Елизавета Бам
Между грушей и сыром

В склянке темного стекла

Из-под импортного пива

Роза красная цвела

Гордо и неторопливо

Исторический роман

Сочинял я понемногу

Пробиваясь, как в туман

От пролога к эпилогу

Булат Окуджава

Пролог

15 сентября 1994 года. Четверг

Анна сидела на скамейке в лесу и курила. Рядом никого не было – Анна совсем недавно начала курить и не хотела, чтобы люди видели, как она страдает. Это была ее третья сигарета в жизни. Голова кружилась, тошнило, хотелось спать, но Анна знала, что все это пройдет, когда она вот так спокойно, вдали от своих друзей с их понимающими улыбками, докурит всю пачку. Сигареты были тонкие: «Вог» – модно, элегантно и не слишком бьет по мозгам. То, что надо. Она начала курить четырнадцатого сентября, увеличивая «дозу» следующим образом: первые два дня по две сигареты, затем три дня по три, и наконец – четыре сигареты в день (на седьмой день ей придется купить новую пачку), больше пока не надо.

Анна была умная, красивая и прилично одевалась. Она не слишком ясно представляла себе, что ее ждет в будущем, но не сомневалась, что это будет что-то хорошее, достойное ее внимания и времени. И вот когда она как раз думала об этом своем будущем, глядя на тоненький тлеющий столбик под носом, опять началось «это». Какой-то спазм сдавил горло и легкие, Анне захотелось сжаться в маленький, незаметный комочек и скатиться под скамейку. Такие странные приступы часто преследовали ее в детстве, но теперь все, детство кончилось. Анна жадно затянулась сигаретой и быстро успокоилась. Она слишком долго сидела тут одна, пора было уходить. Затушив окурок об скамейку, Анна кинула его в кусты, засунула в новый, красивый рюкзак газету, на которой сидела, и пошла по тропинке к главной аллее, ведущей к выходу из парка.

Анна сейчас выйдет из леса в город, сядет в автобус, откроет какую-нибудь книжку, и вся ерунда тихо вылетит из ее головы, оставив место для светлых мыслей. Но пока она шла по аллее, раскидывая ногами мелкий гравий и первые опавшие листья, какое-то смутное поганое ощущение не покидало ее. Анне было пятнадцать лет. То есть ей давно уже было пятнадцать лет, она вроде бы неплохо провела год в этом возрасте, но через месяц и четыре дня ей должно было исполниться шестнадцать, и это была проблема, которая занимала ее мысли всю последнюю неделю.

Глава 1

Ревекка умерла ночью. А утром ее нашли соседи. Зоя Мироновна обнаружила в раковине грязную Ревеккину посуду и немедленно побежала к ней скандалить, но в комнате никого не было, дверь была заперта, тогда она подождала полчасика и опять побежала скандалить с запертой дверью, потом сходила в молочный, а на обратном пути заглянула в подвал.

Студия была закрыта изнутри, и Зоя Мироновна решила, что Ревекка наверняка там спит, развела гадюшник и спит. Она вернулась домой и стала жаловаться мужу. Где-то через полчаса они стали беспокоиться, тут еще Юрка проснулся и выволок на кухню какую-то девицу, потом пришел Виктор Палыч с тремя картофелинами и яйцом, человек решительный, он сказал: «Выньте это отсюда к такой-то матери», а Зоя ответила, что она к этому даже не притронется, и они все пошли будить Ревекку.

Дверь определенно была закрыта с той стороны, она должна была уже оттуда пулей вылететь, потому что орали все хором и в унисон. Но она не вышла, даже не ответила. Тогда Зоин муж вспомнил про маленькие подвальные окошки и предложил сходить, посмотреть, что там. Вчетвером (Юркина девица, конечно, не пошла), усевшись на корточки, уперевшись в стекло, они увидели Ревекку, скрючившуюся на сером полу студии, и решили, что вряд ли она прилегла отдохнуть.

Вызвали «скорую», милицию, когда они приехали, во дворе было народу как на коммунистическом митинге. Пенсионеры, молодые и не очень мамаши с колясками, прогульщики, все стояли и слушали, как ломятся в железную дверь студии. Почти одновременно подошли серьезные люди из ЖЭКа и не очень серьезные – руководство художественной студии. Старший техник Галина Семенна сказала, что раз уж все здесь собрались, могли бы и свалку во дворе разобрать, а худруки стояли и тихо радовались, что новенькую дверь совсем не помяли, только сорвали хилую внутреннюю задвижку.

У Ревекки был сердечный приступ. У нее давно уже было плохо с сердцем: один приступ перенесла, принимала какие-то пилюли. Милиция нашла пустой пузырек неподалеку от тела, видимо, она не успела купить новый, а ночью ее не на шутку прихватило. А нет, успела, баночку нашли в ее комнате на тумбочке. Дура баба. И чего ее понесло в студию? В общем, дела ясные. С тем и уехали.

На кухне состоялось внеочередное собрание обитателей квартиры. Муж Зои Мироновны даже не пошел на работу, хоть она и очень настаивала. Остальных из дома никто не гнал, а дело было серьезное: Ревеккина комната освободилась.

– Она будет наша, – безапелляционно заявила Зоя Мироновна, – у нас дочь, внуки, нам нужна дополнительная площадь.

О том, что дочь и многочисленные внуки в лице годовалой Лидочки живут в трехкомнатной квартире во Владыкино, Зоя сразу забыла, а помнила только о том, что дочка прописана все еще у них, здесь, а прописать Лидку к матери вообще дело святое.

– Подумаешь. А у меня трое детей, я тоже право имею, – скорее из принципа не соглашался Виктор Палыч. Он полагал, что нет лучшего отдыха, чем путешествие летом по Волге, поэтому все его три внебрачные дочери жили соответственно в Нижнем Новгороде, Саратове и Астрахани, и вспоминал о них Виктор Палыч только на Восьмое марта.

– А родственники? – как всегда ни к месту ляпнул Зоин муж.

– Чьи? – не поняла его жена.

– Ревеккины. Я ее брата помню. Леня или Лева.

– А что брат?! Он уехал тыщу лет назад заграницу. Зачем ему какая-то комната в коммуналке?

– А еще был сын. Он умер…

– Умер, умер. Никого у нее не осталось.

Оказалось, что в дверь уже какое-то время настойчиво звонили.

– Пойду открою, – сказал Юрка, которому все это малость надоело.

На пороге стояла незнакомая женщина.

– Добрый день, вы к кому?

– Мне позвонили из милиции. Сказали, что Ревекка… умерла.

– Да. И…

– Вы меня не знаете. Я жила тут раньше. Недолго, правда. Я жена, точнее бывшая жена брата Ревекки. – Последняя фраза далась ей с трудом.

Юра

Круто, ничего не скажешь. Удивительный вообще день. А дамочка ничего себе, немного полноватая, но красивая. Что называется, русский тип красоты. От которого тащатся русские.

– Можно войти? – доброжелательно спросила она.

– Конечно. Вы как раз вовремя. Пойдемте на кухню, там все сидят.

Не знаю, получилось ли у меня сдержать глупую улыбку, когда я говорил ей что-то, помогая снять пальто, типа, как мне приятно ее видеть, когда привел ее на кухню и представил своим соседям.

– Мда, – сказал Зоин муж.

– А что вы хотите-то? – высказалась сама Зоя более конкретно.

– Понимаете, – начала вежливо объяснять эта женщина по имени Татьяна, – мой бывший муж Лев – брат Ревекки, он уехал. И я не знаю его адрес. Надо как-то сообщить ему, что Рива.. умерла. Вот я и подумала, может, вы… кто-нибудь из вас знает.

– Так он же в Америке! – убежденно сказал Виктор Палыч.

– Нет, с чего вы взяли? Он где-то под Владимиром. Или под Псковом: реставрирует церкви.

Виктор Палыч еще минуту шевелил губами, пытаясь понять, как это человек, уехавший в США, может реставрировать церкви под Владимиром.

– А мы-то тут причем? – пошла в наступление Зоя. – Да хоть в Караганде, нам-то откуда знать?

– Да… он же здесь прописан. – Мне тут даже стало обидно, что эта симпатичная спокойная Татьяна сама не понимает юмора созданной ею ситуации. Она все время говорит так, как будто ей нафиг не надо, она поняла, что адреса ей не дадут, и давно бы ушла, но тут эти странные люди с их нелепыми вопросами.

– Как прописан?! – взвизгнула Зоя. – Да он здесь и не жил никогда!

– Жил, жил, – пробормотал ее муж.

– А ты помолчал бы!

– Действительно жил, – согласилась с ним Татьяна. – Давно, лет десять назад. А потом.. – тут в ее глазах промелькнул ряд событий, которые она не сочла нужным озвучивать. – Года три назад мы так устроили, чтобы его сюда прописать. От меня. Вы документы посмотрите, там все должно быть. У Зои был такой вид, что если бы Ревекка сейчас ожила и пришла сюда, она опять бы ее убила, стукнула бы сковородкой по лбу.

– Ну я пойду, – сказала Татьяна, и я поплелся ее провожать, а потом пошел пить кофе на Остоженку, потому что мне стало вдруг совсем не смешно, а очень перед ними всеми неловко. Перед этой женщиной, которая не знает адрес своего бывшего мужа, перед Зоей и остальными, которые, конечно, от Ревекки, дамы интеллигентной и тихой, такой подлости не ожидали. А поразительней всего то, что я сегодня впервые видел смерть. Точнее сказать, труп. Старушка мне очень нравилась. Только почему она вечером не помыла посуду? Опять эта посуда. Довольно прикольное сочетание. Если бы я умел рисовать, я бы написал такую картину: «Смерть и грязная посуда». На полу лежит женщина (мертвая), а в раковине китайские тарелочки с красными ободками. Словами такое не изобразишь.

С красных ободков мои мысли перескочили к Маре. В последнее время, о чем бы я ни думал, разбегаюсь, как прыгнул с шестом, отталкиваюсь, взлетаю, а потом стремительно падаю аккуратно к Мариным ногам. Теперь вот встречаемся, разговариваем, иногда даже спим вместе, вот как этой ночью. А Мара сразу ушла, как только стало ясно, что случилось что-то серьезное. Почему-то мне и не хотелось ей рассказывать, что у нас тут произошло. То есть, конечно, хотелось, очень хотелось прямо сейчас встать пойти и позвонить. Так все делают. Но я понимал, что это будет неправильно. Поэтому я вернулся домой.

Заседание на кухне продолжалось. Я даже заходить не стал, а пошел к себе работать. Моя комната первая от входной двери слева, напротив коридора, ведущего на кухню и в ванную, а Ревеккина дальше, в самом конце холла, очень красивая комната со вторым этажом и балконом, точнее, балкон там раньше был, а потом отвалился, уже очень давно, дом красили, кажется, не один раз, и осталась только дверь, огромная деревянная дверь на четвертом этаже, выходящая прямо на улицу.

Ревекка ее никогда не открывала, наверное, боялась как-нибудь случайно в нее выйти. У меня балкона нет, моя комната выходит во двор, зато есть эркер, в свое время я повесил туда модные жалюзи, а моя бывшая невеста поставила огромную пыльную пальму. Под ней я и работаю, там стоит письменный стол и компьютер – двушка. Он стоит больше для понту, потому что основную работу я все равно царапаю ручкой, лежа на диване. Кроме дивана есть еще двуспальный матрац на полу и единственное кресло, в котором опять же сижу я.

Моя невеста говорила, что у меня дома можно только спать и трахаться, трахаться и спать, потому что, чего бы ты ни хотел, все равно куда-нибудь ляжешь. Она пыталась мне подарить какие-то стулья, но они либо быстро ломались, либо просто таинственным образом исчезали. Наверное, из-за этого она и ушла.

Мне сегодня хотелось думать только о женщинах. Ревекка, повторяю, мне нравилась. Очень милая старушка, пару раз пил у нее чай, когда только переехал. Она преподавала литературу в школе и давала уроки. Хотя почему старушка? Ей было около шестидесяти. Лиз Тейлор уже давно за шестьдесят, а никто не назовет ее старушкой. Просто в какой-то момент облик Ревекки приобрел свою последнюю, завершающую форму. Она, наверное, лет до пятидесяти была молодой и красивой, а потом как-то сразу состарилась и законсервировалась в этом состоянии. Она могла прожить лет до ста и выглядеть все так же. Только морщины становились все глубже, шаги неувереннее, седые волосы – все белее и реже, а взгляд – тускнее.

Кроме того, она постоянно чем-то болела, правда, молча. Зоя Мироновна смотрела на ковыляющую по лестнице Ревекку и говорила, что «она еще всех нас переживет, таких ни за что в гроб не загонишь». Сама она примерно ровесница Ревекки, для нее это, наверное, тоже шок. Скорее бы уж мог умереть Виктор Палыч, старый алкоголик. Три месяца назад он так напился, что не дошел до дома и проспал всю ночь на газоне. К сожалению, это было летом, он даже не простудился, о чем Зоя потом долго и громко сокрушалась.

А неделю назад я зашел на кухню, так они там сидят вдвоем, как лучшие друзья и обсуждают способы отравить нашу пятую соседку – слепую, хромую, восьмидесятилетнюю старуху, отцу которой, кажется, принадлежал весь этот дом, хотя это вряд ли, и у которой уж точно никого нет, к ней бегают девчонки из собеса, прибили ручку к стенке над ванной, чтобы старушка не ебнулась. Говорили, что она хочет комнату какой-то фирме завещать в обмен на телевизор. А сама она из комнаты почти не выходит, я ее ни разу не видел, даже не знаю, как ее зовут.

Вообще это все, конечно, хреново. Я живу себе спокойно в своей уютной комнатке с пальмой и синим постельным бельем, надо только купить электрический чайник или кофеварку, как вдруг эта квартирная проблема впрыгивает в мою голову, и выясняется, что мне, оказывается, нравилась эта занудная сухонькая еврейка. Которую я даже в очереди в магазине в упор не видел, а мои соседи – потенциальные (а, может, уже и нет!) убийцы. Если я сейчас подумаю, что это они могли что-то с Ревеккой сделать, нет, лучше сразу встать и пойти… в библиотеку. Точно, в Ленинку. Или телек посмотреть?

Глава 2

Татьяна Дмитриевна Брыкина вышла из вагона метро на станции «Ясенево». Она сделала все, что смогла. Взяла отгул, съездила в эту вшивую коммуналку, теперь можно и домой: пообедать, отдохнуть, пока не придет с работы Коля. Лева – не беглый каторжник. Найдут.

Около метро она купила журнал «Деньги» и пошла в свою отремонтированную квартиру в желтой башне, где в холодильнике стоял суп и жаркое, а в гостиной сидела дочь и смотрела видик, вместо того, чтобы делать уроки.

– Так-так. Ничего не ешь, ничего не учишь. Очень зрело.

– Мам?! Я что ты тут делаешь?

– С работы отпросилась.

– Чтобы посмотреть, как я уроки делаю?

Татьяна сжала губы и покачала головой.

– Как с ребенком разговариваю. Ты обедала?

– Я бутерброд съела. И помидор.

– Ясно. А в стакане что?

– Кола. Хочешь?

– Нет. Ты хоть ящик выключи, раз уж со мной разговариваешь. Ну спасибо. Знаешь, я думаю, пора тебя с довольствия снимать.

– Чего?

– Ну, не буду я больше тебе готовить. Коле буду, а тебе нет, раз ты фигуру бережешь.

– У меня хорошая фигура.

– Согласна. Ладно, собирай все это и иди к себе в комнату, мне стол нужен.

Анна знала, что матери не нужен ни стол, ни ее общество, просто Татьяна сама не хотела идти в свою спальню, ее место было только в гостиной, в центре квартиры.

Татьяна сидела на кухне и с удовольствием ела суп. Дверь открылась, и вошла Анна.

– Мам, я налью себе?

– Почему бы и нет? – один ноль в ее пользу.

– Мам, а почему ты с работы ушла? Ты что, себя плохо чувствуешь?

– Спасибо за заботу. Нет, со мной все в порядке. Знаешь, сегодня умерла твоя тетя.

Анна поперхнулась.

– Откуда у меня взялась тетя?

– Тетя Рива, сестра твоего отца. Не прикидывайся, ты должна ее помнить.

– А, эта. Она какая-то очень старая была, да?

– Она старше папы на двадцать лет ровно. Ей всего-то шестьдесят было.

– ??

– Конечно, тебе что шестьдесят, что сто. У нее был сердечный приступ.

– Ну и что?

– Ничего. Мне позвонили из милиции, искали твоего отца.

– Как они тебя нашли?

– По Ревеккиной записной книжке. Я там еще у нее под старой фамилией. Она все записывала: и домашний и рабочий, хоть ни разу не позвонила.

– А ты знаешь, где он?

– Нет, после развода он только раз приезжал в Москву из какой-то глуши. Как раз я замуж вышла, и мы с Колей съезжались, помнишь? Вот он и приезжал, мы его из той, старой квартиры выписали и прописали к Ревекке.

– Зачем? – насторожилась Анна. Она не помнила уже, была ли она действительно расстроена внезапным исчезновением отца из ее поля зрения, во всяком случае, к Николаю Семеновичу – Коле, она относилась довольно спокойно. Но во всем том, что рассказала сейчас мать, ей на мгновение померещился коварный заговор против родного отца. Лишили дочери, выселили из квартиры, выпихнули из Москвы вообще, а теперь еще и сестра умерла…

– Ты дурочкой прикидываешься или правда ничего не помнишь?! Где мы жили, помнишь? Двухкомнатная хрущоба с бабушкой. Кто все время ныл, что ей собственная комната нужна, потому что она, видите ли, уже взрослая? Теперь у твоего отца комната на Остоженке, комната, кстати, как две твоих, у нас – эта квартира, и все счастливы. – Неожиданно эмоционально высказалась Татьяна.

Анне стало стыдно. Сколько она себя помнила, так заканчивались все ее разговоры с матерью: ей становилось стыдно даже за те слова, которые она не сказала. Анну раздражало, что мать УЖ СЛИШКОМ МНОГО понимает. Ничто не проскочит мимо нее, каждое слово, каждый жест будет ею пойман и, что самое обидное, ВЕРНО истолкован. Не поднимая головы, Анна встала, вымыла свою тарелку, налила в стакан «Кока-Колу» из холодильника и ушла в свою комнату.

Там она сразу почувствовала себя лучше. Встала в дверях и с удовольствием осмотрелась. Двухъярусная кровать с толстым пуховым одеялом, письменный стол с вертящимся креслом, еще одно «дутое» кресло в углу, музцентр, небрежно разбросанные кассеты и компакты, пара книжных полок и постер на стене (афиша к фильму «Мой личный штат Айдахо» с Киану Ривзом) и еще много всяких прикольных фишек: фотки с прошлого Нового года, лист ватмана, расписанный ее прежними одноклассниками, когда она переезжала, шарж на саму Анну и ее лучшую подругу Аню Сыч, сделанный на Арбате.

Были еще какие-то смешные объявы, значки из разных городов и фотографии из Лондона, где они с матерью были прошлым летом. Классная комната. Никто не знал, сколько месяцев упорного труда потребовалось Анне, чтобы создать подобное совершенство, в которое не стыдно пригласить гостей. К сожалению, пока кроме самой Анны и ее лучшей подруги Ани Сыч, никто эту красоту не видел. Анна взяла ручку, тетрадку и книжку и залезла наверх, на второй ярус своей кровати писать сочинение.

Вечером пришел с работы Николай Семенович, сорокалетний усталый мужчина с печальными глазами. Месяц назад убежала его собака – замечательный и умный шотландский сеттер Баадер-Майнхофф или просто Бадди. Татьяне больше нравились кошки, а Анну с детства не приучили к домашним животным, поэтому Николай Семенович горевал в одиночестве и молча, не желая надоедать окружающим.

Николай Семенович вообще говорил мало. И ел мало, пил только в гостях, когда не надо было вести машину, да и тогда лишь пригубливал, спал мало, вообще ему не очень многого было надо от жизни. Он работал экспертом в Центробанке, у него была прекрасная жена и вежливая девочка, к которой он ходил в школу на родительские собрания. Своих детей у него не было, поэтому он так привязывался к собакам, хотя совершенно не умел с ними обращаться. Бадди вечно куда-то убегал и не слушался никаких команд.

За ужином предки говорили о политике. Во всяком случае, это звучало как политика. Анна такие разговоры не понимала. В них была какая-то нервозность, даже паника. Анна же за свою страну была совершенно спокойна. Не то чтобы она была патриоткой: кто был пионером, это слово на дух не переносит, но ей очень нравилось то, что происходит сейчас в России, а точнее в Москве. Одно она знала хорошо: раньше ей приходилось играть в «жизнь как у людей», в жизнь, подсмотренную в кино, а теперь хоть эта игра стала реальностью. Анна смутно помнила, как лет пять назад покупала вонючую «Пепси-Колу» и переливала ее в фирменную баночку, специально вымытую, которую потом опять надо было мыть (какой бред!) и делала незамысловатый бутерброд с котлетой и двумя кусками хлеба, полагая, что он похож на гамбургер. Потом вообще ничего не было, только карточки и гумпомощь, еще было два классных путча, зато теперь есть «Макдональдс» и реклама коки по телеку.

И это закономерно полагала Анна. Мы (наш народ и правительство) достаточно потрудились, все стало хорошо, как сейчас. Так зачем волноваться, решать судьбу страны на кухне. Назад вернуться уже невозможно, а хуже, чем было, уже не будет. Надо жить и работать. А если не нравится здесь – уезжайте на Запад, теперь с этим нет проблем. Ну предположим, Коля еще что-то понимает – в экономике хотя бы. А мать-то, мать куда лезет? Ничего кроме своих цветочков не видит, а туда же: коммунисты, Жириновский, кризис экономической программы… Теперь вот о войне заговорила. Она в газете прочитала. Какая еще война? Какой Кавказ? Сейчас XX век. Есть «длинный и круглый стол переговоров». Да если и будет, нас все равно ничто не победит.

Пусть лучше подумают о том, что пора компьютер купить. Анне надоело сдавать свои сочинения (которые в ее школе называли «курсовые» и «рефераты») написанные от руки в тетрадке, как маленькой.

Зазвонил телефон.

– Ань, возьми трубку.

Анна поморщилась. Она не любила, когда ее называли Аней, Анькой или Нюшей, только полное имя казалось ей более-менее благозвучным.

– Да-а, здравствуйте, – немного в нос протянула она.

– Добрый вечер, – ответила ей трубка мужским голосом, – Татьяну Дмитриевну будьте добры.

Анна показала на мать пальцем. Татьяна замахала руками.

– А кто ее спрашивает?

– М-м. А это кто?

– Ее дочь.

– М-м. Анна? Анна, я твой папа.

Глава 3

Еще днем, трясясь сначала в Тумской, а потом во Владимирской электричке, да еще с пересадкой в Петушках, Лев Борисович Нойман, реставратор и искусствовед, чувствовал, что вся затея какая-то гнилая.

Два дня назад пришло письмо от сестры – странное, не похожее на все предыдущие, жалостливое письмо. Ничего конкретного, просто через каждые две строчки: приезжай, да приезжай, приезжай, пожалуйста. Лев Борисович совсем не хотел ехать в гости сестре.

Кроме писем Ревекки, его ничего не связывало с прежней московской жизнью, со временем он стал думать, что вообще живет в другой стране, и на каком-то другом междустрочном уровне убедил в этом Ревекку: он уехал далеко, за море, навсегда. И вдруг она одним махом решила свалить эту, как ему казалось, крепкую стену, и словно забыв об их негласном договоре, написать: «приезжай, соскучилась». Надо было, конечно, позвонить. Но Лев Борисович вдруг захотел сделать сестре что-нибудь приятное. Например, сесть в электричку днем, вечером уже быть в Москве, открыть дверь своим ключом, тихо раздеться, достать из сумки торт, всякую деревенскую снедь, которой у его здешней хозяйки забита кладовка, и зайти, как ни в чем ни бывало в Ривину комнату, где она, наверняка, сидит и проверяет чьи-нибудь сочинения или смотрит телевизор.

Так вот где-то между 83-м и 43-м километром он начал раскаиваться. Вообще-то Льву Борисовичу нравилось, искренне нравилось устраивать разные сюрпризы, но почему-то после них всегда оставался какой-то неприятный осадок, даже горечь во рту. Так, словно вечером напился с друзьями, пел песни, танцевал на столе, флиртовал с дамами и блевал на лестнице, а утром проснулся и понял, что друзья –просто знакомые, дамы – уродины, голова болит, и желудок бьется в конвульсиях. В молодости Лев Борисович плевал, конечно, на все похмелья и осадки, даже занятно было смотреть на мир сразу со всех сторон, но сейчас превыше всего он ценил свой душевный покой.

«Дурак я», – тоскливо думал Лев Борисович, – «зайду к ней, ляляля, Левушка, как я рада, а потом мне захочется уйти, а электрички уже не ходят». Лев Борисович даже хотел выскочить из поезда в Кусково, но почему-то продолжал свой путь, невозмутимо читая газету. Иногда он поступал вопреки велению чувств и разума, наверное, повинуясь желудку, который уже настроился на чай с тортом.

Москва Льву Борисовичу не понравилась, да он и не хотел, чтобы она ему понравилась. Пятнадцать лет он изучал Москву, любил ее и влюблялся все сильнее, старался дышать в одном с ней ритме, раствориться в ней, а потом враз оборвал эту связь, вырезал из себя Москву, словно огромную опухоль, и теперь, сидя в вагоне метро, стараясь не глядеть не пассажиров, снова чувствовал себя чужаком.

Выйдя из метро, купил бутылку «Трехгорного», сел на бордюр около памятника Энгельсу и быстро ее выпил. Что-то в голове сразу отключилось, какой-то неприятный звон утих, тогда он встал и спокойно пошел к Риве. Было около половины девятого.

Открыл дверь своим ключом, тихо разделся, достал из сумки торт, банку соленых грибов и банку варенья и вошел в комнату сестры.

– Кто вы такой?! – раздался сзади женский визг.

Лев Борисович неторопливо обернулся. Прямо посередине освещенного коридора стояла толстая тетка в голубом халате, плотно облегавшем ее фигуру, и обвиняюще смотрела на него. Почти одновременно открылись две противоположные двери, и из них высунулись неопределенные мужчины в спортивных костюмах.

Лев Борисович подумал, что самое лучшее сейчас молча уйти, оставив Риве самой разбираться с этими склочными соседями. Тем временем мужчины вышли из комнат, и все трое решительно направились в его сторону.

– Зоя Мироновна, это я, – неожиданно сказал кто-то голосом Льва Борисовича, причем слова эти помимо воли вылетели изо рта Льва Борисовича, и тут сам Лев Борисович вспомнил, что эта небесно-голубая баба действительно Зоя Мироновна, постаревшая и потяжелевшая.

– Кто «вы»? – Зоя Мироновна почувствовала какой-то подвох.

– Бог мой, Лев Борисович! – ахнул ее муж.

Так и получилось, что Льву Борисовичу пришлось позвонить Тане. Он бы не стал этого делать, но тогда ему бы пришлось сидеть в Ревеккиной комнате и переживать, а ему этого сейчас совсем не хотелось. Он вообще боялся заходить теперь в комнату, боялся включать свет, боялся прикасаться к ее вещам, поэтому нервно стал листать записную книжку в поисках нового Таниного телефона, который Ревекка ему как-то прислала, а он механически туда переписал.

Завтра предстояло звонить в милицию, потом в похоронное бюро, слава Богу, сестрица купила место на кладбище, вот только на каком? Она ему писала, что где-то должны лежать все распоряжения на этот счет. Таня обещала прийти на похороны. Получить свидетельство о смерти, выписать Риву в ЖЭКе из комнаты, снять все деньги с ее сберкнижки, чтобы оплатить похороны (а если не хватит?). Лев Борисович испытывал к сестре чувство необычайной благодарности за то, что она обо всем позаботилась заранее, но в комнату заходить все равно не стал, а пошел на Гоголя пить портвейн с какими-то мужиками.

«Хорошо, что моей сестрой была Ревекка, а моей женой – Таня». – после портвейна Лев Борисович пришел в благостное состояние духа. – «Хорошо, что родителями моими были Борис и Лия, а Саша был моим племянником. Хорошо, что прародителями нашими были Авраам и Сарра, а Анна была моей дочерью». Одной из вынужденных потерь решительного отъезда Льва Борисовича в … была та, что он лишился возможности смотреть, как растет его дочь. Нельзя сказать, чтобы он слишком страдал от этого. Он не был хорошим отцом. Он так и не научил ее ничему, никогда не вникал в ее детские проблемы, за все годы семейной жизни Татьяна использовала его как некое верховное божество, последнюю судебную инстанцию. «Вот и папа считает, что ты виновата». – говорила она маленькой заплаканной Ане, и Лев Борисович с серьезным видом соглашался: «Да, виновата», понятия не имея о чем речь. Наказание, обычно, на этом и заканчивалось. «Правда, Ане очень идет?» – спрашивала Татьяна, надевая на дочь новое платье, хотя Аня стояла и морщилась. «Очень» – соглашался Лев Борисович, и Аня ходила в этом платье, пока не вырастала из него, потому что «папе оно тоже нравилось».

Дочь занимала в его душе и мыслях лишь какое-то небольшое место, и когда оно освободилось, Лев Борисович, как королева Корнелия из какой-то пьесы Шекспира, заполнил его призраками Анны, не воспоминаниями, а как бы бесплотным ее образом, который растет, хорошо учится и становится все более похож на него самого.

– Мужик, а ты чем занимаешься?

– Что?

– Чем, грю, занимаешься? Че делаешь, в смысле?

– Я реставратор.

– Почтенно… будешь?

– Нет, спасибо. Я уже домой пойду.

– Ну давай.

Глава 4

Похороны назначили на понедельник в десять утра на Востряковском кладбище, как Лев Борисович потом вспомнил, рядом с Сашей и его отцом. В пятницу позвонила еще Лариса. К телефону подошел молодой человек – Юра, в ответ на просьбу позвать Ревеку Борисовну попросил подождать и позвал ее брата. Не стал ничего объяснять, просто постучал в дверь, сказал: «Вас там к телефону» и ушел. Лев Борисович вышел и взял трубку.

– Да, я вас слушаю.

– Але, кто это говорит? – голос Льву Борисовичу показался знакомым.

– Лев Борисович Нойман. А с кем я говорю можно узнать?

На том конце провода кто-то чем-то подавился.

– Лева, это ты?! С ума сойти, я думала, не уви… не услышу тебя больше. Я Лариса.

Ларочка. Конечно, она, бывшая подруга его бывшей жены, бывшая невеста его племянника (та еще невеста), бывшая его самого любовница. Лев Борисович вспомнил Ревеккины письма: Ларочка единственная из его друзей, кто время от времени заходил к Риве, поздравлял ее с днем рождения и Новым Годом. С чего бы?

– Я была у Ривы, знаешь, наверное. Забыла один журнал. Ты не попросишь ее посмотреть.

– Рива умерла, Лара.

– Нет, – выдохнула она.

– Да, к сожалению. Этой ночью. Кстати, в понедельник похороны. Не хочешь прийти? Поминок не будет, во всяком случае у меня. – Почему-то ему хотелось сказать Ларисе что-нибудь обидное и жесткое, даже грубое или просто рассмеяться и бросить трубку.

– Конечно, я приду. – пробормотала она. – На Востряковском, да? Во сколько?

– В десять, у входа.

– Хорошо. Хочешь, я кому-нибудь позвоню по старой книжке?

– Нет, спасибо. Таня уже всем позвонила.

Лариса буркнула «пока» и положила трубку. Лев Борисович постучал в Юрину дверь и попросил сигарету.

Все выходные соседи Льва Борисовича демонстративно не замечали, да и сам он делал вид, что находится в квартире исключительно по долгу службы. Хотя так действительно и было: он позвонил в монастырь и взял две недели отпуска за свой счет. Он решил, что похоронит Ревекку, оформит все документы, а потом сдаст комнату и вернется в …

Лев Борисович в девять утра с четырьмя розочками стоял около морга. Он ждал ритуальный автобус и тело сестры. Неподалеку стояли люди, видимо тоже ждали свой труп, некоторые плакали. Лев Борисович подумал, что сколько бы человек не набирался жизненного опыта, он все равно теряется перед лицом смерти. Сам он не был исключением: специально пришел один к самому моргу, чтобы попрощаться с сестрой и чувствовал себя сейчас совершенно по-дурацки. Другие скорбящие с презрением поглядывали на него и на его жалкие розочки. Наконец приехал автобус, Льва Борисовича пригласили в небольшой ангарчик, куда четыре мрачных мужика вынесли открытый гроб… Лев Борисович взглянул на желтый острый нос того, что лежало внутри, и подумал: «Это не моя сестра». И сразу стало легче, все неприятные чувства пропали, осталось только четкое сознание того, что он теперь должен делать. Отвезти гроб на кладбище, где уже должны собраться какие-то люди, дождаться, пока закопают могилу, заплатить, кому следует, а весной поставить скромный памятник с именем и датами. Временами приезжать и класть цветочки. Ей Саше.

– Закрывайте, поехали. – сказал Лев Борисович.

Они опоздали на полчаса, так что все, кто хотел, успели прийти. Явилась Таня, одна без мужа и без Анны, пришла Лариса – Лев Борисович сразу ее узнал, все такая же худая и угловатая в плохо сидящей модной одежде. Пришел мужчина в коричневом костюме и синем галстуке – из школы. Еще какие-то дамы – Ревеккины приятельницы и один пожилой мужчина в черном – этого Лев Борисович не знал.

Дальше все было очень смутно: нестройное шествие по прямым дорожкам кладбища до ямы, все подходили, прощались с сестрой, Лев Борисович стоял в стороне и даже не смотрел на них. В глазах стояли слезы, и сквозь них окружающий мир казался пульсирующим серым месивом.

Вдруг сбоку мелькнуло что-то неожиданно яркое. Лев Борисович моргнул и посмотрел в ту сторону. И четь не подпрыгнул: посреди этого уродливого кладбища стояла девушка в удивительно красивом платье. Лев Борисович подумал, что уже давно не видел ничего прекраснее: платье было длинным и облегающим, нежно желтого цвета, на котором располагались невиданные экзотические цветы. Над платьем были темные волосы и черные очки. Девушка показалась Льву Борисовичу Королевой Фей, вышедшей поприветствовать своих подданных. Наверное, девушка заметила его взгляд, потому что опустила голову и медленно пошла в сторону выхода с кладбища. Кто-то толкнул Льва Борисовича под локоть.

Он увидел, что могила закопана, обложена цветами и венками, а все отошли и теперь смотрят на него. Подошел старик в черном, положил Льву Борисовичу руку на плечо и сказал: «Держитесь». Лев Борисович вспомнил, что еще сжимает в руке розы. Он подошел к могиле, положил их в общую кучу, потом поднял голову и снова оглядел кладбище. Девушки уже не было. Ревеккины подруги приготовили какую-то закуску и предполагали всем скинуться, купить водки, и поехать к одной из них посидеть: помянуть Ревекку. Старичок и Лариса согласилась, Тане и мужику из школы надо было возвращаться на работу, и все опять уставились на Льва Борисовича.

– Не-е, нет. Я не могу, к сожалению. – наконец голос обрел необходимую твердость. – Мне надо возвращаться в монастырь. Сегодня обязательно. Если сейчас поеду, то успею еще до конца рабочего дня.

Да, соврал, так соврал! Мог бы еще сказать, что ему надо срочно на операцию ложиться. С одной стороны, Льву Борисовичу хотелось посидеть с ними, потому что ему сейчас было плохо, очень плохо, он был обыкновенным человеком и нуждался в поддержке. Немногочисленные поминки, на которых Лев Борисович присутствовал, обычно начинались «за упокой», а кончались «за здравие»: наевшиеся пьяные дамы обсуждали кулинарные рецепты и вопросы воспитания детей, мужчины спорили и пытались флиртовать с дамами, а дети ползали под столом в аккуратных костюмчиках. После поминок Лев Борисович уходил с радостным чувством, что жизнь продолжается, а смерть – не страшна. Он словно не позволял себе ощутить глубину утраты, будто бы на большой скорости пронесся сквозь смерть отца и смерть Саши. Лев Борисович все время думал о себе и про себя. Думал и анализировал, а потом снова анализировал. У него все было под контролем.

Но сейчас Лев Борисович понимал, что вроде как созрел для настоящей глубокой скорби. Конечно, ему плохо, но ему и должно быть плохо, потому что умерла его сестра, которая много лет заменяла ему мать (та умерла, когда Леве было пять лет, а Риве – двадцать пять), и он должен пережить эту смерть, осознать ее до конца, его сестра заслуживает того, чтобы он, взрослый человек, так многим ей обязанный, думал о ней и оплакивал ее. Поэтому он быстро со всеми попрощался, вышел на дорогу и поймал машину в центр.

Лев Борисович сидел на заднем сиденье и смотрел в окно. Картинка снова расфокусировалась, дома и люди сливались в серо-коричневые линии. И опять боковым зрением он уловил что-то непривычно яркое. Лев Борисович прильнул к окну: конечно, она, эта девушка. Идет к метро от автобусной остановки. Когда машина поравнялась с ней, Лев Борисович сказал водителю:

– Остановитесь на минуточку, – и вышел.

– Простите, девушка, подождите.

– Я вас слушаю.

– Вы были сегодня на кладбище?

– И что?

– Простите, я только хотел сказать, что видел вас там.

– И что, я вам испортила настроение?

– Нет, совсем наоборот… на вас приятно смотреть. Вам в центр?

– На работу.

– Хотите, я вас подброшу?

– Вот просто так и подбросите? Высадите, где я скажу и попрощаетесь?

– Если вы так хотите.

– Вы сумасшедший, да?

Самое разумное сказать «да».

– Так я вас подвезу?

– М-м. Почему нет?

– Тогда поехали.

Они долго сидели молча, глядя в разные окна и случали какую-то радиостанцию. Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла, вертится быстрей земля… – вертелось в голове у Льва Борисовича.

– Что это за цветок? – спросил он, деликатно тыча пальцем в грудь девушки.

– Пассифлор. – ответили ему темные стекла очков. – Самый красивый цветок в Японии.

Ла-лала-лала-лала, вертится быстрей земля. Льву Борисовичу казалось, что он улетает на другую планету.

– Как вас зовут? – спросила вдруг девушка.

– Лев. Нойман Лев Борисович. А вас?

Она протянула ему визитную карточку.

– Мария В. Паюсова. Галлерея «Sovart» «Соварт» «Сов-арт». Крымский вал, 10. Да мы почти приехали. Можно я ее себе оставлю?

– Нет. Нет, я их только по работе раздаю. Смотрите: тут я пишу домашний телефон и свое имя «Маша Паюсова». Сможете не потерять?

– Еще бы! Давайте и я вам свой телефон напишу.

– Я не буду вам звонить.

– А когда вас можно застать?

– Звоните вечером. Часов с девяти. Эй! – окликнула она водителя. – Вот здесь остановите. Около телефонной будки. Спасибо. Ну все, пока.

Она молниеносно выскочила из машины и со стуком захлопнула дверцу.

– Теперь куда? – ухмыляясь, спросил водитель.

Лев Борисович задумался.

– Подождите еще минутку…

Он тоже вышел из машины и догнал девушку.

– Не могу я ждать до вечера. Поедемте ко мне.

– У меня же работа.

– ???

– Ладно, к черту работу, все равно опоздала.

Они опять сидели в машине.

– Так куда ехать? – мрачно спросил водитель.

– На Остоженку. Со стороны Кропоткинской, там я покажу, куда.

– Мужик, ты знаешь, сколько это будет стоить?

– Пятидесяти хватит?

– Семьдесят.

– Идет.

– На нового русского вы не похожи, – сказала Маша.

– Я и не новый русский. Я старый еврейский.

– А чем вы занимаетесь?

– Разным. Я художник.

Маша поскучнела.

Они пришли к нему в комнату и сразу занялись каким-то отчужденным, словно обязательным сексом. Потом Лев Борисович встал, надел джинсы и открыл купленную вчера бутылку вина. Льву Борисовичу недавно исполнилось сорок, и он очень хорошо выглядел, особенно в джинсах. Не растолстел и не обрюзг в отличие от многих друзей молодости – возможно, благодаря полуголодной жизни в провинции на нищенскую зарплату, где его основной рацион составляли картошка и капуста. Только его темные волосы уже успели изрядно поседеть, но Льву Борисовичу даже шло, создавало образ «заслуживающего доверия».

– Извините, будем пить прямо из бутылки. Не помню, где тут стаканы.

– Это что, не ваша комната?

– Теперь моя.

– Не понимаю.

– Здесь жила моя сестра. Я похоронил ее сегодня.

– А-а. Сестра.. сестра… – и тут она начала тихо смеяться.

– Что ж тут смешного?

– Ох, ничего, извините.

– А ты, оказывается, красивая. – пробормотал Лев Борисович, глядя в ее неожиданно голубые глаза.

– Хорошенькая. – поправила его Маша.

Они целовались, а потом опять занимались сексом, потом допили вино, а потом Маша ушла, пообещав, что они непременно увидятся, если, конечно, он ей позвонит. Лев Борисович обнял подушку и, улыбаясь, уснул.

Глава 5

Проснулся он в пять часов вечера, просто как-то сразу открыл глаза и почему-то рот. Вечернее солнце пыталось пробиться сквозь гобеленовые шторы. Лев Борисович встал и подошел к окну. Стекла были чистыми. Лев Борисович зевнул и потянул на себя балконную дверь. Дверь не поддавалась. Тут он увидел под ручкой блестящий желтый кружок замка. На столике лежала связка Ревеккиных ключей. Он сразу увидел нужный – такой же желтенький. Открыл замок (два оборота!!) и снова потянул за ручку.

Конечно, он помнил, что там нет балкона. Он даже помнил, при каких обстоятельствах тот обвалился. Дверь открывалась внутрь, и за ней не было ничего, даже крошечного карнизика. За годы бездействия дубовая дверь просела, и Лев Борисович с трудом дотолкал ее до стены, оставив на паркете некрасивый полукруг. Закурил, прислонившись к косяку. Льву Борисовичу, да и не только ему, всегда нравился этот вид из окна: на переднем плане – церковь Илии Обыденного, окруженная верхушками трех деревьев, внизу – крыша двухэтажного дома, слева – дом, справа – желтый дом, за ним повыше – красный, потом невидимая река, а за ней: большой серый дом, две башни с золотыми куполами – это слева, а справа – две заводские трубы, а совсем вдалеке, как лошадка на картине «Девочка на шаре» – высотка.

Тут Лев Борисович почувствовал беспокойство, причиной которого был голод. Снял со стула плащ, достал бумажник и пересчитал оставшиеся деньги. Он не был богат: все его сегодняшние фокусы с такси были субсидированы покойной сестрой. Того, что лежало на ее книжке, хватило на оплату всех ритуальных услуг и еще на месяц где-то умеренной жизни оставалось. Ограбила она кого-то что ли? Лев Борисович удовлетворенно вздохнул, сел в кресло, закрыл на минуту глаза, потом открыл и с интересом осмотрел комнату.

Давным-давно она принадлежала Сашиному отцу, Андрею Сергеевичу, Дюсе. От него остались только два говеных шкафа с книгами. Потом здесь поселились два славных мужа – Лев и Александр. В то время из мебели можно было отчетливо опознать лишь диван, тахту наверху и два кресла, все остальное было завалено мольбертами, рулонами ватмана и холстами, пол и стены были заляпаны краской и раздавленной пастелью, со всех ручек и крючков свисали грязные тряпки и полотенца, одежда была просто свалена в углу. Как-то Саша напился и заснул под ней, а его целый день искали по какому-то важному делу.

Когда Лев Борисович стал чаще бывать у жены и дочери, а Саша получил в подвале студию и стал вести там кружки для детей и всех желающих, комната снова приобрела жилой вид, тем более, что там поселилась Ревекка. Но тогда это все равно была Сашина комната, мать обживала только крошечный закуток у лестницы. Теперь же Лев Борисович с удивлением оглядывался, словно открывая в своей сестре совсем другого, не замеченного им раньше человека.

В комнате было чисто и просторно: все старое и ненужное, видимо, было отнесено наверх, Ревекка и десять лет назад боялась хлипкой деревянной лестницы и никогда туда не поднималась. Осталась только функциональная мебель: диван, кресла, шкаф. При всей своей бедности и неприхотливости, Ревекка была себе на уме. На столе как-то удачно лежали несколько импортных ярких карандашей и пепельница «Ротманс», хотя сама сестра не курила. Около кровати живописно разместились две баночки «Пондз» (проверил: пустые), из буфета выглядывала бутылка «Мартеля» (проверил: почти полная). На свободной стене висели три картины: две Сашины и одна Льва.

Тут Лев Борисович отвернулся и увидел старый телевизор и новый видеомагнитофон. Он опять вспомнил Ревеккино письмо. Оно должно лежать в сумке, а сумка стояла на столе. Так и есть, вот оно, даже конверт с какими-то зайцами. Лев Борисович сунул письмо в карман, надел свитер и кроссовки и пошел в рюмочную на Ленинку, которую очень хорошо помнил и любил. Рюмочная, оказалось, уже успела превратиться в магазин, «Пент» – во что-то заграничное, поэтому Лев Борисович из последних сил, как дурак, поплелся на Арбат есть шаурму под вопли слабогрудой девицы из динамика. Потом он пил пиво, ходил туда-сюда в надежде встретить кого-нибудь из знакомых, но встретил соседа Юру. Тот выходил из цветочного магазина.

– Здравствуйте. Приятный вечерок.

– Не то слово. Выпьете со мной пива?

– С удовольствием. Я домой иду, так что не тороплюсь.

Они купили по бутылке «Тверского темного» и сели на пластмассовые стулья.

– А есть хотите?

– Нет, спасибо. Но вы ешьте, ешьте.

– И я не хочу. А вы цветы любите?

– Не очень. У меня стоит пальма. Она не завяла по недоразумению. А вы любите?

– Нет. Это я… про цветочный магазин хотел спросить.

– А, это. Подруге на день рождения подарок купил. Вот, смотрите.

Юра достал из рюкзака пакет, а из пакета – что-то коричневое.

– Можно?

Это оказалась игрушечная голова.

– А на Новый год вы ей руку подарите или .. ногу?

– Нет. Ха-ха. Вот сюда льешь воду, и растет травка. Очень модно.

– Ясно.

– А вы надолго здесь останетесь?

– Нет, – неуверенно ответил Лев Борисович, – вот сдам комнату и уеду.

– Тогда вам сейчас уже нужно звонить по агентствам. Такую комнату – проблема сдать. Ни лифта, ни мусоропровода. Балкона, кстати, тоже нет. Кроме того, она не приватизирована. Это тоже проблема.

– Откуда вы все знаете?

– У нас вся квартира не приватизирована. Когда живешь в коммуналке, хочешь– не хочешь, а жилищный кодекс прочтешь.

– А вы комнату снимаете?

– Нет. Я типа наследство получил. Бабушка меня в последний момент прописала. Два года назад. Вот, решил, что лишний гимор не помешает. Лучше б клетку в Бутово, но свою.

Лев Борисович с трудом следил за телеграфными фразами своего нового знакомого.

– Все настолько плохо?

Юра пожал плечами.

– Безмазово. Я даже жениться не смог.

Причем тут женитьба, Лев Борисович не понял.

– Кстати, вас как зовут? – спросил Юра. – Память на имена никакая.

– Лев.

– Юра. Двинем что ли домой?

В прихожей они разделись, и Юра сказал:

– А хотите, приглашаю вас в гости. У меня есть «Финляндия Кранберри».

– Что это?

– Клюковка. И колбаса.

Лев Борисович подумал, что не стоит прямо сейчас звонить Маше, чтобы в первый же день не надоесть.

– Конечно, с удовольствием.

– Вот эта моя комната.

Юра включил свет.

– Хорошо у вас, – сказал Лев Борисович и подошел к эркеру. Из окна был виден двор с помойкой и соседний салатовый дом.

– Садитесь в кресло, – благородно предложил Юра, открывая холодильник.

– Это удобно, что у вас холодильник в комнате.

У самого Льва Борисовича холодильник стоял в коридоре рядом с холодильником Виктора Палыча.

– И телефон, – на столе лежала трубка радиотелефона. – Только когда я говорю, у всех соседей первая программа вырубается. Сэнкс год, они еще не въехали, от чего это.

– А от чего?

– Радиотелефон и первая программа тэвэ на одной частоте работают. Ну вот: колбаса в тарелке, водка в рюмках. За знакомство?

– За соседство, я бы сказал.

Они выпили. Лев Борисович проглотил слюну.

– Дерьмо водочка, – согласился Юра, – Очень сладкая.

– Пойдет, – Лев Борисович почувствовал желание тоже говорить односложно.

Выпили еще. И еще. Закурили.

– А чем вы занимаетесь? – Лев Борисович с уважением поглядел на компьютер.

– Перевожу. Какие-то боевики бесконечные. Хоть не любовные романы. Еще учу одного урода писать сочинения.

– А сами пишите?

– Что, сочинения?

– Нет. Стихи, прозу, что-нибудь?

– С чего вы взяли?

– Не могу объяснить. Просто мне кажется, что в вас должно быть что-то еще… не только ради денег, а что-то серьезное. Вы из тех, кто может творить.

Юра опешил. Лев Борисович запил свой монолог водкой и с шумом втянул воздух.

– Насчет творить это вы загнули, – смущаясь протянул Юра. – Я пишу. Прозу. Точнее я все время сочинял стихи, но они какие-то… никакие были. Но всем, конечно, нравились. Еще бы им не понравились. Рифма, смысл какой, – Юра выпил. – В итоге – неплохая песня на три аккорда. А сейчас мне хочется что-то высказать, что-то сделать, только без толку все.

– Но вы пишите?

– Пытаюсь.

– Так что же без толку?

– Трудно сказать. Мне кажется, я отстал со своими порывами лет так на сто. Какая там современность? Я вообще не понимаю, что такое XX век. Откуда они такие взялись? Что им надо? Вот прошлый век. Я их понимаю. Я им сочувствую. Байрон, Жюльен Сорель, Дама с камелиями и собачками. А в России: Чацкий, потом Онегин, Печорин, Рудин, Лаврецкий, и наконец, Базаров и Лиза Бахарева, которой уже некуда. С другой стороны – Лопухов и Рахметов. Все понятно. «Кто виноват» сменяется «Что делать». А Герцен. Я прочитал почти все труды Герцена. Лирику Огарева прочитал, письма. Мне смешны их шутки. Я бы поехал в Сибирь освобождать Чернышевского. Бомбу в царя я бы, правда, кидать не стал. Вот с этого момента меня уже начинает поташнивать, с народовольцев этих. Вы замечали, что это просто страшно: изучать историю. Как детектив читать, когда ты знаешь, кто убийца, а герои еще нет. И делают глупость за глупостью. Так и хочется им крикнуть, рассказать, что они натворили своей историей. Наш век – это просто плевок в рожу.

Лев Борисович испуганно поднес руку к лицу.

– Кому?

– Да мне, хотя бы. Две мировые войны. Полеты в космос. Психоанализ. Ложь, секс и видео. Что я могу сказать этим людям?

– А про следующий век вы что думаете? – задумчиво спросил Лев Борисович.

– Боюсь, я в него совсем не впишусь, – грустно ответил Юра. – Мне снова кажется, что я живу в детективе, в котором знаю концовку. Только другие ее пока не знают.

– Вы не выглядите старомодным.

– Вы меня не поняли. Я современен, я тоже все знаю. Меня нельзя ничем увлечь, я абсолютно пуст внутри. У меня нет ни капли таланта..

Они еще выпили. За талант. Лев Борисович поспешил сменить тему.

– Я завтра уеду, скорее всего. Обратно в монастырь.

– А комната?

– На пару дней. Оформлю отпуск, возьму кое-какие вещи и вернусь. Буду заниматься квартирным вопросом.

– Вы так не хотите жить в Москве? Подождали бы еще немного, соседний дом уже расселили. Фирма одна, дали всем квартиры в зеленой зоне.

– Мне не нужна квартира в зеленой зоне, я живу в деревне. Честно говоря, я очень привязан к этой квартире, в ней прошли лучшие годы моей жизни. Мы только приехали в Москву, мне дали общежитие, а Саша жил здесь с отцом.

– Саша?

– Мой племянник. Мы с ним были ровесниками, обоим по восемнадцать.

– А откуда вы приехали?

– Из-под Львова. У меня там уже никого не осталось, Рива, как отца похоронила, так тоже сюда переехала.

– Ревекка мать Саши?

– Да… мать. Саша погиб семь лет назад. Это ее сильно подкосило. Она и меня воспитала, но… Знаете у нас в семье были странные отношения. Ревекка была вроде как мать, а отец мой – он и отец, но по возрасту годился мне в дедушки. Я так и не знал до конца, как к нему относиться, даже как его называть. В мыслях все время сбивался на имя-отчество.

Лев Борисович замолчал. Юра резал колбасу кружочками и не успокоился, пока не порезал весь кусок. Потом налил водку в рюмки.

– Вы сюда учиться приехали?

– Да, Суриковку закончил.

Разговор сдох. Лев Борисович посмотрел на часы.

– Половина первого.

«Уходи же, ну уходи», – подумал Юра. Минут через десять должен был начаться «Ночной портье» по телевизору. Мысленно Юра уже простился со Львом Борисовичем, пожелал ему спокойной ночи и счастливо доехать, а теперь приветствовал Дирка Богарта и Шарлотту Ремплинг.

– Пойду я спать, а то просплю семичасовую электричку.

– Конечно. Заходите еще, когда вернетесь.

– Непременно. Спокойной ночи.

– Спасибо за компанию. Приятно было познакомится.

Юра

Я бы еще извлек из мозгов несколько вежливых фраз, но он уже ушел, тогда я слил остатки водки в стакан, разбавил апельсиновым соком, кинул лед, взял подушку, лег на диван, как был в ботинках, и включил телевизор.

Нравится мне этот фильм. Вообще-то я люблю простые фильмы с незатейливым юмором, типа, «День Сурка» (О, «День Сурка!») или те, где много крови, только не вестерны, но тут что-то есть. Воспоминания молодости? Такая страсть. Такая женщина. И фашисты забавные. Завтра я обедаю с Марой и подарю ей эту фигню из цветочного. Странно, такая тусовочная девушка, а про свой бездник ни слова. Моя невеста была готова полгорода пригласить на всю ночь танцевать. Или что-нибудь выкинуть. В прошлом году мы с ней отправились в казино, где-то на ВДНХ, выиграли двести грин, потом все просадили и пошли домой пешком. А по дороге залезли в фонтан на Пушке, чтобы выловить оттуда деньги и словить тачку. Пришли домой, и я сразу уснул, а она до утра где-то мельтешила и потом на меня страшно обиделась.

Все-таки жизнь прекрасна. С тех пор, как мы расстались, я почти свое свободное время провожу на диване с включенным телевизором. А Мара очень красивая. Таких даже в телевизоре нет. Я люблю ее, я всегда ее любил, с тех пор как увидел. Я и сейчас счастлив от того, что она просто есть. Правда, в последнее время мне хочется, чтобы она стала моей. Или я опять все испорчу?

В какой-то момент я, наверное, заснул, потому что мне приснилось, что огромный негр в пурпурной шелковой пижаме уверяет меня, что он мой брат и зовут его Саша, а потом мы с ним куда-то едем и ищем фамильные сокровища, а нас преследуют нацисты. Проснулся я, когда мы с черным братцем закапывали чей-то труп в окрестностях Амстердама.

Настроение у меня было как раз для работы. Я перевел начерно главу (вначале я пишу что-то на бумаге, а потом красиво и осмысленно набиваю это в «кипятильник»). Еще неделя, и перевод можно сдавать. Потом выпил растворимого кофе на кухне.

– Этот уехал? – как бы между делом спросила Зоя, которая варила там кашу.

– Почему?

– Дверь заперта, плаща нет.

– А я откуда знаю?

– Видела вчера, вместе пришли. Пьяные.

Все, замечен в сотрудничестве с врагом.

– Уехал. (Театральная пауза). Но вернется через пару дней. С работы уволится и вернется.

Зоя хрюкнула и пошла класть масло обратно в Ревеккин холодильник.

Детский сад какой-то. Я вернулся в комнату, открыл ящик стола и достал белую папку. Два моих рассказа и несколько, как я думаю, удачных стихотворений. Что я вчера ему нес? Что я плохой писатель, потому что устарел, еще не родившись? Современная мысль и форма от меня безнадежно ускользают – по мне, так современное искусство настолько стремится быть в авангарде… в авангарде всего, что совершенно утратило связь с реальностью. Кино создается из кино, книги из книг, картины из картин. В любой рецензии можно прочесть: «Финал произведения отсылает нас к.. начало к…, которое, в свою очередь, отсылает нас к…». И еще раз отсылает. Так и едешь со всеми пересадками. Книга – это путешествие, а писатель… а писатель – пилигрим, пролагающий путь другим. Может, я просто боюсь отправиться в это странствие, боюсь, что потеряюсь на первой же развилке?

С этой свежей мыслью я убрал папку в стол и сел печатать то, что уже перевел. Зрение у меня минус три, но по жизни я очки не ношу, только, когда работаю. К полудню я закончил, выключил махину, побрился, почистил зубы, надел чистую толстовку и позвонил Маре на работу. Она работает секретарем какого-то завотдела «Московской Правды», и у нее есть перерыв на обед.

– Добрый день. Мара Алексеевна?

– Я слушаю.

– Это Юрий Викторович. Мне было назначено.

– Юрка! Куда ты меня поведешь?

Фразочка прямо как из кино. Прижав трубку к плечу, я достал из заднего кармана деньги и пересчитал. Выходил «Макдональдс». Я начал считать еще раз.

– А хочешь, пойдем в столовую «М-К»? – предложила Мара.

– Это где?

– Да здесь же, в нашем здании. Там хорошо кормят и недорого. А потом что-нибудь придумаем. Я на пару часов отпрошусь.

– А тебе ничего не будет?

– Не-а, тут девчонка меня заменяет. Наш босс до сих пор толком не знает, как мы выглядим. Когда ты сможешь подъехать?

– Так. От Кропы до Девятьсот пятого… Где-то через полчаса.

– Давай тогда ровно в час. Подходи к главному входу, я спущусь к охранникам с пропуском. Окэ?

– Окэ. До встречи.

Мара первая повесила трубку.

Я надел куртку, ботинки и побежал вниз по лестнице. Я решил пешком идти до «Боровицкой», чтобы поменьше ехать на метро. Я шел по Волхонке и радовался, что живу именно здесь, рядом с Пушкинским музеем. Я, можно сказать, вырос в Пушкинском музее, у меня был абонемент почти на все курсы лекций с четвертого по девятый классы, я играл в здешнем драмкружке в пьесах, которые сочиняли здешние же одухотворенные девочки. Античный зал я вообще воспринимал, как свою резиденцию: я тут делал уроки, знакомился с разными людьми или просто думал. Почему-то эта любовь к Пушкинскому музею не распространилась на весь район. Я до сих пор знаю его не очень хорошо, и названия половины переулков для меня звучат дико. Например, Могильцевы переулки – где они вообще? Как там могут жить люди? Скорее всего, упыри.

В бассейне «Москва» возились рабочие. Мне было приятно, что с голограммой у них ничего не получилось. А мысли убегают, словно не хотят иметь со мной дела – все осень. Не люблю осень. Пусть Пушкин, Тютчев и Фет расписываются в своей любви к этой старой деве, а меня осенью просто тошнит. Я вообще не умею страдать. А страдать беспричинно, просто от осеннего сплина (все умирает кругом, видите ли) – для меня невыносимо. Разум ждет зимы, тело скучает по лету, а душа мечтает о весне. Осенью я, вроде как, и не живу.

Хорошо, что Мара работает на «Девятьсот пятого». Там рядом Ваганьковское кладбище, и можно купить дешевые цветы. Мара уже стояла на проходной, когда я примчался туда с маленькой красной розой. Она улыбнулась.

– Я не слишком опоздал?

– Нет. Цветочек мне?

– Твоему шефу. Где эта твоя столовая?

– Пошли.

Черт. Кто придумал эту столовую?! Ты вначале платишь деньги, получаешь чек, а потом с этим чеком мучительно ищешь то, что заказал.

– Слушай, Мар, а что это «3.700»?

– Салат какой-нибудь. Ты заказывал салат?

– Уже не помню. Так: суп у меня есть, правда, почему-то рыбный…

– А ты какой хотел?

– Борщ.. Отбивная есть, оладьи.. хрен с ним с салатом, чего не хватает?

– Компота.

– Верно. «1.700». А у тебя все есть?

– Угу.

– Как ты так разобралась?

– А я просто сразу беру, что нравится, а на чек не смотрю.

Ну вот мы сели.

– Приходи ко мне сегодня вечером.

– С чего бы?

– Отметим твой день рождения.

Мара улыбнулась губами.

– Ты помнишь.

– У меня записано. Кстати, вот тебе подарок, – я достал из кармана эту несчастную голову. – Поливай ее, и вырастет травка.

– Какая?

– Зеленая.

– Спасибо. Очень мило.

Я смотрел то на Марины брови, то на ее кулон. Брови у нее очень красивые: черные, ровные и блестящие. Кулон тоже интересный – сделанный из тонких золотых прутиков слон с большим жемчужным глазом. Марины губы двигаются. Большие терракотовые губы, у моей мамы такого цвета кафель на кухне, мне очень нравится. Она ведь что-то говорит.

– … приехать сегодня не приеду. Ты же знаешь, как я далеко живу. Но на выходные у меня есть план.

– Какой план?

– Поехать на дачу. У меня есть ключ от домика в Кратово. Ты был в Кратово?

– Как-то раз в Жуковском.

– Я не поняла, ты согласен?

– Согласен? А, да, конечно. А сегодня ты не приедешь?

– И завтра не приеду. А вот в Кратово…

– На выходные. Взять вина и стихов диван?

– Хватит и раскладушки. Пошли отсюда. Вон, видишь, Отар Кушинашвили еду заказывает.

– Урод.

Я предложил Маре сходить на кладбище, но она отказалась. Тогда мы сели на 35-й троллейбус и целый час просто катались. Почти приехали в Сербор. Я люблю троллейбусы больше автобусов и трамваев. Садишься на высокое сиденье и едешь, как на омнибусе. Почему-то у троллейбусов самые интересные маршруты.

Глава 6

В понедельник, когда хоронили Ревекку, Анна, как обычно, пошла в школу. Школа находилась на «Калужской», потому что была не просто школа, а спец. То есть когда-то она была обычной средней, а потом ее разделили на четыре профиля: математический, гуманитарный, химико-биологический и физкультурный, и стали принимать учеников за плату.

Расклад в школе был такой: в матклассах учились ботаны, в физклассах – дауны, там любой урок можно было заменить баскетболом или дзюдо. В химклассах – какие-то больные, которые действительно хотели быть химиками, и только в гумклассах, классах «Г» – нормальные люди со здоровой психикой, которые получали нормальное образование, не слишком загружавшее мозги, разве что два языка: английский и французский. Обещали, что будет латынь для желающих.

Анна училась, конечно, в гумклассе. Ее мать наивно полагала, что девочка увлекается историей: войны там всякие, революции. Когда-то Анне нравилась античность. Она даже повесила вырванный из книжки портрет Александра Македонского над кроватью и разговаривала с ним перед сном, ласково называя Алекс. Потом ей смешно было и стыдно. Теперь она читала книжки: в меру пафосные, в меру прикольные. В рюкзаке у нее уже пару недель лежала «Имя Розы» Умберто Эко. Но ей нравилось учиться в этой школе. Здесь было все: хорошая компания и нормальные преподы.

У выхода из метро ее ждала Анька. Ее лучшая подруга. Анна вначале дергалась от нее, думала, почему у нее не может быть более спокойной подруги, но потом привыкла, тем более, что с Анькой всегда было весело.

– Привет, привет. Как ваше ничего? – радостно спросила та.

– Ничего.

– Ты френч сдала?

– Не-а.

– Что думаешь делать?

– У тебя спишу.

– Наглости полон рот. У меня неправильно. Я ж тупая.

– Тогда сама сделаю.. На перемене.

– На следующей перемене мы с Гуру идем пиво пить. Физру прогуляем.

Анна остановилась, достала сигарету и закурила.

– Посидим немного. Время есть.

– Ну ты даешь. – Анька уставилась на кончик сигареты. – Давно начала?

Анна помотала головой.

– Меня вот Гуру тоже все время подбивает. Он даже травку курит при мне.

– Это хорошо или плохо? – не поняла Анна.

Анька смутилась.

– Не знаю. Я, во всяком случае, травится не собираюсь.

– Можно затянуться? – через минуту попросила она.

– Докуривай. – Анна протянула ей сигарету.

Анька набрала полный рот дыма, потом смачно выдохнула его.

– Ты не взатяг куришь, – презрительно заметила Анна. – Отдай сигарету.

Первым уроком была химия. Химо был сам завуч. Они опоздали на пять минут.

– Та-ак, та-ак! – радостно завопил химо. – Сыч и Нойман. Как всегда. – Подлый класс хихикнул. – А мы тут уже пари заключаем, на сколько вы опоздаете.

– Извините, Дмитрий Петрович, автобуса долго не было. – Анька умела извиняться. Она словно сама целиком превращалась в жалостливое слово «простите».

– Еще раз опоздаете, будите учиться в коридоре. Садитесь.

Дмитрий Петрович увлекся пересказом биографии какого-то химического придурка, поэтому Анна смогла сделать домашку.

– Так ты идешь с нами пить пиво? – спросила на перемене Анька.

– А куда?

– На стройку. Никто не застукает.

– Пошли.

– А физра?

– Я сегодня не могу.

– Красная Армия пошла в атаку? – за спиной у Анны возник худосочный Гуру.

Анна поморщилась.

– Не твое дело.

– Гурик, привет! – Анька повисла у него на шее.

– Пошли, пока урок не начался, – мрачно сказала Анна.

– Летс гоу, – откликнулся Гуру.

Они купили пиво в ларьке, пошли на стройку и сели там на бетонную плиту, положив на нее рюкзаки. Гуру открыл пиво зажигалкой.

– Надо не забыть жвачку купить, – серьезно сказала Анька.

– А я на френч не иду, – лениво сообщил Гуру. – У меня стрелка в пол-одиннадцатого, а потом надо еще в одно место заскочить.

– Гуру, а когда мы к твоим друзьям поедем в наркологическую клинику? – с энтузиазмом спросила Анька.

– Съездим как-нибудь… У меня друзей там много лечится, – печально повернулся он к Анне. – А недавно похоронили одного.

Анька обняла его за плечи.

– Кстати, о похоронах, – задумчиво сказала Анна. – Сегодня вот хоронят мою тетю. Сердечный приступ, шестьдесят лет, совсем не старая.

Анька и Гуру целовались и ее не слушали. Анна закурила.

– Дай сигарету, – живо обернулся Гуру.

– Прикиньте. Тут предок мой объявился. Звонит типа и говорит: «Я типа твой папа».

– Подожди, твой отец же с вами живет.

– Это отчим. А отец уехал, когда они с матерью лет пять назад развелись. В какую-то жопу. Не писал, не звонил, а тут вдруг приперся.

– С чего это?

– Я же сказала, сестру хоронить.

– А-а. – Гуру потерял к ней интерес. Сам он о своих родителях не говорил, никто их не видел, и все считали, что Гуру сам по себе.

Зато Аньке тема понравилась.

– А папа твой че те еще сказал?

– Да ничего. Я и сама не знала, о чем с ним говорить. Я его помню как-то не очень. Ну типа он меня куда-то водил иногда, иногда книжки читал. По-моему, он и не знал толком, как я выгляжу, узнавал меня всегда по темному каре: у меня все детство такая стрижка была. Я помню, я надела какие-то джинсы, такие индийские синие, а сверху платье и пошла гулять. А он меня догнал на лестнице, а потом говорит: «Слава Богу, все в порядке, а я уж испугался, что ты в тапочках пошла».

Гуру засмеялся.

– Пиздатый у тебя отец.

– А меня отец однажды в магазине забыл. На весах, – сказала Анька.

– Не понял.

– Ну, мне полгода типа было или год, он взял меня, короче, в магазин. Овощной, знаете. Короче, он решил меня там взвесить. Уже все купил, короче, очереди нет. Так вот он меня и посадил на весы, на эти самые большие, положил там всякие гирьки, клал, клал, пока стрелка че-то там не показала. Тогда он взял авоськи и пошел домой. Прикиньте, приходит, а мать спрашивает: «Ничо не забыл?». А он давай по списку: «Картошка там, морковка…». Короче, она кричит: «А ребенок где?!».

– И че он?

– Побежал обратно.

– Нашел тебя?

Они все засмеялись.

– Конечно. Я там типа так и сидела. И даже не плакала. А он пьяный был в жопу. Он всегда такой был.

Все опять загрустили.

– Не-е, у нас теперь семья счастливая, просто обалдеть. Особенно когда папу изгнали. Папа был источник всех бед, он пил, не работал и меня с братом по комнате швырял. Развивал нас так. Умер где-то пару лет назад, меня даже на похороны не позвали. Зато теперь все счастливы, все друг друга любят. Маму я вообще не вижу: прикиньте, она уходит в семь утра и приходит в одиннадцать вечера, когда я уже сплю, бабушка нас с братом в пол-одиннадцатого в постели загоняет, как конвоир зеков, не хуже. А мать зайдет ко мне, поцелует: «Спокойной ночи, солнышко», к Петьке заглянет: «Спокойной ночи, зайка», и отрубается. У нее еще где-то любовник есть, она нам иногда от него конфеты приносит. А брат у меня садист: у меня все ноги в синяках, он по ним самосвалом лупит, а я от него бегаю по всей квартире, а бабушка ходит за нами и умиляется: «Ой, как Петенька сестру любит! Целый день с ней играет».

– Да ладно тебе, – махнул рукой Гуру, – кормят, поят, и то хорошо.

– Как будто тебя не кормят, – тихо пробурчала Анна.

– Ага, кормят. Так кормят, что рехнуться можно, – продолжала Анька. – Прихожу домой, а там бабушка уже все приготовила. Бегает за нами с Петькой и кричит: «Кто съест эту ложку супа?!». От нее хрен убежишь. Ей делать нечего, вот она и сидит целый день дома, наверняка мускулы качает. Она меня как-то за руку схватила – всю неделю запястье болело.

– А чем твой отец занимается? – спросил Гуру Анну.

– Художник, кажется.

– Класс! – крикнула Анька. – А он может мой портрет написать, как ты думаешь?

Анна пошла покупать чипсы и жвачку. Когда она вернулась, Анька и Гуру лежали в обнимку на плите и целовались.

– Гурик, милый, давай сделаем ребеночка. – пропищала Анька. – Сейчас сделаем, а через девять месяцев я приду домой и скажу: «Вот, мать, недоглядела».

– По-моему, она серьезно, – обратился Гуру через плечо своей подруги к Анне.

– Да шучу я! – засмеялась Анька. – Что я не знаю, мать меня сразу выставит, она и меня-то не хотела. Она и сама от своего хахаля, кажется, ребенка завести собирается, ей кажется, что с каждым разом дети у нее все лучше получаются. Вот Петька в шахматный кружок записался. А я с ребенком куда пойду? К химо, скажу: «Вот, Дмитрий Петрович, освободите меня от экзаменов…». А что, это мысль.

– Ань, заткнись, ради Бога, – попросил Гуру.

– Пошли уже, а то опять опоздаем. – сказала Анна.

Анька шла в школу вся нахохлившаяся и обиженная.

– Нет, ты слышала? Слышала? Он сказал: заткнись. Он совсем меня не уважает, думает, он один тут умный. Все, решено: пока не извинится, никакого секса.

Анна вздохнула. По литре задали читать «Федру» Цветаевой. Домой Анна возвращалась одна.

Глава 7

В четверг Лев Борисович вернулся в Москву. То, что называется, ушел в отпуск. На самом деле, все произошло следующим образом: в конторе ему отказали, бери расчет и уходи.

Когда все уладишь, возвращайся. В… никуда не спешили.

Для начала Лев Борисович произвел перестановку в комнате. Стащил сверху весь хлам и освободил кровать. Она была еще ничего кровать – большая, деревянная, только матрац помялся. Лев Борисович перевернул его, а сверху положил еще один, потоньше. Туда же он отнес тумбочку, торшер и пепельницу. А все коробки рулоны и связки книг живописно сложил у окна. Сразу стало уютнее.

В дверь позвонили. Потом позвонили еще раз. В прихожей произошла какая-то возня, потом в дверь Льва Борисовича постучали.

– Кто там? – доброжелательно спросил Лев Борисович из кресла.

– К вам пришли. – ответил Зоин голос. Лев Борисович встал, открыл дверь и вежливо поинтересовался:

– Кто пришел?

– Что я вам, служанка? – взвизгнула Зоя. – Вам звонили, два звонка, я знала, что вы дома, а больше открывать не буду, под подавитесь. Два звонка – сами и открывайте! – и ушла на кухню.

В коридоре стояла Лариса и смущалась.

– Ларочка, проходи! – Лара сняла туфли и прошла в комнату, топая ногами в колготках по деревянному полу.

Такая маленькая, а топает, как слон, вспомнил Лев Борисович. Лариса села на диван и закинула ногу на ногу.

– Хочешь чаю? Или кофе? А может, выпить чего-нибудь?

– А что у тебя есть?

– Есть… «Мартель».

Лара и Лев Борисович одновременно повернули головы в сторону буфета. Лев Борисович подошел к нему, достал бутылку, открыл и быстро понюхал. Вроде, еще жив. Достал две рюмки для бренди, разлил коньяк, отдал одну Ларе, поставил бутылку на пол, а сам тоже сел на диван. Лара, улыбаясь, достала из сумки коробку конфет и бананы.

– Ну, как твои дела? – бодро спросил Лев Борисович.

мЗа встречу, Лева. – Лара легонько стукнула своей рюмкой о его.

Выпили. Лев Борисович взял конфету и проглотил не жуя.

– Дела хорошо, Лева. Вот работаю тут неподалеку. Решила к тебе зайти. Ты надолго в Москве?

– Пока все не улажу.

– А потом обратно?

– Да.

– А чем ты сейчас занимаешься там?

– Реставрирую роспись в одном храме.

– Так все пять лет и реставрировал? – Лариса запиналась на длинных словах.

– Нет, я еще на раскоп ездил.

– Значит, совсем не рисуешь?

– Пишу иногда. Так… пейзажи.

– Почему, Лева?

Лариса положила руку ему на рукав.

– Что, почему?

– Почему ты больше не пишешь? А почему ты стал реставратором? Ты же можешь жить здесь, работать и… выставляться. – Глаза у Лары странно блестели. Похоже, она раньше уже где-то приняла.

– Я не художник, Лара.

Она была озадачена. Лев Борисович налил еще.

– А ты где сейчас работаешь?

– В рекламном агентстве. Здесь, на Остоженке. В девяностом году ушла из института, вначале с другом бар открыли.

– Что, настоящий бар?

– Да, подвальчик переделали, взяли кредит, все устроили. Стойка, столики, музыка. Не Бог весть что, но прилично. Два бармена из Патриса Лумумбы. У нас там все студенты работали. Продержались год. Даже стали популярным заведением, бандиты местные там каждый вечер оттягивались. Хотели расширяться, занять соседнее помещение, устраивать вечеринки, показы мод. А однажды там кто-то что-то не поделил, и началась драка. Ну… встретились мы с Валеркой и решили: «Не надо нам таких забот». И я на курсы пошла. Год покрутилась рекламным агентом, менеджером, теперь вот зав. отделом.

– Завотделом чего?

– Рекламы.

– В рекламном агентстве?

– Лара выпила еще. Потом залезла в сумку и достала визитку. Лев Борисович вспомнил о Маше.

– Лариса Бертова. Завотделом рекламы. «Московская Правда». Не понимаю.

– Чего же тут непонятного. Я специально решила к тебе приехать, а в последнюю минуту испугалась или растерялась, не знаю. Вот и сказала, что работаю рядом. Я подумала, тебе все равно, где я работаю.

Лев Борисович убрал стакан, взял Ларису за худые предплечья и поцеловал. В животе что-то ныло и болело, когда она обнимала его шею. Потом они опять сидели на разных концах дивана.

– Ты замужем?

– Нет. – печально сказала она. – Вначале Костя меня пилил, не для себя, а хотел мою личную жизнь устроить. – Лариса усмехнулась. – Добрый у меня сын был. А сейчас даже он отстал.

– Сколько ему?

– Семнадцать. Представляешь, он хочет в армию. Он в каком-то карате уже три года занимается. Такой стал… крепкий.

– Ты завидная невеста. Хорошая работа. Сын уже взрослый. Правда. А кто это Валера?

Лара помолчала секунд сорок.

– Лева, поцелуй меня еще раз.

Лев Борисович поцеловал. Вдруг она встала, тяжело дыша, и начала быстро поправлять юбку, короткий жакет, колготки, жесткие завитые волосы. Потом подошла к зеркалу и накрасила губы в малиновый цвет.

– Хороший коньяк. – промычал Лев Борисович.

– Знаю. Это я его Риве на Новый год принесла.

Она подошла к дивану и взяла сумку. Лев Борисович машинально поймал ее руку.

– Не уходи. Не уходи, пожалуйста. – забормотал он, потому что руку отпускать не хотел.

– Я еще приду. Да и ты заходи. Я оставлю свой телефон. Проводишь меня?

Лариса улыбалась.

В прихожей они столкнулись с Юрой.

– Вам тут жена звонила, – сообщил тот, – Бывшая, – он с интересом взглянул на Ларису. – Просила перезвонить, когда вернетесь.

Лев Борисович снова почувствовал в голове легкую веселость. Закрыв дверь за Ларисой, он быстро повернулся к Юре.

– А не выпить ли нам коньячку?

Юра засмеялся.

– Только возьму лимончик.

Юра

Через пять минут я вошел в комнату Льва Борисовича с тарелкой сыра и початой бутылкой «Метаксы».

– Женщины – существа необъяснимые. – Сообщил Лев Борисович после второй рюмки. – Честно говоря, я их побаиваюсь и не люблю. У них все время что-то на уме, что-то страшное. Знаете, по-моему, надо выпустить пособие. Что-то вроде «Теория и практика защиты мужчины от женщины». Например, когда она спрашивает: «О чем ты сейчас думаешь, милый?», надо без запинки отвечать: «О тебе». Она не захочет выяснить, что именно ты о ней думаешь. А разбудит тебя посреди ночи и спросит: «Что тебе снится, милый?», отвечай: «Ты» и спи дальше. Она не будет тебя больше будить, а то вдруг тебе кошмар приснится. Женщины коварны…

Он говорил еще минуты две, а я выпил и стал разглядывать комнату. За окном светился город. Я закурил.

– Странно. Видак есть, а кассет не видно.

У мужика в лице что-то изменилось, словно выключателем щелкнули. Он встал и начал хлопать себя по ляжкам.

– Вы знаете, почему я вообще приехал? – Спросил он, доставая какой-то конверт. – Мне сестра письмо прислала, это самое. Мне это письмо неделю покоя не дает. Что-то тут не так. Я хочу, чтобы вы прочитали. Если можно вслух.

– Хорошо. – Я достал из кармана рубашки очки. Без очков вид у меня довольно глуповатый, а в очках какой-то замученный, но в том короткий промежуток времени, когда я достаю очки из футляра и торжественно водружаю на нос, я необычайно хорош. Лицо приобретает осмысленное и сосредоточенное выражение… Именно так я и познакомился со своей бывшей невестой. То есть она стала моей невестой, наивно полагая, что я только и делаю, что надеваю очки. Когда она поняла, что я их потом СНИМАЮ, то ушла.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.