Очерки
Том первый
Александр Полуполтинных

«Вот зеркало души моей…, оно через двадцать лет (если столько проживу на свете) будет для меня еще приятно – пусть для меня одного! Загляну и увижу, каков я был, как думал и мечтал; а что человеку (между нами будь сказано) занимательнее самого себя?»

Н. М. Карамзин

© Александр Полуполтинных, 2023

ISBN 978-5-0060-1393-3 (т. 1)

ISBN 978-5-0060-1394-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

Здравствуйте, друзья!

Перед вами первый том книги «Очерки». На самом деле, очерков тут не много. Здесь вы найдёте и газетные статьи, и посты из «Живого журнала», и записи из дневников, и просто какие-то случайные мысли.

Что же общего во всех этих записках?

В них изображены реальные события, реальные люди, пусть, может быть, слегка приукрашенные или додуманные. Одно скажу, я писал так, как видел и как чувствовал. И это, как мне кажется, наиболее важно и ценно – пусть лично для меня.

Книга может показаться состоящей из отдельных кусков, без начала и конца. Иногда одни и те же события описываются по-разному, различаются в деталях. Так бывает. Что-то забытое мне приходилось восстанавливать в памяти, домысливать, а порой, наоборот, – вдруг находил интересные факты, детали, запечатлённые в документе, в дневнике, в записной книжке или письме, и тоже включал их в повествование…

Книгу можно читать с любого места. Для удобства я разбил её на главы, которые вы можете увидеть в оглавлении. Также я снабдил книгу указателем имён, которые наиболее часто встречаются в моих рассказах.

Если вы ещё не знакомы с моей книгой «Стихи», то её можно найти в сети Интернет и заказать по почте. Второй том «Очерков» и книга «Проза», уже находится в работе и скоро будут опубликованы.

А теперь я приглашаю вас окунуться в мой собственный мир (представьте, что вы пришли ко мне в гости, и я решил рассказать вам о своей жизни, о своих родных, о людях, которых я встречал). Надеюсь, что эта книга послужит толчком для написания вашей собственной истории. Уверен, что такая работа доставит вам также много радости и вдохновения, сколько принесла мне.

С уважением, Александр Полуполтинных

Мои начальники

Мои начальники, воспитатели, радетели и наставники – это разные люди. Многим я признателен до сей поры и вспоминаю о них с искренней теплотой.

Школа. Клавдия Тимофеевна Громова

В детский сад я не ходил, а первой учительницей у меня была Н. М. Власова. Но её никак нельзя назвать начальницей – я её помню доброй полной тётенькой с большим чёрным шиньоном на затылке. Никакого давления, а тем более, диктата с её стороны я не помню. И спасибо ей за это! Девчонки-одноклассницы так же вспоминают Нелли Михайловну и регулярно навещают её могилку.

Первой начальницей в моей жизни я считаю классного руководителя Клавдию Тимофеевну Громову. Царство ей Небесное, она умерла в 2011 году. Она имела массу всяких заслуг, званий, огромный опыт педагогической деятельности. Преподавала она географию, и именно от неё я впервые услышал о том, как хорошо живут люди в Болгарии, Венгрии, ГДР, Румынии. У неё не было семьи, и она много путешествовала. Хорошо сохранившая до преклонного возраста фигуру, всегда элегантно одетая, на каблуках, с огненно-рыжей химкой на голове, она являла образ строгой воспитательницы.

Мой одноклассник Гера Сапегин даже написал четверостишье по этому поводу:

Про нашу классную ходили байки, что, мол, она просила кого-то из родителей сделать указку, которая бы доставала от доски до первой парты. Удар по парте указкой часто применялся ей для привлечения внимания и устрашения. Что там говорить, в гневе она оправдывала свою фамилию.

Но она преподавала нам не только географию, ставшую моим любимым предметом, но и некоторые уроки реальности «развитого социализма».

– В магазинах ничего нет, – говорила она, – но зайди к любому из вас домой, открой холодильник – а там и колбаска копчёная, и икра, и шоколадные конфеты…

Наверняка в её дамской сумочке лежал билет члена КПСС, но она хорошо чувствовала весь бред той эпохи. А мы её ещё и подыгрывали! Помню, как-то Женя Анисимов на обязательной еженедельной политинформации делал сообщение о прошедшем 26-ом съезде КПСС. Женя читал всё подряд, со всеми «аплодисментами», «бурными аплодисментами», «продолжительными аплодисментами, перерастающими в бурные овации», которые были чуть ли не в конце каждой фразы. Все катались со смеху, одна Клавдия Тимофеевна сидела серьёзная. Наконец, дав нам вволю посмеяться, сказала:

– Женя, «аплодисменты» можешь не читать…

Она верила, что из меня, как из многих моих одноклассников, выйдет толк в жизни, настраивала на поступление в высшее учебное заведение.

Она поддерживала неформальные, приятельские, отношения с моими родителями. Иногда выпивала с ними рюмочку-другую, когда меня не было дома.

Я терпеть не мог разные школьные мероприятия: ёлки, классные часы, линейки, конкурсы, первомайские и ноябрьские демонстрации. Часто их просто игнорировал, за что мне и влетало от классной.

Вообще, в школе я был на хорошем счету, несмотря на то, что некоторые учителя, например, математичка Вероника Ивановна говорила, что я вместо того, чтобы заниматься уроками, «кручу собакам хвосты». Но когда в школу прислали корреспондента из редакции «Забайкальского рабочего», то именно меня и Женю Анисимова Клавдия Тимофеевна предложила сфотографировать для газеты и написать, что мы отличники учёбы и оба собираемся поступать в военные училища, хотя об этом мы тогда даже и не мечтали. Мне странным показался выбор Клавдии Тимофеевны на роль героя публикации (к Женьке-то претензий не было, он действительно учился на четыре и пять), но зато я узнавал, что такое советская пропаганда. Даже стишок написал про это.

В комсомол мы с Женей Анисимовым вступили в нашем классе последними, даже позже двоечников. Мотивировка у нас была железная: мы не достойны высокого звания комсомольца. Но всё-таки Клавдия Тимофеевна убедила, что это необходимо сделать, чтобы не портить общую картину класса. Зато потом нас никуда старались не привлекать: мы же были самыми несознательными комсомольцами. Все признавали, что мы комсомольцы «чисто формально».

Семья у нас была простая. Отец у меня всю жизнь служил во внутренних войсках, на пенсию ушёл прапорщиком, но стать имел генеральскую. А мама, как это часто бывает в семьях военнослужащих, выступала в роли хранительницы домашнего очага. Даже пенсию ей зарабатывал отец, работая по её трудовой книжке.

Клавдия Тимофеевна хотела, чтобы я стал офицером. И хотя я собирался идти в армию, она выхлопотала для меня отсрочку. Я уже окончил школу, но она зорко следила за моей судьбой. У неё был знакомый в районном Ингодинском военкомате, через него она оформила мне справку, как собирающемуся поступать в вуз. Поэтому в 1982 году я в армию не пошёл, а поехал поступать в Омскую высшую школу милиции МВД СССР. Но в Омске я увидел, что зелёный свет горит только посланцам национальных республик, которых брали по разнарядке, даже если они сдавали на двойки и тройки. Конкурс был лишь для русских. Я не добрал одного балла до проходного и вернулся в Читу.

Но на следующий год ситуация повторилась. Клавдия Тимофеевна вновь меня отмазала, сделав справку о том, что я снова буду поступать в военное училище. На этот раз я сдал экзамены успешно, и был зачислен курсантом Новосибирского высшего командного училища МВД СССР. Но через какое-то время я снова вернулся в Читу. Помню, отец мне давал на дорогу рублей двадцать. Их хватило только на плацкартный вагон до Читы и… на литр молока и булку белого хлеба, которую я разделил на три части – на каждый день пути. Так и ехал.

Клавдия Тимофеевна очень огорчилась, что офицера из меня не вышло. В 1983 году я поехал служить в Приморский край, в город Уссурийск, воинскую часть №16662. Знакомый в военкомате обещал Клавдии Тимофеевне, что отправит меня в самую лучшую часть. В общем-то, так это и случилось.

Но об этом через главу.

Будто громом грохотала
наша Громова К. Т. —
если что-то узнавала
применяла карате.

В газете я. Есть фото и статья,
где обо мне написано немного,
где сказано в полстрочки про меня,
что якобы отличник я учёбы.
Но разве ж правда? Но не буду злиться,
газет таких, по крайней мере, тонны!
что троечник, то знают единицы,
а что отличник – знают миллионы!

Завод. Загибалов, Балагуров и др.

Прежде, чем стать солдатом, я успел побывать простым советским рабочим. Наш завод «Автоспецоборудование» (в посёлке Антипиха недалеко от Читы) был известен во всём мире. Помню, на стене в цехе висела огромная карта мира, где из отмеченной кружком Читы расходились лучи – Монголия, Китай, КНДР, Вьетнам, европейские соцстраны, Куба…

Попал я на завод совершенно случайно. После 9-го класса меня и моих одноклассников по программе УПК (УПК – Учебно-производственный комбинат, программа получения в школе помимо общего образования начальной профессиональной подготовки) отправили туда на практику. Около месяца мы работали на сборке тележек для снятия колёс. Бесплатно, конечно. Но потом начальник цеха попросил нас ещё остаться поработать на неделю, так как горел план. А за это он пообещал оформить нас задним числом учениками и заплатить минимальную зарплату. Отказываться никто не стал. И первая моя заработная плата составила 70 рублей. Я купил себе советские часы «Электроника».

Так что дорожка на завод была проторена, и после того, как я не поступил в Омскую милицейскую школу, я прямиком отправился на завод. Меня взяли учеником фрезеровщика в экспериментальный цех. Я быстро освоил профессию, и скоро мне присвоили третий разряд, а потом и четвёртый. Высший разряд был шестой. Имели его только двое рабочих: дядя Саша Подойницын и дядя Коля Бузинов. Получали они тогда по 600 рублей. Оба были токарями.

Я освоил все фрезерные станки, но случалось, меня переводили и в сверлильный цех. Мне это очень не нравилось. Я подчинялся, но делал нелюбимую работу спустя рукава, злился, и свёрла почему-то ломались. Свёрла были не обычные, а, по сути, тоже являлись фрезами, да ещё двухступенчатыми. Сначала рассверливаешь отверстие в заготовке (сверлили всё те же колёса для тележек) обычным сверлом, а выше идут победитовые вставки по окружности, как зубы, и я от злости, что меня заставляют делать эту работу, ломал их. Со сломанным сверлом надо было идти сначала к начальнику цеха, а потом к заточнику. Этот заточник, грузный мужик с маленькими кабаньими глазами меня просто ненавидел. Свёрла были очень дорогими. Он должен был сменить поломанные зубы на сверле, напаять новые и заточить их. Работа эта была кропотливая, и пока он трудился, я мог передохнуть.

Вообще завод мне нравился. Я приходил в цех раньше всех и первым включал свой станок. А выключал последним. Работа фрезеровщика в некоторой мере творческая, это не то, что тупо сверлить. Получив у мастера цеха Загибалова чертёж, я первым делом шёл выбирать заготовку соответствующего типа стали и отпиливать от длинной «колбасы» нужный кусок. А потом надо было отсечь на станке всё лишние, чтобы получилась нужная деталь. Заказы мы выполняли штучные и всегда разные, а на сдельной работе я бы сдох от однообразия.

Мои заводские начальники: мастер Загибалов, начальник цеха (фамилию его не помню, но за большую лысину и добрый характер я дал ему прозвище «Леонов», по фамилии известного артиста) и председатель профкома Балагуров.

Атмосфера на заводе была тёплая, никакого давления начальства я не испытывал. Когда я получил первую (не ученическую, а нормальную) зарплату, с меня пытались содрать на бутылку. По традиции. Но я сказал: «Сам я не пью, а вам пить без меня не вижу необходимости».

Ещё, пользуясь случаем, расскажу, как на какой-то праздник завезли в рабочую столовую сардельки (они были большим дефицитом). Балагуров стоял в столовой у раздачи и кричал громко:

– Берите по одной сардельке! Пусть праздник будет для всех!

Работал я на «Автоспецоборудовании» с осени 1982 по лето 1983 года (с небольшими перерывами, когда всё тот же знакомый Клавдии Тимофеевны отзывал меня повесткой для помощи Ингодинскому военкомату), потом ещё месяц, кажется, поработал в сентябре и 29 октября 1983 года ушёл в армию…

Свой уход с завода я отметил вот этими стихами:

Но вот подписан обходной,
Теперь – домой.
В последний раз по проходной
Иду немой.
И грозный взгляд заточника:
«Ушёл, подлец!»
И гул станков издалека:
«…и молодец!»

Армия. Подполковник Лисовский

Моя служба началась 29 октября 1983 года. В этот холодный промозглый день я прибыл на сборный пункт пос. Антипиха. Помнится, чуть ли не в первую ночь меня поставили караульным на два часа охранять казарму. На мне была коротенькая солдатская телогрейка цвета хаки, выданная отцом, кроличья шапка, которую мне надлежало выкинуть по приезду на место… В общем, от той ночи осталось ощущение одиночества и дикого пробирающего до костей холода.

Отправлялась наша команда через несколько дней с читинского вокзала. Мама и отец пришли меня провожать. В окно я видел, как они идут рядом с вагоном – мама в пальто, в серой шали, а отец – в модной куртке, ондатровой шапке (тогда они очень ценились).

– У тебя отец кто, генерал? – спросил меня кто-то стоящий у окна.

* * *

Нас привезли в г. Уссурийск Приморского края. Разместили в спортзале на карантин. Выдали новые, жёсткие ещё, хэбушки, несгибаемые ремни, тяжёлые кирзачи… Домашнюю одежду рвали прямо в строю. Я никак не мог оторвать рукава от коричневого польского пиджака – такой он был качественный, крепкий. Мучился с ним долго. А «партизанскую» телогреечку у меня присмотрел и забрал для нужд роты старшина Катанаев.

Жили мы в спортзале, там были поставлены двухъярусные кровати. Умываться по утрам бегали в расположение нашей будущей роты 3-го радиорелейного батальона. Стояли жуткие морозы, холод в приморском климате был непривычный, влажный. И мы в одних «хэбушках», с полотенцами и «рыльно-мыльными» принадлежностями неслись бегом в тёплую старинную, из красного кирпича, казарму, где всё ещё казалось таинственным. Умывальник был у входа, а там, за тумбочкой дневального, в глубине помещения – мрак и полная неизвестность. Ещё запомнилась мне смесь из запахов мастики, которой натирали пол, портянок и кирзовых сапог.

Умывшись, бежали назад. Было ещё холодней, потому что кожа на лице, шее, руках была влажной после умывания. Я, по своему обыкновению, после чистки зубов набирал в рот воды и так, полоская, бежал в карантин. Вот в одно из таких утр я и познакомился со своим армейским начальником. Было это так.

Тротуар был уже очищен от снега и чисто выметен дневальными. Закончив полоскание рта, я сплюнул воду прямо на дорожку. И тут же получил сильный удар по голове, будто меня шандарахнули деревянной палкой. Я чуть не упал, но удержался на ногах.

– В армии, товарищ солдат, нельзя плевать на тротуар! Если тебе надо плюнуть, дойди до урны! А на тротуар плевать нельзя!

Передо мной стоял коренастый, не молодой мужчина в синем шерстяном спортивном костюме, в красной надвинутой на брови вязаной шапочке, которая вся сплошь была покрыта инеем. Мужчина весь клубился горячим паром, орлиные глаза его горели, узкие губы кривились в неистовой злобе.

Позже я узнал, что это был командир радиорелейного батальона подполковник Александр Иванович Лисовский, которого все за глаза называли «Лысый». Славился он своей безудержной любовью к спорту, бегу, за что его батальон прозвали «конно-спортивный». Я ещё не знал, что мне предстоит пойти служить в этот батальон. В войсковой части №16662 были ещё вполне благополучные линейно-станционный и тропосферный батальоны.

– Ты понял меня, солдат? – пыхал паром мужчина в шапочке.

Голова моя ещё звенела от удара.

– Понял! – сказал я.

Потом я узнаю все прелести порядков «конно-спортивного» батальона. Каждое утро подполковник Лисовский прибегал к подъёму. Слышно было его уже на подходе. Он орал на дневальных, на дежурного… Впрочем, вот как я описал это в своей армейской дембельской поэме «Служили парни бравые…»:

Каждый день нам предстоял забег. В любую погоду. Было два вида утренних пробежек – марш-бросок с полной выкладкой на 6 км (это если комбат находил какое-нибудь нарушение), а если таковых не было, тогда, как шутил он, в качестве поощрения, бежали обычный кросс 10—12 км. Спортивной трусцой.

Человек привыкает ко всему. И я привык бегать. В нашей части вообще было запрещено передвижение шагом. Выходишь из казармы – и лёгкой трусцой бежишь, куда тебе надо. Было поначалу тяжело. Самым тяжёлым был марш-бросок в ОЗК и надетых противогазах. Но это случалось редко, только при серьёзных «пролётах». Обычно был марш-бросок с вещмешками, оружием и противогазами через плечо. Я научился держать темп, правильно дышать, распределять силы, и вскоре бег для меня был уже не так страшен. Я даже получил 3-й спортивный разряд по марш-броску. Кросс был вообще лёгкой прогулкой. После него мы умывались и бежали в столовую. Ах, как вкусен был после такой зарядки сладкий чай, и белый хлеб с маслом, и яйцо вкрутую!

Подполковник Лисовский был втайне моим кумиром. Все его ненавидели. Мне нравилось слушать его нравоучения, которые он обильно сдабривал отборным русским матом. О, это были шедевры красноречия. Будучи старослужащим, я даже разрабатывал план, как записать его на магнитофон, потому что его речи – это было что-то! Но план мой не удался. Мораль он мог читать часами. Особенно она доходила на морозе, когда мы стояли, дрожа, в одних «хэбушках». Да и в шинелях тоже было не сильно теплее.

Лисовский был настоящим «окопным» командиром. На учениях мог часами мокнуть под дождём, или падать по команде «Вспышка справа!» со всеми вместе в грязь. Меня он уважал, однажды я даже замещал командира нашего кабельного взвода прапорщика Александра Белялова и готовил взвод к выезду на учения, делая «расчёт сил и средств»: сколько кабеля надо взять и какого, сколько телефонов, коммутаторов, автомобилей, бензина, оружия… Участвовал наравне с офицерами в совещании.

Был я отличником боевой и политической подготовки, секретарём комсомольской ячейки и редактором «Комсомольского прожектора». Награждался «Почётным знаком ЦК ВЛКСМ» и поощрялся отпуском домой. Служба прошла гладко, но вот в конце службы случился конфуз.

Я хорошо рисовал, и в начале моей службы старослужащие часто привлекали меня для оформления их дембельских альбомов. Скоро за мной закрепился статус батальонного художника. А так как таланты всегда берегут, меня, снабдив красками, калькой, тушью и т.п., вместо нарядов запирали, подальше от глаз проверяющих офицеров, в кабельном классе, в Ленинской комнате или в каптёрке, где я предавался творчеству.

А став «стариком», я мог заняться оформлением уже своего альбома. Вообще-то, делать альбомы нам запрещали, потому что часть была секретная – правительственная связь КГБ СССР – фотографировать ничего нельзя. Найденные альбомы сразу уничтожались безжалостно. Особенно нюх на альбомы и прочие «запрещённые предметы» был у комбата. Он находил их везде. Иногда добыча шла ему прямо в лапы. Был такой случай. Рано утром он поймал солдата с дембельским чемоданчиком-дипломатом. Дипломат был закрыт, естественно, на ключик. Так вот комбат просто оторвал крышку, ухватившись со стороны шарниров… В таких чемоданчиках обычно хранились бархат, рандоль, заклёпки, шевроны, краски, клей, позолота и т. д. – всё для творчества. Конечно же, всё это в гневе было втоптано в грязь и размазалось подполковничьими подошвами по асфальту.

Я же уже писал свою поэму и рисовал к ней иллюстрации. На одной из самых знаменитых моих гравюр изображалось: утро, подъём, солдаты бегут кто в чём, кто голый, кто в одном сапоге, а сзади их нагоняет разъярённый комбат Лисовский в неизменной красной шапочке и с секундомером в руках.

И вот однажды Лисовский находит мой блокнот с моими стихами и с моими рисунками…

Дело было ещё до подъёма. Совершая свои ранние пробежки, комбат часто попадал в часть не через КПП, а прямо через забор, чтобы застать батальон врасплох. Вот и в этот раз он незаметно перемахнул через забор (у нас не было никакой колючей проволоки, и заборы были низкие, кирпичные) и забежал за здание казармы. С тыльной стороны её было хорошо видно, где горит свет, и кто что делает. В эту ночь какой-то солдат увлечённо оформлял в Ленинской комнате свой дембельский блокнот, где был мой знаменитый рисунок «Утренний подъём». Засидевшийся до утра бедолага был схвачен с поличным.

После подъёма батальон в ожидании очередного марш-броска стоял на плацу напротив дверей казармы, а подполковник Лисовский читал нам нотацию:

– Вы знаете, обстановка в мире сейчас напряжённая. Каждый день вы видите перед собой плакат: «Солдат! Будь бдителен – до государственной границы 30 километров!» Я изо дня в день занимаюсь с вами тренировками, чтобы в случае объявления боевой тревоги батальон сумел молниеносно встать в строй и приступить к выполнению боевой задачи. Но вот Полуполтинных считает, что комбат занимается хореи и рисует на него карикатуры!!! Тем самым он подрывает боеготовность нашего батальона!

В общем, то, что я тут изложил в нескольких фразах, у комбата было витиевато, грозно и, конечно, приправлено отборной площадной бранью. В такие моменты в уголках рта Лисовского появлялись хлопья пены, глаза полыхали огнём. Ах, как он нравился мне в эти моменты!

Наконец, была дана команда «Батальон, в ружьё!»

И тут…

Этот случай, конечно, подпортил мне конец службы. Лучших солдат у нас отправляли на дембель в «нулевую» партию, то есть сразу после приказа министра обороны, примерно в первых числах октября. Остальных партиями позже. Говорили, самых больших неудачников по службе комбат отправлял 31 декабря в 23 часа 59 минут, и не через КПП, а… через забор.

Я как «залётчик» уволился 29 ноября. Получилось так, что в армии я отметил три своих дня рождения (16 ноября) – в 1983, 1984 и 1985 году…

Невольно просыпалися
От голоса хрипатого,
Лежишь, дрожишь, аж бегают
Мурашки по спине.
Комбат орёт неистово
Сначала на дежурного,
По шее даст дневальному,
Что не убрал «бычок».
Потом считает медленно
Секунды до подъёмчика…
А дальше начинается
Разбор прошедших промахов,
Случавшихся провинностей
Сержантов и солдат.
И как комбат надумает,
Так побегут ребятушки:
Кросс дюжину килметров, о
. А может, марш-бросок

А на разводе длительном,
Особо если зимушка,
В шинельке так намёрзнешься,
Стоишь, трёшь уши варежкой,
Колотить нога об ногу,
Как будто деревяшками,
А толку, правда, нет.
Комбат для согревания
Находит средство верное:
Два круга вокруг плаца
И снова на развод…

И вот бегут солдатики
С постели прямо в строй,
Как сворой псов гонимые,
Бегут и спотыкаются:
Им за минуту двадцать бы
Кровь из носу успеть…

Летишь бегом в ружкомнату —
Толкучка, крики…
Если бы такое вы увидели,
Решили бы, наверное,
Что началась война.

Армия. Прапорщик Александр Белялов

Я служил в кабельном взводе – отдельном подразделении, обеспечивающем связью штаб и другие пункты (кухню, полевой госпиталь и т.д.) в полевых условиях.

Прапорщик был молодой (21—22 года), неженатый, который сам служил срочную в этом взводе. У него было волевое лицо, ходил он затянутый в портупею, в до блеска начищенных «хромачах». «Дрючил» он нас по-страшному. Если комбат не прогонит весь батальон марш-броском, так прапорщик обязательно придумает какое-нибудь наказание взводу. А наказать всегда было за что:

Это были те же забеги: трусцой, в снаряжении или в ОЗК. Бывало, и «хоронили бычки». То есть найденный в кабельном учебном классе (у нас был свой класс в роте) окурок мы клали в плащ-палатку, брали из боксов штыковые лопаты и бежали за 6 километров в поле, где выкапывали глубокую яму, клали на дно «бычок» и зарывали.

В конце моей службы прапорщик нашёл себе невесту, и ежедневные проверки, изучения уставов, тренинги и т. д. почти прекратились.

Но вообще, он был всеми уважаем. Он часто водил нас в город в кино, в фотографию, в магазины, на какие-нибудь «блатные» работы, где мы могли отдохнуть от казармы. В поле на учениях он мёрз вместе с нами и ел с нами из одного котелка.

И подполковник Лисовский и прапорщик Белялов являли собой пример настоящего советского командира. Подкованы идейно, безупречны морально, профессионалы в военном деле. А ведь были и офицеры-пьяницы, разгильдяи в мятых кителях и с торчащими клоками причёсками…

И я все-таки раздобыл фотографию А. И. Лисовского для своего альбома, а Белялова сфотографировал своим фотоаппаратом, который привёз в часть из отпуска.

И может лучше, хуже ли,
Судить об этом нечего,
Во взвод попали кабельный
Тринадцать человек.
И был там главным прапорщик,
Под стать комбату ихнему,
Имел свою специфику
Воспитывать солдат:
В средствах защиты бегали,
Уставы стоя слушали
Часок-другой и более
Бывало иногда…

И за крючок расстёгнутый,
И за ремень опущенный,
За прочие провинности,
Которым счёта нет.

Милиция. Романенко, Ченский и др.

Вернувшись после службы домой, и, отдохнув три дня, я поехал в Ингодинский военкомат вставать на воинский учёт. Там-то мне и встретились милиционеры, которые агитировали дембелей на службу в МВД. Это были Василий Васильевич Замякин и Яков Павлович Шапрынский. Они отвели меня в сторону и рассказали про отдельный взвод конвойной службы при батальоне патрульно-постовой службы.

– В милиции ты лучше места не найдёшь, – объяснял мне Василь Василич. – У нас рабочий день с 9 до 18, все выходные и праздники – дома, и коллектив маленький и дружный! А ещё мы по судам ездим, в каждом работают девушки-секретари – познакомишься, и женим тебя!

И я согласился. На завод я уже возвращаться не хотел – ходить в грязной промасленной робе и всю жизнь возиться с железяками мне не хотелось. Я решил идти по стопам отца и брата – служить Отечеству.

Василь Василич и Яков Палыч меня из поля зрения не выпускали: приезжали домой, беседовали со мной, с отцом, с соседями (это входило в спецпроверку). Я быстро оформил все документы, и уже 30 декабря 1985 года был зачислен в кадры МВД СССР. В январе 1986 года я приступил к изучению милицейского ремесла в читинском Учебном центре УВД, что на улице Баргузинской. Снова начались занятия, строевая, наряды… Впрочем, мне разрешили жить дома, и только изредка я оставался ночевать в общежитии учебки.

Первый мой день службы, 1 мая 1986 года, начался с командировки. Да ещё какой! Мне предстояло объездить всю Читинскую область. Старшим нашего конвоя был старшина Валера Макаров, добродушный здоровяк, похожий на медведя. Встреча с ним была назначена на вокзале. Когда Валера впервые меня увидел, он аж присвистнул:

– Ну, вот теперь придётся двоих охранять…

Я же щуплый, роста невысокого. А он – просто гигант, косая сажень в плечах. Ехать мы с ним должны были в Нерчинск, поездом. Там из местного ИВС (изолятора временного содержания) надо было взять под конвой некого Степанова (Валера его называл между нами просто «Стёпушкой») и конвоировать его по близ лежащим колхозам, где тот незаконно устанавливал селекторную связь, приспосабливая к этому детские переговорные устройства из «Юного техника» и обычные радиодинамики. Вот такой народный мастер-умелец. Статья его была «Незаконное предпринимательство». С нами был ещё следователь, который всё документировал.

Благодаря этой командировке, я впервые побывал в забайкальских городах Нерчинске, Сретенске, Балее, в сёлах Зюльзя и Улёты. Было здорово! «Стёпушка» вёл себя интеллигентно. Больше всего досаждала его жена, которая появлялась, ища встречи с мужем, во всех населённых пунктах, куда мы приезжали.

Потом началась обычная служба – суды, плановые конвои по области: Акша, Кыра, Дульдурга, Нижний Цасучей, Агинское, Улёты, Чара, Усугли. Василь Василич как в воду глядел: я действительно женился, встретив первую свою жену в Нижнем Цасучее.

Моими начальниками были: капитан Романенко, потом капитан Ченский – офицеры очень хорошие, мне было с ними, а им со мной, очень легко работать, потому что я не пил, не курил, был дисциплинирован, и друзей себе нашёл таких же – это Андрей Сокольников, Олег Банщиков, Саша Миндель, Вова Журавлев, Лёша Пак… Мы и в командировки ездили дружной компанией. Во взводе я был секретарём комсомольской организации, членом товарищеского суда. Помню, раз исключил за неуплату взносов Володю Кондратова. Секретарь я был принципиальный, если партия сказала «надо» – комсомол ответил «есть»! Ну, взносы – это понятно, тут вину доказывать не надо: не платишь – значит, не поддерживаешь организацию материально. Другая ситуация, когда разбирали персональное дело Олега Линёва. Он был моим другом, и я его защищал на комсомольском собрании, как только мог. Отношения с ним остались дружескими. Олежка даже подарил мне икону Николая Чудотворца старинную, но без оклада (он выловил её в реке после наводнения). Я очень дорожу этим подарком и однажды ходил с этой иконой в крестный ход на озеро Иргень. А для Олега, помню, я написал картину маслом «Камыши в вазе».

Последнего моего милицейского командира Евгения Васильевича Симонова мы даже сами выбирали. Дело было в 90-х годах. Везде пошла мода выборов начальников, директоров. У нас тоже случились какие-то волнения во взводе, кого-то не устраивал Ченский, и на одном из собраний выдвинули в командиры старшину Симонова. Он был обычный конвоир, «окопный», но грамотный, рассудительный, твёрдый. За него проголосовали, а начальство из УВД согласилось и утвердило. Скоро ему присвоили звание лейтенанта, и так пошла его карьера – он стал позже командиром роты, потом батальона – до самой пенсии.

Отношения у меня с ним складывались хорошие, товарищеские. Он часто подвозил меня и Андрюшу Сокольникова домой на своей старенькой «четвёрке» (он жил в Песчанке). А потом он выиграл на футбольном матче новенькие «Жигули» (нас постоянно привлекали на охрану общественного порядка на футбол, и мы тоже играли в лотерею). Поскольку отношения были товарищескими, я даже как-то позволил себе написать стихотворение о моём командире, шуточное. По сути, я только переложил на стихи байку Якова Палыча Шапрынского о годах его совместной армейской службы с комбатом. Получилось очень смешно, и хотя я изменил фамилию командира, всё равно он на меня потом немножко дулся.

Хочу здесь вспомнить ещё моего первого наставника Сергея Безденежных. Он был откуда-то из деревни, с простым в грубых морщинах лицом, с оттопыренными крупными ушами. Меня к нему прикрепили больше для смеху: я – Полуполтинных, он – Безденежных. Но, по сути, наставником моим был Андрей Сокольников. Он сделал из меня настоящего милиционера.

Из управленческих начальников хочу назвать Николая Николаевича Каргина, заместителя начальника УВД по кадрам. Он знал моего брата, а меня запомнил ещё, когда я поступал сначала в Омскую школу, а затем в Новосибирское училище МВД. Потом мы с ним встречались на приказе о зачислении в конвойный взвод. Да и по комсомольской линии приходилось с ним сталкиваться в управлении. Очень помог мне Николай Николаевич, когда я переводился из конвоя в Межрайонный отдел милиции, а оттуда, буквально через месяц, в УИН. Из «межрайонки» меня не отпускали, и только тогда, когда я сказал, что буду писать министру внутренних дел, Каргин сказал: «Он напишет – пусть переводится!»

Мою службу в конвое я вспоминаю с теплотой. Не так давно я был приглашён на 15-летие батальона, познакомился с новым командиром, встретился с бывшими сослуживцами. Я действительно чувствую себя ветераном конвойной службы и хотел бы и впредь поддерживать отношения и с ними, и с подразделением, где начиналась моя служба.

Управление исполнения наказаний (УИН). Тихенко и др.

Большим событие для меня было получение первого офицерского звания «младший лейтенант». Отмечали мы присвоение очередных званий вместе с майором Борисом Чернобуком в офицерской столовой следственного изолятора, куда я перевёлся из милиции. Поздравлял меня сам начальник – Алексей Алексеевич Тихенко, голубоглазый, с русым чубчиком, замечательный человек, весёлый и знающий своё дело. Обстановка тогда была напряжённейшая – камеры были переполнены до невозможных пределов, но персонал работал без нервотрёпки, целенаправленно, слаженно. Лично меня не устраивало только планирование. Министром был тогда Власов, армейский генерал, который ввёл рабочие тетради и ежедневное почасовое планирование и каждодневное же подведение итогов. Это отвлекало от живой творческой работы. Жизнь всегда сама ставит задачи, которые надо решать здесь и сейчас. А план часто отвлекает от животрепещущих проблем, приходится тратить силы на выполнение пункта плана, на «галочку». Кстати, любил планирование ещё один бывший армеец и мой непосредственный начальник Андрей Александрович Маяков, о котором я ещё расскажу впереди…

Итак, в следственном изоляторе у меня впервые за всю службу появились: рабочий стол, стул, сейф и куча бумаг. До этого мне никогда не приходилось работать в офицерском коллективе, я всегда считал «господ офицеров» отдельной кастой, которая далека от народа, от рядовых солдат, от пехоты. Но встречен в новом коллективе я был доброжелательно, ещё раз убедился, что мир не без добрых людей. Наставником моим стал Константин Ветриков, порядочный, честный, с открытой душой человек. Одно имя (а звали его все просто Костя Ветриков) уже располагало к общению, к дружбе. Теперь он давно на пенсии. А начальником оперативного отдела был Игорь Валерьевич Макаров. Мне он не казался симпатичен (он был скрытен и непредсказуем), к тому же его раздражало, что я занимаюсь литературным творчеством. Сам он был очень далёк от поэзии и искусства. Как-то он вызвал меня в кабинет, и я увидел у него на столе мой первый поэтический сборник «Остров Любви» (1992 г.). Раскрыв его, Игорь Валерьевич стал зачитывать какие-то строки.

– Как вы можете такое писать, Александр? Вы не имеете право так писать!

Я был крайне возмущён таким подходом. Если бы со мной обсуждались вопросы моей службы, это бы ещё куда ни шло, но стихи… Я потом думал, что же от меня хотел начальник отдела? Мне всё-таки показалось, он хотел побеседовать со мной о прекрасном, но в нём вдруг сработала профессиональная привычка, и из литературной беседы получился допрос. К тому же, эти стихи, к которым выразил свои претензии Макаров, уже были тепло встречены моим друзьями-поэтами, и даже Михаил Евсеевич Вишняков в целом отозвался о книжке довольно лояльно. Поэтому мнение человека, закостеневшего в профессиональном апломбе, меня по большому счету не волновало.

Кстати, эта книжка и сыграла в моей карьере судьбоносную роль. Её прочитал заместитель начальника управления исполнения наказаний (УИН) Читоблисполкома подполковник Петров Олег Георгиевич. А ему, говорят, подсказала Жанна Валерьевна Дроздова, психолог СИЗО. Как бы там ни было, Олег Георгиевич пригласил меня к себе в кабинет и предложил перейти в создаваемую тогда газету для осуждённых «Резонанс». Я, разумеется, дал согласие. Олег Георгиевич вручил мне ключ от кабинета редакции, который давно пустовал, и разрешил мне, пока я оформляю перевод, приходить в любое время читать подшивки и уже набрасывать темы будущих выпусков. На первых порах помощником мне определил майора Романова, который когда-то работал ответственным секретарём «Резонанса».

В мае 1996 года я приступил к выпуску газеты. Коллектив я сформировал сам. Поскольку высшего образования у меня не было, на должность редактора я пригласил Виталия Викторовича Черкасова, работающего тогда участковым милиционером, только что получившего звание «майор». А машинисткой – сестру бывшего сослуживца Андрея Сокольникова, Таню Бурдуковскую, которую я хорошо знал. Я рекомендовал её тогдашней начальнице отдела кадров УИН Надежде Ивановне Пьяновой. Женщина она была требовательная, принципиальная.

– Сколько она печатает знаков в минуту? – спросила она меня.

– 120! – выпалил я.

На самом деле Таня не умела печатать совсем. Она, конечно, видела машинку, работая в Новой Чаре библиотекарем, и даже что-то там печатала.

Таню приняли на работу с малюсеньким окладом. Но работник она была ценный. Я-то понимал, что стучать на машинке много ума не надо. Таня была талантлива! Она писала стихи, была замечательной рассказчицей, училась в пединституте. Однако её неумение быстро печатать скоро обнаружилось. В отделе кадров составляли отчёт, требовались дополнительные рабочие руки, а тут новая профессиональная машинистка в редакции. И вот Надежда Ивановна вызывает её к себе. Таня дрожит, как осиновый лист. Садится за пишущую машинку. Надежда Ивановна начинает диктовать, и Таня… Таня заносит над кнопками свой тонкий белый пальчик – тук! – есть первая буковка. Расширенные глаза её лихорадочно бегают по кнопкам, ища вторую букву. А вот и она – тук! Но Надежда Ивановна только заулыбалась – у неё оказалось, Слава Богу, доброе сердце…

Потом, когда Таня сама стала писать в газету замечательные материалы и доказала этим свою ценность для редакции, О. Г. Петров выхлопотал для неё аттестованную должность корреспондента, и Таня стала лейтенантом внутренней службы. А теперь Таня (Соболева по мужу) работает во ФСИНе в пресс-бюро и называет меня «судьбоносным Сашей».

УИН. Полковник О. Г. Петров

Об Олеге Георгиевиче Петрове я уже немного рассказал в первой части. Именно ему я обязан тем, что я совместил в одной должности то, о чём даже никогда и не мечтал: носить офицерские погоны и заниматься делом по душе – литературным творчеством.

Своей внешностью он напоминал мне актёра Михаила Боярского – худощавое лицо, чёрные усы, высокого роста, широкоплечий. Ещё он походил на грузина. По этому поводу он как-то пошутил.

– Когда приезжаю в Москву, то дня не проходит, чтобы меня не остановили для проверки документов. Хоть на спине пиши крупными буквами – «ПЕТРОВ».

Олег Георгиевич был редактором газеты с её основания – с 1979 года до 1994-го. Ещё два года «Резонанс» существовал в виде приложения (вкладыша) к газете УВД «Набат». Итого общий его редакторский стаж – 16 лет. Два последних года Петров являлся уже заместителем начальника УИН по кадрам, но газету свою не оставлял. Поэтому к передаче газеты под мою опеку он относился очень ревностно. Но время было уже другое, и газета, по моему убеждению, должна была стать совсем иной – с человеческим лицом. Надо отдать должное, Олег Георгиевич никогда не вмешивался в творческий процесс. Он иногда ставил конкретные задачи, а то, как мы будем выполнять поставленную задачу, какими творческими средствами – здесь коллективу редакции предоставлялась полная свобода. Он часто обращал наше внимание к своему опыту работы, часами мог рассказывать о том, как он делал газету. Порою его планёрки превращались в целые лекции по издательскому делу или по тонкостям работы пенитенциарных журналистов. Причём, слушали эти откровения не только мы, сотрудники газеты, но и вся кадрово-воспитательная служба. Иногда меня перед планёркой у Петрова просили:

– Александр Мефодьевич, ты только не поднимай вопрос по редакции, у нас работы по горло!

Как я уже сказал, Олег Георгиевич в работу мою не вмешивался, но каждый вышедший номер он проверял досконально, выписывал все ошибки, опечатки, погрешности вёрстки. Всё это заносил в большую таблицу и однажды нам всё это предъявлял. Но это было раз в год, не чаще. Такие встречи были, конечно, полезны. Однажды он разнёс какой-то номер в пух и прах, но я стал возражать, довольно горячо спорил и, в конце концов, когда страсти улеглись, Олег Георгиевич улыбнулся: «Молодец, что отстаиваешь свою точку зрения!»

Планёрки его были, вообще, интересны, я любил на них бывать, заслушивался его монологами. Красноречивее заместителя начальника я ещё не видел, во всём чувствовалась его журналистская въедливая натура, цепкий взгляд, меткие характеристики фактов и явлений были бесподобны. Например, после посещения производственного объекта в одной из колоний он сказал: «Будто бомба туда упала». А однажды он изрёк просто шедевр, сказанный по поводу наведения порядка в кадрах: «Щит и меч надо брать. Щитом от Москвы прикрываться, а мечом головы тут сносить (он, конечно, выразился покрепче) налево-направо!»

На пенсии Олег Георгиевич работал в Регистрационной палате (туда многие отставники ушли из УФСИН), а позже стал редактировать литературный альманах «Слово Забайкалье» и даже какое-то время руководил забайкальской писательской организацией.

Помню случай, мы столкнулись с ним на улице возле Пушкинской библиотеки. Проговорили с ним целый час! Он шёл с ТВ «Альтес», где давал интервью о своей повести «Снегири на снегу», за которую получил премию ФСБ в Москве.

– Полгода уже прошло, а они спохватились! – сказал Олег Георгиевич.

Мы обговорили с ним, кажется, всё, что могли: и дела в писательской организации, и последние номера «Слова Забайкалья», и прошедший кинофестиваль, и предстоящую «Студенческую весну ШОС» и новости УФСИНа, и персоны Чупина и Боброва… Даже какие-то семейные дела и мой переезд в Анапу.

– А мои-то опусы читали, Олег Георгиевич? Подойдёт что-нибудь для печати? – спросил я.

– Да всё подойдёт! – сказал он. – Только подождать придётся…

– Я решил сфотографироваться с бывшим начальником на память.

– А кто же нас сфотографирует? – озадачился писатель.

– Да я сам, с руки – селфи – так сейчас модно, – сказал я.

– Зачем же? – улыбнулся Олег Георгиевич, – вон, Марину попросим…

Прямо на нас, стоящих на тротуаре, шла наша главная демократка Марина Савватеева.

– Будьте любезны, Марина Львовна! – обратился я к ней, протягивая фотоаппарат.

Эх, Чита! Маленький наш городок! Только тут можно столкнуться на одном пятачке с главным писателем Забайкалья и попросить сфотографироваться с ним известную активистку либерального движения.

Кстати, большое спасибо Олегу Георгиевичу, что он всё-таки напечатал в альманахе мой большой рассказ «Телопись».

«Добрый день, Александр! – писал Олег Георгиевич. – Твой рассказ „Телопись“ напечатан в №4 (29), 2014 г. Остальные переданы новому редактору журнала „Слово Забайкалья“ Наталье Юрьевне Муратовой. Я с 1 января контракт на редактирование журнала продлевать не стал. Ушёл, так сказать, в творческий отпуск, как и с поста председателя Забайкальской писательской организации (срок моих полномочий закончился, а на новый срок подписываться желания нет – взял на отчетно-выборном собрании самоотвод). Избрали новым председателем Ш. С. Тохта-Ходжаева, думаю, тебе это имя знакомо (он у меня в организации был замом). Поэт-песенник, так сказать. Так что теперь я – „вольный художник“, чему крайне рад. Займусь, наконец, вплотную творчеством, а то за последние три года ничего существенного не родил: журнал и председательство отнимали всё время. Посылаю тебе указанный номер журнала в программе PDF (см. стр.105—110). Жму руку и желаю новых творческих успехов. Привет Анапе! О. Петров».

УИН. Генерал-майор П. А. Филиппов

Управлением исполнения наказаний, когда я перевёлся в редакцию, руководил Пётр Андреевич Филиппов. Уже в самом имени чувствуется что-то основательное. Ведь «Пётр» переводится как «камень». Это был спокойный скромный начальник. Он всё делал тихо и деликатно: и смеялся, и сердился. В компетентности ему не было равных, он знал абсолютно любую мелочь в любой службе, в любой колонии. Поэтому если его и боялись, то это была боязнь оказаться несведущим в каком-либо вопросе. Редакция его не интересовала в принципе, тем более у него был заместитель, полковник Петров, который знал о работе редакции всё.

Вот что я писал о генерале Филиппове в материале, посвящённом его 60-летнему юбилею 8 февраля 2006 года.

«Старт служебной карьеры в правоохранительных органах состоялся у юбиляра весной 1971 года в символичный день – 12 апреля, когда наша страна отмечает День космонавтики. За тридцать пять лет, а со службой в рядах советской армии более тридцати шести, был проделан огромный путь от солдатских погон к генеральским звёздам.

В органы внутренних дел он пришёл по собственному убеждению, считая борьбу с преступностью делом достойным для настоящего мужчины. «Работал во имя правопорядка, – говорит генерал Филиппов. – И это не просто слова, а кредо моей жизни». На долю Петра Филиппова выпало нелёгкое время в истории российской пенитенциарной системы. Сейчас ему вспоминается 1988 год, когда только-только становившаяся на ноги третья колония сидела несколько суток без хлеба, воды, тепла, электроэнергии, когда пищу для осуждённых приходилось варить на кострах. Или начало 90-х годов, когда в 38-градусный мороз читинский следственный изолятор замерзал двое суток. Отсутствие порою продовольствия, медикаментов, да мало ли сложных моментов было за эти долгие и неспокойные годы? «Выстояли», – с достоинством произносит генерал.

А сколько было на его веку различных нововведений, кардинальных преобразований системы исполнения наказаний – всех не перечесть. Практически с нуля формировались подразделения охраны, управление по конвоированию, военно-врачебная комиссия… И почти всегда без должного финансирования, другой какой-то помощи. И всё это скорей-скорей, к определённому сроку. Порою на «раскачку» столичными руководителями не давалось ни дня лишнего. Справились! Благодаря упорству, воле, энергии сотрудников и, в первую очередь, его заместителей, решались непростые вопросы организации жизнедеятельности исправительных учреждений. Спрос, который генерал Филиппов учинял со своих подчинённых, всегда совмещался с взвешенностью, справедливостью и пониманием вклада каждого офицера в общее дело.

Генерал-майор Пётр Филиппов вошёл в историю областной уголовно-исполнительной системы как начальник, находящийся на этом ответственном посту самый длительный период – 18 лет. Пётр Андреевич поражал удивительной способностью знать в вопросах службы и в обширном хозяйстве подчинённых подразделений любую мелочь. Добросовестный многолетний труд на благо государства и родного Забайкалья отмечен множественными наградами, среди которых знак МВД России «За верность долгу», именное оружие, почётное звание «Заслуженный работник правоохранительных органов Читинской области».

Хочется ещё в конце добавить что-нибудь забавное. Для разрядки. Пётр Андреевич, вообще, очень мало смеялся. Даже свою присказку «Ай, да лю-ли!» говорил (по самым разным поводам) серьёзно.

Я редко бывал у начальника в кабинете. Но мне вспоминается такой случай: как-то раз, уже в конце рабочего дня, зайдя к нему по какому-то делу, я увидел на столе у генерала маленькую синего цвета пластмассовую мухобойку в виде пятерни. Мне стало сначала весело, когда я представил, как начальник бьёт мух, а потом подумал: если в управлении полный порядок, то, наверно, совсем не зазорно ради спортивного интереса в свободную минуту и пришлёпнуть пару настырных мух.

УФСИН. Амаев

Вступление на престол нового начальника Юнуса Айнузаровича Амаева в октябре 2005 года ждали с каким-то страхом. Были наслышаны о жёстких методах его руководства. Мой друг Андрей Хрущёв, служивший в ИК-3, рассказывал, как однажды Амаев отвесил ему оплеуху. Прямо как мне в армии (помните, мой рассказ о знакомстве с комбатом?).

Я быстро понял, как надо себя вести с новым начальником, человеком восточных кровей. Как-то зашёл к нему по старой привычке (к Филиппову я мог зайти в любое время по любому вопросу).

– Вийди! – резко сказал Юнус Айнузарович. – Давай, все вопросы через Петрова!

С тех пор я к нему – ни ногой. Показывал подготовленные бумаги курирующему редакцию заместителю, чтобы он подписал, или отправлял через секретариат. Правда, начальник секретариата советовала со всеми бумагами идти к Амаеву лично, потому что у него часто возникали вопросы по документу, и он возвращал его неподписанным. В таких случаях я просто снабжал требующий подписания документ всякими справками, пояснительными – целую пачку прикалывал, чтобы он сам разобрался, только бы к нему не идти, только бы не попасться ему лишний раз на глаза. По характеру моей работы мне редко, к счастью, приходилось к нему заходить.

Работал он довольно странно. У него отсутствовал какой-либо регламент. Он мог вызвать любого сотрудника в любое время дня и ночи. Требуемого сотрудника дежурная часть должна была достать хоть из-под земли. Я сам сколько раз видел несущихся сломя голову офицеров по улице, по коридору с вытаращенными глазами.

– Амаев вызвал!!!

Сам я тоже попадал иногда в поле его внимания. Как-то после дежурства на базе (вещевых складах УФСИН) я уже был на пути к дому, или даже уже доехал домой. Вдруг звонок дежурного:

– Срочно к Амаеву!

С вытаращенными глазами (потому что назначалось ещё и время вызова) бегу на остановку, к троллейбусу. В управлении дежурный кидает мне на ходу:

– У себя!

С дрожью в коленках захожу в приёмную… Но вдруг в назначенный мне час у кабинета начинают собираться сотрудники: один, два, три – уже целая делегация. Последние подбегали с вытаращенными глазами – не дай Бог опоздать!

Спрашиваю у секретаря:

– А как же я?

– Срочно вызвал ФЭО (бухгалтерию, кадры) … – отвечает секретарь, пожимая плечами.

В тот день я так и не попал к нему, да он про меня так и не вспомнил. Все совещания закончились. Вышел последний посетитель. Выходит из кабинета Амаев, огромный, кряжистый, как изваяние острова Пасхи:

– Ты чё тут сидищь?

Объясняю.

– Подойди к Олегу Георгиевичу, он задачу получил…

И всё. Всё моё сидение у кабинета – зря.

Было время, когда и я попал к нему в немилость. Опера, видимо, нашептали ему. Я как раз тогда состоял в Союзе Русского Народа. Информация дошла до управления (я и не скрывал, что причастен к обществу, в котором состояли Всероссийский батюшка Иоанн Кронштадтский, патриарх Тихон и Император Николай Второй). Троменшлегер, начальник инспекции по работе с личным составом (короче, особист), не разобравшись, пустил утку, что я записался в РНЕ (Русское национальное единство Баркашова), запрещённую законом организацию. Это ж, как говорят в Одессе, две большие разницы!

Начались преследования. На меня стучали безбожно. Но тогда всё было честнее. Меня вызвал к себе начальник оперативного управления А. В. Лебедев и показал толстую пачку компромата на меня. Я, конечно, рассмеялся, видя, что всё это туфта (мои заметки о Ходорковском, «Вестники КПП» и т.д.) И я, и Лебедев (очень здравый, скажу, человек) понимали, что «отрабатывать» меня как-то надо, иначе начальство наше и московское не поймёт.

– Ты там с крестом ходищь! – рычал Амаев на совещаниях. – В тайных обшествах состоищь!

Но я был абсолютно спокоен, потому что знал, что в крестных ходах у нас ходить не запрещено и участвовать в общественных, не запрещённых законом организациях в свободное от службы время можно.

В Амаеве мне нравилась его манера говорить. У него был сильный акцент, хотя он всю свою сознательную жизнь прожил в Забайкалье. Мне казалось, что он старается подражать самому Сталину. И отношение его к людям тоже было сталинское: нет человека – нет проблем. При нём многие ушли, дотянув кое-как до пенсии, ещё больше были безжалостно сняты с должностей. Первые лица в отделах, колониях менялись при Юнусе Айнузаровиче как перчатки…

О манере говорить… Я каждую планёрку уходил с 1—2 записями амаевских афоризмов в блокноте (рекомендуется для чтения с сильным кавказским акцентом):

Перед своим уходом он вдруг стал ко мне более лоялен. Я и раньше замечал, что он не слишком спускает на меня собак. Я даже подумывал, что это из-за моего брата. Дело в том, что Амаев служил вместе с моим братом в ИТК-11 в Новоорловске. Брат рассказывал, как упрашивал его Амаев не ставить его читать политинформацию. А после перевода брата в Краснодар в его квартиру вселился Амаев. Так что, возможно, Амаев щадил меня из уважения к фамилии.

Помню, как я писал Амаеву доклад к 131-й годовщине УИС. Бегал к нему в кабинет как никогда часто, бесконечно правя текст, под начальника. Вот тогда он стал называть меня «дружище».

И всё-таки простились мы ним неласково. Всегда, я замечаю, всяким скандалам предшествуют мои командировки. И вот перед своей отставкой он отправил меня в ИК-2 освещать ход субботника. Это было в апреле. И в это время там случилось ЧП. Косвенно в нём был виноват я.

Дело было так. В Шаро-Горохон я никогда на общественном транспорте не ездил. А тут сел на поезд и вышел не там, где надо – на станции Карымской. Жду – никто меня не встречает. Оказывается, сотрудники колонии ждали меня в другом месте, куда обычно приезжали командировочные. Я стал звонить, выяснять, ругаться даже. Наконец, за мной отправили уазик, который по пути к Карымской перевернулся. Пострадали люди.

В Читу я возвращался с опаской. Ведь, по сути, из-за ЧП с уазиком должны назначить служебную проверку: зачем поехали, кого встречали? Тут и до меня докопаются – какого хрена Полуполтинных делал в Карымской?

Но в понедельник в управлении был уже новый начальник – Никитеев. А мне в тот день, по иронии судьбы, срочно пришлось писать на себя представление на медаль «За усердие в службе» 2-й степени, которую новый начальник потом и вручил.

«Вы ни ухом, никаким местом не хотите вникнуть в ситуацию!»

«Мы не специально туда поехали, и попали в такую грязь!»

«Если бы оперативное управление было бы на своём месте, то глаз бы не выбили человеку».

«Только враг мог заготовить такую картошку! А мы её заготовили!»

«Надо определиться с формой одежды, чтобы не приходили в чем мать родила!»

«Прошу любить и жаловать, и решать все вопросы на официальной ноге».

«Что это вы так отвечаете, без царя в голове?»

«Есть Правила внутреннего распорядка, вот в них-то прокурор и упирается рогом!»

«Надо чтобы осуждённый был одет по сезону 24 часа в сутки!»

«Отмечая праздники, оставляйте одно полушарие мозга трезвым, чтобы можно в любой момент принять решение!»

«Оперативное управление со своими щупальцами должно висеть над всеми подразделениями!»

«У нас грязная работа, а вы хотите в белых перчатках делать грязное дело!»

«Оперативному управлению надо обратить внимание: там какая-то серьёзная собака зарыта!»

«Прихожу к выводу, что где-то собака зарыта на уровне оперативного управления и отдела безопасности».

«Как бы нас не сделали крайними козлами отпущения».

«Почему этот негодяй сделал ноги в руки?» «Есть мозги? Так шевели ими!!!»

«Внимательно растопырить уши!»

«Как мы ставили задачу? По сантиметру с него жилы вытянуть!»

«Хочу, чтобы наши службы спустились с небес и начали рыть эту землю!»

«Повесить тебя за ноги у ворот этой колонии за неисполнительность!»

«Надо делать ставку на технику, которая не врёт, не обманывает и не склонна к предательству!»

«Каждый год мы воюем с результатами своей бездеятельности!»

«Мы всегда, когда доброе дело начинаем, готовы лоб себе расшибить!»

«Сидите, полковники, жмётесь друг к другу? А концы до вас доберутся!»

«Если ты хочешь с этой трибуны нам лапшу повесить, то мы тебя самого повесим – на этой трибуне!»

«Этот побегушник перелез через проволоку и метался по запретке, как заяц, пока его не пристрелили».

УФСИН. Маяков

С Андреем Александровичем Маяковым мы пришли в уголовно-исполнительную систему почти одновременно, в 1995 году. Помню, как вместе участвовали в просчётах заключённых в первом корпусе следственного изолятора. Причём, я сразу отметил в нем военную косточку и склонность к наведению дисциплины – я тогда не знал, что он пришёл в тюрьму из Вооружённых сил.

Потом, как вы уже знаете, я ушёл благодаря случаю, в редакцию, а Маяков какое-то время служил на прежнем месте, потом перевёлся в управлении по конвоированию, а потом замом в управление на Ингодинской, 1. Сталкивались мы с ним по службе очень редко, но при встречах в коридоре тепло пожимали друг другу руки без лишних слов.

Когда я решил отпустить бородку, я первым делом отправился к Андрею Александровичу за советом. Он знал строевой воинский устав на зубок. О, сколько он гонял личный состав за неправильно нашитые шевроны или погоны! На строевых смотрах с линейкой проверял каждого. Женщины прятались от него, чтобы он не увидел и не зарычал на них (шутя, по-доброму), что они ходят по гражданке. Но делал это с любовью, без фанатизма. Я не слышал, чтобы он наказал кого-то за нарушение формы одежды. Так вот, подхожу я к нему с необычным вопросом:

– Андрей Александрович, а военнослужащим бороду можно носить?

– В уставе прямо не говорится об этом, что разрешается. Единственное, что написано, это то, что борода не должна мешать выполнению упражнения (он назвал номер регламентирующего документа) при надевании противогаза. Значит, не запрещается.

Это я и хотел от него услышать. Теперь бороду мне и директор ФСИН не запретит носить! – думал я. Поэтому, когда Амаев был не в духе и, багровея лицом, цедил сквозь зубы: «Бороду – сбрит!», я сохранял олимпийское спокойствие.

Так получилось, что у Маякова долго не было собственного кабинета. Это было странно. Мне казалось, что это даже какое-то проявление неуважения к нему начальника и принижение значения должности зама по кадрам. Да и Маяков был упрямцем. Кабинет у него номинально был, но далеко от управления – на ул. Амурской, 81, где располагалась и наша редакция. Но, так как у него масса работы была в самом управлении, он почти всё время находился на Ингодинской: в кадрах, в отделе безопасности, в отделе по «борьбе» с личным составом, только не на месте. Хотя на Амурской у него была даже новая мебель и кресло, там он не сидел демонстративно. Потом я заметил, что кабинет и персональный компьютер ему, в общем-то, и не нужны. Андрей Александрович почти не занимался бумагами лично. Поступавшие к нему документы, он тут же раздавал по подчинённым отделам, ничего себе не оставляя. И уж очень он обожал всякие планы, справки и совещания. Как раз то, чего я терпеть не могу. План на месяц, план на квартал, справка за месяц, справка за квартал, план реализации Концепции УИС, план реализации Послания Президента, план реализации решения коллегии, справка по итогам реализации решения коллегии, список адресов сотрудников, список телефонов сотрудников, данные по образованию сотрудников (номера дипломов), цифры в готовящийся доклад, предложения в план.

Порою я возмущался:

– Да нету у меня никаких предложений в план, Андрей Александрович!

А он:

– А ты так в справке и укажи: «предложений в план по данному вопросу нет»…

Совещания у него были длинные, нудные и бесполезные (для меня, конечно, в первую очередь). Я приходил в управление к началу рабочего дня, Маяков в это время уходил на совещание к Амаеву, а у Амаева тоже не было чётких временных границ. Совещание у него могло кончиться и в 10 ч., и в 11 ч., и 12 ч. И мы все сидели, слонялись без дела (кто работает в других зданиях), ждали начала совещания у Маякова. Причём, если Амаев его на своём совещании «вздрючил», как говорится, по полной программе, то и он соответственно «вздрючивал» весь подчинённый личный состав кадрово-воспитательной службы. Иногда, бывало, распалялся по-настоящему. Но все его стрелы Зевса-Громовержца летели всегда мимо редакции. У меня был личный творческий план, и чего мне всегда не хватало – это времени. Потому что после окончания совещания надо было ещё пешком дойти до ул. Амурская, 81, а там уж и обед, а с обеда какие-нибудь занятия… Когда было заниматься газетой?

А вообще относился ко мне Андрей Александрович хорошо, даже по-дружески. Приглашал меня сфотографировать момент встречи из роддома своей супруги с малышом. А однажды вызвонил меня (уже закончился рабочий день), чтобы я пришёл и отснял 55-летний юбилей Амаева. Я пришёл злой, потому что все эти юбилеи, восьмые марта, новогодние вечеринки я терпеть не могу. А тут вызывают, просят даже, надо идти. Смотрю, столы ломятся от яств, я голодный, после работы, да ещё Великий пост шёл – а тут мясо, рыба, зажаристые окорочка! Я хожу между столиков с фотоаппаратом, слюни текут, фотографирую жующих, пьющих сотрудников (не понимаю, зачем?!), Маяков сидит в костюме гражданском, серебристом, при галстуке. Подозвал меня:

– Саша, сядь, покушай…

У меня ответ уже приготовлен:

– Пост, Андрей Александрович!

– Хоть чайку попей…

От чая я тоже отказался. Сделал своё дело и исчез по-английски.

В марте 2011 года редакция переехала в «синагогу». Там же поселился, наконец, и Маяков. Он выбрал себе самый большой, самый ухоженный, самый светлый кабинет – розовый! Новый стол, кресло из хорошего кожзама, в буфете сервиз – живи и радуйся! Совещания стали проходить у него. Он часто шутил, особенно любил сделать комплимент нашим женщинам – Светлане Владимировне, например, психологу. Вообще, он к женщинам относился очень галантно, с большим пиететом. Да и женщинам, мне кажется, он тоже нравился – хотя и кругловатый, но подтянутый, всегда выбритый, надушенный, с густыми светлыми, гладко зачёсанными назад волосами…

Но тут грянул пожар в ИК-10. Прилёт директора ФСИН Реймера, разборки. Никто не ожидал, что Маяков пойдёт на заклание. Высококлассный специалист, закончивший Академию права и управления, молодой, перспективный. Но Реймер подписал приказ об увольнении. Никто не ожидал такого поворота в судьбе Андрея Александровича.

Он построил весь личный состав, находящийся на Ингодинской, 19 («синагога») на втором этаже. Все стояли какое-то время молча в строю. Наконец дверь, ведущая в кабинет Маякова, отворилась, вышел он, при полном параде (на нём всегда очень здорово сидела форма), в значках и сказал краткое слово:

– Приказом (таким-то) я уволен из органов уголовно-исполнительной системы. Простите, если я кому-то что-то обещал, но не успел исполнить. Благодарю всех вас за службу!

Многие женщины, расходясь, утирали слезы…

Я благодарен Андрею Александровичу, что он содействовал мне продлить контракт службы ещё на пять лет и Ю. А. Амаеву, который подписал мне мой рапорт. Если бы это случилось при Козлове, то я бы уже давно расстался со своей газетой и редакцией. Многое в нашей жизни зависит от человеческого фактора, от порядочности начальников, знания ими личных качеств своих подчинённых и степени доверия к ним.

УФСИН. Последний начальник. Никитеев

Перед назначением

Мы ждали нового начальника с декабря 2009 года, когда в Интернете впервые появилось сообщение о снятии с должностей сразу нескольких начальников региональных управлений ФСИН, в том числе и Юнуса Амаева. Чисто внешне слухи подтверждались: Амаев несколько дней не появлялся в своём кабинете, потом стал ходить на службу в гражданке, да и буйствовать прекратил – меньше устраивал сотрудникам разносы. Потом он снова надел генеральский мундир, снова в голосе появился царский рык, и даже с помпой справил свой 55-летний юбилей. Это было в феврале 2010 года.

В апреле, как повелось с советских времён, повсеместно устраивались субботники. В том числе и в нашем УФСИНе. Фокус – быстренько навести порядок в пятницу, как бывало при Филиппове, а в субботу спокойненько отдыхать – не проходил. Амаев мог лично приехать, чтобы убедиться, что работа кипит. Как правило, это случалось ближе к обеду. Поэтому в субботний день на работу никто не спешил, собирались часам к 10, начинали с чая, что-то делали по своим непосредственным обязанностям, а потом не спеша принимались за уборку. Чтобы, на случай приезда Амаева работа кипела, но и не оставалась на после обеда.

Сотрудникам редакции поручалось освещать ход субботника. Мы с Баиром и Настей должны были, взяв в службе тыла «Волгу», объехать все наши административные здания и запечатлеть трудящихся сотрудников, наведённую чистоту на прилегающих территориях, и к концу дня изготовить «Боевой листок».

Но в апреле 2010 года меня не просто послали освещать ход субботника, меня послали освещать его в посёлок Шара-Горохон, в колонию особого режима №2. Причём, своим ходом. Я никогда туда за свою службу на общественном транспорте не добирался, и спросил в органалистическом отделе у Сергея Салтанова, как мне лучше добраться до места. Сергей сам, видимо, редко туда выезжавший, посоветовал мне доехать на автобусе до станции Карымская и там вызвать машину с ИК-2. Так я и сделал. Из этого получилась неприятная история.

Доехав до Карымской, я принялся звонить в «двойку». Сначала, видимо, мою просьбу не восприняли всерьёз. Никто за мной не приехал. Я стал звонить в нашу дежурную часть, чтобы они поторопили подчинённое подразделение забрать меня с вокзала. Каково было моё удивление, когда мне сказали, что машину из ИК-2 высылали, но меня на вокзале не нашли. Позже выяснилось, что по привычке машину отправили не в Карымскую, а в Дарасун, откуда, конечно, ближе до Шара-Горохона. Я продолжал названивать, требовал машину, кричал, что срывается фоторепортаж, и что я буду снимать, когда все сотрудники после обеда уже разойдутся?! Мне сообщили, что машина вышла. Но я так её и не дождался в тот день, и вынужден был уехать в Читу ни с чем. Как потом оказалось, летевший за мной на всех парах уазик перевернулся, пострадали водитель и офицер, который попал с травмами в больницу.

В понедельник я шёл на работу в ужасном настроении: ждал разноса от Амаева за такую командировку. Мало того, что не выполнил задание, ещё и человек пострадал, и машина пришла в негодность… Но, оказалось, что Амаев уже не начальник, его всё-таки сняли. Более того, в отделе по работе с личным ставом мне сказали: «Москва срочно требует на тебя представление на медаль „За усердие в службе“. Нам некогда сейчас, ты сам давай его пиши!» Дали мне соответствующие бланки, и я стал писать представление на медаль. Москва, действительно, запросила обо мне данные, признав меня победителем творческого конкурса, посвящённого 130-летию образования уголовно-исполнительной системы России.

Новый начальник

То, что новому начальнику я сразу не понравился, я понял уже на совещании, на котором мне вручали медаль. Бывает такое, когда возникает между людьми какая-то антипатия без видимых на то причин.

– Я вас, Александр Мефодьевич, поздравляю, – сказал новый начальник, вручая мне в коробочке медаль, – но учтите: должность я у вас одну в редакции заберу. Слишком хорошо вы там устроились – три человека!

Возможно, об этой роскоши в редакции ему успел напеть новый начальник отдела кадров Валерий Александрович Троменшлегер, который давно уже точил зуб на корреспондента газеты Настю Абрамец. Он считал, что она ничего в редакции не делает. Он иногда на планёрках задавал вопрос: почему Абрамец написала за месяц только два материала, а Баир и ты по пять? Я отвечал, что мы с Баиром писали информационные материалы, которые не требуют больших затрат времени и сил, а Настя сделала большое интервью и написала большой очерк. А кроме этого она работала с почтой, редактировала письма осуждённых, которые не всегда попадают в очередной номер сразу. В общем, не любил Троменшлегер бедную Настю и всё.

Новым начальником оказался Владимир Иннокентьевич Никитеев, полковник из Иркутска, возглавлявший в тамошнем ГУФСИНе оперативную службу.

Представление его состоялось в конце июля 2010 года. Для этого приехал из Москвы заместитель министра юстиции Александр Смирнов. Смирнов раньше служил в аппарате ФСИН, очень серьёзный дядька. На смотрины нового начальника собрали всех начальников отделов, служб, начальников городских колоний, главных специалистов и меня, как редактора уфсиновской многотиражки. За столом, кроме Смирнова, сидело несколько человек, двоих из которых я видел впервые. Как потом оказалось, один из них и был Никитеев. Я силился угадать, кто из двух незнакомцев наш новый начальник? И промахнулся, сделав неправильное предположение. В Никитееве я не увидел начальника за его какой-то растерянный вид. Долговязый, даже сидя за столом он сутулился. На голове у него был совершенно не начальнический молодёжный «бобрик» или «ёжик». Был он к тому же худ, и форменная рубашка на нем болталась как на швабре. Портрет его дополняли очки, делающие его похожим на преподавателя-зануду. Ему было неуютно перед новым коллективом, и он постоянно ёрзал на стуле, пытаясь найти удобную позу.

Когда Троменшлегер представлял ему сотрудников аппарата, а они поднимались один за другим, Никитеев, вытянув по-страусиному вперёд маленькую голову, кивал и как-то заискивающе и натянуто улыбался.

Взяв слово, он стал говорить. Тут я услышал, что он ещё и заикается. А чтобы этот недостаток был менее заметен, он часто повторял начальные фразы, делая вид, будто усиливает их смысл или сосредотачивает на сказанном внимание.

– М-моё назначение… моё назначение… было полной для меня неожиданностью, – говорил он с некоторым волнением. – Моя поездка… моя поездка в Москву была не связана никаким образом с назначением – это были чисто служебные дела, касающиеся моей работы в Иркутском ГУФСИНе. Но тут меня буквально выловили в коридоре и пригласили в кабинет Александра Александровича Реймера. Отказываться от предложения директора ФСИН я не мог, и вот прямо из Москвы, даже не заезжая в Иркутск, я прилетел прямым ходом сюда, в Читу…

Говоря о себе, он сказал, что он не тиран, что авторитарный метод управления он не приветствует, а в организации службы рассчитывает на профессионалов. Потом он приведёт в пример работу В. И. Ленина «Как нам реорганизовать Рабкрин?», а себя будет называть не иначе как менеджером.

Новый начальник действует

Никаких кадровых перемен с приходом Никитеева сразу не последовало. Он сказал, что сначала посмотрит, как работают действующие сотрудники, а уж потом будет принимать по ним решения. Правда, я слышал, что он хотел сразу снять с должности первого зама Николая Викторовича Медведева, зама по оперработе, но тот встал в жёсткую позицию и не стал писать рапорт на увольнение. Ушла только главный бухгалтер Т. В. Коунева.

Владимир Иннокентьевич сразу озадачил штаб, который начал разрабатывать новый регламент работы управления. При Амаеве никакого регламента не действовало. Он мог вызывать сотрудников в любое время дня и ночи, а остальные просиживали часами у него под дверями, силясь попасть на приём подписать какую-нибудь бумагу. Особенно раздражало всех, когда в кабинет вне очереди проходили лица кавказской национальности. Никитеев же чётко всё регламентировал: в какой день и час совещание у такого-то отдела, такой-то службы.

Пресс-служба и редакция в регламент не попали. Начальник пресс-службы Оксана Кожемякина даже пыталась себе такой день выбить, но начальник оставил её без собственного регламентного дня. Деятельность пресс-службы он определил как одну из основных сразу после оперативной. Он хорошо был осведомлён о пользе пиар-технологий и вообще о пользе СМИ, как «средствах массового оболванивания». Иногда приводил в пример доктора Геббельса – вот у кого надо учиться! Особенно он делал ставку на оперативное освещение в СМИ правонарушений, совершенных сотрудниками. Информация о каждом случае должностных преступлений должна была моментально пройти на телевидении и на сайтах информационных агентств. Я не разделял этой тактики, особенно когда такое «высвечивание язв» касалось впервые совершивших проступок или недавно пришедших в органы УИС. Эта политика даже имела трагические последствия. Так, один сотрудник, попавшийся на проносе наркотиков (сюжет о нём показали по «Альтесу»), покончил жизнь самоубийством.

Оксана Кожемякина забросила личную жизнь, всё время проводила в кабинете, всё писала и писала пресс-релизы. Я видел, как она старается. Но ей всё равно доставалось от Никитеева, она очень из-за этого огорчалась.

До редакции у нового начальника долго не доходили руки, хотя, бывало, увидев меня, он бросал фразу: «Я до вас ещё доберусь!» Я же работал, как и работал до него. Мне казалось, что газета только-только вышла на заданную орбиту, и «все системы космического корабля работают нормально».

Первая стычка с начальником

В отличие от редакции сотрудники воспитательного отдела ходили на регламентные совещания два раза в месяц – во вторую и четвертую среды. На одну такую среду позвали меня, так как редакция по своим функциям ближе всего к воспитателям. Я должен был заранее подумать, как нам начать в газете кампанию по развенчанию блатной романтики. В частности, стоит ли публиковать в «Резонансе» «Очерки преступного мира» Варлама Шаламова?

Совещание начали с моего вопроса. Я встал и говорю:

– Владимир Иннокентьевич, Шаламов, конечно, мастер. Но ведь здесь может получиться обратный эффект. Мы же будем печатать о том, как зарождались блатные законы, о том, как поднимался авторитет воров… Сейчас это уже забыто, Шаламова вряд ли кто читает из осуждённых… Не получится ли так, что мы вместо борьбы с воровскими понятиями, наоборот, будем их пропагандировать?

К своей речи я легкомысленно прибавил:

– И вообще, некоторые оперативные работники считают, что блатные в зоне не только вредны, но и полезны…

Я-то хотел таким образом пошутить, памятуя шутку «Русского радио» про пиво, но Никитеев неожиданно вспыхнул. Что там началось!!! Он вскакивал из-за стола, бросался ручками, папками, брызгал слюной. Кричал, сдабривая свою тираду крепким русским словцом:

– Я сокращу вашу редакцию! Если менеджер, занимается газетой, то он ни хрена не менеджер! Я, начальник управления, месяц назад даю вам задание подготовить свои предложения, нахожу Олега Георгиевича (Петрова), прошу у него эту книгу, передаю её вам, а вы приходите и говорите: «А вообще-то, они нам нужны!» Да на хрена нужна такая газета??? Когда можно распечатать отдельной брошюрой Шаламова, и она одна заменит всю вашу долбанную газету!!! Потому что это талант!!! Понимаете – талант!!!

Потом участник совещания начальник отдела по воспитательной работе с осуждёнными Сергей Николаевич Однолько (добрый человек, напоминающий мне за свой невысокий рост и юмор Вини-Пуха) делился своими впечатлениями:

– Я только успевал, Александр Мефодьевич, уклоняться от пролетающих предметов. Ну, вы его и довели!!!

Не меньше было впечатлений и у Елены Викторовны Ивановой:

– Я таким его ещё никогда не видела!

Шаламова (главу «Жульническая кровь») я всё-таки печать стал, стали появляться на страницах и другие материалы на «антиворовскую» тематику. Но Никитеев своих испорченных нервов мне уже не простил.

А что, если вас отправить в зону?

Как-то летним погожим днём под конец рабочего дня Никитеев собрал всех офицеров в управлении. Никто ничего, как всегда, не говорил. Дошли слухи, что в туберкулёзной колонии, в «четвёрке», зреет бунт, и уже туда выдвинулся наш уфсиновский спецназ.

Я уж не помню, зачем я зашёл к Никитееву. Кажется, с какой-то бумагой, которую надо было, пользуясь случаем, подписать. Пока я сидел на высоком мягком стуле возле стола начальника, он бурно что-то обсуждал по телефону, дал распоряжение срочно составить график для выставления усиления в ЛИУ-4. Вдруг его как будто осенило:

– А что, Александр Мефодьевич, если я вас сейчас пошлю в «четвёрку» на ночь, на усиление? – он испытующе-хитро на меня посмотрел.

– Я бы с удовольствием, Владимир Иннокентьевич, да у меня вёрстка газеты горит! Завтра надо сдавать очередной номер в печать.

– А вы знаете, что когда на корабле течь, – заискивающе посмотрел на меня начальник, – то все бросают красить флажки и бегут заделывать пробоину?

Я сидел молча, иногда посматривал в окно, где остывал жаркий июльский день.

– А что если, Александр Мефодьевич, осуждённый отломает от кровати металлический штырь и начнёт стучать им по решётке… Ваши действия?

– Буду в корректной форме просить его прекратить противоправные действия! – сказал я тоном старшего помощника Лома из мультика про капитана Врунгеля.

– А если он не реагирует и продолжает выламывать замки? – допытывает меня Никитеев. – Ваши действия?

– Тогда я нажму кнопку тревожной сигнализации и позову на помощь дежурный наряд!

Вот такой ерундой мы занимались с начальником. Наконец, я не выдержал и говорю:

– Что это вы меня тут на испуг берёте? Хотите отправить на усиление – отправляйте!

А потом сам, выйдя от него, пошёл и нашёл начальника отдела безопасности Усова, который составлял график усиления.

– Записывайте меня тоже!

– Зачем?!

– Записывайте! – Настаивал я. – Мне сейчас начальник всю плешь проел с этим усилением!

Так я попал в этот наряд. Когда Усов пошёл подписывать график, как он мне потом передал, Никитеев очень удивился, увидев там мою фамилию. «Сам пришёл и записался», – пояснил Усов. «А я пошутил!», – сказал Никитеев.

Однако в «четвёрке» я всё-таки был в ту ночь. Мало того, я заходил вместе с заместителем начальника полковником Медведевым в локальный участок к бунтовщикам и снимал ход переговоров на видеокамеру. Потом вёл скрытую съёмку разговоров один на один Медведева с блатными, которые выдвигали свои требования. (Медведев, кстати, ещё пользовался китайской авторучкой с диктофоном, которая торчала из кармана его форменной рубашки). Конечно, я был крайне возмущён – почему это делаю я, редактор многотиражки, а не штатный оперативный сотрудник? Но виду, конечно, не подавал. Потом была бессонная ночь. Мы каждый час группой человек в десять ходили по отрядам и следили за порядком: все ли зеки спят? Видел свою газету «Резонанс», лежащую на полу возле койки спящего осуждённого – было приятно, что читают перед сном. Если замечал, что из-под казённого одеяла на меня уставилась пара глаз, я громко говорил:

– Спокойной ночи, граждане осуждённые!

Работайте и подозревайте!

17 апреля 2011 года сгорела исправительная колония №10 в Краснокаменске. В этот же день вечером я сделал запись в своём блоге. На другой день на планёрке Никитеев отчитывал нерадивых офицеров управления:

– Что за безобразие? Почему многие из вас, получив сигнал тревоги от оперативного дежурного, не собрались и не побежали в управление? Почему стали перезванивать: «А это учебная тревога?» «А что, действительно пожар?» Один Полуполтинных принял всё всерьёз и, соскочив с постели, побежал босиком по траве в управление…

Я сидел и слушал, довольный.

– Александр Мефодьевич, у вас не возникли сомнения?

– Никак нет! – отчеканил я молодцеватым тоном старшего помощника Лома. – Сразу оделся и побежал…

В зале зашушукались, откуда Никитеев знает такие подробности про меня?

– А вы разве не читали его блог в Интернете? – Никитеев обвёл взглядом зал. – Да вы что! Надо всем прочитать. Там такая драматургия! Ночью, в темноте, по читинским улицам, босиком…

После планёрки первым ко мне подошёл Сергей Николаевич Однолько:

– Александр Мефодьевич, я всё понимаю – тревога, вы побежали… Но почему босиком? И где вы в апреле нашли траву?

Про «босиком» и про «траву» нафантазировал себе Никитеев, но я признателен ему, потому что лучшей рекламы для моего блога в УФСИНе придумать было нельзя. С тех пор меня стали читать поголовно все сотрудники, а особенно сотрудники оперативной службы и отдела собственной безопасности. Пока не была дана команда заблокировать во всем управлении доступ к моему блогу.

Вслед за пожаром в СМИ разгорелся страшный скандал: правозащитник Виталий Черкасов раскручивает дело о массовом избиении осуждённых в «десятке» после пожара. Кто-то сливает ему информацию. Кто? В поле зрения оперативных служб попал и я.

Меня вызвали в отдел собственной безопасности, и толстый сотрудник отдела с двойным сальным подбородком сразу спросил меня:

– Вы с правозащитником Черкасовым знакомы?

– Знаком! – сказал я.

– Вот! – торжествующе изрёк упитанный сотрудник. – Тогда мы должны взять с вас объяснение…

– Ничего я писать не буду!

– Не хотите, чтобы мы вас кололи, да? Тогда предлагаем вам добровольно пройти исследование на аппарате «Полиграф».

– Я согласен на «Полиграф», – сказал я.

После «Полиграфа» я оказался у Никитеева в кабинете.

Он, немного заикаясь, начал:

– Ал-лександр М-мефодьевич, поверьте мне, «Полиграф» – это не моя инициатива…

– Я понимаю…

– Это Москва настояла. Они там отслеживают все ваши связи, и их заинтересовали ваши отношения с Черкасовым. В-вы знакомы с ним? Что в-вы можете мне о нем рассказать?

– Черкасов был редактором нашей газеты до меня. Это прекрасный журналист, честный, принципиальный человек. С ним вполне можно иметь дело. Вот новый начальник УВД сразу заключил с ним соглашение о взаимодействии. Разве это плохо выявлять в своей среде «оборотней в погонах»?

В общем, я дал Никитееву понять, что против Черкасова я работать не намерен, более того, я считаю его своим другом и не собираюсь рвать с ним отношения. Весь компромат потом на него собирал мой корреспондент Баир, он же писал разоблачительные ответы от лица управления, я видел эти черновики в редакторском компьютере. Кто-то же должен был их писать.

Никитеев же дал мне тогда совет:

– Не пишите больше ничего своём блоге о служебных делах…

Ближе к земле, Александр Мефодьевич!

Накануне 2012 года на последнем в уходящем году регламентном совещании Никитеев сказал с ехидцей в голосе:

– А давно вы, Александр Мефодьевич, не были в колонии? Совсем, вижу, вам материалы черпать негде. Надо ближе к земле быть, ближе к земле… Поезжайте-ка вы в десятую колонию. Напишите, как там осуждённые живут без блатных. Это же колония новой формации!

И я поехал. Как сейчас помню. 2-го января заступил на суточное дежурство на центральные склады, а 3-го вечером вместе с сотрудником отдела охраны выехали поездом в Краснокаменск. До 9-го числа! Хорошие получились рождественские каникулы!

По приезду из командировки я сразу разместил в блоге написанный там репортаж, который потом должен был лечь в основу первого выпуска газеты «Резонанс». Мой постоянный читатель Сергей Николаевич Однолько сразу оценил репортаж: «Интересно написано! Живо, ярко!» Но вот Никитееву это не понравилось. Суть его претензий состояла в следующем: почему материал, в котором содержится служебная информация, размещён в личном блоге, а не на сайте УФСИН или в газете? В общем, весть о моей новой «бомбе» в блоге молниеносно разнеслась по всему УФСИНу, а 11 января 2012 года случилось следующее.

Это был второй рабочий день в году. Утром, я ещё не успел включить компьютер, в кабинет редакции влетели Бато и Кирюшин. С Бато у меня были всегда хорошие отношения. Это сотрудник штаба, знаток компьютерной техники, уфсиновский хакер, так сказать, а с Кирюшиным я раньше не сталкивался – так, оперативник на второстепенных ролях, пешка. А тут влетели, глаза горят, куртки на обоих расстёгнутые, упрели, видимо…

– Где ваши компьютеры?

Я и сообразить ничего не успел. Часто так приходят, инвентаризации разные проходят то и дело. Я показал на компьютеры.

Бато сразу подошёл и начал отсоединять монитор, выдёргивать кабеля. Кирюшин ему помогал.

– Вы что делаете?

– Начальник приказал ваши компьютеры на осмотр привезти в управление… – пояснил Бато.

Скоро все три компьютера были сняты и увезены. Потом только я сообразил, что так не делается. Сам Бато мне рассказывал, что чтобы взять с рабочего места компьютер на профилактику, например, или на установку новой программы, составляется акт, в акте указываются все комплектующие, имеющиеся программы, а тут просто забрали и увезли. Причём, все компьютеры на балансе в бухгалтерии не стоят, один подарен, а два других куплены на специально выписанные премии и материальную помощь. То есть, по сути, являются личной собственностью.

Я пошёл к начальнику отдела собственной безопасности Козулину и предъявил свои претензии. Сначала-то он, узнав, что я пришёл за компьютерами, сказал, что после обеда можно их забрать, но когда я сказал, что изъятие оргтехники было произведено незаконно, он пошёл на попятную:

– Какое изъятие, Александр Мефодьевич? Ничего мы у вас не изымали!

От такой наглости и лжи я был просто в шоке. Я понял, в каком гадюшнике я служу и какие профессиональные мерзавцы работают рядом со мной. Верные продолжатели дела Ягоды-Ежова-Берии. Сколько я потом ни бился, ни требовал, ни писал в прокуратуру – правды я так и не нашёл. За всем этим, конечно, стоял Никитеев. Мне был дан ответ (дословно): «Осмотр компьютерных системных блоков редакции… произведён с разрешения начальника УФСИН России по Забайкальскому краю на основании оперативной информации от 11.01.2012, поступившей в отдел собственной безопасности, из которой следовало, что в компьютерах содержатся сведения, по содержанию способные нанести вред репутации органов УИС, требующей оперативного вмешательства». Документы на изъятие и последующую выдачу были сфабрикованы в лучших традициях НКВД.

Тут и службе конец

Служба моя в УФСИНе подходила к концу. С Никитеевым я старался не видеться, и он делал всё, чтобы я не попадался ему на глаза. Я был исключён из списков участников еженедельных совещаний при начальнике, мне лично не давались никакие его поручения. Я в обязательном порядке назначался на все дежурства на центральные склады, мне урезали надбавку за сложность и напряжённость, лишили обеих квартальных премий, в общем, потихоньку «выдавливали». Я и сам не хотел больше служить.

При встречах на улице, в коридоре, мы старались друг друга не замечать. Даже в храме (Никитеев верующий человек, и я часто видел его в Кафедральном соборе), мы не смотрели в сторону друг друга.

Моё увольнение проходило тоже без его участия. На приказе в день увольнения его тоже не было.

Потом у меня был длинный отпуск (с 16 июля по 4 сентября), затем я, не выходя на службу, написал рапорт и лёг на обследование в госпиталь. Последние мои дни на службе, когда я в последний раз надевал форму, были 25 и 26 сентября.

Придя домой, я оборвал с кителя все гербовые пуговицы, собрал в кучу галстуки, куртки, брюки, отнёс всё на помойку.

Никитеев и сейчас продолжает вести информационные войны с правозащитным центром, по-прежнему, новости забайкальского УФСИН полны сообщений о пойманных с поличным сотрудниках, новому главному редактору даны указания продолжать генеральную линию на разоблачение «блатной романтики».

P.S. Козулин через какое-то время будет осуждён за совершение должностного преступления и отправлен в колонию.

УФСИН. Козлов

Артист из «Тройки»

Козлов Евгений Ильич был моим последним непосредственным начальником в УФСИН России по Забайкальскому краю. Писать о нем особенно нечего, но всё же он сыграл не последнюю роль в моем решения закончить карьеру в тюремном ведомстве и выйти на пенсию.

Я прекрасно помню тот день, когда я увидел его впервые. Тогда я уже был сотрудником аппарата Управления и редактором ведомственной газеты «Резонанс», а он служил на какой-то офицерской должности в исправительной колонии №3. На какой должности, сейчас не важно. Колония «тройка», хотя и находится в черте города, но служить там охотников мало, и если уж попал туда, то значит не просто так, а за какие-то серьёзные провинности. Как ссылка. Добираться туда было очень неудобно. Общественный транспорт туда не ходит. Хорошо у кого свой автомобиль, а если нет? Служебный автобус, старый-престарый ЛАЗ был, но он часто ломался. А когда ездил, то на него надо было садиться на вокзале в 7 часов утра, потому что рабочий день в «тройке» был установлен с 8 часов. Если я попадал туда по службе с утра, то надо было ждать окончания рабочего дня, чтобы уехать в город с кем-нибудь попутно или на этом самом автобусе. И то он в город сотрудников не возил, а добрасывал лишь до остановки маршрутки на КСК.

Так вот было однажды в УФСИНе праздничное мероприятие, посвящённое 23 февраля. Этот день был раньше рабочим. Но ближе к обеду женсовет делал мужчинам подарки: обычно какие-нибудь кружки или ежедневники. В актовом зале собирали личный состав, зачитывали приказ начальника о поощрении, вручали грамоты, в конвертиках деньги и т. д. Потом была художественная часть. Было по-всякому: когда приглашали каких-нибудь студентов из училища культуры и детей, и они нам плясали и пели в тесном актовом зале на четвёртом этаже, но потом стали практиковать свою самодеятельность. В городских колониях и СИЗО есть свои таланты, вот и стали на праздники привозить их – дёшево и сердито! И вот на один из таких праздников в УФСИН привезли артистов из ИК-3, среди которых и был Евгений Ильич Козлов. Как сейчас помню номер, который он исполнял. Он изображал алкоголика из вытрезвителя. Его раздели донага, накинули на него белую простыню, всклочили по бокам его плешины остатки его некогда пышной шевелюры. На ногах у него были банные шлепки, а в руках пустая водочная бутылка. Лицо его было как раз то, что надо – ему хоть лет и немного, но, видимо, нервная работа сказалась сильно на нем – в общем, никакого дополнительного грима, чтобы подчеркнуть его пропитой вид ему не требовалось вовсе. Увидев его на сцене, мы так и легли в рядах. Рядом бурят хохочет: «От смеха умру, однако!» В общем, таким я его и запомнил, таким он мне и запал в душу. Где бы я его потом не встречал, а всегда перед собой видел образ этого выпивохи, которого мастерски сыграл Евгений Ильич.

«Чёрный полковник»

Потом он за какие-то особые заслуги был переведён в штат Управления на должность начальника инспекции по личному составу, которая занималась расследованиями разных происшествий с сотрудниками: пьянки, невыходы на работу, несчастные случаи, драки и т. д. Так как после этих расследований ничего хорошего сотруднику не грозило, а Козлов на этой должности проявил себя как рьяный борец против личного состава, то его и прозвали за рвение «чёрным полковником». Этот образ тоже ему здорово подходил: неспешная походка, цепкий и прошивающий насквозь взор серых неподвижных зрачков, негромкий, но всегда с уничижающей собеседника интонаций голос – всё это оставляло неприятный отпечаток после общения с ним. Да я с ним и не встречался по работе, Бог миловал.

Но вот настал чёрный день в истории нашего УФСИНа – пожар в исправительной колонии №10 в г. Краснокаменске. Сгорела из-за умышленного поджога почти вся колония, но никто из зеков не пострадал. Однако сразу же из Москвы прилетел директор Федеральной службы исполнения наказаний А. А. Реймер, суровый дядька, дал тут такой разгон всем, Никитеева, правда, оставил, так как он был без году неделя у руля управления, но двух его замов Н. В. Медведева и А. А. Маякова выпер с треском, не посмотрев, что они оба закончили Академию ФСИН и имели приличный стаж работы в должностях. А Андрей Александрович Маяков был моим непосредственным начальником, куратором газеты, где я был редактором. К этому времени Козлов уже был начальником отдела по работе с личным составом, его-то и назначили временно исполняющим обязанности заместителя вместо Маякова. Это, конечно, был удар по всей кадрово-воспитательной службе, потому что Козлов особым пиететом в отличие от Маякова у сотрудников не пользовался. Ко всему прочему он должен был курировать и работу нашей редакции.

Какое-то время, правда, он никак себя не проявлял. И без редакции забот у него хватало, но потом я, как редактор, стал ощущать на себе его пристальное внимание. И дело даже не касалось сначала функционирования газеты. Дело было в другом.

После того злополучного пожара я попал под колпак наших спецслужб (ОСБ – отдела собственной безопасности и оперативного управления). Меня стали подозревать в сливе информации в Забайкальский правозащитный центр, его руководителю Виталию Черкасову. Так как Черкасов был до меня редактором газеты УФСИН и моим хорошим приятелем, я и не скрывал своих отношений с ним. А так как я люблю острые ощущения, я ещё стал нарочно демонстрировать эти отношения. Тогда у меня уже был блог, я делал какие-то записи в нем, вспоминал добрым словом Черкасова, сам часто комментировал его острые выступления в его блоге.

Козлов, конечно, тоже меня подозревал. Я видел это по его отношению ко мне, хитрым взглядам, осторожным вопросам. Я так и говорил ему в шутку:

– Эх, Евгений Ильич, подозреваете вы меня в связях с английской разведкой!

Почему именно с английской? Потому что шли разговоры, были публикации в печати о том, что российские правозащитные центры для развала страны используют западные фонды, в том числе и английские.

В 2012 году, перед моим увольнением, я почувствовал на себе просто тотальный контроль. Сбылись слова Никитеева: «Вы, Александр Мефодьевич, считаете каждую минуту рабочего времени, а мы будем считать каждый ваш шаг!» Козлов каждый день утром в 8:45 заходил в кабинет редакции, чтобы проверить на месте ли я. Если я отсутствовал, он наводил справки, где я, куда ходил, и проверял, был ли я там или нет, во сколько ушёл и т. д. Однажды я возвращался с поликлиники УВД, где проходил диспансеризацию. Это было утро, я в поликлинику пошёл к 8 часам и до начала рабочего дня успел пройти несколько специалистов. С Козловым я столкнулся около 9 часов возле дверей управления.

– Почему это вы опаздываете, Александр Мефодьевич? – последовал вопрос.

Я объяснил, где я задержался. Уж не знаю, проверил ли он моё алиби, не знаю. И так было много раз.

Про то, как он залепил мне неполное служебное соответствие (в феврале 2012 г.), а потом два выговора подряд (в апреле), я молчу, так как писал об этом подробно в своём блоге. Обиды я никакой на Евгения Ильича не держу. Просто каждый играл свою роль: он выслеживал, я путал след – и это вполне нормально. Я не был идеальным сотрудником. Очень сильно рисковал, работая несколько лет нелегально в сторонней организации. На хвост мне всё-таки сели, но так как никаких следов от моей сторонней деятельности найдено не было, моё увольнение по этим мотивам не состоялось. Мы с Козловым оказались достойными противниками.

В журналистике он был полный профан. Если Маяков в мою творческую кухню никогда не лез, Козлов пытался делать и это. Он читал мои материалы, обязательно что-то в них правил, менял. Меня это очень раздражало, било по моему самолюбию, поэтому я стал писать материалы «на отвяжись» – без лирики, метафор, сухо, как требовал Козлов. Если он видел меня с фотоаппаратом на каком-нибудь мероприятии, то обязательно ему надо было мне указать, что снимать, с какого ракурса – хотелось запустить в него фотоаппаратом, честное слово!

А какую «прекрасную» характеристику дал мне Козлов! «Полученные знания в служебной деятельности применяет не всегда правильно… Отношение к службе посредственное… Требует за собой постоянный контроль со стороны руководства… Критику в свой адрес воспринимает болезненно… Недостатки, отмеченные руководством, таковыми не считает и не стремится к их исправлению… По характеру скрытен… С сослуживцами общение сугубо деловое… и т.д.» Особенно мне нравится последний пункт. Я ведь никогда в своей службе ни с кем из начальства не пил, никогда я не посещал никакие междусобойчики и корпоративы. Во-первых, я знал, что ЧК не дремлет, и именно на таких вот застольях тебя и могут спалить и потом сдать. Во-вторых, уж если и играть в Штирлица, то до конца.

Расставание с Козловым было обыденным. Он зачитал приказ о моем увольнении на пенсию. Сказал, что жаль терять такого специалиста как я и даже спросил, может ли рассчитывать управление на мою помощь? Я кивнул по простоте душевной. Хотя всё это, особенности психологии: рвать любые отношения, даже не очень хорошие, всегда болезненно. Но, слава Богу, всё это уже в прошлом.

Вместо эпилога

Недавно я увидел Евгения Ильича возле кафедрального собора. Он в сопровождении ещё нескольких человек (возможно, своих родственников) направлялся к дверям храма. Я специально понаблюдал за ним. Как он медленно, будто нехотя идёт. Словно не в храм, а на испытание какое-то. Перед входом не остановился, не осенил себя крестом, и даже не снял свою норковую кепочку… Но всё равно было приятно за него, правда. Значит, что-то привело его, потянулась душа «чёрного полковника» к чему-то светлому, и дай Бог, чтобы ничто не омрачало его дни.

Забайкальское казачье войско. Бобров

Первое знакомство

Первый раз я увидел Боброва на встрече в штабе Союза Русского Народа.

Предыстория долгая: мы, члены Читинского отделения Союза Русского Народа, решили полным составом учредить Городское казачье общество «Читинское» – клон официально зарегистрированного Читинского ГКО. Это был своеобразный план взятия власти, сначала в городе, а затем и в Забайкальском казачьем войске.

В общем, тридцать человек «черносотенцев» просто переоделись в казачью форму, вооружились нагайками и шашками и стали принимать участие во всех мероприятиях города. Внешне мы нисколько не отличались от реестровых казаков, более того, мы превосходили их во всем: и числом, и обмундированием, и выправкой, и главное, своей активностью. Городские власти не могли отличить нас от настоящего ЧГКО, да и не пытались особо вникать в казачьи дела. Их, наоборот, устраивала наша организованность и активность.

Настоящим городским атаманом числился войсковой старшина Шешуков, крепыш маленького роста, уже далеко не молодой. Он как-то нашёл меня на работе, в редакции газеты «Резонанс» и, растерянный, потея, стал выяснять, почему наше ГКО «Читинское» присвоило себе и название и полномочия Читинского ГКО? Ведь власти он никому не передавал… И я тогда не без излишней гордости заявил:

– Не передавали власть? А вы знаете, что власть иногда просто забирают?

Это были события 2008 года, а в январе 2010 года состоялись выборы войскового атамана. После двух лет двоевластия и неразберихи в войске (формально войско возглавлял Иннокентий Жербаков, находящийся со своим штабом в Бурятии, а в Чите продолжал называть себя атаманом казачий генерал А. В. Богданов) наконец краевые власти и казаки остановились на кандидатуре военного пенсионера полковника запаса Сергея Григорьевича Боброва.

Слухи, как писал Гоголь, всегда бегут впереди человека. Вот и до меня дошли пересуды о новом кандидате: серьёзный мужик, не кисель, хваткий, из казаков Ононского района, родился в селе Старый Чиндант… Но фишкой в его биографии было то, что он служил в ГРУ, где-то в Африке, и даже знает испанский язык…

Представители наших черносотенных казаков уже выходили с ним на контакт, но каждому хотелось бы составить о нем собственное мнение. И вот он сам приехал к нам в штаб на ул. Столярова (штабом служил офис нотариуса Ю. В. Минакова).

Приехал он в гражданском костюме. Коренастый, волосы тёмные, по-военному короткие, голова круглая и будто без шеи, просто лежит на широком туловище. На лицо брацковатый (то есть с тунгусскими чертами), маленькими цепкими глазами, ни усов, ни бороды. Говорит громко, будто выкрикивает фразы. Быстро вспыляет, но и успокаивается и переводит возникшую вспышку ярости в шутку тоже мгновенно.

Сидел он напротив окна, и представлялся мне какой-то тенью, неясно было поначалу, чего хочет от нас этот человек? А он, как потом оказалось, ждал от нас поддержки и участия в восстановлении порядка в казачьем войске.

На выборный круг пригласили только меня и В. Ю. Погосова (атамана нашего ГКО «Читинское»), как наиболее благонадёжных и предсказуемых. Остальных черносотенцев за двери зала не пустили, как самозванцев. Да и слава «националистов», «русских фашистов» ещё ходила за нами по пятам долго, пугала многих и отталкивала. Связываться с нами мало кто хотел.

Бобров действует

Какое-то время наши черносотенные казаки не были вхожи в официальное войско, которое после Большого круга 2010 года возглавил Сергей Григорьевич Бобров. Но переговоры шли. Чтобы сделать нас легитимными, необходимо было, чтобы все 30 человек прошли процедуру вступления в реестровое Читинское ГКО, где атаманом был Шешуков. Все знали, что если нас принять туда, то мы быстро возьмём там власть на ближайшем же круге – большинство-то однозначно будет за нами. Поэтому нас сначала хотели принимать в индивидуальном порядке по прошениям. Стало понятно, что это лишь хитрый ход Шешукова. Примут человек пять-десять, а остальных как националистов-фашистов отсеют. И наш атаман Погосов выдвинул ультиматум: или мы входим в реестр все сразу, или мы продолжаем казаковать самостоятельно. Бобров поддержал первый вариант.

Круг проходил в конференц-зале Кафедрального собора. Присутствовал сам Бобров (как казак ЧГКО), бывший атаман Богданов, городской атаман Шешуков и реестровые городские казаки, сколько удалось собрать. Кругу предшествовала большая подготовительная работа. У фактически выродившегося реестрового ЧГКО не оставалось никаких шансов кроме одного – уступить место набравшему вес и авторитет ГКО «Читинское». Всё было устроено максимально честно и прозрачно. Перед кругом Шешуков и Погосов сложили с себя полномочия атаманов, и сразу после принятия казаков-черносотенцев в реестр, состоялись новые выборы. Так как большинство было у нас, то и вновь избранным атаманом стал войсковой старшина Погосов.

Конечно, в прекращении противостояния и объединении городского казачества была заслуга атамана войска Боброва. Прекращение склок, желание выслушать всех, предоставить возможность работать на благо общества любому казаку без оглядки на его бывшие промахи – такова была позиция Боброва.

Бывало, кто-то его костерит за глаза, пишет на него какие-нибудь пасквили в газету или на сайты, а он говорит:

– Ничего! У нас казачья демократия! Пусть пишет! И пусть приходит к нам, мы ему должность дадим – пусть покажет, как надо работать. А мы посмотрим, оценим! – и улыбается хитро, как тунгус.

Многие укоряли его за такую мягкотелость, говорили, что с врагами нужно расправляться раз и навсегда, а опираться только на преданных союзников. Но атаман не слушал, гнул свою линию. Раз и навсегда на одном из кругов он снял с повестки претензии к бывшему атаману войска А. В. Богданову, которые всегда сытно питали казачью оппозицию и добавляли ей политические очки.

К сожалению, он не стремился к живой работе на местах. Мало ездил по станицам, мало встречался с простыми казаками, мало вникал в их нужды. Свою работу он сосредоточил на бумагах. Отчасти это было правильно. В имеющихся документах надо было навести порядок, а так же выработать новые, по которым предстояло продолжать программную работу с администрацией края, добиваться от неё внимания, льгот, преференций и денег.

Какой бы вопрос не поднимался на утренней планёрке, Бобров всегда доставал толстую папку с файлами и, самодовольно усмехаясь, доставал из файла нужную бумагу и приговаривал:

– А вот… у меня есть такой документ… от такого-то числа… номер исходящего такой-то… А вот ответ…

И он, действительно, заваливал администрацию Губернатора своими предложениями, инициативами, расчётами… Все понимали, что чиновники только отписываются, что атаман их нервирует, заставляет изворачиваться, и что это долго не может продолжаться и когда-то они просто от него попытаются избавиться.

Международный конёк Боброва

В 2011 году Читу посетил молодой казак, потомок русских эмигрантов в Австралии Симеон Бойков. История эта уже обросла легендами.

Я не был свидетелем встречи атамана Забайкальского казачьего войска Боброва с Симеоном Бойковым, но сам Бойков рассказывает об этом так.

До поездки в Читу он уже побывал в Москве и в Иркутске, где разыскивал родственников своей семьи. В Забайкалье у него тоже остались корни по линии бабушки Софьи Михайловны, отец которой родился в селе Шоноктуй. Времени для поездки туда уже не оставалось. Семёну надо было возвращаться в Австралию. Чтобы хоть как-то запечатлеть своё пребывание в Забайкалье, на земле предков, и чтобы было о чем рассказать и показать многочисленным потомкам забайкальских казаков на Зелёном континенте, Семён обратился к казачьему генералу с такой просьбой:

– Сергей Григорьевич, а вы не могли бы выписать мне удостоверение забайкальского казака?

– Не вопрос! – отозвался на просьбу атаман.

Он открыл сейф, достал чистый бланк удостоверения и начал писать:

– Бойков… Симеон Михайлович… Год рождения… Место жительства – Сидней, Австралия…

Дошёл до следующей графы и задумался:

– Вот тут надо писать, к какой станице тебя приписать… Казак обязан состоять в каком-нибудь первичном казачьем обществе…

– Ну пусть будет Читинское… – подсказал кто-то рядом.

– Нельзя! – отрубил атаман. – Казака на круге принимают… Круга не было…

Подумал немного.

– А давай напишем «Австралийская станица»? А? Посольская Австралийская станица – звучит!

Так с лёгкой руки Боброва появилась неведомая никому далёкая казачья станица. На удостоверении поставили круглую гербовую войсковую печать и вручили вновь испечённому казаку – послу ЗКВ на далёком континенте.

Может быть, и остались бы эти корочки с печатью своеобразным сувениром на память о Забайкалье, но не таков оказался Симеон Бойков! Принятие своего посланника в Забайкальское войско послужило детонатором в русской диаспоре в Австралии. Там будто информационная бомба рванула. И через какое-то время в Сиднее было образовано настоящее казачье общество, а с появлением станиц в Брисбене, Мельбурне, Данденонге образовался целый отдел – филиал Забайкальского казачьего войска за рубежом.

Конечно, это вызвало растерянность в российском министерстве юстиции, в МИДе, но русские казаки опять, как 350 лет назад осваивали новые рубежи. Опыт создания посольской станицы в Австралии дал толчок к разработке методических рекомендаций МИДа для всех казачьих войск.

Бобров же продолжил международную деятельность. Через какое-то время Посольская станица ЗКВ была учреждена в Канаде. Появились планы учреждения станиц в Монголии и Китае.

Кстати, бурная деятельность Боброва на международной арене послужила одной из причин досрочного прекращения его атаманских полномочий.

Господин атаман!

Я при атамане Боброве занимал в войске сразу две должности: заместителя по взаимодействию с РПЦ и по взаимодействию со СМИ. Первая должность требовала составления скучных и ненужных отчётов, а вот вторая доставляла удовольствие! Кроме пресс-релизов я писал много своих мыслей в блог, который стал местом, откуда все черпали информацию о происходящем в войске.

Сам Бобров читал его редко, скандальные материалы доходили до него с большим опозданием. И, как правило, в искажённом виде. Он сразу же в порыве ярости звонил мне и после короткой преамбулы, сдобренной десятиэтажными матами, успокаивался и говорил:

– Пришли мне, Мефодич, ссылку на эту статью!

Я присылал, а потом при встрече Бобров с доброй улыбкой делился своим мнением о прочитанном:

– Великолепно пишешь, Мефодич!

Много раз я ездил с Бобровым на различные мероприятия, по районам края. В декабре 2013 года вместе с ним и австралийским атаманом Бойковым летали в Москву. Семён с Бобровым до сих пор настоящие друзья. Бойков постоянно подтрунивал над Бобровым, напоминая ему его прошлое в ГРУ, потому что Бобров постоянно в речи употреблял такие выражения как «спецоперация», «информационная разведка», «скрытое наблюдение»… Он также постоянно инструктировал Бойкова, как командир солдата перед увольнением в город, чтобы Семён чего-нибудь не сотворил скандального, находясь в России.

Выпить Бобров мог крепко, но никогда не терял над собой контроля. За богатым столом с обилием спиртного у него всегда разгорался страшный аппетит.

Бобров никогда не кичился своим казачьим генеральским чином, в общении с казаками всегда был на равных, шутил, иногда переругивался. Но никогда не обижался на тех, кто отпускал шутки или критику в его адрес.

Спорил он горячо и своеобразно. Он мог бесконечно выслушивать аргументы оппонента, но резко менял тему спора или продолжал свою линию после короткой фразы: «Вопрос не в этом!» Порою он просто сбивал с толку собеседника этими словами. «А в чем же тогда вопрос?» – недоумевал человек после того, как долго что-то доказывал.

Ещё из любимых слов Боброва – «чётко» и «конкретно». Главное для него было всегда чётко и конкретно высказать свою позицию, а там – будь что будет. Он и до сих пор рассылает по электронным адресам свои «мысли», с такой припиской: «Многое идёт не так, как нужно было бы правильно. Направляю свои ответные мысли в мировое информационное пространство… Почитайте, тут все чётко и конкретно…»

Как атаман Бобров писал Президенту Путину письмо с анализом провальной деятельности Губернатора Гениатулина, как давал наказ новому Губернатору Ильковскому, как потом уходил со своего поста – об этом можно много бы написать…

Просто в этой главе я хотел запечатлеть и часть своей биографии. Что судьба свела меня и с таким неординарным начальником по линии казачества. И которого я с большим уважением называл «господин атаман».

Владыка Евстафий

Вспоминаю о своих встречах с владыкой Евстафием, который управлял Читинской и Забайкальской епархией с 2000 по 2014 годы. Не скажу, что я с ним был близко знаком. Но всё-таки несколько раз сталкивался с ним по долгу службы в Управлении Федеральной службы исполнения наказаний по Забайкальскому краю, во время моего участия в деятельности Читинского отделения «Союза Русского Народа» и лично, когда у меня возникли сложности во втором браке.

Но сначала я расскажу о себе. О моей, если можно так выразиться, православной биографии.

Моя генеральная исповедь

После падения в СССР коммунистической власти долгое время единственной действующей религиозной организацией в Чите и Читинской области оставался кафедральный храм Воскресения Господня на улице 9-го января (кстати, бывший польский костёл). Там я и крестился. Произошло это 10 февраля 1990 года. Но после совершённого таинства я заходил в церковь крайне редко. Бывало, поставлю свечку, постою минут 10—15 в тесной толпе прихожан, ничего не понимая, что происходит, и ухожу.

Впервые в жизни я исповедовался и причащался только в 2003 году. Тогда у меня появился приятель Саша Сандрогайлов, с которым меня познакомила Таня Бурдуковская. Таня работала вместе со мной корреспондентом газеты, где я был редактором. Саша был очень набожным, мама его была заведующей епархиальным складом. Саша знал всех священников, был хорошо осведомлён о внутренней жизни церкви и говорил о вере всегда просто, где-то даже с юмором. Мне это нравилось. Саша тоже, как и я, писал стихи, интересовался нашей «тюремной» газетой и стал частым гостем в редакции.

Однажды, узнав, что я ни разу не причащался, Саша предложил мне помочь преодолеть внутренний барьер, а точнее, элементарную религиозную неграмотность. Я согласился.

Саша принёс мне на работу молитвослов, рассказал, какие молитвы я должен вычитывать, что нужно обязательно прочитать перед первой исповедью.

– У тебя будет генеральная исповедь! – торжественно объявил он.

– А что это такое? – спросил я.

– Это значит, что ты будешь каяться во всех своих грехах с самого детства!

– Как же я буду всё это рассказывать? Да и всех грехов-то не вспомню!

– Ну, вот тут в конце молитвослова есть списочек, – Саша нашёл в книжке нужные страницы. – Возьмёшь листок бумаги, и все грехи будешь выписывать. Понял?

– Понял…

Список у меня получился очень длинным.

В назначенный день рано-рано утром я пришёл в Свято-Воскресенский храм. Ещё было темно на улице, и в храме тоже стоял полумрак. Висела таинственная тишина. Людей ещё было немного. Но справа к аналою, на котором лежали Крест и Евангелие выстроилась уже длиннющая очередь. Я с радостью увидел Сашу и его маму. Саша отличался богатырской полнотой, медлительностью, а ещё он очень выразительно накладывал на себя крестное знамение – тяжёлой рукой он будто с силой вбивал гвозди: в лоб, круглый выдающийся живот, плечи.

Я, понятно, волновался, теребил в кармане листок, мелко исписанный грехами, прокручивал в уме, как я буду подходить к священнику, что делать и говорить… Саша тоже готовился к причащению, но в очередь становиться не спешил, хотя исповедь уже началась. Позже я понял, почему. Через какое-то время слева алтарник быстро принёс и установил ещё один аналой, и скоро из алтаря вышел невысокий, кругленький священник, в очках, с белыми гладкими щеками, яркими пухлыми губами. Это был отец Симеон (Зимняков). Я догадался, что мама Саши попросила его по знакомству исповедать отдельно сына, а заодно и меня. Саша прошёл к аналою первым. Тоже со списком. Я внимательно наблюдал за его действиями. Мне предстояло делать то же самое.

Наконец я подошёл нетвёрдой походкой к аналою, возле которого стоял отец Симеон. Позже я хорошо узнаю этого священника, любителя вкусно покушать, немного ленивого и шутливого. Это он потом, когда я соберусь в крестный ход на озеро Иргень и подойду к нему за благословением скажет: «Ещё один ненормальный!» А тогда, в первый раз, я очень его стеснялся.

– Как зовут? – спросил он.

– Александр.

– Ну, рассказывай…

Я достал свой листок, густо исписанный, услышал тяжкий вздох отца Симеона и стал с чувством, с толком читать: «Аз, грешный Александр, исповедую тебе, честный отче…» Я не отступал от методички, которую дал мне Саша Сандрогайлов и считал своим долгом выдерживать высокий стиль трудного для меня в ту пору церковнославянского языка. Я зачитывал свои грехи более получаса, иногда останавливаясь и поясняя содеянное. Мне показалось, что отец Симеон даже пару раз зевнул. Среди грехов были и такие, за которые, как я тогда уже знал, отлучали от причастия. Но всё обошлось. Когда я закончил, отец Симеон накинул мне на голову епитрахиль и скороговоркой прочитал разрешительную молитву.

К отцу Симеону выстроилась уже новая очередь, но он, выслушав следом за мной какую-то бабулю, быстро забрал с аналоя Евангелие и Крест и скрылся в алтаре. А помощник вскоре убрал и сам аналой. Так что моя первая исповедь была организована для меня по знакомству.

Но и после этого я редко ходил в храм. И только с 2005 года, примерно с ноября, я стал участвовать в литургии каждое воскресенье. На то были причины, но о них как-нибудь в другой раз.

Евстафий Строитель

Епископа Читинского и Забайкальского Евстафия не зря называли Строителем. До него новые храмы в Читинской области и Бурятии (его епископство распространялось и на Республику Бурятия) не строились. Времена были тяжёлые и еле-еле восстанавливались даже старые, возвращённые государством культовые здания. Например, здание бывшего миссионерского училища, что рядом с администрацией (бывшим обкомом КПСС) стало Спасо-Преображенской церковью.

А тут пришёл новый епископ и сразу принялся возводить Кафедральный собор. Я тогда мало интересовался жизнью епархии и только из газет, из теленовостей узнавал о том, что собираются возводить новый собор. Было много дискуссий на этот счёт. Особенно ожесточённая борьба шла за место строительства. Наконец с большими трудностями епископ Евстафий и верующие при поддержке некоторых чиновников убедили общественность, что собор нужно строить у железнодорожного вокзала на месте разваливающегося стадиона «Труд». Уже тогда я чувствовал, что новый епископ обладает твёрдым характером, пользуется большим уважением читинцев, и поддержкой власть предержащих.

Решение о строительстве нового собора, который назвали в честь Казанской иконы Божьей Матери, было подписано в сентябре 2001 года, а освятили новый храм 26 сентября 2004 года. Всего три года ушло на строительство самого крупного в Сибири и на Дальнем Востоке храма.

Надо сказать, что в собор я тоже не ходил. Не был и на его освящении, которое совершал будущий Патриарх, а тогда митрополит Кирилл. Постепенно через газеты, телевидение я составил для себя образ нашего епископа как очень духовно сильного, уважаемого в обществе, авторитетного и пробивного среди руководства города и области человека.

Скоро жизнь познакомила меня с епископом Евстафием ближе.

«По единой и неоднократно!»

Как уже говорилось, я служил в УФСИН по Забайкальскому краю, возглавлял там редакцию газеты для осуждённых «Резонанс». В пору демократизации (или ещё говорили либерализации) условий отбывания наказаний большое место отводилось религиозному воспитанию. Даже сама наша уголовно-исполнительная система по-другому называется трудно выговариваемым словом «пенитенциарная», что с латинского переводится как «покаянная».

Когда советская власть приказала долго жить, в страну хлынули зарубежные проповедники из различных протестантских церквей. Руководство нашего управления поначалу не понимало, что церковь церкви рознь, и пускало проповедовать Евангелие всех, кто просился «за решётку». Тогда, в начале 90-х и позже, это было модно и прогрессивно. Да и количественно новоявленных пасторов в цивильных костюмах с галстуками было несравнимо больше, чем наших православных священников. Но со временем в исправительных колониях стали строить даже православные часовни и храмы, священники стали частыми и желанными гостями в колониях, а вот иностранным гостям (сейчас их даже называют иноагентами) мягко давали от тюремных ворот поворот, находя для запрета различные формальные поводы.

Как-то я отправился в командировку в исправительную колонию №1 в город Нерчинск. Там устанавливался крест на месте, где намечалось строительство православного храма. Молебен на месте будущего храма надлежало совершить епископу Читинскому и Забайкальскому Евстафию.

Я добирался до Нерчинска на служебной «Волге» вместе с начальником управления полковником внутренней службы Петром Андреевичем Филипповым, человеком спокойным, простым в общении, хорошим хозяйственником. А епископ прибыл на место на чёрном джипе, который, как я знаю, подарил епархии какой-то крупный предприниматель (кстати, этот джип действительно потом останется за епархией, когда владыку Евстафия перевели на новое место службы во вновь учреждённую Александровскую епархию).

К приезду архиерея в ИК-1 тщательно готовились. Небольшую группу осуждённых (как правило, в колониях не так много верующих или желающих показывать свою религиозность на людях) и сотрудников колонии построили на отведённой под строительство площадке. Быстрым шагом – владыка Евстафий худощавый, очень энергичный – епископ подошёл к собравшимся, сказал небольшую речь и приступил к молебну, в ходе которого установили деревянный крест и вкопали в землю капсулу со святыми мощами, что всегда делается при закладке нового храма. Я хорошо запомнил, что в основание храма (а он посвящался Новомученикам и исповедникам российским) были положены мощи новомученика Константина Богородского. Позже я узнал, что Константин Богородский возглавлял отделение Союза Русского Народа.

Начальник колонии Герман Валерий Яковлевич, человек верующий, сам присутствовал на богослужении, даже держал чашу со святой водой, когда владыка ходил и специальной кистью кропил собравшихся осуждённых и сотрудников.

После этого владыка Евстафий обошёл всю колонию, окропляя все помещения и встретившихся осуждённых. Он никого не останавливал, кто-то спешил уйти с дороги в дальний угол, другие, напротив, пробирались ближе к священнослужителю, чтобы на них попали капли святой воды, здоровались, улыбались, кто-то крестился, как умел.

Потом, как это всегда водится, епископ Евстафий, дьякон, полковник Филиппов и руководители колонии прошли в кабинет начальника колонии. Здесь гостей ждал накрытый стол: салаты, мясные нарезки. сыр, зелень, бутерброды с красной икрой, жареная рыба и запечённые куриные ножки, сладкие угощения. В центре стола стояла бутылка водки. После молитвы хрустальные рюмочки наполнили. Епископ произнёс небольшой тост, поблагодарил начальника за нужное дело, которое он затеял со строительством храма, а потом поднял рюмку и сказал:

– Ну, по единой! – а потом добавил с улыбкой: – и неоднократно!

Не будет молитвы – развалитесь!

В 2005 году в Москве по инициативе известного скульптора и патриота-монархиста Вячеслава Клыкова прошёл Восстановительный съезд «Союза Русского Народа». На съезд из Читы ездил студент исторического факультета ЗабГГПУ Дмитрий Саввин.

Саввин был приближенным к епископу Евстафию, сослужил вместе с ним в соборе алтарником и, как я после узнал, был ещё и его «духовным чадом».

Я к 2005 году совершенно разочаровался в партии Жириновского, в которой состоял с 1995 года, и к этому времени познакомился с людьми, которые горели желанием создать в Чите монархическую организацию. Ею и стал «Союз Русского Народа», который был учреждён по приезду из Москвы Саввина. Понятно, что информация о деятельности СРН в Чите дошла и до епископа Евстафия. Более того, он создание и деятельность СРН в Чите поддержал и благословил. Как было этого не сделать, если 100 лет назад СРН поддерживал сам Император Николай Александрович Романов, а святой праведный Иоан Крондштадский был членом Союза и освящал его хоругвь.

Председателем нашей монархической организации стал доцент ЗабГГПУ С. М. Авдеев. В неё также вошли многие известные люди в Чите: доцент кафедры русского языка и литературы ЗабГГПУ Л. В. Камедина, некоторые преподаватели этого же вуза, профессор ЗабГУ В. Н. Костромин, несколько предпринимателей, среди которых В. Ю. Погосов, нотариус Ю. В. Минаков, казаки, студенты, врачи. Одобряли нашу деятельность и священнослужители: о. Димитрий (Елисеев), ныне он митрополит, о. Симеон (Зимняков), о. Павел (Матвеев), о. Виктор Ковалёв, который даже написал заявление о приёме в СРН, как и почти вся его паства прихода храма Рождества Пресвятой Богородицы в посёлке Атамановка. Понятно, что без разрешения архиерея никто из священства с нами бы сотрудничать не стал.

Чем мы занимались? Пикеты, собрания, марши, распространение литературы. Сами мы стали выпускать газету «Русское Забайкалье», редактором которой назначили А. С. Яременко, меня – корреспондентом. Мне было приятно однажды увидеть нашу газету на столе владыки Евстафия в его епархиальном кабинете.

Владыка Евстафий наблюдал за деятельностью СРН, Саввин постоянно держал его в курсе наших дел. Даже когда СРН стала привлекать внимание правоохранительных органов, епископ не снимал своего благословения, будучи уверенным, что всё, что мы делаем – во благо России и её будущего.

На богослужения мы ходили в кафедральный собор, чтобы быть на виду у владыки Евстафия. Сначала нас ходило много, что его радовало, потом всё меньше и меньше. Кто-то из-за занятости своей не находил время посещать храм, а кто-то отошёл и от самого Союза, так как постепенно гнёт ФСБ и созданного в системе МВД отдела по борьбе с экстремизмом усиливался. Соратников просто запугивали, что уволят из вуза, что отберут бизнес и т. д. И они прекращали участвовать в наших акциях.

Однажды после службы мы подошли к владыке Евстафию – С. М. Авдеев, я и А. С. Яременко. Он посмотрел на нас с доброй улыбкой и сказал:

– Молиться надо. Не будете молиться, развалитесь…

Союз Русского Народа всегда основывался на крепкой вере. А владыка Евстафий придавал огромное значение молитве. Когда возводился собор, молитвы на стройке совершались ежедневно – и это помогало. Времена были сложные, но всегда чудесным образом находились нужные помощники, спонсоры, решались, казалось бы, нерешаемые вопросы… И я нисколько не сомневался, глядя на худое, белое, как маска, лицо владыки, на его заострённый восковый нос, на его глубоко впалые, но живые, светлые и прозорливые глаза, что он усердный молитвенник и постник…

Вышло по слову владыки. Сначала из-за каких-то внутренних разногласий наш Союз Русского Народа разделился на два отделения: Читинское и Забайкальское, потом закрыли по приговору суда газету «Русское Забайкалье», запретили «Русский марш», и вся наша деятельность сошла на нет. Впрочем, наша ситуация отражала общероссийские тенденции. Снова подтвердились слова анархиста Петра Кропоткина: «История маленькой Читы была историей всей России».

Не забывай, Александр, где у тебя погоны!

Второй мой брак был венчаным. Кстати, Таинство проводил всё тот же о. Симеон (Зимняков). Заключение церковного брака требует разрешения правящего архиерея. Поэтому мы с будущей супругой посетили епархию, встретились с владыкой, и он дал своё согласие на этот брак. Невесту он хорошо знал, так как она была активной прихожанкой кафедрального собора, участвовала в различных церковных конференциях, чтениях, писала статьи в епархиальную газету «Православное Забайкалье».

Но брак не сложился и распался, не продержавшись и двух лет…

Так уж случилось, что виновником развода стал главный идеолог нашего Союза Русского Народа Саввин. Когда всё раскрылось, это было, конечно, неожиданностью и для соратников, и для владыки Евстафия. Всех участников любовного треугольника он прекрасно знал. Причина для прекращения церковного брака была железная, и владыка без всяких проволочек подписал соответствующие бумаги, которые подавала в епархию супруга. Позже был расторгнут и гражданский брак.

Я тоже ходил на приём к владыке, чтобы изложить своё видение ситуации и попросить пастырского совета. Помню, я был в уфсиновской форме, ждал в епархиальном коридоре своей очереди. Через узкую дверь входили и выходили незнакомые мне священники. Наконец я остался один.

Стучать в дверь тут не принято. Я знал, что без «аминя» входить в кабинет нельзя. Я слышал, что говорили перед тем как войти священники, и тоже произнёс как можно громче:

– Молитвами Святых Отец, Господи Иисусе Христе Боже наш, помилуй нас!..

Напряг слух. Через некоторую паузу через массивную деревянную дверь донеслось:

– Аминь!

Я вошёл в кабинет как на похороны – вид у меня был очень печальный.

В кабинете светло, идеальный порядок и стерильная чистота, и воздух свежий, как после дождя. Владыка сначала сидел за большим офисным столом, потом вышел мне навстречу. На нем был чёрный узкий подрясник с чёрным же, вышитым шёлковыми нитками орнаментом на воротнике-стойке. Тонкие запястья плотно обхватывали обшлага, а узкие кисти рук его были белые-белые…

Я сложил руки чашечкой, архиерей положил на неё свою тёплую мягкую ладонь. Я наклонился, поцеловал, ощущая тонкий аромат миро.

Смотрел на меня владыка сочувственно, но в ясных голубых глазах его светились радостные огоньки. Он был как добрый странник из сказок. Волосы седые тонкие, блестящие он зачёсывал назад, заправляя за уши, а прямая полупрозрачная занавесь бороды, скрывая цепь панагии, свисала почти до пояса. Борода у епископа отличалась необычностью. Она была полосатой: две рыжеватые полоски были как бы продолжением растительности щёк и усов, и ещё одна прядь темнела посередине. В соборе, глядя на владыку, я иногда думал: вот станет епископ святым – красивая и узнаваемая будет с него икона…

Я начал рассказывать, и голос мой почему-то не звучал дрожаще и печально – волнение куда-то сразу улетучилось. И вообще, мне сразу показалось: какая всё ерунда, зачем я здесь? Епископ меня выслушал и дал совет соблюдать дома молитвенные правила, ходить в храм как можно чаще и причащаться каждую неделю. Благо, как раз начался Великий пост.

Потом он сказал:

– Давай, Александр, помолимся…

Мы встали с ним перед старинной иконой, висящей в углу. Я перекрестился. Владыка посмотрел, как я крещусь, и сказал:

– Вот как надо креститься, Александр.

Он приложил сложенные вместе пальцы ко лбу, потом к животу, потом медленно к правому и к левому плечам, опустил руки и только после этого поклонился в пояс.

Я стал повторять, но епископ уже сам подхватил мою руку и поднёс к правому погону, а потом к левому…

– Вот так, Александр… Не забывай, где у тебя погоны…

Потом он достал из кармана подрясника белый флакончик с кнопкой. Там была святая вода. И окропил меня трижды мелкой, как туман, водяной пылью.

– Александр, не забывай чаще окроплять свою квартиру и рабочее место, – посоветовал он. – Я это делаю после каждого посетителя, кем бы он ни был… Знаешь, люди со всякими мыслями приходят…

Я, конечно, очень переживал. И никогда я так часто не ходил в храм, как в ту зиму и весну 2007 года… Владыка Евстафий всегда замечал меня в многочисленной толпе прихожан. Когда я подходил к нему, он задерживал на время очередь и спрашивал, всё ли у меня в порядке. Мне было очень приятно его внимание. А перед Пасхой он даже вручил мне пригласительный билет на трапезу.

К концу того Великого поста мне неожиданно позвонила Наташа, с которой не виделись много лет. Мы встретились и уже больше не разлучались.

* * *

А владыка Евстафий продолжал строить храмы и служить. Но скоро церковное начальство перевело его на новое место служения – в Александровскую епархию (Владимирская митрополия).

Последний раз я видел его на богослужение в новом, только что освящённом им, храме святителя Луки Войно-Ясенецкого, в конце которого владыка и сообщил грустную весть:

– Наше дело, как у военных – служба, – сказал он. – Дан приказ на Запад… Там, по сути, нет ещё епархии, и придётся много потрудиться. Но я и сюда ехал – не на калачи.

Владыка попросил у всех прощения и даже не смог сдержать слез… Отвернулся к алтарю, собрался с духом и продолжил:

– Простите… по немощи человеческой…

Многие женщины плакали…

Сейчас он на покое, почётный настоятель подворья Свято-Троицкой Сергиевой Лавры при храме в честь Корсунской иконы Божией Матери в селе Глинково Сергиево-Посадского района Московской области. Говорят, очень постарел, и с трудом вспоминает даже тех, кто был ему когда-то очень близок.

2021

«Доверие». Ирина Викторовна

Не могу не сказать несколько слов об ещё одной моей начальнице – Ирине Викторовне Замарёхиной. При составлении моих «Очерков» я как-то упустил её из виду, а ведь несколько последних лет жизни в Чите я с ней встречался каждую неделю, по средам. Ирина (я к ней обращался на «ты») работала в Центре психолого-педагогической помощи «Доверие».

С «Доверием» я связан с 2007 года. Коротко расскажу, как я туда попал.

Начало 2007 года стало очередным жизненным разломом. Рухнул очередной брак. Холод собачий на улице и в душе. Февраль, на тротуарах чёрная сажа, всё серое вокруг. Только что отправил машину с вещами жены. Сам иду по улице куда глаза глядят – не могу оставаться в квартире. И вот на улице Бабушкина, у бетонного забора, который огораживает территорию бывшего таксопарка, мне попадается навстречу знакомый психолог Сергей Уткин… Ой, Уткина я знаю давным-давно. Первый раз встреча с ним состоялась при довольно странных обстоятельствах. Я попытался устроить свою судьбу через службу знакомств, которую организовал в поворотных 90-х годах Сергей Владимирович. Располагалась она в старинном деревянном особняке на улице Амурской (тогда она, кажется, ещё носила имя Калинина), потом туда переедет Ингодинский районный суд, а ещё позже Межрайонный отдел милиции, где я буду работать совсем немного…

Встречает меня там Уткин, немного волнуется, потирает руки, я тоже волнуюсь. Встречи устраивались очно в помещении особняка. Дама моя уже пришла и находилась за дверями отдельного зала для встреч. Уткин подвёл меня к двустворчатым высоким старинным дверям, на минуту задержался, стал давать какие-то последние инструкции. Потом торжественно, как дворецкий, распахнул эти тяжёлые двери, пропуская меня в зал с высокими потолками. Девушка стояла посередине, тоже немного растерянная и очаровательная в своей растерянности. Уткин же, чтобы как-то смягчить напряжение, предложил: «Может, музыку включить?» И подошёл к стоящему на отдельном столике допотопному проигрывателю с пластинками. Однако мы с моей претенденткой решили просто пройтись по городу. Уткин же отозвал меня в сторонку и попросил, чтобы я обязательно зашёл позже и сообщил ему о результатах прогулки… Для статистики.

А потом я несколько раз встречал Уткина на заседаниях клуба «Вторая среда», которые устраивал известный бард и общественник Костя Шлямов.

И вот Уткин идёт мне на встречу, и я буквально хватаю его за руку:

– Сергей Владимирович! Помогите!

Я всё ему объяснил и буквально потребовал заняться мной. Тут же. Сергей Владимирович торопился, однако дал мне хороший совет:

– Ты вот что, Саша, приходи на курсы телефонных консультантов в центр «Доверие». Как раз идёт набор группы. Там и душу отведёшь, и девчонку себе найдёшь хорошую…

Так я попал на учёбу, которую проводили приезжие специалисты из РАТЭПП (Российская Ассоциация Телефонной Экстренной Психологической Помощи). Получив на выпускном сразу два сертификата, я решил попрощаться с участниками учебной группы. Однако ко мне подошла тогдашний руководитель службы телефона доверия Марина (фамилии не помню, к сожалению) и сказала:

– Саша, а разве ты не хочешь остаться поработать?

Я объяснил, что я служу в УФСИН, и нам запрещено где-то подрабатывать. Если узнают – уволят.

Но Марина пообещала, что никто не узнает. Работать я буду под псевдонимом, а зарплату получать под чужой фамилией. Как раз одной женщине нужно до пенсии доработать несколько месяцев, но она по состоянию здоровья не может.

И я согласился. Моя параллельная, «секретная», работа продлилась до 2014 года, до самого отъезда из Забайкалья.

Через какое-то время заведующей отделением экстренной психологической помощи по телефону стала И. В. Замарёхина.

На службе у меня сложностей по поводу моего совмещения не возникало. Я никому не рассказывал, что ещё где-то работаю, соблюдал режим строгой секретности. В центре «Доверие» у нас этот режим также неукоснительно соблюдался: у нас был отдельный вход в здание и в кабинет, с другими работниками центра, кроме кадровиков и директора, мы не пересекались, работали под вымышленными именами.

Но с приходом нового начальника УФСИН Никитеева, за мной установили наблюдение. И даже установили прослушку телефона. Об этом я узнал совершенно случайно, когда оперативному управлению стала известна информация, которую я мог сказать только по телефону, и касалась она моей подработки. Я поставил в известность Ирину. Она мне сказала только одну фразу: «Мы своих, Саша, не выдаём!»

Однажды мы с ней встретились, как настоящие шпионы. Она подъехала к условленному месту на своей чёрной иномарке, я, оглядываясь, нет ли «хвоста», нырнул в машину и, отключив наши мобильники, мы стали разговаривать об обстоятельствах нашего секретного дела.

Вот и всё. Спасибо этой замечательной женщине за то, что она для меня сделала. Помимо этого, она дала мне и уникальные знания в области живой кризисной психологии. Работа на телефоне, действительно, живая, и опыт, приобретённый там, просто бесценен.

А какие у нас были весёлые корпоративы! Эх, годы мои золотые!

22 апреля, 2023

новогодняя вечеринка в ЦПППН «Доверие»; крайний слева С. В. Уткин. На фото:

Мои статьи

«Виновным себя не признаю…»

Передо мной на столе архивное дело №960-П Спиридона Петровича Манаева. Серый картон с примитивной картинкой: трактора на колхозных пашнях, дымящиеся трубы заводов, и над всем этим – клеймённое серпом и молотом восходящее солнце новой жизни. Начато: 24 апреля 1931 года. С нахлынувшим внезапно волнением один за другим переворачиваю шершавые листы: мне предстоит узнать то, что никогда и никому не рассказывала моя бабушка – тайну ареста моего деда.

«Вели антисоветскую агитацию…»

Мягкая папиросная бумага, на которой через фиолетовую копирку напечатано постановление об обвинении, тихо шуршит, будто оживляя ушедшее время. Частые, жмущиеся друг к дружку строчки с вылетающей из общего строя буквой «л», оставляют на пальцах тёмные чернильные следы, будто напечатаны только вчера.

Слова обвинения звучат казённо и холодно: «Манаев Спиридон Петрович – в прошлом являлся уголовником-рецидивистом по грабежам и убийствам, участником банд Ленкова и елизаветинской, оперировавших в Читинском районе, в настоящее время стал ярым противником Советской власти и проводимых ею мероприятий… Тесно сплотившись с подобными ему враждебными элементами, связанными с ним уголовным прошлым и родством, вели работу по совершению террористических актов во время первомайской демонстрации на площади Свободы против отдельных партийных и советских работников г. Читы, но, благодаря аресту, привести это намерение в действие не смогли. Направлено в Особое Совещание при коллегии ОГПУ для внесудебного рассмотрения».

Разговор на улице

Служил в 106 песчанском полку Сергей Онищенко, парень молодой, горячий, с 17 лет пошёл добровольцем в Красную Армию. Быстро поняв, что партийным везде дорога открыта, вступил в ВКП (б). Жена его Катя, не отстала от мужа и стала комсомолкой. Она очень этим гордилась и всюду старалась выставить свою революционную сознательность напоказ.

Незадолго до майских праздников подтянутый, в новых казённых сапогах, Онищенко, возвращаясь со службы, встретил идущего со станции изрядно выпившего и отчего-то хмурого Спиридона Манаева, своего родственника (их жены были родными сёстрами).

– Здорово, свояк!

– Здорово, – отозвался Спиридон.

– Что не весел? Накакого опять в город ездил?

Давно для Сергея было загадкой, на какие деньги Спиридон каждый день пьёт и, судя по разговорам, тратит на свои разгулы деньги немалые.

Спиридон посмотрел на лыбящегося Сергея и в ответ скрипнул зубами:

– Даже поесть теперь нигде не достанешь! – и выругался крепко. – Смейся, смейся, недолго так будет длиться, скоро вас чеканить начнём, не посмотрю, что ты мне свояк!

Улыбка с лица самолюбивого Сергея в момент исчезла.

– Ну, ну, – прищурился он. – Кто бы говорил, рожа бандитская! И как тебя в живых-то тогда оставили, когда всю банду с Костей Ленковым, главарём вашим, перестреляли?

Спиридон схватил мускулистым кулаком Сергея за отворот шинели, но тут же отпустил, будто вспомнив о чём-то. И пошёл твёрдой походкой своей дорогой, словно ни в чём не бывало. Потом оглянулся, окликнул Сергея:

– Слышь, ты это… зла-то не держи. А насчёт поквитаться… это я пошутил, понял?

Дома Онищенко встретила жена. В избе было натоплено, пахло варевом, годовалая Ада мирно посапывала в зыбке. Пока раздевался, мыл руки, передал супруге неприятный разговор на улице.

– От этого-то всё можно ожидать, – накрывая на стол, скороговоркой заговорила худенькая Катя. – Вон, слышала, ещё в двадцать четвёртом за елизаветинскую банду его на расстрел осудили, и как только отделался? И при Семёнове, якобы, за убийство расстрелять хотели, да атамановские казаки одобрение за него написали, его и отпустили.

– Ну, так тебя послушать, его уж три раза в расход пустить хотели. Чё ж он тогда всё живой? – беря ложку, а другой рукой ломая хлеб, усмехнулся муж.

– А вот и живой, что хитрый Митрий.

– На что только пьёт, уж три месяца, почитай, без работы?

– А на прииски-то зря что ли мотался? – стала рассуждать Катя. – Шуре, сестре, на свадьбу кольцо подарил – платиновое, а серьги из червонного золота видел: рубины-то какие здоровенные. И дом заезжий, что у отца, мало, думаешь, доходу даёт? А там у него завсегда с приисков дружки обитаются, а чем расплачиваются? Верно, не бумажками? Вот тебе и пьянки. Это тебе не ваше жалование.

– Знаешь, Катька, мне милиционер Кушенков Васька тоже об том же талдычит. Мол, золота у них не меряно, коромчат до лучших времён. То-то он мне сегодня высказал, что скоро их время придёт…

Гуляние под гармошку

Погожим апрельским днём 24 апреля 31-го года в просторном светлом доме Спиридона Манаева в Песчанке было шумно: встречали приехавшего погостить брата Сергея. По этому поводу позвали соседей, многие пришли семьями. Гуляли как всегда весело, с песнями и плясками до поздней ночи.

В Песчанке Манаевы обосновались с 905-го года, приехав с Ононских приисков. Дом купили самый лучший во всём селе: на пригорке, издалека видно. Глава семьи Пётр Иустинович старательского дела не бросал – надо было кормить семью, – то и дело нанимался к золотодобытчикам и уезжал с весны до самых холодов. А под старость стал держать заезжий двор, что стоял на бойком месте под Ингодой в версте от Песчанки. Трактир этот принадлежал поначалу Анастасии Спешиловой, вместе с ней и заправляли там дела с 23-го года, а с 30-го подворье окончательно перешло в собственность Манаева-старшего.

Так что жили Манаевы зажиточно, на судьбу не жаловались. Сил справляться с немалым хозяйством хватало: семейство у Петра Иустиновича было большое: четыре сына – Иннокентий, Спиридон, Сергей да последыш Василий, и три дочери – Елизавета, Нина и Ольга.

С детства Пётр Иустинович привил сыновьям интерес к «приискательскому» ремеслу. Пошёл по стопам тяти и Сергей. Он обосновался с женой у своего тестя недалеко от Шукчугурского прииска, но в Песчанке имел домишко, корову, лошадь и даже работника-китайца, который за харчи и одежду следил за хозяйством. Время от времени уезжал на золотоносные прииски и Спиридон. Поговаривали, что он вообще собирается продавать дом и уезжать с семьёй на Витимский тракт.

Спиридон был самым бойким в семье. В тринадцать, когда переехали жить в Песчанку, он был уже настоящим мужиком: здоровьем и силой Бог не обидел, да и характером был крут, против себя чужим слова сказать не давал. В драках стенка на стенку всегда был ровней взрослым.

В 1915 году мобилизовали Спиридона в армию на Австрийский фронт. Но долго повоевать не пришлось. В одном из боев его ранило шрапнелью в левый бок и пулей в левую руку. После госпиталя вернулся домой, а тут родители, счастливые, что сын вернулся с войны живым, присмотрели у зажиточных односельчан Добеевых дочку Александру. Та хоть и молода, ещё и 16 не было, но дивчина справная, работящая, да и приданое за ней хорошее. Долго думать не стал, двадцать три года – пора жениться. Свадьбу сыграли весёлую, Пётр Иустинович постарался, и даже раздобыл где-то настоящий оркестр из пленных австрийцев, которые здорово всех удивили своим необычным пением йодлем и игрой на губных гармошках.

К 31-ому году была у Спиридона Манаева уже большая семья: сын Пётр, названный в честь отца, и дочери: Галина, Елена, Валентина и самая маленькая полугодовалая Анна. Никогда не унывающая, высокая, статная Александра рожала Спиридону часто, были даже двойни, но выживали тогда самые здоровые.

В последнее время семье жилось трудно, заработанных Спиридоном на железной дороге денег едва хватало, хлеб продавался по карточкам, в магазинах нечего было купить. Привыкшему всегда жить на широкую ногу человеку было трудно смириться с таким положением. Многое для трудяги-мужика было не понятно. Частенько в сердцах говорил:

– Что за власть такая? Грабят нашего брата, нет никакого житья, ходим разуты и раздеты. Придёшь с работы, жрать нечего. Мы дрались, дрались за эту власть, а свободы нету никакой!

Некоторые соседи порою предупреждали подвыпившего Спиридона: «Уж молчал бы, разве можно такое говорить, мало ли недоброжелателей есть по деревне». Только отмахивался, а под горячую руку мог и побить за такие нравоучения.

Я прочту об этом в предъявленном деду обвинении. «Антисоветская агитация» – так квалифицируют его слова следственные работники.

И в тот вечер, когда встречали брата Сергея, наверно, не обошлось без подобных разговоров. Гуляние затянулось заполночь. Скоро гости стали расходиться, ушёл к себе в избу и смирный Сергей с женой. А разошедшийся Спиридон с братьями Василием и Михаилом Спешиловыми да Лёшкой Добрецким пошли с гармошкой по улицам.

– Не спится, молодёжь? – окликнул стоящий у своей калитки с цигаркой в зубах Бондарев Николай.

– А, Николай Григорьевич! – узнал по голосу Спиридон. – Выпить хочешь? У нас с собой имеется…

Бондарева, в прошлом солдата, прослужившего в старой армии восемь лет, а в 20-е партизанившего у Лазо, Спиридон уважал. Достав из кармана гранёный стакан, налил Николаю водки.

Подвыпившая компания пошла дальше, Добрецкий развернул гармонь и громко затянул: «Скакал казак через доли-ину!..»

– Тихо! – остановился Василий.

Все прислушались. Один за другим стали раздаваться выстрелы.

– Ого, как лупят! – гармонист с ровным и еле слышным шипением стал сдувать меха.

– Где-то на станции стреляют, – определил Спиридон и пошутил: – Прямо как на Германском…

Ночное происшествие

В полночь с 23 на 24 апреля на пост у бронепоезда №63, что стоял на песчанском разъезде, заступил красноармеец Григорий Девятов. Как обычно, обход решил начать с конца состава. Ночь была безлунная, тихая. Где-то ещё гуляли: со стороны посёлка с порывами холодного весеннего ветра чуть слышно доносились переливы гармоники. Подняв воротник полушубка, часовой не спеша брёл вдоль насыпи.

Неожиданно раздался шум осыпающихся камней, Девятов сбросил с плеча винтовку и сразу же получил сильный удар в плечо. Напавших было двое, один вырвал из рук бойца оружие, а второй тяжело навалился на него всем телом и опрокинул наземь. Завязалась борьба. Так же внезапно где-то рядом сухо прогремел выстрел, неизвестные замешкались, и в ту же секунду со стороны насыпи чей-то голос приказал:

– Оставьте! Давай назад!

Двое кинулись убегать, потом кто-то снова выстрелил, и Девятов почувствовал боль в правой ноге. Винтовка, впрочем, лежала тут же. Часовой, схватив её, успел сделать несколько выстрелов по тёмным фигурам, которые еле различались на насыпи. Перепуганный боец стрелял ещё и ещё, пока не услышал, как со стороны казармы на пальбу прибежал караул.

В рапорте дрожащей рукой Девятов описал всё как было: напали, преступников опознать не могу, так как было темно, но оба среднего роста и телосложения, а также не забыл упомянуть и единственный достоверный факт: от одного из напавших «пахло духами». Вот все, что мог пояснить о ночном происшествии красноармеец.

Так и осталась бы эта ночная стрельба поводом для пересудов жителей Песчанки, если бы не одно обстоятельство, резко повернувшее ход всего дела.

«Доношу до вашего сведения…»

Наступил первый день мая. Уже под вечер, когда народ вовсю праздновал день солидарности с мировым пролетариатом, на стол уполномоченного ОГПУ по фамилии Лихонос лёг любопытный документ. Рукой военнослужащего 1 взвода Сергея Онищенко серым химическим карандашом было написано:

«Доношу до вашего сведения, – будто выкрикивали строки, написанные со школьной аккуратностью, – что 30 апреля моя жена Екатерина пошла в гости к сестре Александре Манаевой, в доме которых шла попойка. Встав под окно, она услышала разговор, который касался 1 Мая. Из разговора она поняла, что в этот день на площади Свободы в Чите готовится кровопролитие. Она слышала, как Спиридон Манаев сказал: «С бронепоездом ничего не вышло, но завтра мы им устроим партизанскую ночку». Далее шло подробное перечисление участвовавших в застолье и самые нелестные характеристики Спиридона Манаева, как в прошлом отъявленного уголовника и противника существующего строя.

Это, конечно, была удача, что называется, убить сразу двух зайцев. Лихонос как-то азартно расстегнул воротничок, с наслаждением затянулся папиросой и прямо поверх текста заявления размашисто написал красными, похожими на кровь, чернилами: «Срочно: приобщить к делу о нападении на бронепоезд» и поставил жирную точку.

– Богданов! – позвал он помощника, чтобы дать ему незамедлительные указания.

Братья Спешиловы

Со Спешиловыми жизнь свела семью Манаевых в пятом году, сразу как они приехали в Песчанку: жили по соседству, а потом вместе работали на постоялом дворе. У Анастасии Спешиловой росло пятеро детей. Четверо от первого мужа: старший Михаил, который в детстве оглох от болезни, Василий, красавица дочь Екатерина, Иннокентий. От второго брака родилась младшенькая Валька. Второго мужа Анастасии Филиппа Цупко расстреляли за участие в банде Константина Ленкова. Слава Богу, имущество ей оставили, а то бы пошла с детьми по миру. Кешку, как вырос, сосватали за Ольгу, дочь Петра Иустиновича, так и породнились с Манаевыми. Жили дружно, весело, вместе работали и гуляли тоже вместе.

Мишка да Василий были ребята отчаянные, одному 28, другому 23. В Песчанке слава за ними тянулась дурная. Уж и не знали сельчане, что с ними делать, вроде как и управы на них нет никакой: где не попадутся – их выпускают с участка с миром. А 2 мая 31-го года посёлок облетела ещё одна весть: обоих братьев да с ними Спиридона Манаева арестовали за нападение на бронепоезд (был арестован с ними и Добрецкий, но позже отпущен). Многим не верилось: ну, какие со Спешиловских террористы? И в армии-то оба не служили. Ну, похулиганить, избить кого-нибудь – что там скрывать – бывало и не раз. Когда стали вызывать сельчан на допросы, многие вспомнили такое, что не приведи Господь. Что ещё по зиме двух заезжих крестьян в трактире они избили чуть не до полусмерти. И что колхозника Олимпиева хотели сбросить в реку, да испугались его жены, которая подняла крик. И везде при этом фигурировал Спиридон Манаев, причём, не как непосредственный участник, а как подстрекатель и свидетель во всех этих неблаговидных поступках братьев. Про крестьян, вспомнили, что Спиридон отозвался так: «Плохо, что опоздал (он мылся в бане), а то бы я им показал», а избиение Олимпиева одобрил: «Чтоб не задирался!» Скоро арест Спешиловых и Манаева оброс слухами и домыслами, говорили, что это уже давно сколоченная шайка, что братья мстили за расстрелянного отца, а руководил всем Манаев.

На допросах никто из арестованных нападение на часового бронепоезда не признавал, хотя в деле появились дополнительные показания красноармейца Девятова, который по фигурам и усам, каким-то образом замеченные им в кромешной тьме, всё же опознал Манаева и одного из Спешиловых. Но особенно возмущал гнусный наговор обоих Онищенко о готовящемся 1 мая теракте.

«Виновным себя не признаю…»

Дело о нападении на бронепоезд и о подготовке первомайского заговора у уполномоченных госполитохраны явно не клеилось. Запросы в регистрационно-статистическое отделение дали отрицательный результат: никто из троих по учётам ОГПУ не проходил, неутешительный же ответ поступил из милиции: братья Спешиловы приводов не имели, Спиридон Манаев был, правда, судим за участие в елизаветинской банде, но «по суду оправдан».

25 мая Спиридона привели на очередной, третий за всё время допрос. Он вошёл, держа руки за спиной, в маленькую комнату с серыми стенами. Осунувшийся, в чёрной рабочей железнодорожной робе, с потускневшим взглядом, с резко выступившими на лбу морщинами, будто постарел за эти 23 дня ареста сразу на десять лет. С тоской бросил взгляд на белеющий за окном раскидистый куст черёмухи. Спиной к зарешёченному окну сидел молодой с блестящим русым чубом чекист. На столе ярко синела его новая фуражка с малиновым околышем.

– Рассказывай, Манаев, хватит запираться, – сказал оперуполномоченный, раскрывая папку и выкладывая на стол бланк допроса. – Нам известно, что ты старый контрреволюционный элемент, давай, отвечай по существу…

– Родился в 1892 году в селе Захарово Верхнеудинского района Забайкальской губернии, русский, беспартийный, из крестьян, – стал отвечать на вопросы Спиридон, голос его зазвучал зычно, как в храме. – С 24-го года работал на постоялом дворе, который держали мать и братья Спешиловы. В то время и заезжали какие-то елизаветинские мужики, у которых я купил лошадь. Лошадь оказалась ворованной, и через некоторое время тех мужиков арестовали, и на допросе один из них сказал, кому они продали лошадь. Так меня арестовали за связь с бандой, но после суда освободили. Под 1 мая у меня в доме никакой пьянки не было. Я был дома и налаживал ходок, чтобы поехать в Новотроицк за отцовским конём. Утром 30 апреля ко мне заходил только Михаил Спешилов, попросил лошадь вывести навоз и сор со двора, но лошадь я ему не дал, так как она была занята, и Михаил сразу ушёл. 1 мая был у меня в гостях татарин Азим-бай с бутылкой, выпили с ним. В четыре часа дня уехали на «ученике» в Читу вместе с братьями Спешиловыми и Михаилом Верхоленцевым в гости к приятелю Коченевскому, у которого посидели и пошли на площадь посмотреть на парад, а оттуда все направились на станцию и вернулись в Песчанку, где разошлись по домам. В отношении антисоветской агитации ничего сказать не могу, возможно, что и говорил, но не так, как показывает Онищенко Катерина. Это она на меня наговаривает, хотя никаких личных счётов с ней я не имею. Виновным в нападении на бронепоезд и в антисоветской агитации себя не признаю…

Оперативник писал быстро и небрежно, многих слов в протоколе было не разобрать, но от малограмотного Спиридона этого и не требовалось. Закончив писать, ведущий допрос прочёл протокол вслух. Манаев расписался.

Сейчас этот документ лежал передо мной как исповедь и единственная правда, которая тогда абсолютно никому не была нужна.

Эпилог

Вот и вся история ареста моего деда, перевернувшая жизнь всех моих родственников. Ничего не могла поделать и бабушка Александра Прокопьевна. На допросе через полтора месяца после ареста мужа, привыкшая к частым его выпивкам, она уже не могла достоверно вспомнить, была ли в тот злополучный день накануне Первомая в доме гулянка. Такая забывчивость, конечно же, была на руку следователям из ОГПУ. Кроме того, с молодой неграмотной тридцатилетней женщины предусмотрительно взяли подписку о неразглашении деталей этого допроса. Под словами «в случае разглашения требую самой суровой меры наказания» стоит отпечаток её пальца и три креста – так она расписывалась. Вот, наверное, почему никто из родных так и не узнал правды об аресте деда.

9 ноября 1931 года тройка ПП ОГПУ ВСК рассмотрела материалы дела Манаева и братьев Спешиловых. Как свидетельство бесчеловечного приговора в деле синеет маленький клочок грубой бумаги – выписка из протокола заседания: «Гр-на Манаева С. П. 39 лет заключить в концлагерь сроком на 3 года, считая со 2.V.31 г.»

Скоро у Манаевых был проведён обыск, где особенно рьяно орудовал милиционер Кушенков. В доме всё перевернули вверх дном, выбрасывали из шкафов белье, тряпки… Кушенков лично вспарывал ножом матрасы и подушки. Белым снегом летали по двору пух и перья. Младшие дети плакали, те, кто повзрослее с ненавистью следили за происходящей милицейской вакханалией, а хозяйка дома с молчаливым укором в глазах стояла поодаль, прижимая к себе грудную Аню.

Ни оружия, ни золота «рыцари революции» так и не нашли.

Не разрешив взять с собой самого необходимого, семью Манаевых вывезли из Песчанки. Трудная и долгая жизнь ждала их на поселении близ станции Черемхово Иркутского округа.

С Беломорско-Балтийского канала Спиридон Манаев вернулся к семье раньше отмерянного приговором срока, в связи триумфальным окончанием грандиозного строительства. Привёз он и Грамоту за добросовестный труд с золотым тиснением – «Сталин». Спиридон Петрович очень гордился этим, и до конца жизни носил с собой этот документ с факсимиле самого «вождя народов» вместо паспорта.

«28 августа 2002 года прокуратурой Читинской области Манаев С. П. реабилитирован», сообщает последняя подшитая в старое дело бумага.

Последний раз смотрю на серую картонную обложку. Дело №…. Окончено… И вдруг понимаю: а ведь именно сегодня, октябрьским днём 2004-го, и это дело, наконец, закрыто. Сегодня, когда через семьдесят три года к нам вернулась правда ещё об одном человеке, оказавшегося в страшных жерновах политических репрессий.

 Недавно моя мать Валентина Спиридоновна и её сестра Анна Спиридоновна получили свидетельства о реабилитации. Трое других детей Спиридона Манаева не дожили до этого дня. P.S.

2004

Марш «Забайкальский Атаман» и «Осенний сон» на казачьем банкете

Интересная находка в госархиве. Эта бумага попалась мне случайно. Она даже не учтена и вшита в дело №580 (Ф.30, оп. 1) вверх тормашками. Это перечёркнутый черновик, оборотная сторона какого-то документа на стр. 44.

Итак, читаем (текст напечатан на машинке):

«Забайкальский Атаман»

Конечно, я вообразил себе сразу тёплый солнечный день, огромный стол в какой-нибудь богатой зале, атаманы всех рангов, георгиевские кавалеры, почётные гости из станиц, военные чины, нарядные, в пышных платьях и шляпках, дамы. Наверняка перед этим был парад, на котором присутствовал сам Военный губернатор и Наказной Атаман войска генерал-лейтенант Андрей Иванович Кияшко…

Но сразу же возникла масса вопросов. Во-первых, 2 июня Высочайшая грамота в Царском селе вручалась (или была только подписана?) Амурскому казачьему войску. А вот Забайкальскому – именно 2 сентября. Может быть, потому эта бумага и попала в черновики, так как просто перепутали даты: надо было везде написать «2 сентября»?

Во-вторых, что за произведения такие, про которые я никогда не слышал? «Забайкальский Атаман», марш – звучит очень красиво! Что за композитор такой Гольферт? Всемогущий Интернет выдал мне ссылку на книгу «Войсковые певческий и музыкантский хоры Кубанского казачьего войска. 1811—1911 годы. Исторический очерк их существования. Составил есаул Ив. Ив. Кияшко. Екатеринодар. 1911». Так вот в этой книге упоминается саксонско-подданный Гольферт Макс Эрастович (Эрнестович), капельмейстер, управлявший войсковым музыкантским хором с 1 декабря 1908 г. по 1 февраля 1909 года. Он же в другом списке числится альтистом и вольнонаёмным помощником дирижёра с окладом 100 руб. в месяц.

Сам же Иван Иванович Кияшко не был музыкантом по профессии и вошёл в историю Кубани как талантливый архивариус и автор книг по истории. Естественно совпадение фамилий и отчеств архивариуса Ивана Ивановича Кияшко и Военного губернатора Забайкальской области Андрея Ивановича Кияшко навели на мысль: а не братья ли они? Так и вышло. В биографии Ивана Ивановича было написано, что Андрей Иванович – его родной брат.

И. И. Кияшко родился в 1864 г. в Екатеринодаре. Происходит из знатного рода дворян Кубанского казачьего войска. Был приписан к станице Ирклиевской, где был офицерский надел его отца. В 1875—82 гг. он учился в войсковой классической гимназии, в 1884—87 гг. – в Ставропольском юнкерском училище по 2 разряду. Через несколько лет после окончания он был командирован в Кубанский войсковой архив для написания истории 2-го Таманского полка.

Брат его Андрей Иванович родился в 1957 г. О месте его рождения нет сведений, но вполне можно предположить, что и он родился в Екатеринодаре. И служба его тоже была связана с Кубанским войском. Но начинал он службу кадровым офицером Императорской армии. Образование он получил в 1-м Павловском училище и Николаевской академии Генштаба в Петербурге (1891). С 28.10.1896 служил старшим адъютантом штаба Приамурского военного округа. Но с 20.6.1897 переведён помощником начальника войскового штаба Кубанского казачьего войска (ККВ). С 15.10.1900 командир 1-го Кавказского полка ККВ. С 12.1.1905 начальник канцелярии штаба тыла войска Донского. 2.2.1907 вновь переведён на Кубань и назначен атаманом Майкопского отдела, с 23.12.1907 – начальником войскового штаба ККВ. 28.3.1912 назначен военным губернатором Забайкальской области и Наказным Атаманом Забайкальского казачьего войска.

Таким образом, в Читу Андрей Иванович перевёлся из Екатеринодара, надолго расставшись со своим родным братом. По всей видимости, Иван Иванович попросил своего знакомого талантливого музыканта Макса Гольферта написать в честь своего брата марш «Забайкальский Атаман». Интересно, сохранились ли где-нибудь ноты? Искать, думаю, надо в Краснодаре.

«Осенний сон»

А что касается сочинения некого «Джожа» «Осенний сон», всё тоже оказалось довольно интересно. Неверно написанное в программе имя оказалось Арчибальд Джойс (1873—1963) – композитор и дирижёр, которого называли «английским королём вальса». Музыка его была очень популярна в Европе. В России же наиболее известным был вальс «Осенний сон». Говорили, что именно он звучал во время трагедии «Титаника».

В программе этот вальс указывался отдельно, видимо, чтобы привлечь к мероприятию больше внимания. Кстати, Иван Иванович Кияшко писал в своём сочинении: «С наплывом же в Екатеринодар иногородних жителей и с развитием жизни вообще, явилось требование и на пьесы другого времени; тогда вальсы, кадрили, марши и попурри приобрели полное господство и почти вытеснили малороссийскую музыку…»

Так что и новый марш «Забайкальский Атаман» и «Осенний сон» должны были продемонстрировать забайкальской публике, насколько современен и оригинален вновь назначенный Военный губернатор и Наказной Атаман Забайкальского казачьего войска.

«Осенний сон» стал набирать популярность, вероятно, после гастролей Арчибальда Джойса в 1909 году по странам Европы. Вероятно, именно тогда он побывал и в России, где его вальсы, особенно «Осенний сон» и «Воспоминание» полюбились и запомнились. В 1913 году слова на музыку вальса написал русский поэт Касаткин-Ростовский русский поэт, драматург и публицист, автор гимна Добровольческой армии, полковник Семёновского полка, участник Первой мировой и Гражданской войн. Тогда же появились и первые песенные версии вальса «Осенний сон». Князь Ф. Касаткин-Ростовский посвятил свои стихи баронессе Ольге Николаевне Таубе:

Я, конечно, сразу узнал не раз слышимую мелодию А. Джойса. И как я не знал ни названия, ни автора? Да уж, с меня знаток музыки ещё тот! Самому стыдно… А ведь вальсу «Осенний сон» посвящена известная песня «В лесу прифронтовом» Матвея Блантера и Михаила Исаковского, написанная в 1942 г. Помните: «Старинный вальс „Осенний сон“ играет гармонист…»?

Особенно красиво и торжественно звучит вальс в исполнении Центрального военного оркестра Министерства обороны РФ. Сначала спокойно, размеренно, а потом всё напористее и быстрее, веселее, даже озорно, а в последней трети есть место, где такой подъем, что когда я слушал, высказал жене:

– А вот тут уже невозможно высидеть. Надо встать – и решительно направиться к даме!

– Да ещё, когда уже немало выпито! – поддержала Наташа мою фантазию.

Да, действительно, красиво, наверное, всё было в тот знаменательный обед.

Эпилог

В январе грозового 1917 года, в возрасте почти 60 лет, Андрей Иванович Кияшко был зачислен в резерв чинов при штабе Казанского, а 18 февраля – Кавказского военного округа. Но после Февральской революции вновь вернулся к ратному делу, на этот раз командующим войсками Туркестанского округа. 21 июня 1917 года он был назначен командиром 1-й Туркестанской казачьей дивизией. 14 июля приказом по Туркестанскому военному округу Кияшко назначается наказным атаманом. Семиреченского казачьего войска и командующий войсками Семиреченской области. Возвращаясь на Кубань, был арестован красными. Человек монархических взглядов, он был убит солдатами охраны – бывшими политкаторжанами в Ташкентской тюрьме 13 декабря 1917 года.

Его младший брат Иван Иванович после октября 1917 года продолжал служить архивному делу. В марте 1920 года на Кубани установилась советская власть. И. И. Кияшко продолжал работу в архиве вплоть до 1925 года уже как заведующий отделением войскового и гражданского управления краем, которое, по сути, составляло основу всего областного архива.

Труды историка И. И. Кияшко во многом уникальны, так как многие документы были утрачены во время большевицкой смуты. Среди его работ «Списки всем убитым в войнах казакам с 1696 по 1908 годы», два тома «Боевой хроники Кубанского казачьего войска» за 1696—1840 годы, «Описание старинных памятников и других предметов в Кубанской области», работы по заселению Кубани и др.

Скончался И. И. Кияшко 20 октября 1925 года, как сказано в медицинском заключении, от «хронического катара кишок» и похоронен на Всесвятском городском кладбище Краснодара. Могила его, к сожалению, не сохранилась.

2 марта, 2012

«ПРОГРАММА

музыки 2-го сентября 1912 года.

На обед станичных и поселковых атаманов, вахмистров Забайкальской казачьей бригады, георгиевских кавалеров и станичников по случаю принятия Всемилостивейше пожалованной 2-го июня Забайкальскому казачьему войску ВЫСОЧАЙШЕЙ грамоты за самоотверженную и верную службу.

Марш „Забайкальский Атаман“ соч. Гольферта,

Попурри „Осенний сон“ соч. Джожъ,

Вальс».

Темной тучей небо закрыто,
Тихо мчатся сада листы.
Счастья надежда жизнью разбита.
Друг мой верный, скажи, где ты?

Сто лет тому назад, на казачьем банкете…

Под таким заголовком опубликован мой очерк «Забайкальский атаман». Напечатали его в региональной газете ФСБ «Граница России» в номере от 16 августа. Приятный сюрприз.

Но самое интересное, что появился шанс найти марш «Забайкальский атаман», который исполнялся на казачьем банкете 2 сентября 1912 года в честь вручения Забайкальскому казачьему войску Высочайшей грамоты за самоотверженную и верную службу.

Сотрудники редакции показали очерк заместителю директора Государственного архива Забайкальского края по научной работе Т. А. Константиновой, и её очень заинтересовал мой материал. Она много лет занимается изучением биографии Военного губернатора Забайкальской области и Наказного атамана ЗКВ (1912—1917) Андрея Ивановича Кияшко. О нём и его брате Иван Ивановиче Кияшко собственно и написан мой материал.

Обратившись к архивным материалам, среди документов, относящихся к деятельности А. И. Кияшко Татьяна Андреевна нашла любопытную бумагу – «Программу пьес имевших быть исполненными войсковыми музыкантами и певческими хорами Кубанского казачьего войска в день войскового круга 5 октября 1909 года», где в 5-ом отделении под управлением концертмейстера М. Э. Голферта первым стоит «Марш «Генерал Кияшко».

Таким образом, моя версия, что марш «Забайкальский атаман» сочинения Гольферта был написан в честь А. И. Кияшко, назначенного в Забайкальскую область в 1912 году, подтверждается. Только он был написан раньше (в 1907—1909 гг), когда Андрей Иванович служил в Екатеринодаре в должности начальника Войскового штаба Кубанского казачьего войска в чине генерал-майора.

Из этого следует, что марш «Забайкальский атаман» надо искать или в архиве Забайкальского края или в Краснодаре под названием «Марш „Генерал Кияшко“».

23 августа, 2012

Поиски Гиги, внука Атамана Семёнова продолжаются

В октябре 2018 года Анапу посетил Никита Михайлович Семёнов, внучатый племянник деятеля Белого движения в Забайкалье и на Дальнем Востоке Григория Михайловича Семёнова.

Приезд его на кубанскую землю был не случаен. Дело в том, что в городе Новороссийске провели последние годы своей жизни дочери Атамана Семёнова Татьяна и Елена. Обе похоронены на новороссийском кладбище Кабахаха. С помощью казака из Новороссийска Б. В. Шульженко гостю из Москвы удалось отыскать могилы, а казаки из Анапского районного казачьего общества привели их порядок, выкосили траву и покрасили ограду.

Вот так распорядилась история, что линии двух находящихся за многие тысячи километров друг от друга казачьих войск – Забайкальского и Кубанского – пересеклись в городе Новороссийске. Судьбы четверых детей и ещё большего числа внуков одного из самых ярых противников большевизации России Атамана Семёнова оказались связаны с этим черноморским городом.

Первым оказался здесь сын Григория Михайловича Семёнова. Было это во время эвакуации Вооружённых сил юга России и беженцев из Новороссийска в марте 1920 года. Среди навсегда покидающих родную русскую землю были первая жена атамана Семёнова Зинаида с сыном Вячеславом (1915 года рождения). Став взрослым, он написал в мемуарах о своих детских впечатлениях прощания с Родиной.

Позже в разное время три дочери атамана Семёнова Елена, Татьяна и Елизавета жили в Новороссийске. Двое навсегда остались лежать в новороссийской земле, лишь Елизавета смогла в 1995 году выехать в Австралию.

Но до сих пор остаются открытыми некоторые вопросы о судьбе потомков Атамана Семёнова. В частности, остаётся неизвестной судьба сына Елены – Гриши. В детстве у него было прозвище Гига, так он маленьким сам себя называл. А полное его имя – Григорий Георгиевич Семёнов. В 1948 году его вместе с матерью и её двумя сёстрами арестовали чекисты и депортировали из китайского Харбина в СССР в тюрьму города Ворошилов (ныне Уссурийск). Так началась долгая лагерная жизнь семьи Атамана Семёнова.

Шестилетний мальчик Гриша первое время находился в одной камере со своей мамой, Еленой. Однажды она попросила охрану разрешить выпустить сына погулять в тюремном дворе. Ей не отказали, мальчика вывели во двор, но с тех пор она его больше никогда не увидела.

С этого момента началась самостоятельная судьба Гиги, которая до сих пор остаётся неясной. Предположительно он был вывезен с Дальнего Востока в европейскую часть России. Была этапирована в Москву на Лубянку и сама Елена. Решением «тройки» ей как члену семьи изменника Родины (ЧСИР) присудили 25 лет лагерей и отправили в Воркуту и дальше – в Инту.

Через два года отбывания срока Елена нашла в себе смелость обратиться с письмом к генеральному комиссару госбезопасности Берии. Она задавала вопросы: за что её арестовали, за что арестовали братьев и сестёр? А поскольку никакой вины на ней не лежало, она требовала освободить её, в противном случае – расстрелять, так как она не намерена гнить в ГУЛАГе.

Ответом ей было полное молчание. Когда Елена поняла, что не дождётся никакого ответа, она демонстративно пошла на проволоку. Часовой открыл огонь на поражение, в результате чего получила ранения тремя пулями. После лечения в лагерном лазарете состоялся суд, к сроку было добавлено ещё десять лет за попытку побега. Однако лагерное начальство поняло, что на этом заключённая Семёнова не остановится в достижении своей цели («свобода или смерть») и сфабриковали ей психиатрический диагноз. Основывался он на трёх пунктах: 1) выдаёт себя за дочь Атамана Семёнова, 2) заявляет, что знает четыре иностранных языка, 3) люто ненавидит советскую власть.

Все это время она не знала о судьбе Гиги. Но вот однажды начальник лагеря по фамилии Репин вызвал Елену к себе и предложил ей… усыновить её сына. Так ей стало известно, что её сын жив и находится, возможно, где-то поблизости. Начальник не имел своих детей, и, видимо, посчитал, что лучшим вариантом для него будет здоровый мальчик из крепкого рода забайкальских казаков. Несмотря на своё безнадёжное положение, Елена не дала такого разрешения. Она не могла отречься от сына.

После этого никаких сведений о Грише-Гиге не было. Поздние обращения родственников в архивы Приморского края, в архивы министерства народного образования (должен же он был где-то учиться?) желаемых результатов не принесли. Слишком поздно было сделаны запросы, а через пятьдесят лет архивы уничтожаются. Отправили запрос и в Пермский край, поскольку там проживала семья начальника Инталага Репина, где удалось отыскать его усыновлённого сына. Но им оказался не Гриша.

Таким образом, все имеющиеся слабые нити поиска оборвались. Где сейчас находится Гига – Григорий Семёнов, неизвестно. В Интернете то и дело возникают дискуссии на эту тему. Пишут люди, которые что-то слышали, что-то вспоминают из прошлого, но ничего определённого тоже нет.

Остаётся надежда, что кто-то совершенно случайно обладает информацией о судьбе и местонахождении Григория Георгиевича Семёнова, родившегося в городе Харбин 23 сентября 1942 года рождения. Есть предположение, что Гриша мог носить фамилию его отца Ещенко, с которым Елена Григорьевна развелась. Однако доподлинно известно, что мать при регистрации ребёнка дала ему фамилию Семёнов.

Редакция газета «Русские ворота» обращается к своим читателям. Если вы располагаете какой-либо информацией, обратитесь в ближайший районный, станичный штаб Кубанского казачьего войска. Думаю, там не откажут в том, чтобы передать эту информацию заинтересованным лицам. Конечно же, и мы будем ждать вестей.

24 декабря, 2018,

«Русские ворота»

Н. М. Семёнов в своей московской квартире. На снимке:

Моя служба в милиции

О спецкомандировке в Саратов

Кто полетит в Саратов?

В конце 80-х, начале 90-х годов, по определению С. Говорухина, в стране началась великая криминальная революция. Появилось слово «рэкет». Я помню, как в популярной тогда передаче «Взгляд» ведущие показывали, что такое рэкет (этот термин ещё не все знали и не понимали его суть): ведущие, изображая преступников, врывались в помещение, заваливали «хозяина» на стол, связывали ему руки за спиной, потом ноги, переворачивали, задирали рубаху и приставляли к животу горячий утюг.

По стране пошла волна заказных убийств чиновников, предпринимателей, банкиров. В криминал хлынула волна бывших титулованных спортсменов, которые не нашли себя в изменившейся экономической ситуации.

Вот в ту пору в Чите и в её окрестностях действовала банда С-ова и Н-ка (оба сейчас в мире ином). Когда милиция (а точнее 6-й отдел, занимавшийся «мафией», так называли ОПГ – организованные преступные группы) вышла на их след, они, пытаясь скрыться, выехали из Читы. Взяли их в Саратове. И нашему подразделению (отдельному взводу конвойной службы) предстояло вывезти их оттуда в Читу.

Стали решать, кому лететь. Тут много факторов работает. Во-первых, опыт работы, ответственность, физическая подготовка. Начальство на это смотрит в первую очередь. Во-вторых, люди должны быть одной командой (это, как в космосе, должна быть психологическая совместимость). Поэтому командир взвода Евгений Васильевич Симонов поступил мудро: для командировки выбрал самого ответственного и опытного старшего – Андрея Сокольникова, а он уже должен был набрать себе команду. И Андрей взял Сашу Занина, тоже опытного сотрудника, и такого же здоровяка, как сам Андрей. Олега Банщикова, отчаянного парня, боксёра в прошлом и меня, как своего друга, человека спокойного и выдержанного.

Симонов был против моей кандидатуры, но Андрей настоял, да и я сказал, что поеду, и кончен разговор.

Дали нам немного денег в бухгалтерии на пару-тройку дней, а прожить в Саратове пришлось целых две недели.

«Если застрелите, правильно сделаете…»

В Саратовском УВД нас сразу проинструктировали. Про нашу миссию никому ни-ни. У преступников могут быть сообщники, которые при возможности попытаются освободить С-ова и Н-ка. Сами они чувствуют себя в СИЗО уверенно, бодро, каждый день в камерах (каждый у себя) поддерживают физическую форму, качаются. Нам показали фотографии, я ахнул – таких шей я в своей жизни ещё не видел. Шеи, что у С-ова, что у Н-ка как таковой не было: была низко посаженная голова и сразу шли мощные покатые плечи. У них по две табуретки на спинах умещаются, – так описал их один оперативник. А такие физиономии, какие были у наших подопечных, я видел только в детективах. Оба спортсмены. Один титулованный борец, другой чемпион СССР по рукопашному бою. Рассказывали, что С-ов сказал, что если бы не внезапный захват, то он бы положил всю 7-ю роту (так в Саратове называли спецназ), и не просто бы положил, а поубивал бы.

– Если вы их по дороге застрелите, – наставлял нас один саратовский чин, – то правильно сделаете. Таких гадов земля не должна носить.

Вот таких зверюг нам надо было отконвоировать в Читу.

Пока мы были в Саратове, нас то и дело информировали: сначала у оперов была информация, что преступников попытаются отбить при вывозе из СИЗО сообщники, потом стали говорить, что их вообще попытаются уничтожить вместе с конвоем, так как оба задержанных слишком много знают. Мы на такие слова только переглядывались и были уверены, что без перестрелки не обойдётся. Из вооружения, кстати, у нас были у всех четверых только пистолеты ПМ и наручники.

Сначала нас хотели отправить рейсовым пассажирским самолётом. Но это было опасно и для нас, и для пассажиров. Поэтому тогдашний министр МВД Бакатин договорился с министром обороны Язовым, чтобы отправить нас военным бортом с военного аэродрома. Вот отправление этого борта мы и ждали в Саратове две недели.

Квартет «Большой секрет»

Все мы (Андрей Сокольников, Саша Занин, Олег Банщиков и я) крепко дружили. Андрей Сокольников являлся для меня идеалом советского милиционера – «беспартийным коммунистом». Я про него так писал:

Сашу Занина я знаю как весельчака и очень скромного человека. Когда у него кончились командировочные, он просто не пошёл на ужин, а утром на завтрак. Не стал никому говорить о своих проблемах, не пошёл и всё. Потом нам выдали в местном УВД аванс по 50 рублей, и мы это дело отметили хересом.

Олег Банщиков – не только отчаянный, но и очень начитанный. За ним закрепилось прозвище Интеллигент за любовь к книгам. Он занимался боксом, и его бывшие коллеги по рингу ушли в криминал, а он пошёл в милицию. Он гордился коронным ударом – резким, незаметным, но мощным. Я сам как-то оказался свидетелем, как он вступил в словесную перепалку с хулиганом. Дерзкий парень сказал в адрес Олега что-то скорбительное. Раздался щелчок, похожий на удар бича – и я только увидел ноги несчастного, подлетевшие кверху, и всё… Нокаут.

Поселились мы в Саратове на проспекте Кирова, в гостинице «Волга». Старинное здание в центре, с ковровыми дорожками, деревянной отделкой, лифтом. В номерах все удобства. Правда, мне пришлось спать на раскладушке. Было даже кабельное телевидение, 2 рубля в сутки стоило. За эти 2 рубля показывали вечером два фильма. Видеосалоны тогда-только входили в моду, так что для нас «видики» считались неописуемой роскошью.

Первый раз отобедали в кафе «Волга». Цены там оказались кусачие. Заплатили 11 рублей, а командировочных у нас было по 30 рублей на человека. Деньги, вся складчина, находились на сохранении у Андрея. Он посмотрел, что первый ужин нам больно дал по карману и сказал:

– Завтра пойдём искать дешёвую столовку!

И такую столовку мы нашли. Подсказала её нам одна бабуля на улице. Идите, говорит, в консерваторию, там дёшево кормят. И мы отправились туда.

Консерватория им. Собинова была недалеко, в начале проспекта Кирова. Консерватория – это визитная карточка Саратова. Здание напоминает по стилю западноевропейское из-за башен, шпилей, стрельчатых окон и кованых решёток. Внутри она показалось мне мрачной, серой и пустынной. На вахте нас никто не остановил, да и прошли мы туда решительно, как «свои». Это в первый раз. А во второй и последующие раза нас уже там и вахтёры и повара воспринимали как студентов. Готовили там вкусно, но главное еда была нам по карману.

– Нас, наверное, принимают за студентов-заочников, – сказал однажды Андрей.

– Ну да! – подхватил я. – У нас квартет!

– «Большой секрет»! – закончил шутку Саша Занин.

Идя в столовую, мы всякий раз слышали голоса певцов, звуки фортепиано, скрипки. Однажды видели в коридоре студента с тромбоном, другого с контрабасом. Они, видимо, перед экзаменом что-то музицировали…

За две недели мы исходили весь Саратов. Два раза были на спектаклях драмтеатра им. К. Маркса – «Оркестр» и «Наш Декамерон», два раза в цирке, в кино, ездили на Соколову гору, где расположен мемориал павшим в Великой Отечественной войне, в Энгельс, что на другом берегу Волги…

Ездили мы везде всем «квартетом». Были всякие смешные случаи. Возвращались с Соколовой горы, а в салоне таксиста (туда иначе доехать было нельзя, кроме как на такси) играла какая-то «блатная» музыка. Остановившись, Андрюша наклонился к водителю и заговорщицки тихо ему прошептал на ухо:

– Слушай, братан, продай нам эту кассетку!

Водитель, видимо, решил, что мы связаны с криминалом и говорит:

– Да берите, ребята, так…

Ещё мы ходили в музее им. Радищева на выставку эротического искусства (помню, Андрюша, зашёл, стушевался и сразу дал задний ход) – в общем, развлекались и росли культурно, времени не теряли. Посетили и в единственный на весь 900-тысячный город Троицкий собор.

В гостинице единственным развлечением оставались «видики» да херес. Мы каждый вечер брали по бутылочке за 3 рубля и закусывали его мороженым в вафельных стаканчиках. Сердобольный Андрюша говорил, расчувствовавшись:

– А я вот подумал: судьба, наверное, даёт нам последнюю возможность насладиться жизнью: тут тебе и театр, и кино, и «видики». Я в Чите только два «видика» и видел. А мороженое! Я за всю жизнь его столько не съел.

Я же там познакомился с девушкой Радой, которая работала в кассе драмтеатра (касса была на ул. Кирова) и её мамой. Часами простаивал у окошка кассы и вёл разговоры. Меня даже чаем там поили. Подавали прямо в окошечко кассы стакан. С Радой я даже умудрился поссориться через окошко. Билеты стоили 3 рубля. Я купил как-то два билета, а Рада с меня взяла 7 рублей (1 рубль якобы за «задержку»), а потом спросил её маму, что за такая услуга – «задержка»? Мама устроила дочке разнос (прямо при мне), в итоге помню, как из окошечка кассы, где сидела Рада, вылетел старенький замызганный жёлтенький рубль.

Бандитов везли с завязанными глазами

Наконец наступил день отъезда. Мы приехали под вечер в саратовский СИЗО. Следственный изолятор у них – это старинная тюрьма со сводчатыми потолками, мощными стенами. Уже ночью при тусклом жёлтом свете фонарей во внутренний дворик тюрьмы, где было полно людей в штатском, вывели сначала одного бандита с плотно завязанными глазами. Потом второго, тоже с повязкой на глазах. Оба были в наручниках. Первого посадили в «Жигули», второго в «Ниву». С-ова пристегнули за правую руку к Андрею, они сели на заднее сидение, я тоже там еле втиснулся. Как сейчас помню, толстую как бревно ногу С-ова и рядом моя тоненькая ножка в джинсах. Старшим сел оперативник с автоматом на коленях, а водитель достал свой ПМ и дослал патрон в патронник.

– Саша,  – говорит тихо Андрей. – Достань мой пистолет и тоже передёрни мне затвор.

– Зачем? – спрашиваю я.

– На всякий случай, – говорит друг с интонацией Семён Семёныча из «Бриллиантовой руки».

– Не надо! – отвечаю я с интонацией из того же фильма.

Даже в такие моменты мы умудрялись шутить.

Самый драматический момент был, когда стали открываться ворота тюрьмы, и мы стали подъезжать к воротам. Вот тут могло произойти то, чего мы так опасались – расстрела нашего кортежа. Но, меры безопасности, видимо, были предусмотрены, и всё прошло хорошо. Мы долго петляли по городу, будто прощаясь с полюбившимся нам Саратовом, наконец, нас привезли на военный аэродром. Там мы пересели в военный самолёт (кажется, ТУ-134), который перевозил какие-то ящики. Там было только четыре кресла с обеих сторон, в них сели Саша Занин и Андрюша со своими подопечными, а мы с Олегом неподалёку на ящиках, накрытых брезентом. Так и летели без посадок до Иркутска. Помню ослепительно-белые облака внизу. Пролетел встречный самолёт, оставляя за собой серый шлейф, и Саша Занин сказал: «Будто по снегу мотонарты пронеслись…» И я подумал тогда, что Саша тоже в душе поэт.

В Иркутске мы пересели на вертолёт. Причём, вертолёт, не приспособленный вообще для перевозки пассажиров, мы там просто сидели на голом металлическом полу. В Чите в Черёмушках нас встречали автоматчики – «чёрные береты», куча людей в штатском. Когда мы увидели своих, сразу гора с плеч свалилась – всё, доехали, можно расслабиться…

Всё это описано в моём рукописном дневнике. Сейчас перечитываю, вспоминаю годы службы – много чего ещё было, при случае расскажу…

 Саша Занин, не знаю, где сейчас. Андрей работает судебным приставом. А вот Олег Банщиков пропал без вести. Его долго разыскивали, но так он и не обнаружился… P.S.

10 ноября, 2013

Я много книжек умных прочитал
Про самых выдающихся чекистов,
Но только беспартийных коммунистов,
Таких, как ты, я в книжках не встречал.

Моя служба в УФСИН

С 1996 по 2012 год я служил во ФСИН – Федеральной службе исполнения наказаний. Её ещё называют уголовно-исполнительной или пенитенциарной системой. Мне повезло, я оказался на творческой работе – в редакции газеты для осуждённых «Резонанс». Много приходилось ездить по колониям и, конечно, писать, писать, писать… Мой школьный друг Костя Бизяев так охарактеризовал мою деятельность: «Ты повышаешь престиж тюрьмы!».

Один день в колонии

Ещё не успела высохнуть типографская краска на буклете, выпущенном к 15-летию учреждения ЯГ-14/3 по инициативе начальника колонии полковника внутренней службы С. Ж. Базарова, как у него появилась новая идея – начать выпуск периодического издания, газеты для сотрудников уголовно-исполнительной системы Читинской области. Сергей Жамсоевич обратился в редакцию «Резонанса» с просьбой помочь воплотить задуманное, и мы с готовностью принялись за дело. Выпустить первый номер – это, согласитесь, и интересно, и ответственно, и почётно.

Выехать в колонию решили всей редакцией, не откладывая дело в долгий ящик. И вот утро 18 декабря. На башне вокзальных часов высвечиваются цифры 7.05, которые периодически меняются на —16°С – довольно сносная температура для декабря. Громада возводящегося храма на территории бывшего стадиона еле заметна в утреннем мраке. На остановке стоит, пуская белые дымные облачка, пазик.

– В «тройку»? – интересуемся на всякий случай и, получив утвердительный ответ, входим в салон.

Сотрудников пока немного, человек семь-восемь. Сидят молча, некоторые дремлют: путь до колонии не близок, за 40—45 минут езды можно досмотреть прерванный домашний сон.

– Что-то корреспонденты к нам зачастили!

Замечаем знакомого по совместной службе в УИН, а ныне начальника медицинской части ИК-3 майора внутренней службы Андрея Борисовича Нардина. Объясняем причину нашей очередной «командировки», интересуемся как дела у колонийских медиков.

– Очень много работы, – отвечает Андрей Борисович. – Годовой отчёт.

Понимающе киваем, в автобусе воцаряется тишина.

На подъезде к учреждению народу в салон набивается почти под завязку. Ну, да в тесноте да не в обиде. Главное – автобус ходит стабильно, каждый день, а есть ещё ЛАЗ, который собирает людей по другому маршруту. Налаживание бесперебойного движения транспорта – это первое, что было сделано новым начальником. Что говорить, колония расположена очень неудобно, на отшибе, и ни на чем сюда больше не добраться. Если доехать до места службы и обратно труда не составляет, то в каких-то экстренных случаях это большая проблема. Зуб заболел, утюг дома остался включённым, да мало ли что может случиться – как сотруднику доехать до города? Не говоря уже о родственниках осуждённых, которые приезжают в колонию передать посылку и на свидания. Есть у начальника задумка запустить собственную маршрутку, и если все вопросы, связанные с этим, положительно решатся, то и людям будет хорошо, и в казну учреждения упадёт «лишняя» копеечка.

Колония среди степной пустоши как островок цивилизации. Светятся окна штаба, освещается прожекторами периметр – люди на посту день и ночь. Дружно (второй автобус подошёл одновременно) поднимаются сотрудники в здание штаба и расходятся по кабинетам. Мы – в кабинет заместителя начальника по воспитательной работе подполковника внутренней службы Сергея Васильевича Корытина. Здесь так прохладно, что не хочется снимать бушлат. Панели под окнами разобраны, щупаю обнажённые батареи – чуть тёплые. Что ж, отопление штаба – ещё одна животрепещущая проблема учреждения: здание расположено далеко от котельной, по пути тепло теряется, да и давление недостаточное. Этим озабочен вместе с начальником заместитель по тыловому обеспечению подполковник Сергей Иннокентьевич Осокин. Вся зима ещё впереди, и поэтому создание благоприятных условий для несения службы личным составом сейчас – главная задача.

– Вот так, как вы, надо всем одеваться! – шутим, обращая внимание на старшего прапорщика отдела безопасности Галину Алексеевну Гайфулину. На ней валенки и тёплый солдатский полушубок.

– Мы же на улице службу несём, – отвечает она. – За осуждёнными присматриваем, нам положено.

Шутки шутками, а в беседах с сотрудниками многие часто жаловались на холод в помещениях. Ну, да дело, думаем, скоро поправится. Пока сотрудники вышли на развод, садимся за стол и прикидываем план дальнейших действий.

– Ты, Баир, возьми интервью у Сергея Жамсоевича, – говорю своему собрату по перу Жамбалнимбуеву. – Что сделано, планы… Кто лучший сотрудник, а кому бы стоило пересмотреть своё отношение к службе? Потом встреться с одним из спортсменов…

Пока обсуждали свой рабочий день в колонии, вернулись с развода С. В. Корытин и начальник отдела воспитательной работы с осуждёнными капитан внутренней службы Геннадий Худойбердыевич Аннамамедов. Сразу садятся за бумаги, дают распоряжения начальникам отрядов – работа завертелась. Замечаю на столе любопытный документ и задаю вопрос:

– Что за такой адаптационный отряд?

– А это как раз наше нововведение, – поясняет Сергей Васильевич Корытин. – Создаётся этот отряд на базе девятого отряда улучшенных условий содержания. В него будут поступать вновь прибывшие для отбывания наказания осуждённые, и после прохождения карантина, который, кстати, будет намного короче, чем обычно, будут находиться в этом отряде от одного до нескольких месяцев. Здесь с ними будет проводиться интенсивная разъяснительная и воспитательная работа, цель которой привлечь осуждённых к участию в самодеятельных организациях. В общем, чтобы люди здесь проходили необходимую адаптацию, привыкали, присматривались друг к другу и не попадали с первых дней под влияние отрицательно настроенных осуждённых.

Делаю пометки в блокноте и иду в оперативный отдел. Ведь председатель женсовета, с которой я наметил встретиться, оперуполномоченный. Прохожу несколько дверей, и попадаю под перекрёстный огонь острых, оценивающих оперских взглядов. Сам когда-то начинал с оперов в СИЗО и знаю, что работники оперативного отдела – элита подразделения и важности им не занимать. Правда, всегда веселило меня одно обстоятельство. Какое бы ЧП ни случилось, узнавал я о его подробностях от кого угодно, только не от своих товарищей по оперотделу: секретность здесь самая что ни на есть абсолютная. Конечно, мой включённый диктофон тут же вызывает некоторое замешательство. Ах, да! Я же не объяснил, откуда я такой свалился.

Серьёзное лицо капитана внутренней службы Лидии Васильевны Егоровой, председателя женсовета колонии, сменяется доброй улыбкой: из оперуполномоченного она мгновенно превратилась в милую женщину:

– Так вот вы зачем пожаловали!

Вскоре узнал, что Лидия Васильевна возглавляет столь немаловажное общественное формирование почти два года. Не раз мы писали о мероприятиях, которые организуются в колонии к разным праздникам. И всё больше в своих рассказах называли отдел кадрово-воспитательной службы, а о роли женсовета непреднамеренно умалчивали. Да и сам женсовет никак себя раньше не афишировал. Сказывалось, видимо, что его председатель оперативный работник. Восполняем своё упущение и теперь можем с уверенностью на все сто сказать, что все прошедшие конкурсы, праздничные мероприятия, выезды на природу проводились при непосредственном участии совета женщин колонии. Вот же доля женская: и на службе не уйти от дополнительной нагрузки. Правда, эта нагрузка, как призналась Л. В. Егорова, не в тягость, а в радость. Особенно, когда задуманное имеет успех у сотрудников учреждения. И уж, конечно, бывает обидно, когда среди членов коллектива колонии нет активности, заинтересованности в том, чтобы организуемое для них же мероприятие прошло успешно. А то получается, женщины суетятся, что-то придумывают, отрываются от работы, а люди проявляют в конечном итоге пассивность, а значит и неуважение к женщинам. Традиционными стали чаепития по случаю дней рождения. Всех именинников приглашают раз в месяц в столовую, где за чаем с тортом можно посидеть, расслабиться, поздравить друг друга. Но и в такие дни приходится тащить некоторых чуть не силком. Есть у женсовета и более серьёзная миссия – участие в воспитании сотрудников. Практикуется такая форма работы как выезды в семью для беседы с родными сотрудников, у которых возникают определённые сложности по службе. Из активистов «женского движения» Лидия Васильевна отметила Наташу Кузнецову и Легостаеву Елену. А ещё председатель женсовета попросила сотрудников ОРЛС УИН откликнуться на предложение организовать встречу с представителями женсоветов других колоний для обмена опытом. Думаю, такой женский «съезд» будет скоро организован, а уж польза от его проведения будет несомненная.

Прощаюсь с Лидией Васильевной и в сопровождении заместителя начальника по охране подполковника Константина Георгиевича Пронина иду в караульное помещение. В небольшом теплом кабинете знакомлюсь с начальником отдела охраны старшим лейтенантом внутренней службы Олегом Викторовичем Кмитом. Человек он молодой, но с большим опытом службы в подразделении охраны. Начинал в 98-ом младшим инспектором отдела безопасности, в 99-ом перешёл на службу в охрану и вот теперь возглавил отдел. В отделе служит в основном молодёжь, поэтому коллектив сложился весёлый, дружный, спортивный.

– За время существования отдела, – говорит Кмит, – не было допущено ни одного побега. Это самый главный показатель в нашей службе. Установлена новая охранная система «Сова», расширяем службу кинологов – работаем. Полностью укомплектовались. А ещё: все наши сотрудники сходили в отпуска. Раньше с этим были большие проблемы: не хватало людей, не могли отпускать сотрудников в отпуска по графику. Теперь всё нормализовалось.

Следующий наш пункт посещения – сердце колонии, её дежурная часть. Она возвышается над обширной «палубой» территории, как капитанская рубка. «За штурвалом» сегодня оперативный дежурный отдела безопасности майор внутренней службы Н. Д. Самсараймаев. То и дело звонят телефоны, Намдак Доржижапович отдаёт чёткие распоряжения. В дежурке чистота и порядок, впрочем, как в других ИК. Хотя нет, эта дежурная часть довольно просторная, а ещё в ней полно солнечного света – к обеду распогодилось. Что может быть интересного, новаторского в организации дежурной смены? На всякий случай задаю этот вопрос.

– С 1 декабря приступили к внедрению у себя в колонии опыта Красноярского ГУИН, – охотно вступил в разговор начальник отдела безопасности подполковник внутренней службы Сергей Павлович Малов, – Эксперимент заключается в организации службы по системе объектового надзора «Сектор – рубеж». Суть его такова: территория охраняемого объекта разделена на пять секторов. В каждом секторе назначается ответственный, для оказания помощи дежурному наряду привлекаются сотрудники всех служб. В специальных журналах отражаются результаты несения службы по секторам: нарушения режима, движения автотранспорта, режимные мероприятия и т. д.

Близится обед, и мы спешим в столовую. О столовой тоже писали не раз: уютное, светлое помещение, со вкусом и по-современному оформлено. Занимаем очередь. На раздаче работает всего одна женщина, но очередь движется быстро. Смотрим цены в меню. Они колеблются от 3 рублей с копейками за салат из свежей капусты до 19 рублей за две позы. В общем, мне обед из салата, рассольника, колбасы с рожками и чая обошёлся в 22 рубля. По-моему, цены по сегодняшним меркам смешные.

Мы не могли уехать из учреждения, не посмотрев бар-магазин для осуждённых «Тройка». Вряд ли это сможет удивить, думал я, ведь слава о кафе в «четвёрке» со звучным названием «Вдали от жён» разнеслась с помощью СМИ на всю область. Однако ох как я ошибался: пред нами предстал оборудованное по последнему слову дизайна просторное помещение с пластиковыми столами и стульями, с панно и кашпо на стенах. Непривычно, конечно, смотрится зарешеченная стойка бара. Но какая это решётка! А ведь есть ещё большое фойе, складские помещения, кухня, умывальник и всё сделано основательно, со вкусом, одним словом, по-базаровски. Продавец Любовь Николаевна Энкуева с сожалением говорит:

– Даже на пенсию уходить не хочется. Посмотрите, какая здесь красота!

Мы задавали много вопросов сотрудникам учреждения, в том числе и такой: какой они видят колонию через десять лет. И часто слышали: образцовой, красивой, современной. Значит, верят в учреждении в своего начальника, в его планы, его дела. А мы говорим «до свидания» гостеприимным хозяевам. Ждите новую газету. Газету о вас. Счастливо!

Гости из Германии

Знакомство в трапезной

Их четырнадцать. За три дня, что мы с майором Олегом Поповым, заместителем начальника отдела по воспитательной работе, сопровождали иностранных гостей в поездке по исправительным колониям, познакомиться довелось со всеми.

Перед выездом в ИК-3 (было часов одиннадцать) нас с Олегом Ивановичем пригласили за стол в трапезную читинской баптисткой церкви «Антиохия». Когда-то в этом здании располагалась военная комендатура и гауптвахта, и вот уже не один год здесь идёт реконструкция. Кирпич за кирпичом силами членов церкви возводится Дом молитвы. Строгие архитектурные формы, остроконечная готическая башенка, увенчанная крестом – таким сейчас могут видеть жители Читы это строение, преобразившее ещё один уголок родного города.

Место это в столице Забайкалья, надо сказать, уникальное. Неподалёку, зажатая между пятиэтажных хрущёвок, стоит Михайло-Архангельская православная церковь, древние своды которой занял музей декабристов. А чуть выше – мечеть, с её минарета утрами можно слышать призыв к мусульманам совершить намаз. Так под одним небом мирно уживаются три различные Божьи обители.

Гостей потчевал пастор «Антиохии» Валерий Сенотрусов (кстати, древний город Антиохия в 1 в. н. э. стал местом крещения апостола Павла, в нем образовалась первая влиятельная христианская община). Нам разложили по тарелкам рисовую кашу, к чаю поставили конфеты и печенье. Немцы только что приехали с вокзала, трапезная была завалена дорожными сумками. Среди гостей выделялся пожилой мужчина с большой седой, как у Фридриха Энгельса, бородой. Он и был чем-то похож на соратника Карла Маркса, даже имя его было похожим – Фридель. Истинного немца в нем я увидел, когда он, нечаянно пролив минеральной воды, когда открывал бутылку, достал из кармана носовой платок и стал вытирать им пол.

Самым активным за столом был Ойген. Сначала я принял его за русского (так как здесь были и наши соотечественники, и было трудно понять, кто есть кто). Он хорошо говорил по-русски, много шутил и смеялся. Русская кровь в нем, наверное, всё-таки была, потому что предки его жили в России, сам он родился в Душанбе и в три года оказался с родителями на исторической родине.

Я познакомился с Ойгеном, которого скоро стал называть Женей (по паспорту он Евгений), он представил мне сидящих рядом: молчаливого Ёахима, неулыбчивого Матиаса, весёлого Эдмунда. Почти все немцы были молодыми людьми, отличались по возрасту лишь Фридель Пфайффер и Ахим Хальфман. С Ахимом, лысым, с профессорской бородкой и приятным голосом импозантным господином мы успели немного поговорить перед ланчем. Я рассказал на плохом немецком, что не так давно был в Берлине, поднимался под купол рейхстага…

Ахим оказался руководителем группы, Фридель же был вроде почётного представителя и основателя общества помощи «Шайдевег».

«Шайдевег» – значит «На распутье»

Недалеко от Кёльна есть небольшой городок с красивым немецким названием Хюкесваген. На въезде в него вы окажетесь на развилке двух дорог. На придорожном знаке прочтёте: «Шайдевег», что в переводе означает «На распутье». Одна стрелка покажет на надпись «Дорога, ведущая в никуда». И действительно, если поехать по ней, вы неизбежно попадёте на огромный пустырь, по которому вечно гуляет бесприютный ветер. «Путь к твоему спасению» – указывает другая стрелка. Если выбрать эту дорогу, скоро вы окажетесь у величественного старинного замка «Вендорф». В 1992 году он представлял собой полуразрушенное здание с облупившимися стенами. Теперь это грандиозное архитектурное сооружение, с любовью и тщанием отреставрированное руками бывших преступников и наркоманов. Когда-то они выбрали для себя этот второй, верный, путь, и сегодня имеют свои семьи и жилье, личные автомобили, здесь же трудятся в слесарных мастерских, постигают профессию садовода в местном парке, в свободное время отдыхают, занимаются в кружках, общаются.

Общество «Шайдевег», конечно же, не возникло бы на пустом месте, если бы не люди, не равнодушные к таким бедам общества как наркомания, алкоголизм, преступность. Один из таких людей Фридель Пфайффер. Более тридцати лет назад он организовал группу собеседования в тюрьме. Это и был прообраз общества помощи людям, оказавшимся на грани безысходности.

Первые беседы и богослужение состоялись в 1971 году в детско-юношеской исправительной колонии города Зигбурга, которая насчитывала 900 арестантов и была самой большой в Европе. Опыт оказался удачным, и встречи с малолетними заключёнными стали регулярными. Со временем дети привыкали к верующим друзьям с воли и даже просились пожить у них после освобождения. Так зародилась традиция брать в свои семьи бывших осуждённых. В 1978 году у общества появилась возможность приобрести под общежитие первый дом для проживания освобождаемых. В 1985 году «Шайдевег» приобрело здание фабрики вместе с жилым корпусом. А сегодня у общества уже 11 общежитий, тюрьмы посещают 11 групп собеседования, в которых участвует триста сотрудников.

Со временем деятельность общества распространилась не только на земли Германии, но и за рубеж. Организации общества находятся в Швейцарии, Австрии, Венгрии, Польше, Монголии, Индии, Бразилии, Кении и России. Ведь добро не знает границ.

Нах Остен – на Восток!

Когда наш кортеж, состоящий из двух микроавтобусов и джипа, нёсся сквозь бескрайние забайкальские просторы навстречу Нерчинску, Ойген спросил:

– Если вверху на карте север, внизу юг, то что справа? Всё время забываю.

– Восток! – сказал я. – Остен. Легко же запомнить: сорок первый год – нах Остен!

Глядя на этих немецких парней, слыша их восторженные возгласы по поводу проносящихся за окнами видов, мне невольно приходили на ум ассоциации, связанные с событиями шестидесятилетней давности. Как далеко то время, как кардинально поменялось с тех пор сознание самого воинственного народа. И всё же для многих из них война – не пустой звук. У Альфреда солдатом вермахта был дед, а Ойген рассказал, что знает многих пожилых немцев, побывавших в русском плену и до сих пор помнящих такие слова: «курить», «работать», «давай-давай»…

Что же влечёт их в Россию сейчас?

– Понимаешь, – пытается объяснить Ойген, – я со своей семьёй, а у меня двое мальчиков, не отдыхал уже три года. Я работаю автомехаником в «Шайдевеге» и каждый свой отпуск я еду с группой к осуждённым. Был уже в Монголии и один раз в России. Рос я в христианской семье, но тогда я не хотел понять смысла Евангелия. Повзрослев, решил жить, как мне хотелось: мне нравилось веселиться, дискотеки, девчонки, я стал курить гашиш. Всё, что зарабатывал, уходило на это. Потом попробовал героин, и он окончательно сломал меня физически и душевно. Однажды сел за руль под действием наркотика и попал в страшную аварию. Пролежал в больнице восемь месяцев, моя подруга тоже была сильно изувечена. Я чуть не погубил её и себя! А потом понял, что дорога, которой я иду, ведёт в никуда. Мы стали посещать с подругой церковь, но скоро я снова принялся за старое, устроился таксистом, ездил ночами, чтобы иметь деньги на наркотики, а днём спал. Моих сил хватило на полгода. Я понял, что скоро умру или меня арестуют… Меня спасло общество «Шайдевег». Я узнал о нем от одного христианина. Я принял в своё сердце Иисуса Христа как личного спасителя. Выучился профессии, женился на моей подруге, и теперь вместе с ней мы делим наш домашний очаг с людьми, которые погрязли в наркотиках. Жизнь моя наполнилась особым смыслом. Я знаю, какую роль сыграл в моей жизни Бог и хочу, чтобы другие тоже поверили в него. Поэтому я еду в самые отдалённые уголки мира, чтобы донести до людей слово Божье.

Толстые томики Святого Писания были у каждого участника экспедиции. Время от времени ребята открывали их и углублялись в чтение.

– Можно посмотреть? – попросил я у Альфреда Библию.

Я открыл книгу и увидел лежащие между страниц фотографии молодой женщины и ребёнка.

– Это твои жена и сын?

Услышав утвердительное «Йа, йа!», мне подумалось, что, имея семью, ребёнка и в голову не должно приходить что-то плохое. Это так естественно. И не только для верующего.

Есть другая жизнь!

За три дня мы посетили четыре учреждения: в Чите, Шара-Горохоне, и в Нерчинске. В каждой колонии немецкие гости переоблачались в фирменную спортивную форму общества «Шайдевег» и выходили на футбольное поле сразиться с местными командами осуждённых. Футбольный матч не состоялся лишь во второй исправительной колонии: накануне матча над посёлком пронёсся ураган, который сорвал крышу с одного из общежитий осуждённых и бросил её на спортивную площадку. Вместо футбола немцы предложили сыграть в волейбол. Надо сказать, они и здесь оказались на высоте: играли слаженно, с большим энтузиазмом, подбадривая друг друга, и, не смотря на дождь, одержали убедительную победу. Сухим счётом закончился лишь футбольный матч в Нерчинской воспитательной колонии. Самоотверженно, не теряя чувства юмора, защищал ворота Артём Лугарёв. Высокорослые немецкие игроки били по воротам Артёма так, что разрезающие воздух мячи срывали с тополей листья, но ни один удар так и не смог поразить ворота малолеток.

Конечно, среди серой повседневности спортивные баталии с участием иностранцев смотрелись на унылом колонийском поле очень эффектно и ярко. После игры находилось немало желающих пройти в клуб и послушать, о чем будут говорить зарубежные визитёры. И те оправдывали ожидания сидельцев. Прямо со спортивной площадки, иногда не имея возможности переодеться, гости из ФРГ попадали на сценическую, и, разгорячённые, блестя потными ми лбами, демонстрировали уже свои вокальные данные. Песни на английском, немецком и русском языках учили относиться друг другу по-христиански, любить Бога и верить, что только он способен по-настоящему понять, простить и изменить жизнь того, кто искренне и всецело принял его в своё сердце. Посланцы Германии неплохо продемонстрировали и актёрские способности. В драматической немой сценке Эдмунд мастерски сыграл человека, которому не дают нормально жить и трудиться пороки: зависть, корыстолюбие, алкоголь и наркотики, которые просто раздирают его на части. Да, именно так случается в реальной жизни. Человек, не могущий противостоять искушениям, неминуемо попадает во власть сатаны, становится на путь нарушения законов и заканчивает жизнь тюрьмой. Впрочем, почему заканчивает? Для многих бывших заключённых именно тюрьма открыла глаза на иную жизнь – жизнь с верой.

Об этом говорил в своих выступлениях Фридель Пфайффер. Когда-то он сам служил в суде и отправлял за решётку осуждённых. Но опыт показал, что заключение не исправляет. Оно лишь карает поступок, но оставляет нетронутым корень зла, прячущийся в сознании человека. Искоренить же причину злодеяний можно только с помощью религии. За тридцать лет он посетил сотни мест заключения в Бразилии, Индии, странах, где содержание осуждённых ещё антигуманно, в колониях, где по 7—9 тысяч человек пребывают в тесноте и антисанитарии. Но и там со своими соратниками он старался протянуть руку помощи, донести евангельские заповеди до ума всякого страждущего человека.

Надо сказать, что кроме германских граждан колонии посетила группа членов церкви «Антиохия» из Читы. Это молодые люди, у которых в прошлом, как выразился Сергей Абрамов, «срывало крышу», которые имели большие проблемы со здоровьем и с законом. И только Бог сделал их «крышу», их сознание, прочным, способным противостоять губительным порокам. Эти ребята тоже принимали участие в беседах: пели песни под гитару, рассказывали суть Евангелия с помощью специального демонстрационного куба с картинками, который так и называется – евангекуб.

Домой!

Последним пунктом посещения была «двойка». Возвращались с хорошим настроением. В нашем микроавтобусе были всё те же: Ёахим, Альфред, Матиас, его жена Яна, Эдмунд и Ойген. Июльскую жару остудил прохладный дождик, ехать было свежо и приятно.

– Вир фарен етц нах Хаузе! – сказал внятно Ойген, чтобы я понял.

– Ну, это легко, – отозвался я. – Сейчас мы едем домой.

За три дня поездки я быстро восстановил полученные в школе знания по языку Шиллера и Гёте. Показательным стал такой случай. Перекусывали мы прямо в машине, потому что из-за урагана, пронёсшегося над посёлком, в столовой отсутствовало электричество, не было кипятка, чтобы заварить лапшу. Немцы распечатали и разделили на всех пачку «Чоко-пая», потом разрезали яблоко…

– У меня в сумке бутерброды, – сказал я тихо Ойгену. – Они будут?

– Сам спроси… – бросил он в ответ, занятый чем-то.

И тут мы оба рассмеялись, потому что Ойген совершенно забыл, что мой родной язык русский. Я, конечно, повернулся к сидящим на заднем сидении и задал по-немецки свой вопрос про бутерброды, на что Яна радостно воскликнула «Йа, йа! Данке шён!»

По тому, как вели себя в быту немцы, я сделал вывод, что лишних денег у них нет. Так хотелось угостить их нашими бузами где-нибудь в дорожной харчевне, но они всякий раз предпочитали добраться до Читы и поужинать у своих братьев-соверующих. Экономили они и на гостиницах, жили по квартирам у членов «Антиохии». Фридель, к примеру, ночевал в Осетровке, а Валерий Заккау (он был за переводчика в группе) – у Сергея Абрамова в Сосновом Бору. Причём, его даже разделили с женой Анной, она ночевала на другой квартире – служба есть служба, и надо мириться с неудобствами дальней поездки.

За окном пролетали многократно воспетые поэтами русские берёзовые рощи, стелились до горизонта живописно зеленеющие бескрайние поля. На лицах у всех сияли добрые улыбки. Каждый осознавал важность проделанной работы. В залах колонийских клубов немецкие гости видели сотни заинтересованных и задумчивых глаз, отвечали на самые важные вопросы осуждённых о смысле жизни, слышали множество благодарностей за подаренные Евангелия и другие скромные подарки…

– У вас в России свистят? – спросил вдруг Альфред.

– Нет, – ответил я. – У нас это плохая примета – денег не будет…

– А у нас свистят, – сказал Альфред. – Когда человек свистит, значит, он счастлив.

И стал насвистывать какую-то мелодию.

2001

Пожар в исправительной колонии №10

Воскресенье. Вербное. Праздник. Так хотелось сходить в собор на службу… Ночью стояла духота, окно нельзя было открыть: накануне был ураган и мало ли что… Часа в четыре я встал, открыл балкон – тихо. Постоял у открытой двери, наслаждаясь утренней прохладой. Теперь можно спокойно уснуть. Но…

Только я лёг – звонок.

– В четыре двадцать объявлена тревога, – сообщил голос дежурного с работы.

Первым словом, которое я произнёс в это утро, сейчас является хоть и безобидным, но непечатным.

А потом мысли побежали: что это? Очередная тренировка? У нас сейчас работает комиссия из Москвы, но не такие же они садисты, чтобы поднимать людей в воскресный день! Значит, что-то стряслось…

Одеваюсь, на ходу глотаю тёплый, не успевший закипеть чай. Наташа забрасывает мне в сумку краюху ржаного хлеба и банан…

Я бегу (почти бегу) по утреннему сумраку, не разбирая читинских колдобин, по пути замечаю обгоняющие меня такси, которые летят по направлению к управлению краевого ФСИН. Но мне надо сначала в синагогу (редакция газеты и многие другие службы УФСИН размещались в здании бывшей синагоги на ул. Ингодинской, д. 19 – ), ведь там мой тревожный мешок, противогаз с бирочкой (недавно Маяков заставил пришить) и папка с алгоритмом действий на случай ЧП. прим. автора

Забираю это всё и бегу (почти бегу) в Управление. Навстречу мне попадается прокурор Сверкунов и ещё какие-то незнакомые мне лица – точно, ЧП!

Скоро узнаю:

– Зеки сожгли «десятку», все отряды спалили…

Не верю. Там, конечно, в последнее время что-то назревало. Часть сидельцев отказывалась от горячего. Этакий «тихий бунт», как назвал я свою заметку в «Резонансе», которую приготовил к печати. Но чтоб спалить зону! Невероятно в наше либеральное время – ведь зона стала теперь настоящим санаторием. Вот недавно осуждённый выезжал оттуда в отпуск. Кормёжка, одежда, медицина, самодеятельность – всё для них, сиди и радуйся, ан нет… Не сидится спокойно.

Ну и закрутилось! Часть сотрудников в составе сводного отряда отправили сразу в Краснокаменск. Группу возглавил сам начальник полковник В. И. Никитеев. А мне выпало находиться в оперативном штабе и сочинять обращение к сотрудникам, чтоб они проявляли бдительность, не поддавались на провокации и т. д. Каждый член штаба был занят своим делом – всё-таки не зря тренировались. И тема пожара даже была тоже разыграна на одной из штабных тренировок. Прав был Суворов: тяжело в учении – легко в бою! Вот и я без особого напряжения написал текст, благо шаблон уже у меня был.

Приезжал даже сам губернатор Гениатулин. Он неожиданно зашёл в актовый зал, где размещался штаб, и сразу приступил к совещанию. Тут же был и начальник УВД, но я, признаться, не знаю его в лицо, и поэтому не обратил внимания (к тому же он был по гражданке). Гениатулин сказал, что краевая администрация поможет всем, что в её силах (стройматериалы, палатки и т.д.), давал указания по телефону различным ведомствам и советы, какую информационную политику вести.

Информации, впрочем, уже на сайтах выложено немало. Краснокаменская прокуратура дала информацию, наша информация непрерывно идёт, будет сюжет по читинскому телевидению.

Акция осуждённых была тщательно спланирована. Ночью в 3:30 они начали одновременно во всех общежитиях делать поджоги, а сами организованно с вещами вышли на улицу. Сгорело «всё», как сообщил один из порталов, а точнее: «здания общежитий отрядов, профилактория и оперативного отдела». Частично пострадала столовая. Фотографии, присланные с места события, красноречиво говорят, что огонь не щадил ничего. Пострадавших и жертв нет. Огонь потушен к восьми часам утра.

Ждём когда проснётся Москва. Управление загудит, как улей. Поговаривают, что ожидается приезд директора А. А. Реймера или кого-то из замов.

17 апреля, 2011

«Полиграфушка», скажи, да всю правду доложи!

Мой друг, высококлассный юрист с огромным опытом работы в отделе по борьбе организованной преступностью и в контрразведке, давно ратует за самое широкое применение прибора «Полиграф» («детектор лжи») в отношении подозреваемых и обвиняемых. Дай ему волю, он бы всех загнал на «Полиграф» – и чиновников, и милиционеров, и политиков… Он уверен, что «Полиграф» обмануть невозможно. Я же склонен думать, что «Полиграф» – это всё-таки обыкновенная железяка, и доверять ей не стоит.

Поэтому когда мне сегодня в отделе собственной безопасности предложили пройти тест на «Полиграфе» на предмет коррупционной связи с правозащитным центром, я растерялся. А дело касается нашего скандально известного правозащитника и неутомимого борца за справедливость Виталия Черкасова. Дело в том, что судьба свела меня с Черкасовым, или Витамином Че, как мы с друзьями его называем, гораздо раньше, чем он стал правозащитником.

В 1996 году я пришёл на работу в редакцию «Резонанс» простым младшим лейтенантом, даже не имеющим высшего образования. Правда, у меня была справка об окончании трёх курсов юридического факультета Иркутского госуниверситета. Она-то и пошла в зачёт. Но на должность редактора меня не поставили, и я нашёл Черкасова, через одноклассника. Он тогда служил участковым, успел даже поработать в «полиции нравов» и даже привлечь к ответственности какую-то проститутку, чем очень гордился (довести дело до суда до него никто не мог). У него было два высших образования и опыт работы с прессой – он писал заметки на противопожарную тематику, когда работал в пожарной охране. И мы стали работать.

«Я увидел процесс изнутри, как делается газета. – Писал об этом времени Виталий. – Я расширил горизонты своего познания: раньше я имел представление о людях, отбывающих наказание, с позиции тех, кто сажает за решётку. Работая в различных подразделениях милиции, я был склонен не верить тому, что говорят осуждённые, а многие из них зачастую говорят о своей невиновности. Но, работая на этой должности, я понял, что не все так просто, что осуждённые могут быть и правы, и что многим из них действительно нужна помощь, в том числе и юридическая» («Резонанс», №23—24, 2004 г.)

В 2000 году он решил уйти из газеты, и редактором стал я. Виталий ушёл по доброй воле, просто у него были несколько другие планы в жизни. «В какой-то момент я понял, – объяснял он свой уход, – что мне нужно идти дальше. Была грусть расставания с коллективом. Но ничего не поделаешь. Я привык уходить, такой я по натуре. Я получил богатый опыт, работая в милиции и уголовно-исполнительной системе, сейчас это помогает мне в моей работе. Я организовал в Чите правозащитный центр, куда могут обращаться жертвы произвола правоохранительных органов. Пока мы на первом этапе развития, но дел, в которых нарушены процессуальные нормы очень много».

Вот так Виталий стал правозащитником, но остаётся моим добрым приятелем. Мы поначалу часто встречались. Я даже приглашал его читать лекции в УФСИН в рамках социально-гуманитарной подготовки, ратовал за заключение соглашения между Управлением и Забайкальским правозащитным центром, но, к сожалению, вокруг Черкасова и его центра стало складываться негативное мнение, несмотря на то, что его деятельность поддерживают влиятельные правозащитные организации, в том числе Московская Хельсинская группа (признана в России иностранным агентом – ). По сути, мы оказались с ним по разные стороны баррикад: он – ярый западник, я – русский националист, но и это не мешало нам нормально общаться. Мы же интеллигентные люди. Это не Саша, один мой старый знакомый, ныне коммунист, который, не задумываясь бы поставил меня к стенке, случись какая-нибудь заварушка. прим. автора

Поэтому при встречах с Черкасовым, и зная, что я с 2005 года нахожусь «под колпаком у Мюллера» я воздерживался от обсуждения горячих уфсиновских тем. Если бы я и хотел бы ему «сливать» какую-либо информацию, то делал бы это, как в фильмах про шпионов: например, незаметно приклеивая на скотч записку к низу скамейки на площади Ленина. Конечно, в этом случае «обжулить» «Полиграф» мне бы не удалось.

Жалея драгоценное время своих коллег из оперативного управления, я решил пожертвовать своим и пройти тест на «детекторе лжи». Кстати, оператор «детектора» сказала мне, что обстоятельство, что я прошёл исследование на «Полиграфе», не является секретом, и я могу смело об этом рассказывать. А вот результаты теста являются совсекретными.

Я поставил перед собой маленький иконостас и приготовился отвечать на вопросы. Мне понравилось, что каждый вопрос предварительно согласовывался, и уточнялось, правильно ли я понимаю его формулировку. Так, например, на вопрос «Имеются ли у руководства основания считать меня непорядочным человеком?» я смело отвечал «да», потому что сам склонен по греховности своей и излишней подозрительности (я ведь тоже бывший опер) считать многих людей непорядочными, даже исходя из их физиогномики.

На одном из вопросов я всё-таки застрял. Дело в том, что однажды Виталий мне позвонил и стал спрашивать, что случилось в одной из колоний, потому что ему звонят обеспокоенные здоровьем детей родственники осуждённых. Я сказал, что случилось ЧП, и что нужно чуть-чуть подождать, и через некоторое время информация появится на сайтах информационных агентств, потому что у нас сейчас очень оперативно работает пресс-служба. Кстати, и он может это подтвердить на «Полиграфе», что я молчал, как партизан. На этом и закончился наш разговор. На вопрос теста я отвечал «нет» («не передавал», тогда как я сказал ему про ЧП, хотя он получил более полную информацию из других источников до звонка мне).

Оказывается, не просто дружить, находясь в разных политических лагерях.

И ещё был такой прикол во время теста. При обсуждении вопроса «Можете ли вы продать информацию за 50 тысяч долларов?» Я ответил «Да, для нужд нашего родного УФСИНа я с удовольствием продал бы информацию». (Я вспомнил убогость обстановки нашей редакции). Мы посмеялись вместе с оператором. Конечно, всем известно, что пресс-служба раздаёт информацию совершенно бесплатно.

И ещё. Я, очевидно, не единственный, кто попал в круг предполагаемых информаторов Виталия Викторовича. Он ведь сам плоть от плоти нашей пенитенциарной системы. Его отец возглавлял оперативную службу одной из колоний (в наших планах написать очерк по случаю его 70-летнего юбилея), другие его родственники служили и служат. Наконец, у него осталось много знакомых со времён работы в редакции.

А «Полиграф» – всё-таки очень забавная штука! Мне понравилось. Всё лучше, чем сидеть на прибитой к полу табуреточке и отвечать на «хитрые» вопросы дознавателя…

22 апреля, 2011

Как я был начальником олигарха

Сегодня ко мне подошла начальник пресс-службы Оксана Геннадьевна.

– Саша, – сказала она. – Ко мне недавно обращались с телевидения. Интересовались тобой.

– Да?! А что такое?

– Да вот накануне дня российской печати вспомнили про Ходорковского (). Когда он тут сидел, он же был общественным корреспондентом твоей газеты… власти России включили его в список физических лиц, выполняющих функции иностранного агента в 2022 году  – прим. автора

– А-а! – всё понял я. – Было дело!

А началось всё в 2005 году. Тогда впервые на город обрушилась новость – к нам везут опального олигарха! 20 октября вечером мне позвонили из фонда «Открытая Россия» (признана в России нежелательной организацией – .) и попросили, чтобы я помог им и подсказал номер расчётного счёта исправительной колонии №10 в г. Краснокаменске, куда и привезли МБХ. Я обещал помочь, и с этого дня история отсидки Ходорковского в Забайкалье немного коснулась и меня. Правда, скоро моё начальство проинструктировало меня, да и всех сотрудников краевого управления ФСИН: о Ходорковском забудьте, и чтобы – ни-ни! прим. 2022 г

Однако скоро в редакцию пришёл список общественных корреспондентов на 2006 год. Среди пятерых, последним значился Ходорковский Михаил Борисович. То есть приказом начальника учреждения его зачислили в секцию общественных корреспондентов многотиражной газеты для осуждённых «Резонанс», редактором которой я и являюсь до сего дня. «Ну, – думал я, – корреспондентская работа в „десятке“ теперь закипит!» Однако, не тут то было! Месяц ждём весточки, два, три… Потом поняли, корреспонденции из ИК-10 нам не дождаться. Вообще никакой, не говоря уж о материалах Ходорковского…

Но, не смотря на это обстоятельство, весть о том, что бывший глава «Юкоса» стал сотрудничать с тюремной газетой, облетела весь мир. Было даже такое. Как-то мне позвонили.

– С вами говорит корреспондент «Эха Москвы». Александр Мефодьевич, расскажите, пожалуйста…

И я по простоте душевной рассказывал…

А потом мне на работе наш пресс-секретарь Оксана Геннадьевна с расширенными зрачками сообщала:

– Ты вчера в прямом эфире на «Эхе Москвы» был! Мне из главка звонили! Теперь тебе нагорит!!!

И нагорало. Но большой вины я за собой не чувствовал. Ведь то, что Ходорковский действительно числился у меня в газете корреспондентом, было сущей правдой.

Весь интернет тогда пестрил яркими заголовками: «Ходорковский стал журналистом!», «Ходорковский схватился за перо!» и т. д. Мне было немного лестно, что рядом с известным на весь мир именем вертелась и моя скромная фамилия.

Тексты заметок были примерно следующего содержания: «По словам Полуполтинных, секция общественных корреспондентов газеты, выходящей тиражом 1600 экземпляров, имеется в каждой колонии, и в неё подбираются наиболее грамотные заключённые, которые работают под руководством сотрудников воспитательного отдела. Полуполтинных отметил в интервью „Интерфакс“, что из колонии ЯГ-14/10 (колонии, где отбывает наказание бывший глава ЮКОСа) давно не поступало корреспонденций от заключённых. „Михаил Ходорковский пока ничего для газеты не написал. Однако из других мест лишения свободы материалов приходит много. Осуждённые пишут рассказы, стихи, присылают информации о праздниках, спортивных и торжественных мероприятиях“, – рассказал новый шеф Ходорковского. Работа Ходорковского в сфере журналистики, по всей видимости, связана с его планами условно-досрочного освобождения. „Каждый осуждённый, который рассчитывает на условно-досрочное освобождение, как правило, состоит в какой-либо секции. За активную работу администрация колонии может поощрить осуждённых грамотой, благодарностью, разрешить внеочередное свидание или дополнительную посылку“, – отметил редактор „Резонанса“».

Была информация, что Ходорковский всё-таки писал заметки для «Резонанса». На официальном сайте пресс-службы Ходорковского читаем: «Корреспондент Ходорковский написал несколько заметок под названиями „Как правильно составить надзорную жалобу“ и „Как уберечься в тюрьме от гриппа“, но их почему-то не опубликовали. Чуть позже и самого автора вывели из актива СОК…»

«Заметки из зэков приходилось буквально выдавливать, поэтому и секцию нашу они называли соковыжималкой, – рассказал „Ъ“ бывший главный редактор „Резонанса“ Виталий Черкасов, пришедший на суд. – Материалы же, присланные авторами, обычно оказывались такого качества, что без слез не взглянешь. Поэтому таким автором, как Михаил Ходорковский, я бы гордился».

Я бы тоже, конечно, был рад такому корреспонденту, тем более никакой политики в его заметках не было и не могло бы быть. Потому что прежде, чем заметка из зоны попадает на стол редактора, она проходит через руки заместителя начальника учреждения по воспитательной работе, который непосредственно курирует работу секции общественных корреспондентов, и уж никакая бы вольность на страницы «Резонанса» не попала.

А ещё был замечательный сатирический рассказ в журнале «Русский курьер», героями которого стали осуждённый Ходорковский и ваш покорный слуга. Рассказ называется «Собкор общего режима».

В «Резонансе» же я так ни разу и не осмелился упомянуть имя олигарха. Хотя раз рискнул, за что был тут же вызван в оперативный отдел для дачи объяснений. Впрочем, вот это «криминальное» стихотворение нашего забайкальского поэта Михаила Вишнякова:

Так что вот такие у меня воспоминания о пребывании в нашем крае экс-главы «Юкоса».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.