делопроизводстве и в школах, но и в использовании в общественных местах, то есть разговаривать теперь на родном языке стало нельзя. Селу Мюллер присвоили русское наименование “Кривцовка”.

Вот только на войну, защищать матушку Россию, немцы все же сгодились. Поле боя стало теперь единственным местом, где они могли себе позволить, материться от боли или молиться перед смертью на родном языке, не боясь наказания.

На фронт отец Адольф уже не годился, а несовершеннолетний Николаус еще не был пригоден. В армию призвали старшего сына семьи Шмидт, только что успевшего жениться, Франца.

И снова из уст Адольфа посыпались проклятия. Но только теперь не в адрес предков, искавших счастливой жизни в неизведанных землях России, а уже на счет своего покойного отца.

– Ну почему же ты нас тогда отсюда не вывез? – у его надгробия в те дни часто жаловался на судьбу Адольф. – Нам же сам царь на то право предоставил⁴¹. А теперь вот внук твой должен отправляться на войну…

И хотя старик Адольф, как и многие земляки-немцы, сознательно и патриотично относился к долгу защитника Отечества, но, как только дело коснулось его собственного сына, он пожалел о том, что их семья сорок пять лет назад вместе с баптистами и меннонитами, чья вера не позволяет носить оружие, не уехали жить в Аргентину.

Франц Шмидт слыл видным парнем в селе. Все красавицы убивались по нему. Но любовь, как бы в очередной раз подтвердив известную истину, оказалась зла. Его выбор почему-то пал на невысокую, не сказать что толстую, но далеко не фигуристую и совсем не красноречивую Марию, дочь владельца маслобойни. А может, был в этом замешан естественный для немцев расчет?! Адольф Шмидт с супругой безмерно радовались и настойчиво рекомендовали сыну эту помолвку.

– Зачем идти к благосостоянию терновым путем? – философски рассуждал отец. – Если можно туда при правильном раскладе как по маслу скатиться.

Франц и Мария венчались поздней весной. Во время церемонии, несмотря на то что народ находился в божьем храме, злые языки постоянно шептались:

– Ей табуретка нужна. Как она дотянется до его губ?

– Кастрюлю бы с собой что ли прихватила. Надела бы Францу на голову и на ручках подтянулась для брачного поцелуя…

Но недолгим было счастье молодоженов. Франц не вернулся с фронта, он бесследно исчез в той войне.

Двадцатилетняя вдова Мария даже не знала, как ей поступить в сложившейся ситуации. Она еще не успела привыкнуть к супругу, а тут вроде должна всю жизнь, до самой смерти в одиночестве печалиться о нем. Не удивительно, что свекрови лишь силой удалось заставить ее носить траурное платье. Мария впервые после сообщения о гибели мужа тогда расплакалась. Но это были лишь слезы жалости к себе, слезы разочарования в жизни. Пожаловаться ей тоже было некому, ведь ее родители вместе с родственниками, спасаясь от последствий притеснений немецкого населения в России, эмигрировали в Америку.

После положенного года траура старик Шмидт принял волевое решение:

– Будешь женой Николауса.

Младший сын, сидя в это время вместе со всеми за обеденным столом, даже поперхнулся от неожиданности.

Мать, видимо, была уже в курсе. Она всегда и беспрекословно подчинялась своему мужу и воспитывала детей в том же духе. В этот момент она лишь любезно похлопала сына по спине.

А что Мария? Она облегченно вздохнула и поспешила в свою комнату, чтобы снять траурное платье.

Вдова на выданье за закрытой дверью слышала, как между свекром и ее будущим мужем разгорелся отчаянный спор. Слов разобрать было невозможно, да она особо и не прислушивалась. Главное, что у нее снова появился интерес к жизни.

Николаусу пришлось смириться с волей родителей. У младшего Шмидта тогда еще не было на примете невесты, но чувство, что его в этот момент лишили чего-то светлого и большого, останется в душе и будет преследовать его всю жизнь.

А успевшая поправиться за годы одиночества Мария уже пригласила на дом пожилую Эмму Лейс, которая славилась в селе искусством шитья. Им предстояло перекроить свадебное платье от первого брака.

Нелюбимая, нелюдимая, неграмотная Мария всем на удивление через два года после второго замужества сумела забеременеть и родила сына. Николаус был удивлен, ибо он старался избегать близости с супругой. Разве что по пьяни.

Когда новоиспеченный папа впервые взял в руки своего наследника, у него в сердце неожиданно и приятно стало покалывать, а на душе становилось все теплее и теплее.

В ту минуту Николаус не только простил отцу брачный деспотизм, но и был чем-то ему благодарен. Ибо у него в руках сейчас билось маленькое сердце, частичка его самого. Он до последнего своего дыхания будет жить с любовью к сыну. Николаус и имя ему сам выберет: Давид – что у древних греков и евреев одинаково означает – любимец.

А вот Мария останется холодна к своему ребенку. Может быть, оттого, что роды были тяжелыми, а может, потому, что мальчик родился от мужчины, которому она была не нужна. Николаус хоть и чем-то походил на своего брата Франца, но он никогда не целовал, не гладил и не засматривался в ее глаза, как это делал ее первый муж. Николаус так поступал сейчас только с появившимся на свет младенцем. Безумная зависть заполнила сердце и душу молодой матери.

***

Когда Давиду было всего-то два годика, он однажды в кузне схватил своими пухленькими ручонками небольшой молоток и с детским визгом начал стучать по металлическому пруту.

– Давай, Давидхен! Бей, Давидушка! – орал счастливый отец, да так громко, что его, наверное, могли услышать на другом берегу Волги: – Пусть каждый Шмидт в своем гробу почувствует силушку подрастающего кузнеца!

В десять лет Давид выделялся среди ровесников. Под стать родителю сын кузнеца был шире их в плечах и намного сильнее. Он напоминал не подростка, а румяный пряник – квадрат квадратом. У него и ладони рук были прямоугольные и крепкие как боек молотка. В этом возрасте мальчик самостоятельно на отцовском амбоссе (том самом, который почти полтора века назад привез Вольфганг из Германии) впервые отковал гвоздь для подковы.

Соседские мальчишки охотно дружили с Давидом. Он был справедлив и не заносчив, покладистого характера и всегда их защищал. И не только от бездомных злющих псов, но мог даже дать отпор более взрослым подросткам с соседней улицы.

Ростом Давид, правда, не удался.

– Это тебе от матери досталось, – сетовал, бывало, отец, – у Шмидтов в семье мужчины всегда были рослыми. Твой погибший на поле боя дядя Франц минимум на голову превышал любого односельчанина.

Давид тогда впервые узнал, что у него был дядя…

Подрастающий сын радовал отца. Но только он один не мог заменить Николаусу все то, что требовалось семье и жизни взрослого мужчины. Это тяготило. Ведь когда Давид на закате солнца засыпал в своей кровати, отец оставался один. Приходилось выбирать: идти в постель к Марии или спрятаться со своим одиночеством в любимой кузне. Почти всегда Николаус выбирал последнее. А там был самогон. Нередко односельчане расплачивались за работу бутылками спиртного. Как-то невольно кузнец пристрастился и начал выпивать. Это и стало ему приговором. Николаус никогда не узнает, кем вырастет его сын. В один из зимних дней мастера обнаружили в кузне мертвым…

Но нельзя на селе без кузнеца. Большевики быстро нашли и пригласили из соседнего кантона⁴² специалиста, Детлефа Майера. Вдовца. Лет под сорок. С тремя сыновьями.

Мать Давида не собиралась влачить примерную вдовью жизнь. Она даже не стала надевать траурное платье. Заставить ее было некому, ибо старики Шмидты уже померли. Новый кузнец был в расцвете сил. В короткое время он не только завладел Марьиным сердцем, но и вселился к ней в дом.

С той минуты Давиду пришлось с лихвой познать горькую долю безотцовщины. Отчим не мог и не собирался заменять ему заботливого отца. Даже наоборот, он сразу возненавидел пасынка. Его собственные сыновья кузнечным делом не интересовались, день и ночь валяли дурака. А вот крепкий приемыш, им в противоположность, из кузни не вылезал. Все ему хотелось там знать, всему желал научиться. Доходило до абсурда: подросток советовал взрослому кузнецу, на какой именно стадии лучше доставать из углей раскаленный металл и под каким углом его правильнее ковать. Вершиной негодования Детлефа стал момент, когда в кузню пришел живущий по соседству рыбак и попросил не его, владельца кузни, а коротышку-пасынка заменить проржавевшие кольца цепи, на которой тот у берега привязывал свою лодку. Конечно же, сосед и не думал, что этим может обидеть кузнеца, который и быстрее и один управился бы с этой работой. Просто он рассчитывал, что мальчик, в отличие от мастера, как это уже случалось раньше, по-соседски сделает это дешевле, а то и бесплатно. Сосед в тот день попытался сэкономить, а вот Давид лишился крыши над головой.

Вернувшись вечером из трактира, пьяный Детлеф сразу с порога стал орать на пасынка, который сидел в ожидании ужина за столом:

– Пошел вон отсюда! Я, видишь ли, тут горбачусь, чтобы его прокормить, а он меня заработка лишает. Иди попробуй за спасибо прожить.

– Да ты сам убирайся из нашего дома! – злобно выкрикнул Давид и вскочил из-за стола.

– Ах ты, сучий сын, – отчим схватил висящий на стене кнут и замахнулся на пасынка.

Давид смело ринулся тому навстречу, успел перехватить кожаный край плети и изо всех сил дернул на себя. Кузнец, который после нескольких кружек трактирного пива и без того слабо держался на ногах, грохнулся на пол и взвыл от боли. Он медленно поднял голову и удивленно посмотрел на пасынка. Из обеих ноздрей отчима стекали струйки крови.

– Убью… – прошипел Детлеф с красной пеной на губах.

В тот же момент на Давида сзади набросились три сводных брата. Они завалили его на пол, били по голове и пинали ногами в живот. Давиду удалось вырваться, и он в разорванной рубашке выскочил из дома. За ним так громко хлопнула дверь, что не удержалась и сорвалась висящая над рамой, приносящая дому мир и счастье подкова.

До полуночи Давид маячил вокруг отчего дома. Он все еще надеялся, что мать позовет его. Но вместо этого в окне несколько раз появлялось лицо отчима, который злобно угрожал ему своим огромным кулаком.

В какой-то момент тихо скрипнула дверь. Это Мария осторожно положила на крыльцо сыновье пальто, фуражку и узелок с хлебом.

Мать не стала заступаться за Давида. Она уже перестала быть хозяйкой, доставшейся ей в наследство дома мужа. Безвольная и безумно любящая своего нового, теперь уже третьего мужа, она своими куриными мозгами понимала, что ей одной, без мужчины никак не обойтись, а не по годам смышленый и крепкий Давид и сам не пропадет.

– Ты сильный, как все Шмидты, – промолвила и перекрестила она на прощание своего единственного ребенка.

В одиннадцать лет Давид оказался на улице. В деревне уже не было ни одного родственника, к кому бы он мог сейчас податься. Кто-то, как бабушка с дедушкой по материнской линии эмигрировали во время первой мировой войны в Америку, а те, кто остался в России, вымерли в голодные годы или в поисках лучшей доли перебрались жить в большие города…

Так рано пришло его время взрослеть.

Эту ночь мальчик тайно провел на сеновале того же соседа рыбака, который волей-неволей устроил ему аховую жизненную ситуацию. Была осень. Уже подмораживало. Давид понимал, что ему надо срочно искать жилье.

На следующий день, бродя по улицам села, он в разговоре взрослых подслушал, что в созданный на противоположном берегу Волги совхоз “Кузнец социализма” съезжаются комсомольцы со всей страны. Давид не понимал, что означают слова комсомольцы и совхоз. Да и о социализме он тоже ничего не слышал. Но ему очень понравилось русское слово “кузнец”. Решение созрело быстро.

– Вот только как перебраться через реку? – задумался подросток.

В ту ночь на небе не было ни одной звездочки. Кромешная темнота. Рыбацкую лодку соседа на берегу он на ощупь вычислил среди других по льняному канату, которым она сейчас была привязана к колышку. Ведь ее проржавевшая металлическая привязь осталась неисправной лежать в кузнице. Весла Давид заранее прихватил со стены у входа в сеновал.

Складным ножиком, доставшимся Давиду от отца, сильные руки перерезали канат. Стараясь не замочить ботиночки, сын кузнеца легко запрыгнул в лодку и отчалил. Он впервые в жизни держал сейчас в руках весла. Неумело, постоянно сбиваясь с ритма, мальчишка стал грести, все дальше удаляясь от берега, пока совсем не исчез в темноте.

Ему было страшно. Мокрое, черное и бездонное пространство за кормой грозило в любой момент проглотить раскачивающееся на волнах суденышко. Волны тяжело дышали, громко булькали и плескались под ударами весел. Небо сливалось с водой. Давиду казалось, что он плывет в никуда, в бесконечность. И лишь когда луна на мгновение выглянула из-за тучи, он заметил удаляющуюся узкую полоску берега. Давид успел разглядеть очертания родного села, в котором он родился, где сделал свои первые шаги, где отец Николаус успел привить сыну любовь к кузнечному делу и где в одночасье ему не стало больше места.

В тот же момент берег исчез – его вновь проглотила ночь.

Давид плыл, то и дело вздрагивая от неожиданных звуков над рекой: бывало резко били хвостом по поверхности воды рыбы, изредка вскрикивали над ним спешивших на юг птицы, которым тут же глухо вторил филин в прибрежном лесу. Этот зычный гул и пугал, и одновременно успокаивал подростка, ибо он понимал, что не один в этой темной пустоте, что рядом есть еще другие живые существа.

Чем ближе лодка приближалась к берегу, тем насыщенней становились запахи: несло несвежей рыбой, тиной и гнилой древесиной.

Юный гребец настойчиво и упорно работал веслами. В какой-то момент лодка грубо уперлась в пологий песчаный берег. Давид облегченно вздохнул и с трудом разжал руки, державшие весла. Даже в темноте он понял, что они кровоточат.

Мальчик выбрался на сушу и, пошатываясь, побрел от кромки воды в сторону виднеющихся в слабом свете, вновь появившегося на небе узкого лунного серпа, прибрежных кустарников. Обессиленно упал возле них. Подгребая себе под голову охапки опавших листьев, он проваливался в сон.

Давид очнулся от непонятного крика. Уже светало. Сквозь туман он увидел очертания проплывающей баржи, на которой горланил незнакомую ему песню, видимо, не совсем трезвый капитан.

Промокший от утренней росы и насквозь озябший, Давид пробрался сквозь кустарники и вышел на окраину новопостроенного поселка. По многочисленным красным флагам и плакатам на стенах деревянного здания он догадался, что именно здесь надо искать самых важных людей. Двери были на замке. Подняв воротник своего пальтишко и глубже, до ушей натянув фуражку, мальчик присел на крыльцо, достал из маминой котомки хлеб, откусил большой кусок и стал жадно жевать.

Первой к зданию подошла женщина в красном платочке, синем комбинезоне из рукавов которого торчали края вязаного свитера, и в кирзовых сапогах.

– Ты че здесь сидишь? – спросила она.

Давид оценил ее с ног до головы и продолжил завтрак. Ему не хотелось ей отвечать. И не только потому, что его познания русского языка сводились к нулю. Что толку говорить с женщиной, которая не могла быть главной в этом доме, не могла быть вообще главной нигде – она же женщина.

– Язык проглотил что ли?

Давид снова промолчал.

– Тебя здороваться не научили? – не унималась женщина, а Давиду вдруг очень захотелось понять, о чем говорит незнакомка в красном платке.

Не дождавшись ответа, она открыла замок и вошла в дверь.

Вслед за ней стало подтягиваться все больше и больше людей. Человек десять уже прошло мимо сидящего. Давид тогда поднялся и тоже вошел в здание.

– Guten Morgen⁴³! – робко поздоровался мальчик и внимательно осмотрел огромную комнату. Картина его удивила. Та самая, в красном платке, восседала за огромным дубовым столом, заваленном бумагами, а все собравшиеся стояли подле.

На голос подростка никто не отреагировал. Набрав побольше воздуха, Давид громко крикнул:

– Guten Morgen!

Присутствующие в комнате одновременно и с удивлением обернулись в его сторону.

– А, у тебя все-таки есть язык? – усмехнулась женщина в красном платочке.

Парнишка не понял вопроса, но к своему ужасу и удивлению догадался, что эта женщина и есть самый главный человек в этом «главном» доме.

– Ich heiße David⁴⁴, – первое, что ему пришло на ум, произнес подросток.

– Was machst du hier⁴⁵? – неожиданно услышал Давид за спиной родную речь.

Мальчик резко обернулся и, увидев перед собой высокого кучерявого мужчину, держащего в левой руке газету, свернутую в трубку, радостно ему улыбнулся. Его глаза засияли благодарностью от того, что незнакомец так вовремя пришел ему на помощь.

– Я работать хочу.

– В каком смысле работать? – мужчина прошел в комнату и стал здороваться с каждым присутствующим за руку, периодически поглядывая на пацана.

– Работу ищу, – мальчик снял фуражку и, нервничая, начал мять ее в своих руках, – мне работа нужна.

– А тебе лет-то сколько?

– Пятнадцать, – прибавил себе четыре года мальчик.

– Тебе пятнадцать?! – кучерявый с явным сомнением несколько раз повторил эту цифру на русском языке.

– А выглядишь на десять, – снова подала голос женщина в синем комбинезоне.

Давид развел руками. Это он, видимо, понял и без переводчика.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Зират (каз.) – кладбище

Вернуться

2

Кулпытас (каз.) – стела в виде плиты или столба с четырьмя или восемью гранями

Вернуться

3

Торткулак (каз.) – мемориальная ограда

Вернуться

4

Кумбез (каз.) – куполообразное надгробие

Вернуться

5

Бейит (каз.) – могилы

Вернуться

6

Елистратишка – искаженное от слова “регистраторишка”

Вернуться

7

Саман – кирпич – сырец из глинистого грунта

Вернуться

8

Мектеп (каз.) – школа

Вернуться

9

Жакып, Жаке (каз.) – на казахский лад переделанное имя Яков

Вернуться

10

Чапан (каз.) – кафтан

Вернуться

11

Колиба (в Карпатах) – дом

Вернуться

12

Курпешка (каз.) – аппликация из атласа и кусочков ситца

Вернуться

13

Жайма (каз.) – лапша в форме пятисантиметрового ромба или квадрата

Вернуться

14

Бауырсак (каз.) – подобие жареных в масле пончиков, ромбовидной или круглой формы из пресного или дрожжевого теста

Вернуться

15

Сорпа (каз.) – бульон

Вернуться

16

Дастархан (каз.) – застолье

Вернуться

17

Бешбармақ (каз.) – традиционное блюдо из мяса, картофеля и широкой лапши

Вернуться

18

Намаз (мус.) – молитва

Вернуться

19

Курт и казы (каз.) – сушенный сыр и колбаса из конины

Вернуться

20

Шайтан (ислам.) – враждебное Аллаху существо

Вернуться

21

Нагашы аже (каз.) – бабушка по материнской линии

Вернуться

22

Halt deine Klappe! (нем.) – Заткнись!

Вернуться

23

Корши (каз.) – сосед

Вернуться

24

Soldbuch (нем.) – удостоверение немецкого солдата

Вернуться

25

Лянга – волан, одноименная подростковая игра

Вернуться

26

Немыс-ага (каз.) – дядя немец

Вернуться

27

Тары (каз.) – вручную обработанное просо, лакомство к чаю

Вернуться

28

Талкан (каз.) – дробленая тары

Вернуться

29

Gute Reise! (нем.) – Удачной поездки.

Вернуться

30

Опырма (каз.) – возглас большого удивления

Вернуться

31

Аке (каз.) – отец

Вернуться

32

Азраил (мус.) – ангел смерти

Вернуться

33

Курбым жаным (каз.) – самая близкая подруга

Вернуться

34

Verzeihen Sie mir (нем.) – Простите меня!

Вернуться

35

Шмидт – Schmidt (нем.) – кузнец, профессия и одновременно очень распространенная фамилия

Вернуться

36

Амбосс (нем.) – наковальня

Вернуться

37

Birkenkreuzweg (нем.) – Дорога березовых крестов

Вернуться

38

Dorf Müller (нем.) – село Мюллер. Müller – мельник. Село Мюллер, позже Кривцовка. (Сейчас не существует)

Вернуться

39

Сарпинка – легкая хлопчатобумажная ткань с полосатым или клетчатым рисунком

Вернуться

40

Dorfaufseeher (нем.) – дорфауфзеер, староста села

Вернуться

41

Имеется в виду принятый 4 июня 1871 г. Указ Александра II, который отменил все привилегии немцев-колонистов, имевшиеся у них еще со времен Екатерины II, ввел для них обязательную воинскую повинность и позволял несогласным в течение 10 лет беспрепятственно покинуть Россию

Вернуться

42

Кантон (нем.) – административно–территориальная единица

Вернуться

43

Guten Morgen (нем.) – доброе утро

Вернуться

44

Ich heiße David (нем.) – Меня зовут Давид

Вернуться

45

Was machst du hier? (нем.) – Что ты здесь делаешь?

Вернуться