Екатерина Вайсфельд
Май

Пролог

Из дневника

Я не буду называть своего имени. Ни к чему это, да и вряд ли оно покажется кому-то интересным. Ничего особенного в нём нет. Скажу лишь то, что я абсолютно нормальный человек, такой же, как все, – адекватный и вменяемый. Также не важно имя города, в котором я живу. Этот город огромен, чтобы описать его одним словом, попав точно в цель. У меня особенное отношение к этому городу. Я люблю его. Люблю за его болезненное самолюбие, за его переменчивое настроение, за его утончённый эгоизм.

По общественным правилам отучился все положенные годы в школе, о которой имею лишь смутные и рассеянные во времени воспоминания. После чего поступил в университет, который окончил с красным дипломом. Очередная ерунда, необходимая только тем, кто не уверен в своём будущем, кто боится его. Я никогда не относился к чему-либо слишком серьёзно, кроме своего творчества. Тем более к образованию, хотя учился хорошо. И красный диплом я заработал не оттого, что просиживал долгие ночи напролёт, корпя над пожелтевшими учебниками отживших времён, а, наверное, потому, что мне легко давались гуманитарные науки. К этому прилагается хорошая память и умение схватывать на лету. Стрельните в меня из рогатки – и я мигом поймаю зловредный камушек, чтобы не ударил больно в висок.

Но из своего нескончаемого обучения я могу вспомнить лишь то, что на данный момент я потерял что-то отвратительное, по чему первое время даже скучал. Сейчас это всё в прошлом, но которое неумолимо сказывается на настоящем – на моём отношении к жизни. Насколько же мне омерзительны все эти принципы, когда человека загоняют в определённые рамки построения своей судьбы, не оставляя ему шансов быть смелым, свободным, осознанно выбирать свой путь – по интересам, способностям, талантам, и не чувствовать себя при этом изгоем. Что-то гнилое есть во всём этом, так же, как и в нас.

Но сказать, что я был недоволен жизнью как таковой, я не могу. Всё-таки есть в ней оттаявшая нотка весны, воодушевляющий звук, как приманка для юных, пылких и ещё не настрадавшихся сердец. Так и меня манила она, показывая на миг свои прелести, чтобы не угасла страсть заглотнуть её как можно скорее…

Часть первая

Май

Один среди вас, но родной, но чужой,

Расцвету я, свободный и сильный душой,

И не знаю, в какую страну полечу,

Но наверное знаю, что вас не хочу!

А. Блок

Глава 1

– Май! – крикнула женщина в темноту двора.

Там на детской площадке визгливо скрипели качели, нарушая хмурый осенний, пронзительно холодный вечер. Мальчик, откликнувшись на крик, соскочил с качелей и нехотя побрёл к матери. Он был густо, почти под самый нос, укутан в шерстяной шарф, на глаза наезжала шапка, тёмно-синяя куртка, которая была по-жалостливому мала, врезалась тугими резинками манжет в голые выглядывающие запястья. Он шёл, опустив голову, медленными, маленькими шагами. Мать раздражённо схватила за ладошку подошедшего сына и с таким же недовольством, дёргая его руку, повела в сторону дома.

Дома на плите, над синим горящим пламенем, стояла большая кастрюля. Она гармонично булькала, распространяя запах варёной картошки и кислой капусты. Мать ходила по маленькой, сопрелой от варки супа кухне в заляпанном фартуке, с кое-как подколотыми, выкрашенными хной волосами. На худых ногах топорщились свалявшиеся шерстяные носки, в руках она держала алюминиевую столовую ложку, которой проверяла суп на солёность и готовность. Мальчик сидел на табурете и молча наблюдал за привычной и обыденной атмосферой кухни, освещённой приглушённым светом мутного, пыльного абажура.

– Нет, с этим мальчишкой никаких нервов не хватит! – разговаривала женщина сама с собой специально громко, чтобы детские уши чётко улавливали каждое брошенное со злости слово. – Одни расстройства с первого дня появления на свет. Нет, ну надо же выдумал!.. Запиши его в музыкальную школу! Хе, черт собачий! – Она резко повернулась к сыну.

Май задумчиво сосал кончик отросшего чёрного волоса.

– А ну, перестань! – крикнула мать, ударив ложкой по его руке.

Сын поднял голову, от боли дёрнулась губа, но он не выдал своей обиды, молча спрыгнул с табурета и, провожаемый взглядом родительницы, ушёл в темноту длинного коридора.

Открылась входная дверь, впуская внутрь холодный, свежий воздух приближающейся зимы.

– Мам! – крикнула с порога девушка, бросая дамскую сумку на маленький стульчик, теснившийся у входа.

– Ай?

– Ты чем тут развонялась?

– Да чем… жратвой. Была бы воля – не воняла б. По гулянкам бы ходила, как ты.

– Слушай, хватит, а? – устало буркнула дочь, стягивая чёрные сморщенные сапоги. – С Володькой гуляла.

– Чем занимались?

– Да гуляли, сказала же!

– Ищи себе богатого! Зачем тебе этот подкидыш, а то будешь, как я, в нищете прозябать, да вас, – последнее слово она выделила голосом особенно громко, – отпрысков, тащить на себе.

– Отпрыск у нас тут один, мам.

– Угу, – кивнула та.

– Опять небось двоек нахватал? – спросила сестра, сунув рыжеволосую голову в материну комнату, где на диване с книжкой сидел Май.

– Пятёрки, – тихо, словно бы для себя, произнёс брат, не отрывая глаз от страницы.

В первые годы учёбы никто из семьи даже не интересовался его успехами. А учился он хорошо. Учителя хвалили смышлёного паренька, ставили в пример. Из-за чего мальчишки-одноклассники его невзлюбили. Май был для них выскочка, зубрила – «лохматый придурок», как его обзывали за глаза. Они пока не смели сказать это в лицо, потому что не знали его. Май был от всех закрыт на все замки и засовы, застёгнут на все пуговицы. Но это пока. Пока они не подросли, пока не взыграла кровь, перемешанная с щедрой порцией юношеских гормонов. Пока не воспалились первые прыщи на лице и острые словечки на языке.

И в эти «пока» классный руководитель хвалила Мая за усидчивость, память, внимание к мелочам. Но за его способностями она видела нечто, что её настораживало, временами пугало. С одной стороны, Май казался застенчивым, тихим, спокойным, управляемым учеником. Словно бы ничего не зная о себе, он не гордился успехами, не гонялся за высокими оценками. С другой – в нём жил великий фантазёр, иногда прорывающийся внутренней изнанкой его натуры. Или это было его истинное лицо? И в семь, и в восемь, и в девять лет, и даже в десять. И эти фантазии были для него реальны. Он в них свято верил, он за ними шёл.

– Май, ну сколько раз мне ещё просить тебя пересесть за первую парту? Почему я постоянно вижу тебя на задних рядах? – однажды спросила учительница, щуря свои напряжённые от близорукости глаза.

Мальчик вздрогнул, оглядел класс, ища в лицах ответ на вопрос и поддержку. Все взгляды были устремлены на него. Ему стало не по себе. Он поднялся и тихо произнёс:

– Я там слишком хорошо вижу, и вы очень громко говорите.

Класс засмеялся. Учительница сделала знак рукой соблюдать тишину.

– Это как это «слишком хорошо вижу»? У тебя со зрением, прости… Ты вдалеке лучше видишь, что ли?

– Нет, просто мне так легче не замечать то, что я вижу, если сижу на первой парте.

– И что же ты видишь, поведай нам? – Тонкая, ехидная улыбка проскользнула на натянутом лице классного руководителя. Приготовившись слушать ответ, она присела на своё место и без надобности переложила стопку тетрадей с одного края стола на другой.

– Что вы… сегодня… на завтрак ели, – пролепетал Май, краснея от смущения.

В последнее время он уверовал, что обладает сверхъестественными способностями, что он ясновидящий. Ведь угадывал же, в каком кармане куртки у сестры лежат сигареты, какие продукты мама принесла из магазина… Почти никогда не ошибался, а если и случалось, то это не страшно, всего лишь маленькие огрехи.

Класс снова взорвался смехом. Еле держась на ногах от нахлынувшего волнения, мальчик краем глаза видел, как кто-то тычет в него пальцем, кто-то передразнивает, и лица у всех страшные, с гримасами. Ему снова померещилась маска клоуна, которую он видел в конце лета. Это было ранним вечером, когда Май шёл вместе с мамой по проспекту от булочной к дому. Несмотря на то что этим маршрутом они ходили часто, он всякий раз вертел головой, рассматривая дома, светящиеся окна, случайных прохожих, дребезжащие машины. Навстречу им, теснясь ближе к стенам зданий, показался мужчина. Крепко пьяный, он шёл на внутреннем вещании, пытаясь удержать равновесие на непослушных ногах. Увидев его, мальчик отскочил и вытаращил глаза.

Это было жуткое зрелище: в сгущающемся сумраке мужчина шёл в белой маске. Как у клоуна. Его физиономия была выкрашена белой краской, нос – раздут и вздёрнут, глазницы проваливались пустотой. Казалось, что мужчина улыбается, будто ему весело идти по улице, пугать и дурачить людей.

Май оторвал взгляд от маски и вопросительно посмотрел на мать. Видит ли она то, что бросается в глаза? Хмурая женщина всё тем же стремительным и твёрдым шагом шла вперёд, привычно не озираясь по сторонам. Сын снова взглянул на прохожего, к тому моменту поравнявшегося с ними, и, к большому удивлению, никакой маски на его лице уже не было. От испуга у мальчика колотилось сердце, и он ещё долго оборачивался, провожая взглядом пьяного мужчину, затем мама больно дёрнула его за руку, и он угомонился.

– Ну что ж… Забавная у тебя фантазия. Всё же я попрошу тебя пересесть на первую парту и больше не самовольничать, – произнесла учительница, придав лицу спокойное, твёрдое выражение.

Май подчинился.

Он плохо спал. Порой целые недели, невесть чем напуганный, Май с дрожью в теле ложился в кровать и до последнего не выключал свет, дожидаясь, пока утренняя дымка не рассеет ночной мрак и не придаст мягкие очертания скудной мебели комнаты. В какие-то ночи, завидев свет из-под двери, приходила мама и со злостью вырывала шнур из розетки ночника. Тогда, замерев, мальчик всматривался в нависшую темноту, до рези напрягая глаза. Его пугало, как в приоткрытом окне, тронутые уличным ветром, шевелятся занавески, а длинные прутья цветка, стоящего на подоконнике, волнующейся тенью тянутся по бледной раме.

Лишь внезапные далёкие голоса со двора или лай собаки приносили освобождение. Тогда мальчик с облегчением выдыхал и падал головой в подушку, закрывая уставшие глаза. В этот момент он слышал, как из бездны молчания выходит его сердце, тут же начинавшее бешено колотиться. Просто бояться было малостью для него. Бояться в оцепенении ужаса, когда не слышно ни шорохов, ни ударов сердца, ни собственного дыхания, – вот что было самым жутким.

Ему казалось, что в эти моменты комната наполнялась призраками. Что они дежурят у его кровати и только и ждут момента, чтобы проникнуть в сон. И когда это случалось, он просыпался в диком испуге, весь мокрый, с застывшими в глазах слёзками. Затем, боясь снова уснуть, лежал под одеялом, борясь со страхом и задыхаясь от духоты, и когда положение становилось невыносимым, Май начинал тихонько плакать. И, утомленный слезами, снова засыпал.

С трёхлетнего возраста сын рос без отца. Мальчик не помнил своего родителя, но в сердце запечатлелось тревожное ощущение, связанное с ним. Отец был алкоголиком. Это были времена, когда на улицах продавали разливное пиво, и местные пьяницы, как стайки весенних воробьёв, вереща от радостного возбуждения, облепливали оплёванные столики и, пошатываясь, словно на ветру, пили до слюней, до угара. Отец пил сильно: пропадая в чужих квартирах, засыпая на дворовых лавочках, пробуждаясь в милицейских вытрезвителях. Если находился дома, то устраивал драки с женой, в которых сестра Мая, ещё девчонка, пыталась защитить маму. Она прыгала на оскотинившегося отца и била его по голове, царапала лицо, кусала. Мать в это время, избитая, лежала на полу с кровоподтёками, рыдая тем детским плачем, которым взрослый может плакать, находясь во вневременном и вневозрастном отчаянии. Май, будучи младенцем, лежал в кроватке и тоже плакал. Он ничего не понимал, но всем существом ощущал исходившую от внешнего мира угрозу, и это тревожное чувство закрепилось в нём как единственное воспоминание о папе.

Когда малышу исполнилось пять лет, он рассказал маме про чудовище, которое когда-то с ними жило, а теперь навещает его во снах.

– Это кто же? Бабайка под твоей кроватью? – рассмеялась сестра, услышав, что лепечет её брат.

– Это папа. – Мальчик показал пальцем в сторону родительской комнаты.

– Правильно, этот человек был чудовищем. И вы от чудовища родились, – кивнула женщина на сына.

– Нет! – возмутился мальчик. – Я от хорошего.

– Какого «хорошего»? Мать, нагуляла ты его, что ли? – веселилась сестра.

В свои пятнадцать лет она уже не понаслышке знала, что такое секс. Рано начав половую жизнь, Света ощущала себя взрослой и опытной. Она спокойно шутила на непристойные темы и не стеснялась признаться матери, что спит с Володей. Преждевременная зрелость налила её когда-то аккуратное, стройное тело бабскими формами: мясистыми ляжками, широкой задницей, пышной грудью, жировой складкой на животе. Сестра неприлично поправлялась, от этого страдала и свои переживания заедала ещё сильнее.

– Если бы, – сухо ответила женщина из ванной комнаты, где она перебирала накопившееся бельё для стирки. – Мне и тебя по горло хватило, куда мне ещё пацана… Случайно вышло. Грешить не решилась, кто знает, что там… Пусть живёт, если прорвался сыч.

– Ты всё в сказки веришь? Дед Мороз давно умер, – с издёвкой в голосе произнесла Света. – Сделала бы аборт и всё… Делов-то! Я бы даже не задумалась.

Не понимая, о чём речь, Май с надеждой посмотрел на сестру своими огромными, напряжёнными глазами, но увидел на её лице безразличие. Белки его глаз увлажнились, губы дрогнули, и он убежал в комнату.

Отец ушёл из семьи к любовнице – бабе-торгашке, челночнице, которая такими же властными руками, какими загребала товар для своей палатки, прибрала чужого мужика. Также она любила выпить, и в такие моменты её широкое, грубое, повидавшее виды тело требовало мужской плоти. Алкоголь, плотные яства, живые деньги и разврат – её мир был полон низменного, этим она питалась. Больше сын никогда не видел и не слышал про отца, который спустя какое-то время пропал без вести. Его не существовало в мире мальчика, и он по нему даже не скучал.

У Мая не было друзей, отца, материнской любви, взаимопонимания с сестрой. Которая, подражая матери, то недолюбливала младшего брата: унижала его, относилась с пренебрежением и всячески пыталась задеть за живое, то вдруг смягчалась и в редкие моменты даже жалела его. Никто и никогда не интересовался жизнью Мая, его внутренним миром, в который он добровольно себя заточил. Он существовал в нём один, словно запертая горячая лава в недрах земли, которая наталкивалась на глухие людские стены, на собственные страхи, на взращиваемые комплексы. В нём бурлила жизнь, ещё не смеющая заявить о своих правах. Градус которой ещё не повысился настолько, чтобы прорвать вулканическую породу, дабы явить себя миру, всю свою мощь и талант.

Единственной отрадой, отдушиной и в дальнейшем страстью мальчика была музыка. Он всегда её любил, впитывая ушками всё, что звучало мелодично. Будь то звуки красной шкатулки, в которой у мамы хранились две пары золотых серёжек, обручальное кольцо и малюсенькие иконки, или музыкальные заставки из мультиков и рекламы по телевизору. На музыку он реагировал молниеносно. Мог не с первого раза отозваться к обеду, заигравшись в своей комнате, но на первые же музыкальные звуки поднимал голову и тут же прислушивался.

В восемь лет мальчуган полюбил этот вид искусства осознанно, уловив странные ощущения, никогда не испытываемые. Это случилось, когда он сидел напротив зеркала, гримасничал, что-то воображая в своей головке, а за его спиной в глубине комнаты работал телевизор. Началась трансляция концерта симфонического оркестра. Май застыл, оторвавшись от своих фантазий, и начал внимать музыке, не поворачиваясь к телевизору. Казалось, он впитывал её всем телом, а глазами рассеянно смотрел на своё отражение. Он чувствовал, как музыка заполняет его, как сердце сжимается, как неведомая волна в груди то поднимается к горлу, то проваливается в живот. От удивления Май широко распахнул глаза и приоткрыл рот. Он смотрел в зеркало на свою грудь, по которой, как ему казалось, ползали сотни муравьишек, прокладывая проворными лапками узенькие дорожки и заползая внутрь через невидимые ходы. Он ощущал вибрации на теле и внутри него. И это было с ним впервые.

После удивления и лёгкого беспокойства он затих, наслаждаясь этим чувством. Было хорошо. Так же хорошо, как в тех снах, в которых он летал, видя под собой разноцветные крыши домов, шпили башен, верхушки деревьев и обширные луга с ярко-салатовой зеленью. От таких видов всегда захватывало дух, тело покрывалось мурашками от лёгкого чувства страха и холодного воздуха, несущегося навстречу. Но так высоко, как сегодня, он ещё не взлетал.

Наслаждение музыкой было прервано криками матери из прихожей:

– Светка! Дрянь такая!

– Чего? – недовольно отозвалась дочь, выйдя из ванной, где она мыла руки после улицы.

– Куришь? – Женщина швырнула на пол пачку сигарет, которую нашла у дочери в кармане куртки.

– Не мои.

– Врёшь! – рявкнула от злости мать.

– Володькины.

– Я уже давно от тебя запах чую.

– Он меня обкуривает.

– Не стыдно матери врать?

– Да чего ты привязалась?

– Не смей курить!

– Достала, – буркнула Света, хлопнув дверью к себе в комнату.

Брат знал, что сестра курит, но ябедничать, даже несмотря на то, что Света всегда была к нему несправедлива, не хотел. Мальчика не интересовала внутренняя жизнь семьи. Он был погружен в свой мир, в котором только что открыл самый короткий путь к наслаждению – путь музыки.

Свете на двадцатилетие подарили магнитофон и кассету The Beatles. Она прятала это добро от брата, каждый раз выдумывая всё новые и новые потайные места. Май знал все её тайники. Он знал о сестре даже больше, чем она могла предположить. Его чуткие ушки и зоркие глазки работали на него в те минуты, когда ему это было действительно нужно: на улице, дома, в школе, особенно когда речь шла о его пристрастиях. В другое же время мальчик казался безучастным ко всему. Но в нужный момент был готов поймать на лету пущенный в него из рогатки камушек. Таков был этот парнишка: молчаливый, загадочно-угрюмый, спокойный, отстранённый, рассеянный во всём, что не касалось его. И умный, прозорливый, чувственный, ловкий, глубокий, талантливый, когда что-то его по-настоящему занимало.

Возвращаясь домой из школы раньше сестры, Май бежал искать заветную кассету и магнитофон. Он жаждал музыки! Его трясло от нетерпения и воодушевления, когда он обыскивал Светины тайники. И, найдя клад, держа его в руках, как святыню, уходил в иной мир, словно зависимый, отдаваясь своей страсти, позволяя собою управлять, себя размягчать. Музыка, как скульптор, лепила его существо изнутри и снаружи, придавая новое лицо, наполняя новым содержимым, даря ему надежды, мечты, ограняя алмаз его души. Она становилась его религией, его богом, она подчиняла себе. И он навсегда лишился своей жизни: как любой творец, он готовился принадлежать всем сразу и никому лично.

И так подолгу Май лежал на кровати с закрытыми глазами, слушая песни и пребывая в невообразимом блаженстве. Не понимая ни единого слова, задался целью выучить иностранный язык. Но пока он не знал английского, бурное воображение подставляло свои аллегории. В одной песне мальчик видел себя волшебником, передвигавшим предметы силой мысли и энергией руки. В другой летал по крышам домов, сидел на высоких мостах, не страшась высоты. И рядом с ним была подружка – светловолосая девочка из шестого класса. Май не был с ней знаком, но ему нравилось встречать её в школьных коридорах.

Впервые он увидел Лену на Дне учителя, когда разглядывал фотографии на цветном ватмане, висевшем на стене, на котором старшеклассники нарисовали стенгазету. Вдруг краем глаза он заметил нечто прекрасное, что ворвалось в его поле зрения: бледно-розовые губки, золотистый локон на круглой щеке. Лена стояла рядом и тоже рассматривала школьные рисунки. Заметив настырный взгляд мальчика, она смутилась и убежала прочь. Удивлённый, Май отошёл к окну и, закрыв глаза, постарался воспроизвести её лицо: тёплое, золотисто-розоватое, наполненное светом. С тех пор Лена стала его платоническим другом. Он представлял, как они вместе гуляют по крышам домов, лазят по чердакам, сидят на мосту и смотрят на реку, вода в которой дрожит от солнечного света. «Вот было бы здорово показать ей всё, что я умею! И чтобы все видели и восхищались мной!» – зародилась в голове мальчика восторженная мысль. Но что это с ним? Откуда в его мир проникли другие? Это была первая попытка поделиться сокровенным. Началом выхода из заточения.

Когда с работы возвращалась сестра, которая к тому времени вместо учёбы в институте торговала на районном вещевом рынке, приманенная высокими заработками, она заставала брата за магнитофоном и устраивала ему нешуточную взбучку: «Ах ты, маленький сучонок, вредоносный паршивец! Сколько раз говорила не трогать мои вещи?!» Света хватала брата за волосы, собираясь наказать. Май в ответ отбивался ногами и убегал прятаться в туалет. «Ты ещё дерёшься, паскудник? Вот и сиди там, говнюк, пока мама не придёт!» – приговаривала сестра, выключая в туалете свет и запирая брата на щеколду снаружи. Так он и сидел в темноте, ожидая своей участи. Затем с работы приходила мать и лупила сына своей хлёсткой, натруженной от стирки в прачечной, рукой.

Тем не менее Мая записали в музыкальную школу. Она находилась в соседнем дворе и выглядела совершенно обычной: трёхэтажное здание песочного цвета, с большими окнами и тяжёлой парадной дверью, открыть которую без усилия мог не каждый взрослый. На первом этаже располагался холл с раздевалкой, чуть дальше по коридору – столовая, в отдельном крыле – детская библиотека, куда за книгами приходили учащиеся из других школ центрального района. На втором этаже выстроились кабинеты. Это были классы по сольфеджио, по игре на гитаре, баяне, фортепиано. На третьем – просторный актовый зал, в пустоте которого на паркетном полу стоял чёрный, потерявший свой былой блеск, старый рояль. По вечерам, после семи, в актовом зале занимались ребята из школы бального танца. Чуть пораньше – хоровая студия. В длинном коридоре второго этажа вместо привычных глазу школьника портретов с писателями, математиками и философами под мутными стёклами в ветхих деревянных рамах висели портреты композиторов. Седовласый, с густой шевелюрой, с крепким, тяжёлым взглядом, суровый на вид – Людвиг ван Бетховен. В двух шагах от него – полная противоположность: бледный молодой человек с аристократической внешностью, тонкий, изящный, озарённый внутренним светом – юный Моцарт. Май запомнил свои первые шаги в стенах этой школы, он запомнил эти портреты, эти лица и даже запах, наполняющий здание. Особенно класс, где учился игре на гитаре. В нём всегда был спёртый воздух, наполненный запахом пота и прокуренных вещей. И даже когда открывали окно, свежий ветер лишь на миг забирал этот дух, но потом всё возвращалось.

Мальчик посещал сольфеджио, хоровую студию и уроки гитары. Он мечтал о фортепиано, но не смел об этом заикаться родным. В свои одиннадцать лет он уже точно и ясно осознал, что нелюбим в семье. Но он не знал, какой должна быть настоящая любовь, и не искал её, потому что открыл для себя нечто большее, что завладело им и поработило. Это было его первое восхождение на поприще музыки. Восхождение, движимое зарождающейся страстью. Слепой и безжалостной ко всему в своём эгоизме.

В этом же году, в начале весны, в больницу с инсультом попала мать. На долгое время Май остался с сестрой. Света, получив временную свободу, избавленная от материнского глаза и нравоучений, взъелась на брата, который своим присутствием мешал ей жить как хочется: «Куда бы его отправить, чтобы не отсвечивал тут? Жаль, сейчас не лето, а то бы в лагерь, да на все три месяца» – трепалась она с подругой по телефону.

– Слушай, ты мог бы вечерком куда-нибудь свалить часика на три, а? Погуляй там, пошляйся где-нибудь, – как-то раз обратилась она к нему.

И Май покорно ушёл. И после этого уходил ещё не раз. Гулял во дворе, скрипя качелями на детской площадке, шатался по проспекту, заглядывал в витрины магазинов. По выученному маршруту заходил в булочную, где на выданные Светой деньги, которыми она откупалась от брата, брал что-нибудь сладкое или чёрный хлеб. Магазин торговал при хлебозаводе, из стен которого по вечерам по всей улице тянулся густой, манящий аромат только что испечённого «бородинского». И этот запах был сильнее и желаннее запаха конфет. Попадая в его поток, к тому времени уже сильно проголодавшийся, мальчуган как заворожённый шёл в магазин, покупал буханку, убегал с ней во двор и, пристроившись на лавке, принимался отщипывать тёплые, душистые кусочки.

В это время в окнах жилых домов загорались лампы: в красных, жёлтых, зелёных абажурах. Уставшие от работы люди ужинали. Из открытых окон раздавался свист чайников, шипение масла на горячей сковороде, стук чайных ложек о фарфор, а потом всё стихало. Кухонный свет гас, жильцы расходились по своим комнатам, включали телевизоры, зажигали ночники и спускали остаток вечера на экранные события и домашнею болтовню.

В это время к Свете в гости приходил её новый мужик. После ужина они курили, потом шли в спальню, делали «свои дела» и снова курили, сидя на кухне возле красных занавесок, впуская внутрь тёплый весенний воздух вечернего города и выпуская обратно зловонный дым сигарет. Довольная Света, прибравшая к юбке хозяина вещевой палатки, где она торговала женским тряпьём, с жадностью смотрела на любовника-азербайджанца. Грузного, молчаливого, уже немолодого, с большими, выразительными, пронизывающими своей мрачностью глазами, с аккуратно подстриженной бородой, слегка сросшимися широкими бровями и грубой, немного бугристой кожей лица. Однажды Май увидел Аслана, когда из-за дождя вернулся домой раньше положенного. Азербайджанец сидел у окна на маленькой кухонной табуретке, пил кофе и курил. Завидев брата, Света в раздражении крикнула:

– Чего притащился, сказано же было не раньше девяти!

Аслан молча поманил мальчика к себе, глядя на него своими чёрными, как вороная сталь, глазами. Май подошёл и тоже молча встал напротив незнакомца. Он почувствовал, как что-то опасное, неподвластное и грубое исходит от этого большого, сильного и властного мужчины.

– Сын? – спросил Аслан низким грудным голосом.

– Какой сын… – начало было сестра.

– Молчи! С тобой разве говорю? – грозно повысив голос, рявкнул Аслан.

– Не слушай её, – обратился он к парню, – это глупый женщин. – И на его лице образовалась лукавая и жадная улыбка.

Больше мальчик с ним не встречался в стенах своего дома. Чуть позже, той же весной, Май заболел кишечным гриппом и попал в больницу. Стены инфекционного бокса представляли собой высокие окна, имеющие обзор на общий коридор и соседние палаты. В ближнем боксе лежал другой пациент, по виду ровесник Мая. Первые дни сосед не вставал с кровати, стонал, его часто рвало, а в глазах всё время блестели слёзы. Затем к нему потихоньку стало возвращаться здоровье, былые силы, а с ними и любопытство. Он стал интересоваться всем, что его окружало, и Май всё чаще и чаще замечал, как за ним подглядывает сосед, вытягивая к стеклу своё худенькое, бледненькое личико. Когда их взгляды встречались (как же Май боялся этого – выдать и свой интерес!), оба как ужаленные отворачивались и долго ещё стеснялись посмотреть в сторону друг друга. К этому несчастному, напуганному пациенту часто приходили родители и общались с ним при помощи жестов и записок через толстые стёкла больничных окон. А когда уходили, мальчик горько плакал, зарываясь лицом в подушку.

Май никого не ждал: сестра работала, мама восстанавливалась после инсульта. Даже если бы у них было время и возможность, его бы всё равно никто не навестил. Мальчик не тосковал по родным, но ему было просто скучно. Лишённый занятий, музыки, любимых комиксов и книг, он часами сидел у окна, выходившего на больничный двор, и наблюдал за скудной жизнью улицы. Ранним утром дворник подметал территорию, собирал мусор. Затем по узким дорожкам шныряли врачи, редкие посетители. В остальное время картина не менялась. Лишь тени от деревьев, лавочек, мусорных баков и кустов незаметно для глаза меняли направление.

– Что же к тебе, солнце, никто из родных не приходит? – как-то спросила медсестра, зайдя к больному в палату.

– Я никого не жду, – сухо ответил паренёк, без интереса взглянув на женщину из-под копны давно уже не стриженных волос.

– Ты посмотри на него! – весело отозвалась медсестра. – Никак взрослый совсем?

В тот же день, двумя часами позже, она снова зашла к нему, неся в руках чёрный пакет и посмеиваясь на ходу короткими смешками:

– Держи! Напророчила тебе! Папка твой заходил, игрушку передал, ещё конфеты с фруктами, но тебе пока нельзя, при выписке получишь.

Мальчуган достал из пакета серый тетрис и с чувством восторга – с одной стороны, и недоумения – с другой, посмотрел на выходившую из палаты медсестру.

– Какой папка?! – прокричал он так громко, что даже испугался собственного голоса.

– Ну как же… Твой папка, – с улыбкой ответила та. – Смуглый такой, нерусский.

Май замер в оцепенении. В его взлохмаченной, слегка кудрявой головке закрутилась карусель из мыслей, образов. Он увидел мрачное, страшное, но при этом по необъяснимой причине притягательное лицо Аслана. Почувствовал неведомую силу и твёрдость, которая исходила от него. Невозможно было сдвинуть эту гору, согнуть эту сталь, сломать этот клинок. Мальчик никогда не ощущал ничего подобного. От подарка, лежащего в его дрожащих руках, исходила отцовская любовь, о которой он мог лишь догадываться. И ему на миг захотелось вернуться домой. В некий воображаемый дом, рисовавшийся ему таким родным, близким, желанным. Но видение быстро ушло, и тоска поблёкла. Мальчуган повалился на кровать и весь оставшийся день провёл за игрой.

Глава 2

Весна была в самом разгаре. Через толстые стёкла больницы не доносились запахи природного буйства. Май наблюдал лишь яркие краски распустившихся тюльпанов, жиденько высаженных на клумбе внутреннего двора. Их гибкие, хрусткие стебли жадно тянулись к солнцу, распуская красные и жёлтые язычки цветов. Наблюдал, как первые грозы треплют молодую, но уже окрасившуюся в тёмно-зелёный цвет листву. И в его душе звучала музыка, такая же трогательная, как хрупкие весенние цветы. В сердце расцветали чувства, которые на короткое мгновение перетянули всё его внимание. Май переживал в себе ещё одно движение души, наполненное новыми открытиями. «Ах как же хорошо!» – думалось ему, и сердечко вторило: «Хорошо! Хорошо!»

Находясь на лечении в больнице, он часто вспоминал Лену. Это были сладкие думы, в которые он любил погружаться перед сном, лёжа в мягком сумрачном свете своего бокса и мечтая с открытыми глазами. В его снах наяву Лена улыбалась ему: белокурая, тоненькая, хрупкая, как мотылёк. Теперь он грезил о настоящей дружбе. О том, как будет здорово вместе гулять, о том, как она будет смеяться над его шутками. А он, гордый собой, будет выдумывать всё новые и новые проделки. Эта девочка была похожа на молодые, только что вылупившиеся липовые листочки. Нежные, наполненные своей первой весной. Они оба были в трогательном волнении первых чувств. «Почему бы не познакомиться с ней?» – рассуждал Май. Но как – пока не знал. Его влекло к ней сердцем и в мечтах. Лена так органично и так романтично вписывалась в его фантазии, привнося в них много света, геройства и маленькую толику тщеславия. Ничто плотское пока не беспокоило его, но через два-три года всё изменится.

После его выздоровления их первая встреча в школе была неожиданной. Всё случилось на переменке, когда Май стоял у кабинета биологии и наблюдал за одноклассниками, устроившими сражение на портфелях.

– Санёк, мочи его! – кричал очкастый кудрявый парнишка, не участвующий в битве, но подзуживающий приятеля, толкая его на противника.

Сорванцы громко хохотали, поддавая друг другу пинки рюкзаками. Другой мальчик подбежал сзади к толстому Саше и со всей силы пнул. Саша быстро отреагировал на неожиданный выпад, кинул на пол свой рюкзак, который тут же попал под обувной обстрел главного противника, и бросился за новым обидчиком. Оба пронеслись мимо Мая к лестнице, чуть не сбив с ног. Мальчик проводил их взглядом, широко улыбаясь, и в этот момент в дверном проёме второго этажа заметил Лену. Девочка на несколько секунд замерла, увидев устремлённые на неё большие внимательные глаза своего воздыхателя, затем смутилась, отвернулась и быстро засеменила вниз по лестнице.

Май бросился за ней, забыв обо всём: о дурачествах одноклассников, о предстоящих занятиях. Он даже не услышал, как прозвенел школьный звонок. Спустившись на первый этаж, стал искать её в толпе шумящих первоклашек, которых учитель собирал на урок, как рассыпавшийся горох. Лена стояла у раздевалки и надевала ветровку. Май притаился за квадратной колонной с большим зеркалом и оттуда украдкой подглядывал за ней. Затем так же незаметно проскользнул следом на улицу. Ему не пришлось напрягать глаза, боясь потерять её в стайке таких же идущих домой школьников, – её синий прямоугольный рюкзак горел как факел, указывая путь.

Лена шествовала гордо и смело, держа осанку и размахивая тоненькими ручками, тихонько дирижируя себе. А он шагал за ней мягкой поступью, задерживая дыхание, жадно рассматривая её издалека. Тут она резко обернулась; Май нырнул за дерево. Сердце выпрыгивало от волнения, колотилось и дребезжало внутри. Раскрыт? Нет, какое облегчение!.. Лена пошла тем же шагом, и весеннее солнце блестело золотом на её светлых волосах. С этого момента у него возникла потребность видеть её каждый день… несколько раз в день; выслеживать в классах, в коридорах, находить, затем терять. Это была игра, продиктованная желанием познать новое чувство. Всё это было ему всласть – воображать себя хищником, идущим по следу, по зову сердца, а самому при этом оставаться в тени. Это волновало кровь, захватывало дыхание. Основной целью было не выдать своё присутствие. А хищник ли он? Иногда Май чувствовал себя рабом, неспособным справиться со своими желаниями, хотя ему казалось, что причина не в нём. Причина – в светлом облике его платонической подруги, которого он не видел целиком. В его глазах она горела лишь отдельными фрагментами. Но и этого было достаточно для первого, пробного чувства любви.

Этот мальчишка жил со страстью ко всему, что увлекало его. Он становился этой страстью, дышал ею, пропускал через себя, испытывая то разочарование и опустошение, то великое наслаждение. И то и другое становилось гранями его души, рисуя чёрно-белый мир будущего юношества.

Лене нравился её странный поклонник. Она рассказывала о нём школьной подружке, тыча острым локотком в её бочок, когда мальчик показывался на горизонте. Тут же школьницы хитро улыбались, хихикали, и Лена краснела мягким, трогательным румянцем. Май стеснялся их и опускал голову, чувствуя скованность во всём теле. Не смея поднять глаз, он старался прошмыгнуть мимо девочек как можно скорее, а затем отдышаться где-нибудь за углом, оставшись в одиночестве.

Вся эта возня длилась несколько недель, в течение которых Май продолжал заниматься музыкой. В хоровой студии его считали слабым учеником. Он пел с зажатым горлом, довольно тихо, стесняясь своей детской хрипоты. Казалось, что пение – совсем не его ремесло. Но кому до этого было дело? Таких хористов, не блещущих вокальными данными, насчитывалось больше половины. Детей отправляли учиться пению на всякий случай. Жизнь долгая, никогда не знаешь, чем придётся зарабатывать на хлеб. Поэтому Май был ещё одним учеником, которого нужно было научить двигать ртом. А ещё лучше, если он будет это делать с богатой палитрой эмоций на лице.

На уроках вокала педагог энергично дирижировала, при этом двигаясь всем телом. Она вытягивала губы, изображая «о», показывая своим примером, как надо открывать рот, чтобы звук лился свободно и легко. Создавалось впечатление, что её губы двигались сами собой, как будто это была отдельная субстанция, живущая по своим законам. Они пробуждалась при первых звуках рояля и начинали энергично дёргаться, вытягиваться, сплющиваться. Мальчик не испытывал большого рвения к пению. Но он был готов терпеть эти уроки, ради того чтобы служить тому неведомому богу, каким для него стала музыка. На вокале его занимала ещё одна вещь: стоя на сцене, он всё время гипнотизировал взглядом старый рояль. Для него в этом большом, потёртом, помутневшем, но до сих пор величественном инструменте таилась притягательная сила. Ему хотелось коснуться клавиш, скользнуть по ним, ударить, чтобы вырвать звук, как это делали виртуозы на концертах. Но ученик был вынужден довольствоваться лишь гитарой, не успев по достоинству её оценить. Гитарой, которая в будущем станет его лучшим другом.

Дома произошли небольшие перемены. После инсульта мама плохо двигала правой рукой и была вынуждена оставить работу в прачечной, подать документы на инвалидность и засесть в четырёх стенах. Света осталась единственной кормилицей в семье, и это её жутко злило. В некоторые дни она выливала своё раздражение словами: «Когда же вы все уже сдохнете?!» На её высказывание мать удовлетворённо улыбалась, ощущая в его энергии мировую справедливость за всю свою неудавшуюся жизнь. «Что, тяжело? – ехидно отвечала она дочери. – Привыкай. Я так всю жизнь живу. Пришло время мне отдохнуть, а вам – напрячься». В гневе дочь хлопала дверью в комнату, и оттуда слышались неприятные бранные слова.

Продолжая работать на рынке, Света натаскала домой разного тряпья, которое валялось по всем комнатам, как ненужное барахло. Одежда вываливалась из шкафов, висела на стульях, лежала на креслах. Мать ворчала на беспорядок, но ценность любой вещи превозносилась выше здравого рассудка, поэтому не выбрасывалось даже ненужное. Иногда к девушке приходили подружки и по большим скидкам набирали шмотьё. Они с упоением копались в тряпках, находя это занятие увлекательным. Громко и возбуждённо разговаривая, молодки создавали суету, напоминавшую птичий базар.

– Вон там мини-юбка торчит, ну, красная которая… Примерь, – предложила Света подруге, отхлёбывая из кружки чай.

– Ты смеёшься? С моей жирной задницей?

– Именно с твоей. Мужики штабелями будут падать.

– А ты чего? – спросила Свету вторая подруга.

– А мне на кой? Кого ещё цеплять? После Аслана я на других даже смотреть не могу. Молокососы. Да и куда мне? Попробуй я выйди в такой юбке на рынок… Скажет: «Ты куда шалавиться пришла?»

– И как ты, Светка, не боишься встречаться с нерусскими? – рассуждала вслух вторая подруга, Наташа. Высокая, худая крашеная блондинка с бледным, словно бы совсем без природной краски, лицом, на котором она рисовала сильно изогнутые брови, подводила тёмным карандашом глаза и кистью придавала искусственный румянец.

Наташа имела глупую женскую привычку кадрить любого мужчину, попадавшегося ей на пути. Когда цель была достигнута и невинный объект ловился на её чары, она тут же теряла к нему интерес. Оставленные без внимания, чувствуя охлаждение со стороны девушки, молодые люди ещё усерднее предпринимали попытки ухаживать за капризной особой, чем сильно её избаловали. Наташа не привыкла получать отказы и страдать от безответного чувства, поэтому, разговаривая с подругой об Аслане, всем своим видом показывала пренебрежительное отношение к азербайджанцу.

Аслан был единственным мужчиной, который смотрел на Светину подругу равнодушным взглядом. Он просто не любил худых и высоких. Приезжих мужчин, подобных Аслану, в то время было много. Они торговали на рынках, держали свои палатки, открывали кафетерии, магазинчики, но всё же он от них отличался. Спокойный, молчаливый, умный, властный хозяин, имевший собственный бизнес и деньги, Аслан жил в столице вместе с братом, его семьёй и двумя дочерями. Его жена трагически погибла во цвете лет, не успев родить сына, который был бы главным достоянием своего отца. Организовав бизнес, Аслан несколько лет назад осел в России, и теперь его главной задачей было выдать замуж своих дочерей. Он совершал намаз, праздновал священные праздники ислама, но спал с русскими женщинами.

– Девки, вы себе просто не представляете: он как ко мне подходит – я всё! Вся теку, теряю голову.

Наташа скривила губы, нахмурила тонкие брови.

– Нам точно не понять, – фыркнула она. – Все эти приезжие – такие наглые, шумные, волосатые… По-моему, им только одного и надо. Просто похотливые самцы.

– Он мужик, понимаешь? Настоящий мужик! – со страстностью в голосе заверила Света. – И ничего не «одного». Уж поверь, мне есть с кем сравнить.

– Ой, бывалая наша, – протянула Наташа.

– Ну а чего, у меня уже парней пять было. Погоди, не считала… – Закатив глаза к потолку, Света беззвучно зашевелила губами.

– Вообще ни о чём, – деловито ответила Наташа, не глядя на подругу.

Первая девушка, Таня, сильно склонная к полноте, но милая, симпатичная лицом, выдававшим её простодушие, всё это время помалкивала. Она с улыбкой выслушивала подруг, стесняясь сказать какую-нибудь глупость. Таня совсем недавно вступила в свои первые отношения с молодым человеком по имени Коля, которого подружки за её спиной называли додиком.

– Шесть! Ещё одного забыла, с дискотеки, – соврала Света. – Но представь, никто из них не имел надо мной такой власти, как Аслан. Я теперь на наших мужиков вообще смотреть не могу. Это какие-то мамкины сосунки, полные нули в постели. А мой вон и балует меня… чё ни захочу – пожалуйста, – махнула она рукой на гору шмоток.

– Добрый он у тебя, – заключила Таня.

Света хмыкнула. Наташа промолчала, набрав щепотку зависти на уязвлённое самолюбие.

– В общем, эту красную юбку я себе возьму, и вот этот топ. Дай померю.

Наташа без стеснения стянула с себя майку, оголив маленькую белую грудь, на правой стороне которой голубоватой узкой прожилкой пролегла венка.

– Э-э… Ты полегче! У меня тут братец всё-таки живёт, – встрепенулась Света, кинув взгляд на голую грудь подруги, затем на дверь.

– Сколько ему уже, Свет? – спросила Таня.

– Двенадцать.

– Самое время просвещаться, а то незнамо что вырастит, – заявила Наташа, расправляя на теле узкий топ.

– Хороший мальчишка, – отозвалась Таня. – Симпатяга.

– Говнюк, – поморщилась Света. – Только Аслан его почему-то полюбил. Подарки дарит. Прям отечески расцвёл, я аж ревную. Ладно бы мой сын был, а так… Он даже толком его не знает. Пару раз всего видел. Не пойму, чем уж он его зацепил. Но развращать не позволю! – уже повысив голос, сказала Света, кидая взгляд на Наташу. – С ужасом представляю время, когда он баб начнёт водить. Надеюсь, я к тому моменту уже свалю отсюда.

– Ладно тебе, Свет, – участливо произнесла Таня. – Что ни говори, а брат у тебя хороший. Думаю, когда он вырастет, у вас и отношения с ним наладятся. Всё-таки десять лет – большая разница в возрасте. Я, кстати, всегда мечтала о младшем брате.

– Дарю! Щас пойду скажу ему, обрадую, – пообещала Света, вытаращив глаза.

Подруга улыбнулась в ответ.

– Был бы постарше, я бы его закадрила, – игриво добавила Наташа.

– Ещё не хватало, чтобы он тебя притащил в роли своей девушки!

– Лучше меня, чем какую-нибудь стерву, которая из него подкаблучника сделает.

Света снова хмыкнула и принялась ворошить одежду, вытаскивая скомканные, помятые вещи.

Близилось лето и школьные каникулы. Май продумывал шаги для знакомства с Леной. Ему не хватало смелости, и он даже не очень понимал, на что ему сдалась эта дружба, но была ещё одна причина, по которой мальчик оттягивал это событие. Он так привык к своему платоническому геройству, что не осмеливался впустить в него реальную жизнь. К тому же, не имея опыта, не знал как. Но всё однажды решилось само.

На длинной обеденной переменке Май стоял у окна и, расположившись на широком подоконнике, дописывал в тетрадке домашнее задание по математике. Он не успел его сделать вчера, потому что читал. Читал до ночи, а после лежал с открытыми глазами, о чём-то долго и привычно размышляя. Затем уснул. Мальчик прочитал повесть Гайдара «Тимур и его команда». Это произведение было созвучно его настроению, его ощущениям, его окрыляющим думам. Маленький невинный фрагмент: девочка уснула в чужом доме, и чья-то заботливая рука укрыла её, не потревожив сладкого сна. В этом моменте он нашёл первые чувства, которые наполняли его самого. Он бы поступил точно так же!

Пока ученик скорой рукой выводил конечные цифры уравнений, в памяти на секунду всплыл этот будоражащий фрагмент. Он замер на мгновение, и в это же время чья-то чужая тетрадь легла рядом на тот же подоконник. Май мельком взглянул на соседа – это была она: девочка с розовыми губками и золотыми локонами. Лена посмотрела на него и улыбнулась.

– Домашку пишешь? – раздался её тоненький голосок.

– Да, – кивнул ошарашенный мальчик.

– Я тоже, – ещё раз улыбнулась Лена.

Он не знал, что ещё сказать. Шли секунды, и надо было на что-то решаться. Что делать: говорить или бежать? У него не было друзей, он не знал, как и что говорить, а бежать было стыдно. Секунды неслись, взгляд блуждал по её лицу, он искал в голове хоть одну спасительную мысль, вопрос, но всё зря. «Тимур бы нашёл», – подумалось ему.

– Я вчера читал Гайдара, поэтому не успел сделать, – неожиданно для себя произнёс он.

– А… Прикольно, – ответила девочка, явно не понимая, о чём идёт речь. – Ладно, я пошла! – И, забрав тетрадку, побежала по коридору, сверкая короткой юбкой и плотными белыми колготками.

Мальчик смотрел ей вслед, ничего не соображая. Внутри жгло тупое чувство. Май сокрушался. Он повёл себя глупо, не сказал, что надо было сказать, даже не улыбнулся. Но тут же по сердцу разливалось разочарование. Он только что потерял волшебство, которым дышал все эти недели в школе. Всё стало слишком живым, реальным, обыденным. В душе посасывала пустота. Со звонком на урок ученик прошёл в класс, мутным взглядом блуждая по своему внутреннему миру, в котором только что образовалась дыра.

С этого дня они стали здороваться. Май – без энтузиазма, а Лена – с радостью, в ожидании дружбы. Но за приветствием ничего не следовало.

И наступило лето. Образ девочки словно бы поблёк, затем вовсе растворился. Мальчик больше не думал о ней. Следом прервались музыкальные уроки, и пришла скука. Чтобы её избежать, Май начал ходить к сестре на работу. Теперь его влекло общение, в котором он раньше не нуждался. Внутренние интересы медленно замещались на внешние. Май жадно впитывал всё, что попадало в его поле зрения, подмечая мелкие детали окружающего мира. Придя на рынок, он садился на огромную сумку, стоявшую в углу палатки, доверху набитую товаром, и принимался наблюдать за людьми. Ему было жутко интересно, как выглядят покупатели, с какими эмоциями они выбирают товар, о чём говорят и какими уловками их завлекают продавцы. Мальчик всё это поглощал, как художник, которому предстоит рисовать картину обыденности человеческой жизни, или как будущий продавец, на чьё место он точно не метил.

Света часто бранила брата, особенно когда он начинал невпопад хохотать, забавляясь чем-то, что было подмечено только им. Что за мысли и образы веселили его, никто не знал. Май никогда ничем не делился. Шикая и ругаясь на брата, Света не выгоняла его, зная, что он здесь под покровительством Аслана, а перечить ему она не смела. Острая на язык, дерзкая дома и с друзьям, девушка менялась, как только появлялся Аслан. Он был старше её лет на двадцать и бессознательно воспитывал свою молодую любовницу примерно так же, как воспитывал дочерей.

Поначалу Света была для него не больше чем любая другая доступная женщина. Он спал с ней, потому что молодая, глупая, потому что видел её жадные, ненасытные глаза. Таких глаз – голодных, алчущих, на вещевом рынке всегда хватало. Но потом, видя плоды своего труда (Света становилась тише, скромнее, покладистее), Аслан изменил своё отношение на более сознательное и внимательное. Теперь он подмечал её настроение, привычки, видел непростые взаимоотношения с братом.

Первое время, когда Света только начала кадрить своего работодателя: ласково заглядывая ему в лицо, улыбаясь скользкой, игривой улыбкой, опуская взгляд при его появлении, Аслан, видя охоту молодой самочки, ухмылялся и внимательно разглядывал её через оценивающий прищур. И как же странно было видеть эту ухмылку на мрачном, суровом лице.

– Женщина, ты себе что, молодого русского найти не можешь? – как-то спросил он.

Света засмущалась, покраснела, пристыженно отвернулась. Она не предполагала, что её кокетство найдёт такой прямолинейный отклик.

– Как у вас таких называют? Шлюхами? Кому нужен такой жена, который ложится под каждого? Все русский женщин такой? Если бы я узнал, что моя дочь спит с тем, кто не муж ей, я бы убил обоих. Такой женщин уже испорчен. В ней сидит порок и грязь. Такой никому не нужна, одна останешься, – без стеснения выговаривал ей Аслан.

Он был честен и это качество берёг, считая, что оно заключает в себе силу. Такая прямота отрезвляла Свету на день-два, но потом она снова меняла тон, взгляд, поведение. Это шло изнутри: испорченность, отсутствие идеалов, нравственного воспитания и целомудрия.

– Истинная красота женщины – чистота её тела и души, вот чему я учу своих дочерей.

Но его слова были пусты для Светы. Над её разумом главенствовал инстинкт. Аслан её будоражил, она испытывала к нему влечение. К его мужественности, силе, финансовому положению, и в данном круге общения, чувствуя себя как рыба в воде, она знала, что победа близка. Совсем скоро Света оказалась в его постели.

Вращаясь в жёстких конкурентных рамках рынка, будучи здесь уже своей, она, полагала, что, став любовницей Аслана, укрепит свои позиции. Получит преимущества, привилегии, повышение зарплаты, поблажки. Какой её жизнь будет дальше, Света не задумывалась. Для неё всегда было главным жить здесь и сейчас, удобно пригревшись под тёплым солнышком нынешнего дня. Но не всё было так безоблачно. Аслан теперь требовал от неё полного подчинения. Он ещё сильнее обозначил границы её свободы, это касалось и внешнего вида, и поведения. Особенно её раздражало, когда он влезал в её отношения с Маем.

– Ты брата кормила? – спросил он, зайдя в палатку. Света устало закатила глаза. – Пойди купи ему покушать.

– Нашёлся тут папочка, – сдерзила она по старой привычке.

– Иди! – грозно нахмурил широкие брови Аслан.

И Света повела брата в местное кафе, где продавали сосиски с хлебом, шаурму, куры-гриль, шашлык из баранины, растворимый кофе, пакетированный чай в пластиковых стаканчиках, сладкую газировку и шоколадные батончики.

Иногда Аслан приносил мальчику мороженое.

– Приходи ко мне в гости, я тебя угощу вкусной долмой или люля-кебаб. Кушал такое? – В ответ Май рассмеялся, смакуя на языке слово «люля». – Или, лучше, настоящий плов покушаешь.

Мальчуган смотрел на азербайджанца, сияя от счастья. Он наивно верил, что когда-нибудь придёт в гости к этому большому и суровому человеку. Когда у Аслана выдавались свободные минуты, он общался с юным гостем, расспрашивал о школе, о будущих планах, порой посмеивался над ним, но мягко, без злобы. Этот хмурый здоровяк умел рассмешить паренька так сильно, что тот хохотал до упаду, пока от смеха не начинали деревенеть мышцы лица. Мальчик раскрепощался в этих торговых рядах, учился искреннему, открытому общению. Всё здесь ему нравилось, а особенно возможность вдоволь повеселиться.

Аслану на рынке помогал младший брат Рамин: шумный, суетливый азербайджанец, худой, будто высосанный изнутри, с болезненно-серым цветом лица. Он таскал тюки, собирал и разбирал палатки, распределял товар. Рамин плохо говорил по-русски, но это не мешало ему свободно беседовать с покупателями и другими продавцами. Он был очень простодушным, весёлым и так же хорошо относился к мальчугану. Часто трепал его густую шевелюру и смеялся над ним, что-то лопоча на азербайджанском.

«Сигарет, скотч… скотч, сигарет», – периодически раздавались противные, громкие, режущие слух выкрики торговцев, ходивших между рядами с колясками, набитыми предлагаемым товаром. Иногда женский голос выкрикивал: «Холодный чай, кофе, напитки!» Весь рынок рябил в глазах полосатыми палатками, развешанной одеждой, разложенной обувью, вьючными торговцами и бесконечным мусором. Всякого, кто приходил сюда впервые, поначалу это отпугивало и утомляло, но потом воспринималось обыденным и уже не замечалось.

Так протекали каникулы мальчика. Пока не произошло одно событие, изменившее привычное течение летних дней.

Май лежал на полу своей комнаты и срисовывал героев любимого комикса. Все были дома. Мать гремела на кухне посудой и что-то тихо напевала, редкое явление – мама была в хорошем, мирном настроении. Сестра мылась. Уже целый час у неё из крана лилась вода. Света любила подолгу отмокать в горячей ванне. Мальчик делал последний штрих, надавил на шариковую ручку чуть сильнее, она хрустнула, и прозрачный кусок пластика упал на рисунок. В этот момент из ванны завопила Света. Мать забарабанила в дверь. В ответ послышались рыдания.

– Да что случилось-то? Света, открой! – встревожилась родительница, дёргая за ручку.

Защёлка отодвинулась, и в дверях появилась Света. Она в испуге смотрела на мать, по её румяным припухшим щекам текли слёзы. По воде в ванной расползалась густая красная жижа.

– Что ты сделала?! – заорала мать. – Что случилось?! – Она с ужасом смотрела на красные пятна в воде.

Испуганный Май подбежал к ванне, Света, захлёбываясь в рыданиях, завизжала, замахав на брата рукой. Её тяжёлое, распаренное тело лишь слегка прикрывало полотенце, приложенное к груди. Мальчик остолбенел, ничего не понимая.

– Иди отсюда! – крикнула на него мать, догадавшись о смущении полуобнажённой дочери.

Май отошёл на несколько шагов, продолжая испуганно глядеть на сестру.

– Господи, сейчас… сейчас… – засуетилась женщина, по узкому коридору подбегая к телефону. – Сейчас, Светочка, да где же это… Да что же это такое!

– Дура! – ревела дочь. – Мама, прости меня, я потеряла ребёнка!

– Какого ещё ребёнка? Света! Погоди, я сейчас… сейчас… – как заклинание, быстро твердила взволнованная мать, нажимая кнопки телефона.

– Я была беременна! – надрываясь в плаче, рассказывала дочь. – Аборт боялась делать, и вот само всё вышло. Сумки тяжёлые таскала, в ванне специально лежала, а сейчас… Сейчас не могу… Зачем я это сделала?! – заревела Света ещё горше. – Мне плохо!

– Дура, что ты натворила! – оторвавшись от телефона, произнесла мать, злобно глянув в сторону дочери.

Когда Свету увезли в больницу, в доме повисла тишина. Мама сидела на кухне, с обречённым видом глядя в окно. Сын – у себя в комнате. Его трясло и знобило от пережитого ужаса. Он до сих пор ничего не понимал, кроме того, что Света была беременна. А что случилось потом? И что теперь будет?

Света скрывала беременность от матери, от подруг, от Аслана. Забеременеть для неё было самым большим кошмаром. И когда это вдруг случилось, она без сомнений решила избавиться от ребёнка, но на аборт не отважилась – струсила. И пустила в ход все старые, невесть где вычитанные и слышанные методы: носить тяжести, париться в бане (в данном случае в ванной), пить алкоголь, загорать на солнце – и всю другую сомнительную, страшную, безбожную чушь. И когда малюсенький сгусток живой плоти вышел из её чрева, что-то неподвластное, глубинное поднялось в её душе. Страх, жалость, осознание безвозвратно допущенной ошибки. Эта ошибка на время изменила её внутреннее устройство. Она ощутила себя слабой и испуганной. «Что это со мной?» – спрашивала Света. Ей было плохо, но не физически. Её терзала совесть и страх перед будущим.

Вернувшись из больницы, девушка два дня пролежала в кровати, переживая противоречивые чувства, не свойственные её натуре. Жизнь встряхнула её, опрокинула и оставила так лежать – навзничь. Нужно было найти в себе силы, чтобы подняться и нырнуть обратно в жизненный поток. Для этого существовало два пути: ждать, когда энергия молодости подберёт и унесёт к новым горизонтам, к новому опыту, зарубцевав печальное прошлое (но тогда не будет сделано правильных выводов), или пережевать всё самой, как застрявший кусок во рту, разобрав его на составляющие, на молекулярную суть, и проглотить, почувствовав прилив энергии (тогда прошлый опыт усвоится, как пройденный урок, из которого черпают знания для будущего).

Света была не из тех, кто любит копаться в себе. Ей было не по нутру дотошное выковыривание частичек грязи и пылинок из своей души. Всегда легче отдаться инстинктам молодости, брызжущей энергии, не терпящий застоя. И вскоре переживания ушли, она вновь стала собой. Но Свете было трудно вернуться на работу и признаться Аслану в допущенной ошибке. И он так ничего и не узнал. Когда она объявила, что хочет уйти, он не уговаривал. Дал день на раздумья, а после отпустил. Их любовная история разлетелась, как стеклярус, потому что слишком хлипкой была их разнородная, в чём-то порочная, связь.

Вот уже несколько недель мальчик не ходил на рынок. Он не был уверен, имеет ли право появляться там без сестры, а главное – ждал ли его Аслан? За это лето Май так сильно привязался к нему. Невидимые нити, невзирая на различия культур, языка, возраста, протянулись и скрепили их. И эти нити плелись, как чудный узор, из сердца паренька. Выдрать их означало нанести рану. А он боялся душевной боли. В отличие от сестры, Май любил погружаться в свои чувства и преувеличивать их масштаб. За прошедшие пустые недели он страдал без привычного общения, былого веселья и лёгкости, которые наполняли его маленький мир. Ведь его мир всегда отличался внутренней тяжестью, зацикленностью на себе. И как же хорошо ему становилось, когда он всё это сбрасывал. Когда мог вдоволь смеяться. Это было так естественно, так жизненно необходимо! Если бы Аслан сказал: «Хочешь быть моим сыном? Будешь ли со мною жить?» Май не задумываясь ответил бы: «Да». Бросил бы маму, сестру, ушёл бы в новый дом, наполненный счастьем. Так вот, оказывается, что есть любовь, дарящая всё это! Мальчик скучал по своему другу и, не справившись с тоской, через две недели отправился на рынок.

– Salam aleykum, – радостно поприветствовал Аслан, протягивая нежданному гостю руку.

Май широко улыбался, озарённый восторгом встречи. Он так и не привык произносить азербайджанские слова.

– Эй! Xaiş edirəm, Allahın Salamını söylə? Разве я не учил тебя здороваться? – с притворным возмущением спросил Аслан, похлопывая паренька по плечу.

– Здравствуйте! – быстро поправился мальчик, глядя на грузного, но давно уже милого его сердцу азербайджанца.

Довольный Аслан повернулся к брату и на родном языке сказал ему несколько фраз, после которых Рамин, глядя на мальчишку, добродушно засмеялся.

– Когда будем азербайджанский учить? – всё тем же непринуждённым тоном спросил торговец.

У него было хорошее настроение, он шутил больше обычного, с лица не сходила непривычная для его мрачности улыбка. Всегда грустные глаза сегодня поблёскивали, как начищенный клинок, в блестящей черноте которого отражалось счастливое лицо мальчика. Несколько часов паренёк провёл рядом со своим взрослым другом. За это время Аслан ни разу не упомянул про Свету, и Май был ему за это благодарен. Он не хотел думать, что только сестра была связующим звеном в их дружбе, а ещё он не хотел соврать, если бы Аслан спросил об истинной причине Светиного ухода. В данную секунду существовал только он и этот мудрый, как ему казалось, добрый восточный человек с таким пугающим взглядом чёрных глаз. Сейчас эти глаза были мягкие и ласковые, но только для него – это Май знал точно. С другими же, не входившими в тесный семейный или дружественный круг, азербайджанец вёл себя настороженно и недоверчиво. И в этом была его сила, мужественность, которая так восхищала паренька. Аслан подарил ему образ отца: заботливого, храброго, справедливого и, наверное, любящего. Теперь Май был уверен: сестра здесь совсем ни при чём. Эта дорога для него всегда будет открыта.

Какое же это ненадёжное слово – «всегда», будто бы бросающее вызов. Сколько раз оно обманывало, сначала поманив, одарив уверенностью, а потом влепив пощёчину или нанеся удар под дых.

Наступила осень. Май пошёл в седьмой класс. Он беспокоился, что у него теперь не будет времени ходить на рынок к обожаемому другу. Но тут же испытывал воодушевление от возобновившихся занятий по музыке, по которым успел соскучиться. Он был рад видеть своего учителя по игре на гитаре. Олег, молодой рокер лет двадцати с небольшим, носил длинные, до плеч, светло-русые волосы, зрительно вытягивающие его и без того продолговатое лицо. Когда он заправлял их за уши, то всё в нём тут же мерещилось длинным: волосы, лицо, ноги, руки, особенно пальцы, и даже ногти. В беседе Олег делал продолжительные паузы между словами и в принципе был неразговорчив. Мальчик догадывался, что его учитель – не просто учитель. Что, скорее всего, он играет в музыкальной группе, и однажды осмелился об этом спросить.

– Играю, – ответил удивлённый Олег, уставившись на своего ученика.

– Интересно было бы послушать, – скромно произнёс Май, не глядя на учителя.

– Приходи послушай. Мы репетируем в английском лицее, у нас тут в районе. По пятницам в шесть вечера.

– С удовольствием! – просиял паренёк.

– Ну что, – Олег перевёл разговор на главную тему, – как лето прошло? Занимался?

– Нет. Пока не на чем было. – опустил голову ученик. – Музыку только слушал, там гитары хорошо звучат.

Май вскочил со стула и суетливо полез в рюкзак за плеером. Этот драгоценный подарок ему на день рождения сделал Аслан. Этот плеер был пропитан летним счастьем, днями, когда, погружаясь в свои мечты, он совершал длинные прогулки от дома к рынку и обратно, проходя через яблоневую аллею, в августе усыпанную маленькими яблочками. Он срывал на ходу парочку плодов и жевал их по дороге, морщась от кислого вкуса.

– Эй, да ты у нас рокер! – весело заметил Олег, прочитав название группы на кассете. – Круто, – пробубнил он. – А наш рок не слушал?

– У меня только этот.

– Так я тебе запишу, принесу! Как же не слышал?

Мальчик пожал плечами.

– Да как же! Это же наше всё! – с возбуждением на лице проговорил Олег. Его желтоватая кожа осветилось бледно-персиковым румянцем.

Мальчику передалось настроение учителя, и он глядел на него, невинно улыбаясь, так же полыхая краской на щеках. Нечто неизведанное, интересное ждало его впереди, и, предчувствуя это, он широко и с большим вниманием распахивал глаза.

С этого дня Олег поменялся. Он оживлённым приветствием встречал своего ученика, смеялся над его глупой идеей научиться играть на фортепиано. «Ты не понимаешь, какая сила в гитаре! – говорил он ему. – Ты способный малец, научишься хорошо играть, прочувствуешь, что такое рок, будешь сам лабанить!» «Я не знаю…» – растерянно отвечал паренёк. «Приходи, сам всё услышишь».

В пятницу вечером Май пошёл на репетицию. Она проводилась в маленьком помещении первого этажа очень старого дома. В пыльных окнах здания было видно ребят. Они курили прямо там и о чём-то громко спорили. Слышался дерзкий смех и ощущалась общая открытая, немного вызывающая атмосфера. Ученик долго мялся у порога, стесняясь зайти. Неожиданно раздался живой звук электрогитары, затем гулкие удары барабанов, лёгкий, пробный, скользящий звон тарелок. Всё это взбудоражило сердце мальчика, оно лихорадочно забилось. Он открыл дверь и вошёл внутрь.

– А, Май, проходи! Мужики, познакомьтесь, это мой ученик, будущий рок-музыкант!

Ребята без интереса кивнули гостю. Всего их было четверо.

На репетиции Олег сильно менялся. Из бледного, эмоционально сдержанного юноши со скучающим взором он превращался в живого, подвижного музыканта с шальным взглядом. Он не мог усидеть на месте, постоянно вскакивал со стула, принимался ходить, и во всех его движениях была нервная порывистость.

– Итак, с чего начнём? С «Мисс Марпл»? – спросил флегматичного вида молодой человек, стоявший у микрофонной стойки.

– Скукотень, – буркнул здоровый парень, сидевший за барабанной установкой, с подвязанным на талии свитером. – Давайте что-нибудь поживее, чтобы размяться, – предложил он, подёргав плечами.

– Тогда моё любимое, – радостно подхватил Олег.

– Да ты достал! – утомлённым голосом снова протянул вокалист.

Май залез на узкий подоконник и застыл в ожидании. Снова зазвучала гитара, ритмичные удары барабанов, трепыхание тарелок. Целый час он сидел, почти не шевелясь, лишь перекладывал затёкшие ноги из одного положения в другое. Ребята часто срывали песни, много курили, гоготали. Мальчик ещё мало что понимал. Всё, что творилось вокруг него, было волшебством, некоей магией, которая по счастливому стечению обстоятельств ворвалась в его жизнь. Сегодня другая – более грубая, более смелая, более жёсткая, музыка вливалась в него. Это была живая музыка, она возбуждала воображение, вибрировала в груди, в кончиках пальцев, мурашками проходила по позвоночнику и рассыпалась по всему телу. Май чувствовал её всеми клеточками своего существа, будто он был создан для того, чтобы ощущать, вибрировать вместе с ней. Звуки электрогитары завораживали. Ему казалось, что он мог слушать их бесконечно долго, и только их, ничем не приправленные.

Время репетиции пронеслось как миг. Когда ученик вышел за дверь, в нём продолжала гудеть и подрагивать каждая мышца, как после интенсивного бега, после которого нужно время, чтобы отдышаться и прийти в себя. Май почувствовал, что сегодня в нём что-то изменилось, теперь он на каплю стал другим.

В новом учебном году его положение ухудшилось. Май ощутил враждебность школьных стен, взгляды с издёвкой, дерзкие шуточки в спину. Ребята росли, менялись, новые интересы, новые потребности диктовали иное поведение. Май тоже подрос. Его внешность также менялась, и между ним и ровесниками развёрстывалась ещё большая пропасть недопонимания. Он ни в ком не нуждался, и это всех жутко раздражало. Белая ворона в стае серых волчков. Им захотелось попробовать этот любопытнейший экземпляр на вкус; ткнуть его, подковырнуть, поглядеть, взбунтуется ли, отразит ли нападение.

Май был в стороне от толпы и этим привлекал внимание. А ещё – своей молчаливостью, неребячьей задумчивостью, своей ухмылкой, появлявшейся на его лице в ответ на собственные мысли. Он был наблюдателем. Его большие, зоркие глаза всех рассматривали, всё подмечали, всех изучали. Он казался гордецом, влюблённым в себя. Не в его пользу играла и внешность. Май рос красивым парнем, но его красота была скорее женской: густые, слегка вьющиеся тёмные волосы, всегда стригшиеся с опозданием, из-за чего он вечно ходил обросшим; выразительные серо-зелёные, немного широко расставленные глаза, чуть вздёрнутый нос. Хорошо очерченный рот с сильно изогнутой верхней и полной нижней губой, с открытой улыбкой, придававшей его лицу привлекательность и миловидность. Иногда он застывал как изваяние, смотря в одну точку и блуждая мыслями где-то далеко. Его рот при этом приоткрывался, а в лице появлялась сосредоточенность и концентрация ума (он часто о чём-то размышлял). Роста он был обычного для своего возраста, не худой и не сбитый. По всем этим внешним признакам его считали жеманным и высокомерным. На самом же деле Май был закомплексованным интровертом, погружённым в свой фантазийный, тяжёлый, монументальный мир.

Пришёл момент, когда одноклассники его побили. Это случилось после уроков, на выходе из школы. Мальчишки скопом налетели на него, человек пять, повалили, и каждый паскудно, трусливо, на бегу, ударил ногой в живот, в спину, по голове. С тех пор его ещё не раз били и обзывали. Но били всегда гурьбой, по отдельности боялись, потому что Май мог дать отпор. И они чувствовали это. Он был не слабее остальных, но безучастен к их злобе, и это давало им индульгенцию продолжать эти беспощадные избиения. Иногда мальчик защищался, когда один или двое задир оставались без поддержки, но потом налетали остальные, и снова бестолковая стая терзала того, кто не был похож на них.

За осень таких драк случилось три. Ему испортили плеер, порвали куртку и оторвали лямку от рюкзака. Май никому не жаловался, но вынашивал план мщения. Внутри него всё кипело, клокотало. По ночам, вспоминая пережитое, он дрожал от злости, сжимая кулаки. В эти моменты уголки его губ поочерёдно дёргались от горькой ухмылки. Май снова закусывал кончик своего чёрного волоса и слюнявил его – глупая привычка, от которой он никак не мог избавиться.

Накануне осенних каникул предстояло родительское собрание, на котором впервые за всё время учёбы настоятельно попросили присутствовать кого-нибудь из родственников Мая. Он знал, к чему это приведёт: к скандалам, унижениям и, возможно, к запретам на книги, прогулки или, ещё хуже, на посещение музыкальной школы. Мама часто манипулировала любовью сына к музыке. Приходилось подчиняться из страха, что он больше не сможет играть. «Она обвинит меня в драках, скажет, что я во всём виноват, при всех будет отчитывать, а дома ещё неделю придётся выслушивать. Не хочу! – вертелось в его голове. – Не хочу!»

Май считал, что драки с ребятами – его личное дело, так называемый экзамен, аттестат зрелости. Он должен был пройти через это, не сломаться, научиться давать отпор и выйти победителем. Зачем мать? Она никогда не примет его сторону, не поймёт, насколько ему это важно. Был бы другой человек, способный всем объяснить, что эти драки – ерунда… Что он сам справится… Кто-то, кто поддержит и поймёт. И мысли плавно перетекли к Аслану. Но было безумием поверить, что азербайджанец может за него заступиться. И Май это с грустью понимал.

За день до намеченного собрания мать начала ворчать:

– Ты, наверное, думаешь, что мне делать нечего, кроме как по школам ходить? Что ты там натворил?

– Обычное школьное собрание, – ответил сын.

– Не вспомню, чтобы сюда хоть раз звонила твоя классная.

Мальчик пожал плечами.

– Я к Свете в школу никогда не ходила, проблем не знала. А ты как всегда… Выдумал, наверное, что-нибудь или двоек нахватал?.. А ну-ка, принеси дневник.

Май сходил за рюкзаком. Мама положила дневник на подоконник кухонного окна и при тусклом свете уходящего дня стала листать.

– Ничего не пойму, – бубнила она. – Ты что, пятёрочник? А ну, включи свет! Это вообще твой дневник? Когда ты успеваешь, болтаешься же всё время без дела? – Женщина посмотрела на сына, пытаясь уловить в его лице лукавство. – Ты же никогда не учишься… Так зачем меня вызывают?

– Не знаю, – ответил сын, утыкая глаза в пол. Ему претило врать. И чтобы не кривить душой, он предпочитал отмалчиваться.

– Тогда я не пойду. Что мне там делать? Народ пугать своей клюкой? У меня сын отличник, чего ещё они хотят от тебя? Надо же… отличник, дожила. Какие у меня дети умные.

При этих словах у мальчика вырвалась невольная улыбка. Он был готов вопить от радости и выскочить на улицу, нестись сломя голову с криками: «Мама не пойдёт! Свобода!» Но улыбка быстро улетучилась. На собрание всё равно кому-то придётся идти, иначе мама всё узнает. «Надо бежать за Асланом. А вдруг согласится? Если он сходит, если я скажу, что он мой отец, то всё успокоится. Он заступится. Кому какая разница, кто он мне», – рассуждал мальчик, завязывая шнурки на кроссовках. Судорожные мысли бегали в голове, от волнения и нетерпения тряслись руки, пальцы не слушались, дыхание перехватывало, мыслями он был уже далеко, на рынке, в палатке обожаемого друга.

«Лишь бы не отказал», – вертелось в голове. Как же он в него верил!

И Аслан не отказал. Он беззлобно посмеялся над глупой проблемой мальчугана:

– Скажи им, что дядя Аслан запрещает на тебя ругаться.

Азербайджанец сидел у палатки, откинувшись на спинку стула, со скрещенными на груди руками, широко расставив ноги, и весело посматривал на взволнованного подростка.

– Вы придёте? – Май умоляюще смотрел на своего спасителя.

– Приду! – вдруг резко выпрямившись, ответил Аслан и, поднявшись со стула, приобнял мальчишку.

Счастливый паренёк возвращался домой, окрылённый предстоящими событиями. Он знал, что Аслан его поддержит и всем докажет, что Май – не трус, что ему не нужна помощь классного руководителя, что на самом деле его не задирают и он не слабее остальных.

На следующий день в назначенный час Май топтался у входа в школу. Он нервничал, боясь, что Аслан забудет, или перепутает время, или, что ещё ужаснее, передумает вовсе. Ходил взад-вперёд по крыльцу, несколько раз сбегал вниз и снова поднимался по ступенькам наверх, часто выскакивал на тротуар, вглядываясь в дальнюю часть улицы, наматывал круги перед крыльцом. И наконец завидев знакомую фигуру, угомонился. К тому времени на третьем этаже школы, в маленьком кабинете, уже слышались голоса классного руководителя и присутствовавших родителей. Одна активная женщина постоянно выделялась из общего шума громким голосом, словами: «Нет… было-было…» – и фразами, которые непонятно к чему относились, потому что голос учителя был тихим, и нужно было как следует поднести ухо к двери, чтобы понять, о чём идёт речь. Изредка по классу прокатывались волнения, потом наступала тишина – и снова раздавался голос всё той же женщины. Аслан зашёл с мальчиком в самый разгар собрания.

– А вы кто? – вежливо спросила Ольга Юрьевна, глядя на вошедшего мужчину.

– Считайте меня отцом Мая, – заявил азербайджанец, скользнув по учителю усталым взглядом.

Все удивлённо посмотрели на вошедших. Повисла тишина. Аслан всегда одевался в чёрное: кожаная куртка, водолазка, штаны – всё было чёрным, и этот цвет в полной мере подчёркивал мрачность его образа.

– Хорошо, – неуверенно кивнула Ольга Юрьевна. – Тогда, пользуясь такой честью, перейдём к проблеме школьных побоев. Невиданная жестокость, которая повергла меня в шок. Ребята из соседних классов и из нашего в том числе избивают нашего ученика, отцом которого является… простите, как вас зовут?

– Аслан, – коротко представился азербайджанец, садясь за свободную парту.

– Это вопиющее и непростительное поведение ребят, которое требует участия директора, о чём я и собираюсь с ним в ближайшее время поговорить. Но предлагаю для начала обсудить проблему внутри нашей, так сказать, семьи. Подумать, как это можно исправить. О причинах драк мы поговорим чуть позже, расспросим мальчиков.

Набрав воздуха в грудь, Ольга Юрьевна продолжила:

– Мне доложили, что в избиении участвуют ученики нашего класса – Антон и Игорь.

Ребята, на которых был направлен взор учителя, дёрнулись и заелозили на стульях.

Далее продолжилось бурное обсуждение вопроса. Родители вышеупомянутых учеников вели себя несдержанно, пытаясь оправдать своих сыновей. Аслан всё это время молчал, подставив массивный кулак под подбородок; рукав его куртки задрался, обнажив широкое запястье с чёрными волосами. Он попеременно посматривал на говоривших родителей, сохраняя невозмутимость. Когда повисла пауза, Аслан, опустив кулак на парту, произнёс:

– Не вижу в этой ситуации ничего плохого. Я бы никого не наказывал, из школы не исключал. Пусть ребята разбираются сами. Моему пацану надо научиться стоять за себя, и это будет для него лучшая школа жизни.

– Ага! Вы, значит, ждёте, когда ему выбьют зуб или глаз, и тогда остальные будут отвечать? – спросила ошарашенная учительница с детской обидой в голосе.

– Я знаю только одно: чтобы стать мужчиной, парень должен пройти школу жизни, в том числе научиться драться. И для этого лучше всего подходят те условия, в которых ему предстоит жить. Подонков всегда хватает, но не всегда рядом будут родители, которые за него заступятся. Я уверен, что всё будет хорошо. Только им надо объяснить, что все последствия спросят с них. Дети должны учиться ответственности за каждый поступок. И если они так подло нападают на одного, значит, цена их храбрости, ответственности равна нулю. Значит, они трусы и подлецы, – с жёсткой убеждённостью произнёс Аслан, сжимая широкий кулак. – Таких никто не уважает, и придёт время, когда будут бить уже их.

По классу прокатилась волна возмущения. Май с восторгом смотрел на своего защитника, испытывая к нему безумную благодарность, теплоту и любовь.

После собрания Аслан потрепал юного друга по волосам. «Береги себя, но при этом воспитывай железную волю», – посоветовал он, печально улыбнувшись. В этой улыбке мальчик почувствовал начало перемен. Он прочёл в ней: «Я не всегда буду рядом, тебе пора взрослеть. Подходит время расставаться, научись быть сильным, учись держать удар».

И в последующие встречи с Асланом мальчик увидел, что они начинают отдаляться. Это было неизбежно, особенно при быстром взрослении парня, которого всё больше увлекала другая жизнь. В нём всколыхнулись гормоны, предвещавшие подростковый бунт – трамплин для взрослого плавания, в которое он должен был выйти с хорошей сноровкой, подготовленный и свободный от младенческой привязанности.

В последнюю встречу Аслан был очень занят торговыми делами и не смог уделить своему гостю время, которого мальчик так страстно жаждал. И Май впервые почувствовал себя здесь лишним. Он ощутил обиду, подкравшуюся к сердцу. С этой же секунды его мир снова стал закрываться, застёгиваться до самого подбородка. Так долго взращиваемая сердечная привязанность порвалась. Как мало времени нужно, чтобы её потерять!

И Май ушёл, чувствуя, как горечь обиды подходит к горлу. Этот уход был естественным и, возможно, самым правильным решением, продиктованным самой жизнью. Аслан был ему дорог, он буквально наполнил сердце мальчика отцовской любовью, которую тот понесёт в жизнь. Расставание забрало из души Мая частичку теплоты и радости, которую ему дарил этот большой, суровый, могучий азербайджанец. Но так было нужно…

Глава 3

На какое-то время школьники оставили Мая в покое. Присутствие на собрании мнимого отца одноклассника охладило ребяческий пыл. В их глазах его образ, смелость и твёрдость передались образу мальчика, наполнив его такой же силой и уверенностью. Ребята будто затихли, выжидая другой поры, лучших времён. Создалось впечатление, что он их вовсе перестал интересовать. У подрастающего поколения случились новые увлечения, состоявшие в первых экспериментах с сигаретами и алкоголем.

Май так же стремительно взрослел, и всё чаще его мысли становились тревожными. В четырнадцать лет в его теле пробудилась новая сила, для которой не существовало преград и которую совершенно невозможно было обуздать. Она отбирала былое спокойствие и заставляла ещё активнее вертеть головой по сторонам. Новая страсть выходила на первый план – интерес к женскому телу. И поначалу даже сильное увлечение музыкой было неспособно его заглушить. В парне вспыхивал и разгорался внутренний огонь желаний. Сидя за школьной партой, Май издалека с похотью рассматривал молодые, ещё не сформировавшиеся девичьи фигуры одноклассниц. Ему казалось, что он желал каждую без разбора. Проходя по коридору мимо стаек этих пташек, боялся повернуть голову на их громкие трели и девчачьи смешки, но взгляд так и скользил по ним; он весь сжимался, словно был повинен в чём-то непристойном, ведь раньше он никогда не разглядывал девочек с таким вниманием. Они же в свою очередь смотрели на косившегося на них парня с интересом, находя его симпатичным, пусть и со странностями. И многим нравилась его отчуждённость, загадочность, которая помимо воли окружала его как ореол.

Маю не чурался того, что с ним происходило. Как и полагалось его натуре, он бросился в этот омут желаний с головой, отдаваясь новым фантазиям. Рассматривал журналы, ища в них откровения женского тела, смотрел фильмы, надеясь увидеть интимные сцены. Если во время таких сцен в комнате присутствовала мать, она переключала канал или начинала о чём-то очень громко разговаривать с сыном. Иногда её разбирал выдуманный приступ кашля, или она просто выключала телевизор. Сын не смел выражать недовольство, дабы не выдать своего интереса. Если же рядом была сестра, то стеснение испытывал сам подросток, он даже чувствовал, как красная краска заливает его щёки. Но соблазн был сильнее, и он досматривал щекотливую сцену до конца, напрягая глаза, чтобы не упустить ни единой детали. Потом убегал к себе в комнату, на что сестра ехидно ухмылялась, прекрасно понимая, что в этот момент творится в теле взрослеющего брата. «Вырос, индюк» – тихонько говорила она, посмеиваясь.

Ему было не чуждо рассматривать даже сестру. Он вдруг стал замечать её пышную, не слишком скрываемую от брата грудь, не всегда гладко выбритые, немного полноватые ноги. Ему хотелось нырнуть глазами глубже, но не было возможности. Однажды, когда Света принимала душ, он подставил стремянку к кухонной стене, куда из ванной комнаты выходило маленькое окошко. От волнения сильно стучало сердце, он чувствовал, что поступает подло, неправильно, что он ломает некую тонкую грань дозволенности. Нужно было остановиться и отвернуться. Но он забрался по лестнице выше и, вытянув голову, заглянул в запотевшее окно. Света стояла боком, её упитанная, широкая от плеча рука закрывала грудь, которая выглядывала лишь привычной бегущей вниз ложбинкой. Май отвернулся, почувствовав срамоту своего поступка, и на один день впал в хандру, ощущая свою беспомощность перед телесным вожделением.

Его отпускало только на занятиях по музыке, на репетициях, которые в редкие дни он продолжал посещать по доброте своего учителя. Май очень быстро всему учился, в нём потихоньку просыпалась любовь к музыкальному инструменту, и Олег, замечая успехи и страстное увлечение школьника, проникся им, видя в этом подростке незаурядные способности. Как учитель он хвалил своего смышлёного и, безусловно, талантливого ученика, с другой стороны, почти как любой творческий человек, испытывал обжигающее чувство ревности к тому ремеслу, которым владел сам. Внутреннее чутьё подсказывало, что перед ним не просто юный ученик, который, скорее всего, как и любой другой подросток, страдает юношеским максимализмом, переменчивым настроением, непомерными амбициями. Этот молчаливый и на первый взгляд скромный паренёк требует к себе самого пристального внимания. Нет, он не требует, он бессловесно притягивает к себе ответственное отношение и участие в своей судьбе. Будучи честным и душевно простым, Олег сдался перед скрытой страстной натурой этого парня. Он был готов дать ему больше, чем тот мог пожелать.

– Знаешь, что? Я одолжу тебе свою старую гитару. Она всё равно лежит без дела, – тут он слукавил, – а тебе явно надо дома заниматься, чтобы ещё лучше играть.

Ученик сидел перед ним, склонив лохматую голову над гитарой, бренча выученные композиции. На слова Олега Май поднял сосредоточенное лицо.

– Вы не шутите? – спросил он, не веря своим ушам.

– Нет. Я абсолютно серьёзно. Тебе нужно упражняться. Ты явно талант. Если честно, я вообще удивляюсь, с какой скоростью ты всё схватываешь, я этим техникам овладевал дольше тебя. Я прямо вижу, как ты всё чувствуешь: инструмент, музыку… Такой талант нельзя терять, поэтому я даже настаиваю, чтобы ты её взял.

И Май получил бесценный подарок, ещё один подарок судьбы, которая вела его по особому, начертанному только для него, пути.

Он посещал музыкальную школу предпоследний год. И стоял перед выбором: идти по этой дороге дальше, подготавливая себя для поступления в высшее музыкальное училище, или остаться в роли любителя. Но в этой роли его занятия были бы платными, а денег у семьи не было. С тех пор как сестра ушла из торговли, они погрузились в бедность. Света устроилась работать официанткой в кафе, но зарплаты и чаевых хватало лишь на самое необходимое. Она привыкла к поблажкам, подаркам и быстрому заработку на рынке, а теперь приходилось мириться с новым положением, учиться жить по средствам, что было для неё самым тяжким трудом.

Атмосфера в семье стала ещё мрачнее и тягостнее. После инсульта мать стремительно старела. От её былых сил остался лишь ворчливый характер, которым она сокращала себе жизнь. По мере возможностей она занималась готовкой и уборкой. А возможностей было мало. Квартира выглядела как заваленный барахлом чердак, с вытертой мебелью и выцветшими коврами, пыльными шкафами, в недрах которых хранилось никому не нужное тряпьё, пожелтевшие книги, ленты негативов, поцарапанные пластинки, отжившие своё фотоаппараты, чёрно-белые снимки. Всё это в основном были осколки былых увлечений их отца, когда он ещё не пьянствовал. Эта рухлядь и беспорядок раздражали. Много раз Света порывалась освободить квартиру от старого хлама, но мать требовала дотошного разбора, полагая, что на полках ещё могут храниться вещи, представляющие хоть какую-то ценность. Света не была способна на скрупулёзную уборку, ей было легче выбросить всё не глядя, поэтому в квартире ничего не менялось.

Май не интересовался домашним бытом вообще. Свою комнату он убирал только после хорошей взбучки. Не замечая на мебели пыль, в упор не видя грязного пола, мальчик всё время был поглощен иными вещами. Если Май не читал, не рисовал, не слушал музыку, не гулял и не размышлял о чём-то, уставившись в одну точку, то он бренчал на гитаре. Домашние возненавидели её в тот же день, когда счастливый, сияющий улыбкой, он вернулся домой, гордо и высоко держа в руках подарок учителя. Когда Май на ней играл, Света кидала в него книжками, тапками, хлопала дверьми с криком: «Заткнись уже!» Мать стучала в стенку, как она это часто делала на шум соседей. «И этот гадёныш ещё хочет, чтобы мы платили за его уроки! Так и будешь мне всю жизнь мозг отравлять? Бездельник хренов, хорошо устроился!» – ворчала сестра.

Все эти возмущения и ругань не трогали парня, он к ним давно уже привык. Поэтому продолжал свои занятия дома, несмотря на запреты и оскорбления. Его огорчало другое: он не знал, что ему делать дальше. Эта неизвестность временами останавливала ход его мыслей и замирала перед взором большим знаком вопроса. Май знал лишь то, что свою дальнейшую жизнь он видит только в музыке. Но кем и каким образом – не имел понятия.

Как-то мальчик спросил учителя:

– Когда мы закончим наши занятия, я не знаю, что мне делать дальше. Точнее, я бы не хотел бросать музыку… и…

Олег, который имел привычку во время уроков нетерпеливо расхаживать по классу, тем самым расходуя переполнявшую его энергию, на секунду остановился, потом резко выдвинул из-за парты стул и, сев напротив мальчика, вперил в него свои миндалевидные глаза, над которыми на лбу собрались три жирные мимические морщины.

– Бросают те, кто ничему не научился, – медленно проговорил он. – Ты же к концу обучения будешь владеть гитарой так, что тебе никто не нужен будет, понимаешь? Продолжай разучивать песни, играй, чего тебе ещё надо?

– Я не знаю… Я бы хотел стать музыкантом, но для этого, наверное, нужно дальше учиться?

– Считай, ты уже музыкант! Или ты куда хочешь пойти учиться? В консерваторию, что ли? – прыснув коротким смешком, спросил Олег.

– Ну… – неуверенно протянул Май.

– Ты каким хочешь быть музыкантом? Пижоном во фраке? Выступать на конкурсах? Или играть настоящую музыку в клубах? На стадионах?

– А что, можно на стадионах?

– Слушай, ты иногда меня поражаешь. Вот ты на скольких репетициях у нас был? Мы уже за это время знаешь сколько раз в клубах выступали?

– Я не думал…

– Конечно, до уровня стадионов ещё расти и расти, но всё, что мы играем, мы пишем сами. У некоторых, с кем я знаком, и учителей-то по музыке никогда не было. Они сами всего добились. Я считаю, за эти два года мы уже достаточно с тобой поработали, так что будет ещё через два? А я тебе скажу: дальше сам, в свободное плавание. И если не бросишь… Да тебе и нельзя бросать, у тебя талант! Я надеюсь увидеть тебя лет через…

– Десять, – закончил за него чуть покрасневший от смущения ученик.

– Да раньше. Ну ты вот скажи мне честно, как чувствуешь, рок – это твоё?

– Да, – не задумываясь ответил Май. Он смотрел на это глазами самого учителя, иначе зачем он здесь?

– А ты хотел у пижонов учиться дальше… – Будто припоминая, Олег немного закатил глаза, скривил губы, его жирные полоски морщин снова собрались на лбу.

– Просто я думал, нужно быть… как это сказать… Всё знать, что ли… Нет! – улыбнулся он своим мыслям. – Быть разносторонне развитым?

Олег хмыкнул, встал со стула и снова заходил, нервно заправляя волосы за уши.

– Это дело каждого. Мне было бы жаль тратить время на профессиональное изучение того, что я и так знаю или сам могу. Помимо музыки тебя ещё будут пичкать всякой ерундой, которая никогда не пригодится.

– А как же вы…

– Я – это ладно, – перебил его учитель. – У меня родители с музыкой связаны, я начал играть на пианино уже с трёх лет. До сих пор помню эти сцены экзекуции. И что в итоге? Мы ищем клавишника для группы, который снял бы с меня это бремя. Я, наверное, единственный музыкант, который не любит клавишные. Но если ты очень хочешь, то учись, конечно, иди дальше. Время только не потеряй.

– Это так долго?

– Да нет, – остывшим голосом произнёс Олег. – Это даже полезно. А знаешь, чего тебе не хватает, да не только тебе – каждому?

– Чего? – быстро спросил ученик, сгорая от нетерпения.

– Решимости. Мы всё время мямлим, рассуждаем много, копаемся в чём-то. Надо раз решить и идти к своей цели, – озвучил Олег давно уже найденный им путь, которому не следовал сам.

– Да, – подтвердил Май. – Я недавно думал, может, попробовать песни писать? Уже можно, наверное?

– Отличная идея.

– Иногда мне кажется, что я даже могу сочинить мелодию, бывали моменты, когда что-то звучит в голове. Один раз я проснулся с этим. И в той мелодии такие колокольчики играли… прямо дзинь-дзинь. Чисто-чисто звенели, я даже испугался, как такое вообще можно слышать внутри себя. Но, может, я просто не проснулся ещё тогда? Или распирает в такие моменты, когда вокруг всё раздвигается внутри, кажется, я сейчас лопну…

Май осмелился рассказать о своих переживаниях, которыми никогда ни с кем не делился. Они начали его волновать, потому что с каждым годом становились более ощутимыми. Это не были фантазии, с которыми он жил прежде. Это были реальные чувства, нападающие на него приступами, раскручивающие и расшатывающие его мир. И он начинал осознавать, что его чувства уникальны и что скорее всего это связано с каким-то необыкновенным или необъяснимым явлением, которое в нём творится. И наступило время, когда ему захотелось поделиться, чтобы другие оценили и прочувствовали так же, как он. Новый, беспокойный мир юного музыканта сделал ещё один виток. Май накопил в себе уже достаточно, чтобы глубины его души заполнились под завязку. Для новых идей нужно больше места. Он уже не вмещал в себя. Пришло время для освобождения. А двери к освобождению были лишь в одном – в творчестве.

Олег старался внимательно слушать своего ученика. Но иногда терялся в обрывках его фраз, в сумбурности мыслей. Главной посылом было то, что Май хотел творить. И для этого ему нужно было услышать только одно: «Дерзай, парень!» Это нормально – пытаться что-то создать самому. Нет, даже не так. Как это прекрасно, что у него есть такое стремление. И как это похвально!

– Вот смотрю я на тебя и узнаю себя в твоём возрасте, – единственное, что нашёлся сказать Олег.

Ему хотелось верить, что в четырнадцать лет он был наполнен теми же чистыми, возвышенными мечтами. И что им двигала та же любовь к музыке, с теми же сомнениями и робкими шагами, а не желание быть просто модным рокером, который обязательно должен играть в музыкальной группе.

Когда Май заканчивал восьмой класс, он пришёл посмотреть на последний звонок выпускников. Ребята подготовили программу выступлений, куда входили театральные сценки, пение, танцы и игра на гитаре. Он заглянул послушать музыку. Любая минута, посвящённая его увлечению, была для него бесценной. Мальчик пришёл, когда зал был ещё пуст, и занял место во втором ряду. Помещение было украшено красно-белыми шарами, плакатами, мишурой. Май ничего этого не видел. Он смотрел на сцену широко открытыми глазами, сгорая от нетерпения.

Когда актовый зал стал наполняться народом, он начал беспокойно дёргаться и елозить на стуле. Ему казалось, что торчащие перед ним учительские головы, шумные соседи, галдящие школьники будут мешать внимать тому, ради чего он здесь. И Май крутился, оглядывался по сторонам, недовольно и непроизвольно гримасничал, ища глазами более подходящее место, на случай если станет совсем тесно и многолюдно.

Наконец представление началось. Первым был спектакль, затем – чтение стихов, выступление танцевальной пары, и вот на центр сцены вынесли стул, следом вышел молодой человек с гитарой. От волнения у Мая вспотели ладони, пересохло во рту, от возбуждения его забила мелкая дрожь. Он всегда испытывал нервное напряжение, когда дело касалось его страсти. Выпускник, долговязый юноша с длинными, изящными пальцами, склонил голову над гитарой и легким движением заскользил по грифу. Музыка, словно вспышки света, стала выскакивать из-под его руки. Май сжал кулаки. Он чувствовал ревность к тому, что слышит, что видит. Ревность к музыке, к музыкальному инструменту. Ему стало невыносимо сидеть в этом зале, слышать игру, замечать десятки глаз, устремлённых на исполнителя. Он задёргался на месте, порываясь уйти, но каждую секунду откладывал это решение. При этом нервничал, закусывал и слюнявил прядку своих отросших волос. Было ощущение, что перед ним разыгрывается сцена невидимого для других действия, настоящая драма для его ревностного сердца.

И наконец он поднялся, протиснулся сквозь толпу и духоту и выскочил из зала. Май даже не бежал, а летел по ступенькам вниз. В ушах стоял звон аплодисментов, ему надо было успокоить своё волнение. Казалось, голова сейчас лопнет, глаза не видели под ногами опоры. Не упасть бы! Как же страстно он хотел быть там, на сцене! Он играет лучше, он знает это точно. Никто не может чувствовать музыку так, как он. Каждое её движение, каждое её дыхание. Ведь музыка была для него живой субстанцией, она могла с ним разговаривать без слов. Эта интимность, которую Май ощущал с ней, была сильнее, чем открывшаяся интимность его тела.

Сексуальное влечение: бестолковое, неосознанное, не испробованное, не облачённое в какую-либо телесную форму – шаг за шагом заполняло его мысли, и в новом учебном году Май пришёл в школу, подогретый и наполненный этим влечением. Сейчас он чувствовал отчуждение от сверстников ещё сильнее, чем когда-либо. Он с жадностью наблюдал, как школьницы кокетничают с ребятами. Как мальчишки-подростки хорохорятся под девичьими взглядами.

Как на переменках молодёжь бегает через дорогу от школы курить. Как даже девочки пробуют свои первые сигареты, которые они держат в тоненьких пальчиках, подкладывая одну руку под локоток другой, чтобы выглядеть взрослее и смелее, словно курить для них – дело привычное. И как после уроков, сбиваясь в шумные стайки, они все вместе ходят гулять. Май желал быть с ними. В прежние годы его это не волновало. Но не сейчас, когда пришло время для самоутверждения – начала длинного, отбирающего силы пути в жизни любого подростка. Молодой человек нравился девочкам, но ни одна не осмеливалась с ним дружить. Кто он? Чем живёт? Почему не общается с мальчишками? Почему над ним посмеиваются? Почему он не бегает курить и не хулиганит с остальными? Почему так нелюдим? Нужен ли ему кто-то вообще? Вот какие вопросы возникали в их пытливых умах. Девочки полагали, что ему никто не интересен, и если бы не смазливая внешность, парня не замечали бы вовсе.

В этом году в школу, где учился молодой человек, пришёл новый учитель иностранного языка. Это не было новостью – в школе почти каждый год менялись преподаватели английского. Новым учителем была молодая женщина очень приятной наружности. Маленького роста, светловолосая, худенькая, с миловидным лицом, которое выдавало мягкий характер. Юлии было двадцать семь лет, она почти всегда носила серый брючный костюм, который, по идее, должен был прибавлять ей возраст. Но и серый костюм, и длинные юбки, скрывавшие стройные ножки, и водолазки, и застёгнутые на все пуговички блузки ещё больше подчёркивали её женственность и хорошенькую внешность. На уроках Юлия скрупулёзно, последовательно учила ребят иностранному языку, не обращая внимание на то, какими глазами на неё смотрят повзрослевшие школьники. Старшеклассники нагло и в полный голос обсуждали свою учительницу, собираясь тесной компанией в курилке.

– Блин, повезло же нам иметь такую училку, – покачал головой один из парней. Он был высокого роста, с непропорциональной фигурой – длинной спиной и крепкими, чуть более короткими, чем требовала его спина, ногами.

– Я бы её точно поимел, – сказал пухленький рыжеволосый парень из одиннадцатого класса, бывший в их компании всегда на передовой.

На его высказывание все четверо жадно загоготали, дёргая плечами.

– Я хоть инглиш перестал прогуливать, – продолжил всё тот же высокий ученик.

– Да-да! – быстро покивал рыжий, сильно затягиваясь сигаретой сквозь плотно сжатые губы и с такой же силой выталкивая дым из лёгких.

– Не… Серьёзно, английский теперь – мой любимый предмет!

И снова вся компания нетерпеливо засмеялась.

– Чувствую, посадят нашу Юльку за развращение малолетних, – скинув пепел, ухмыльнулся пухленький парень.

И все как по команде опять загоготали.

Юлия вела английский язык у слабых групп старшеклассников. Май занимался в сильной (он до сих пор был одним из лучших учеников в классе). Но молодую учительницу видел каждый раз, когда заходил в кабинет, где только что закончился урок предыдущей группы. Он сразу заметил её: миниатюрную, миловидную, так сильно отличавшуюся от остальных учителей. Такой она ему показалась. Но в первый раз он лишь скользнул по ней взором, когда учительница, собрав свои записи и журнал, вышла из кабинета. Во второй раз взгляд задержался на ней чуть дольше, помимо его же воли. Но этот взгляд был неосознанным, рассеянным, блуждающим где-то далеко. И когда в третий раз школьник встретил Юлию, на мгновение она перехватила его внимание, и тут он узрел её тёплые карие глаза, полные губы, взрослую, женскую сексуальную недоступность. Это было слишком сильное впечатление для страстной юной натуры.

Учительница ушла, и целый урок Май просидел в странном чувственном облаке, испытывая телесное оцепенение и сладкое душевное возбуждение. После урока, в надежде ещё раз увидеть Юлию, он поднялся на третий этаж, где располагалась учительская. Встал у ближайшего окна, поглядывая на открытую дверь кабинета и продолжая пребывать в этом сладком чувстве, которое укреплялось и подогревалось ожиданием. Он был абсолютно спокоен – он никому не интересен, его не заметят, можно не прятаться, не бояться встретиться взглядом. Пока вместо любви над ним властвовал интерес. Он не испытывал надежд, желаний, страхов, волнений. Интерес лишён всей палитры многообразия чувств, он скуден и прицелен. В данном случае цель была одна – увидеть. Но в этот день он её больше не встретил. И к вечеру все чувства и ощущения рассеялись. Май пока был свободен от рабства первой любви.

Света работала в небольшом кафе в центре города. Работа была тяжёлой. В первые недели она приходила домой, падала на кровать и задирала на стену отёкшие ноющие ноги. Охала и жаловалась:

– Как спина болит, мама дорогая… Будь проклято это кафе забулдыжное! Ноги отваливаются, спина отваливается… Работа там, конечно… Три копейки чаевых.

– И знаешь, что самое интересное? – делилась она с матерью. – Девки, которые там давно работают, говорят, будто это самое прибыльное направление. Мол, рестораны и кафе посещают только богатенькие, и мало того что от тебя зависит твой заработок, так ещё можно подцепить какого-нибудь мужчинку при деньгах. Тут только вопрос времени и опыта. Но что-то мне кажется, что официантишка никому не интересна. У нас на прошлой неделе Надька рассказывала, как у неё один клиент попросил телефончик. Она говорит: «Зачем вам?» А он ей прямо сказал: «Ты мне понравилась, будь моей любовницей». – Света хихикнула. – А она ему: «Не люблю вторых ролей». Представляешь? Он так и съел на месте. Короче, естественно, ни копейки на чай не оставил, козёл! Я бы таких козлов отстреливала. Собирала бы в одну кучу и подвешивала за одно место. Нет, ну надо же! Понятное дело, что ты не жениться на ней собрался, но так хоть интрижку создай, а не говори прямо. Кому это понравится?

– По мне, так мужик молодец, – лениво ответила мать через зевоту, глядя новости по телевизору.

– Это ещё почему?

– А потому! Честности от них не дождёшься. А тут прямо сказал. Так он и будет честным по жизни.

– Так это получается, что и с женой он должен быть честным?

– Может, и с женой такой.

– Кто же с ним жить-то будет? – усмехнулась девушка.

– А ты бы не жила, если бы он тебя полностью обеспечивал и не врал с три короба, а говорил всё как есть?

Света призадумалась. Потом опустила ноги, поправила задравшуюся юбку и, взглянув на мать из-под взъерошенных волос, ответила:

– Жила бы, наверное, лишь бы не работать.

– Ну вот. А ты говоришь. Хороший мужик оказался, честный. С ним страдать не будешь. Либо сразу соглашаешься на его условия и живёшь спокойно, всегда зная, где он и что он. Да он и прятаться от тебя не будет. Зато ты всем обеспечена. Растишь себе спокойно детей, а он пусть там кобелится сколько влезет. Для тебя это не будет ударом. Да и пойми ты, лучше выйти замуж за богатого. Проблемы во всех семьях есть. И бедные мужики изменяют так же, как богатые, и скандалы в обоих случаях будут всё те же. Только уровень жизни у тебя будет другой.

Света часто делилась с матерью сердечными делами. Хотя по-настоящему ни в кого никогда не влюблялась. Она искала себе мужчину холодной головой, который устраивал бы её финансово и ярко выраженной мужественностью. Её привлекали мужчины гораздо старше, и как-то она призналась себе, что не против стать даже любовницей, если кавалер будет отвечать всем её запросам. Влюблена она была лишь однажды – в Володю. Но чувства быстро прошли, когда Света встретила Аслана. Володя, её ровесник, воспитывавшийся строгой матерью, сумевшей задушить в нём волевые качества личности, был слишком романтичен и мягок для Светы, характер которой требовал грубой мужской силы и властности. С Асланом её женская суть окончательно сформировалась и стала заточена на уверенных в себе суровых мужчин.

Через месяц девушка втянулась в работу. Её больше не беспокоила ноющая к вечеру спина и отёкшие ноги. Она деловито разносила подносы, встречала посетителей, улыбалась им задорной, кокетливой улыбкой, при которой её тёмно-зелёные глаза светились хитрым прищуром. С дамами была холоднее, к столикам же с мужской компанией подходила, упруго виляя полноватыми бёдрами. Света носила на работу исключительно узкие юбки, ткань которых сильно натягивалась на изгибах её фигуры, и глубокое декольте, притягивающее взгляд к пышной груди.

На аппетитную рыжеволосую официантку заглядывались повар Роман и бармен Костя. Над молоденьким парнем, который смешивал коктейли, готовил кофе и разливал пиво Света немного подтрунивала. Она часто подходила к его рабочему месту, опускала локти на стойку бара и, немного подавшись вперёд, высказывала свои просьбы: «Костюш, будь душкой, а сделай мне кофейку?» Или просила чай, или немного сока, пока начальство не видит. Костя прожигал её серьёзным взглядом и безропотно делал кофе, отвлекаясь от необходимых дел.

К Роме же она пока присматривалась и осторожничала. Он был старше её лет на пятнадцать: здоровый, угрюмый на вид, необщительный. Рома вызывал во многих брезгливость тем, что работал с мясом: резал туши, извлекал внутренности, рубил, жарил, варил. Его рабочее место всегда было наполнено жаром, паром и вонью пригоревшего жира. После полуденного наплыва гостей от беспощадной готовки Рома покрывался потом, стекавшим по его грубым щетинистым щекам и капающим со лба на засаленный фартук, из-под которого торчал большой круглый живот. В минуты отдыха он вытирал лицо свалявшимся пожелтевшим полотенцем, залпом выпивал стакан воды, брал сигарету и выходил через чёрную дверь во внутренний дворик покурить. Там он сталкивался с рыженькой официанткой, всегда встречавшей его испуганным взглядом.

– Ну что, красавица, – обращался к ней Рома, неуверенно подходя ближе, – как дела?

Света отшучивалась, отвечая глупостями. Ей нравилось повышенное внимание в стенах этого маленького мрачного кафе. Она наслаждалась своей мнимой женской властью и ещё не решила, нужен ли ей этот скучный тип со средним финансовым достатком. Возможно, она найдёт себе получше и побогаче.

В конце сентября, в обычный школьный день, произошло событие, которое сильно повлияло на ещё не окрепшее душевное состояние Мая. В школьном расписании была указана замена английского языка. Прозвенел звонок, ребята зашли в привычный класс. И за ними следом вошла Юлия. В кабинете моментально воцарилась тишина. Все взгляды остановились на новом учителе, Юлия немного сконфузилась, бегло взглянула на наручные часы и поспешила занять своё место за учительским столом.

– Меня зовут Юлия Александровна, сегодня я буду заменять вашего преподавателя, – обратилась она к ребятам, почти не глядя на них. Немного помедлив, подняла взор: – Хорошо. Начнём наше занятие. Кто скажет мне, что вам задавали на дом? – Взгляд её из растерянного тут же стал сосредоточенным и уверенным.

Май сидел как оглушённый, испуганно глядя на молодую хорошенькую учительницу. Вокруг него зашелестели тетрадями, зашумели молниями на рюкзаках, зашептались. Кто-то громко шлёпнул учебник на парту. Краем уха он слышал, как позади него двое одноклассников перешёптываются о чём-то непристойном.

Юлия обвела взглядом класс. Дети продолжали молча шелестеть, словно эти звуки могли оттянуть необходимость отвечать. Затем в воздух взметнулась тоненькая ручка одной ученицы. Юлия в знак разрешения кивнула.

– У нас было задание прочитать, перевести текст на странице двадцать три, и к нему первые пять упражнений.

Учительница надела аккуратные, в серебристой оправе, очки, нашла нужную страницу, пробежала текст глазами.

– Так… Хорошо. Кто хочет прочитать текст?

Снова зашелестели листы, ученики опускали взоры в книгу, некоторые принялись что-то записывать в тетрадь. Май сидел на третьей парте беззвучно. Его сердце стучало в висках. Он то напряжённо смотрел в учебник, пытаясь прочесть и осознать текст, который прыгал английскими буквами и не складывался в понятные для ума предложения, то на учительницу, пытаясь вглядеться в её образ, и делал это так настойчиво, что Юлия почувствовала на себе пристальный взгляд. Она посмотрела на третий ряд и увидела удивлённое бледное лицо подростка, пойманного врасплох, с большими выразительными глазами, широко распахнутыми и с надеждой смотрящими на неё. Май очнулся, судорожно отвёл глаза и уставился в книгу. Ему стало стыдно. Он почувствовал, как зашумело в ушах, как запылали щёки и на пропечатанный иностранными словами лист учебника упала капля крови. В испуге он схватился за нос, и новая капля, просочившись между пальцев, жирно бухнулась на книгу.

– У Маячка из носа кровь пошла! – раздался чей-то выкрик.

Все посмотрели на одноклассника. Не дожидаясь реакции учителя, молодой человек пружиной вскочил со своего места и, держась за нос, выбежал из класса. Он мчался по коридору в диком волнении, роняя капли крови на паркетный пол. И лишь в туалете, наполнив ладошки прохладной водой и опустив в них горячее лицо, почувствовал облегчение.

Юлия выглянула из кабинета. Коридор был пуст.

– Кто-нибудь сходите в мужской туалет, посмотрите, как он там, – обратилась она к ребятам.

Все продолжали молча сидеть.

– Хорошо, – кивнула учительница. – Как его зовут?

– Май, – сказала школьница с первой парты.

– Как интересно, – тихо произнесла Юлия и вышла из класса.

Услышав шаги, молодой человек отошёл от раковины и с бьющимся сердцем спрятался в глубине туалета за стеной, покрытой белым кафелем.

– Май! – услышал он голос учителя.

Он затаил дыхание, чтобы не выдать себя. Но от волнения не смог долго продержаться и стал тихонько дышать ртом. Грудь сильно вздымалась и опускалась, с влажного лица стекали капли воды. Учительница сделала ещё два шага внутрь туалета, остановилась, послушала тишину и, не решившись идти дальше, ушла. Молодой человек сполз по стенке вниз и, сев на корточки, обхватил голову руками. В висках стучало выпущенное на свободу сердце. Он ещё долго не мог прийти в себя, спасаясь лишь блаженным ощущением холодной плитки за спиной, утихомиривавшей биение пульса. Вернуться в класс было выше его сил.

Так он и сидел, пока не прозвенел звонок на переменку. Затем встал и, внутренне весь сжавшись, пошёл в класс за вещами. Его била мелкая дрожь, словно он замёрз, но в груди, в самой её глубине, полыхал пожар. Учительница сидела за столом, заполняя классный журнал. Ребята выходили из кабинета, с интересом поглядывая на одноклассника, по бледному лицу которого блуждал страх. Юлия, завидев вошедшего ученика, с волнением на него посмотрела. Май потупил взор. Он направился к своей парте, взял вещи и, проходя мимо учительницы, не стерпел – посмотрел на неё. Юлия поджидала его взгляд, желала его поймать.

– Постой, – окликнула она Мая. – Подойди, я посмотрю на тебя.

Не помня себя, не чувствуя ног, он подошёл. Её внимательный, тревожный и ласковый взгляд бегал по его лицу. Он посмотрел на неё ещё раз и заметил нежный светлый пушок над её верхней губой.

– Всё в порядке? – спросила она.

– Да, – еле выдавил из себя ученик, не соображая, что делать дальше – уйти или стоять.

– Хорошо, – сказала учительница, отпуская его руку.

И только сейчас молодой человек осознал, что она держала его за руку. Он поправил на плече широкую лямку рюкзака, выбежал из класса и понёсся по коридору в самый его конец, далее по лестнице на четвёртый этаж, и остановился там у окна, в самом углу, рядом с закрытым актовым залом. Он смотрел в окно, на желтеющие листья деревьев, ничего не соображая. Не мог утихомирить волнение, мысли разбегались. Юлия держала его за руку, рассматривала его, он видел её глаза и губы так близко… и дальше всё – туман, расползающийся в его голове. Затем мысли снова прыгали, путались, смешивались. Он хотел задержать видение, возвращался снова и снова к обрывкам этого дня.

И уже дома перед сном ещё долго смаковал эти фрагменты, восстанавливал их в памяти, собирая разбежавшиеся пазлы. Каждую чёрточку её лица, своих эмоций и чувств, дорисовывал как дотошный художник, наполняя свою картину яркими цветами. Пережёвывал всё это снова и снова, пока плёнка минувшего дня не затёрлась и не потускнела. Тогда, наевшись этими впечатлениями, опьянённый, заснул.

Жизнь молодого человека наполнилась новыми красками, новой высотой, на которую он вряд ли мог подняться сейчас. В этом была его трагедия – в умении испытывать слишком сильные, глубинные чувства, с которыми он ещё не умел справляться, а может быть и никогда не справится.

С этого дня Май вставал рано, раньше, чем полагалось, чтобы успеть в школу. Теперь его день начинался с музыки. В шесть тридцать утра, неумытый, растрёпанный, с радостными, предвкушающе распахнутыми глазами, он выползал из-под одеяла, ступая босой ногой на прохладный пол. Тихонько включал магнитофон, бухался обратно под одеяло, следом закрывал глаза и предавался сладким мечтам. Так он лежал ещё некоторое время, а после вставал и одевался на выход.

В школу молодой человек приходил также рано, часам к восьми, и садился на узкую, длинную скамейку у раздевалки. Теперь он не мыслил свой школьный день без новой порции вдохновения, которое находил во встрече со своей любовью. Вечно опаздывающая на первые уроки Юлия забегала в здание вся запыхавшаяся, с растерянным видом, никого не замечая вокруг.

В эти моменты молодой человек жадно провожал её взглядом, наслаждаясь всем её образом, словно музыкой. Он любил её суетливые движения, когда она на ходу расстёгивала плащик, отряхивала с зонта капли осеннего дождя или стягивала платок, скользивший мягкой тканью по шее и груди. Любил эмоции её лица. В этот момент оно было озабоченным, сосредоточенным. Учительница хмурила лоб и, недовольная собой, поджимала губки. Она всегда так торопилась, что её высоко подколотая причёска сползала, трепалась у шеи, и некоторые освободившиеся от заколок-невидимок завитки расправлялись на плечах.

От этой картины по телу школьника бежали мурашки и лёгкая, сладкая истома возбуждения. Ему казалось, что в общей суматохе утра, в шуме разбуженного школьного улья, который пытался скомкать эти утренние минуты наслаждения, он даже слышит шуршание её одежды, стук невысоких каблучков, щёлканье зонта. Всё это длилось пару минут, не больше. И далее он проживал время на волне музыки, рождавшейся в его душе от всего того, что было собрано в эти мгновения.

Бывало, что утро проходило в душевной пустоте. Юлия не появлялась в школе, и расстроенный ученик неохотно поднимался в класс. Но он не терял надежды увидеть её позже. На переменке, в учительской, в столовой, в длинных коридорах. Он не мог прожить без неё уже и дня. И если не видел, то вечер и ночь были непомерно тоскливы и бесконечны. Поначалу в такие пустые дни он впадал в уныние, не находя себе места. Бродил по квартире, брал книги и не мог прочесть ни страницы, садился делать уроки, но голова не желала запоминать материал, брал гитару и лишь ненадолго отвлекался. И потом снова пустота, время, тянувшееся вечно.

Но вскоре выход был найден: Май стал ходить гулять. Он шатался по улицам, растворяясь в воспоминаниях о тех минутах, когда видел свою возлюбленную. Те краски давно потускнели, но он усилием воли воскрешал их, даря им новый свет. Куда бы он ни шёл, за чем бы ни наблюдал, в каждом предмете, в каждой виденной картине звучало её имя. Весь город был наполнен его любовью, сакральным смыслом, её сладкозвучным именем. И всё вокруг становилось прекрасным, всё дарило надежду. Но на что? Он даже не задумывался.

Однажды, так гуляя, он зашёл в один из просторных дворов среди высотных домов, выстроенных вдоль набережной, где была небольшая площадка за сетчатым ограждением. Зимой на ней заливали лёд, и ребята играли в хоккей, летом – в футбол. Молодой человек шёл мимо «коробки», когда его внимание привлекли суета, крики и смех. На поле гоняли мяч. Он задержался взглянуть на игру. Тут кто-то из игроков сильным ударом выбил мяч за пределы ограды. Мяч пролетел несколько метров и, ударившись о землю, вприпрыжку покатился, шурша опавшей листвой.

– Слышь! Подай, пожалуйста! – раздался голос светловолосого паренька за сеткой.

Май поднёс мяч.

– О, спасибо! – поблагодарил футболист и, взяв его, пошёл обратно к своей компании.

Подойдя, о чём-то зашептался с ребятами. Потом крикнул:

– Не хочешь с нами сыграть? У нас одного игрока не хватает!

– Не знаю… Ну можно, – неуверенно ответил Май.

Когда-то давно он играл в футбол на уроках физкультуры ещё в младших классах. Играл без особой охоты, потому что не любил спорт. Ни одно спортивное соревнование не разжигало в нём юношескую дерзость и дух соперничества. Но сегодняшняя игра с ребятами его увлекла. Молодой человек почувствовал, как его голова тут же опустела от навязчивых мыслей, посветлела, он с удовольствием бегал и смеялся с остальными. Ребята гоняли мяч несколько часов, пока совсем не стемнело. Уставшие, но довольные, они стали расходиться по домам.

Светловолосый паренёк по имени Саша жил в соседнем дворе. Какое-то время им было по пути, и они шли вместе – Май и его новый приятель. Они были ровесниками, обоим было по пятнадцать, но Саша выглядел помладше. Он был худее, с очень простым, открытым и понятным лицом, на котором выделялся широкий рот с немножко приплюснутыми губами. Над светло-серыми глазами расходились широкие брови в цвет шевелюры. Довершал облик невысокий лоб и густые, коротко стриженные волосы.

– Ты, это… приходи к нам играть? – предложил Саша, остановившись на перекрёстке, где настало время им разойтись.

– Да, можно, чё, – ответил Май, глядя на приятеля уставшими, но счастливыми глазами.

– В субботу. Мы обычно к четырём собираемся. Ха, мы почти соседи?! Я вон в том доме живу, – показал Саша в сторону двенадцатиэтажного здания с эркерными окнами.

– Ну почти, – ухмыльнулся Май. Он жил за проспектом, тянувшимся параллельно набережной.

– А ты в какой школе учишься? – спросил Саша, просовывая руки в длинные карманы спортивных штанов.

– В сорок пятой.

– Я почему-то так и подумал. А Тайку не знаешь?

– Нет, а что?

– Да просто. Я в семьдесят первой. Здесь рядом с «коробкой». Тая – это моя девушка. Она в твоей школе учится, странно, что ты её не знаешь. Ты в каком классе?

– В девятом, – ответил озадаченный Май.

– Не в «Б», конечно же?

– Не, – улыбнулся молодой человек – В «А».

– А, Тайка – в «Б». Ну покеда! – И он протянул руку.

Ребята попрощались, и вдохновлённый этим днём Май побрёл домой.

В субботу он снова пошёл играть в футбол. И ходил ещё не раз, увлечённый новыми друзьями.

– Ты не заболел? – спросила как-то сестра, увидев вернувшегося домой брата с грязными коленками, раскрасневшегося от долгого бега, с всклокоченными волосами.

– Нет, – серьёзно ответил Май, развязывая шнурки на кроссовках.

– Ты странный какой-то. Чумазый весь, непривычно видеть тебя таким.

– Я в футбол играл.

– Ты – что? – Света громко засмеялась, Май почувствовал в этом смехе издёвку. – Мам, ты слышала? Он в футбол играет! – крикнула сестра в дальнею комнату, где была мать.

– Заболел, – проскрипела женщина.

– Не говори, – усмехнулась Света, уткнув руки в бока, и сияющими, смеющимися глазами уставилась на брата.

– Чего ты на меня так вылупилась? – тихим голосом огрызнулся обиженный подросток.

– Да просто, на тебя это не похоже. Обычно в комнате сидишь, не расстаёшься со своей дурой, – сказала она про гитару.

Май ничего не ответил – прошёл мимо сестры, которая проводила его таким же насмешливым взглядом.

Теперь мысли молодого человека порхали от любви, вдохновлявшей и возвышавшей его до самых высоких шпилей башен, – любви к друзьям, общение с которыми выстилалось в его сердце тихой, светлой радостью дружбы. Он сравнивал себя с остальными ребятами и проигрывал в этом сравнении. И это его не обижало. Наоборот, приукрашая их качества, Май получал удовольствие от такого мысленного альтруизма. Саша для него был не просто открытым и весёлым. Он был самым душевным и верным другом из всей компании, и у него была девушка! Женя в глазах молодого человека был смелым, дерзким на выдумки, а ещё он, бесспорно, забивал самые лучи голы. Лёша всегда смешил их спортивную компанию. Без его шуток не представлялось полного веселья. И у него тоже была девушка. Ваня – самый старший парень, фанат футбола, играл серьёзно и обижался, когда игра шла в шутливой форме, с ребячьей вознёй вместо дела. Эльдар, пожалуй, самый неприятный тип: с острым языком, часто подтрунивавший над всеми. Это был единственный парень, которому Май не приписывал идеализированных черт.

– Ты, конечно, дерьмово играешь в футбол, – с безобидной усмешкой сказал как-то Эльдар новому товарищу.

– Мне уйти? – серьёзно спросил Май.

– Да ты достал! – засмеялся Лёша, стоявший рядом. – Шуток не понимаешь? – Он петлёй накинул руку на шею друга и стал прижимать его к земле.

Занялась ребячья разборка. Оба смеялись, валяя друг друга в пыли.

– Харэ уже! – крикнул Ваня.

Май и правда плохо играл в футбол, и когда к ним присоединялись ребята постарше (в некоторые дни приходили Ванины друзья), он предпочитал наблюдать за игрой со стороны, сидя на корточках в углу «коробки», рядом с разбросанными вещами: куртками, школьными рюкзаками. Сильнее всего он сдружился с Сашей. Точнее, этот светленький, весёлый паренёк необъяснимо тянулся к нему сам. Они были полной противоположностью друг друга. Открытый, лёгкий на общение Саша и закрытый, погружённый в себя Май. И неизвестно как бы их отношения складывались дальше, если бы Саша не был главным двигателем этой дружбы.

Осень стремительно рвала последнюю листву с деревьев, живописно устилая землю под ногами. Май наслаждался уходящей красотой парков и аллей. Он продолжал свои долгие пешие прогулки, растворяясь и вдохновляясь всем, что его окружало, пребывая в возвышенных чувствах своего сердца. В нём уживались две крайности – одиночество души и радость общения со сверстниками. Душевное одиночество он заполнял прогулками и мечтами. В эти часы он впитывал всё, что давали ему город и городская суета. Фантазии смешивались с реальностью и дарили вдохновение. Он мечтал, что станет известным музыкантом, и когда это произойдёт, Юлия сможет открыто признаться, что любит его. Он был уже почти уверен, что его чувства взаимны, потому что она заметила его, украдкой наблюдала за ним, легонько улыбалась при встрече. Она не может открыто сказать только потому… что он младше. Но это сейчас, а потом, когда ему будет двадцать, он приобретёт известность. Тогда всё будет проще и будет по-другому. Он грезил о ночи любви с ней. Наверное, после того как этот мечтатель-подросток влюбился, он не мыслил своей близости ни с кем, кроме неё. Хотя до сих пор поглядывал на других девочек, но не испытывал ничего, помимо физического влечения, на которое он бы сейчас в жизни не пошёл, потому что не терпел самообмана. Слишком уж он лелеял свои чувства, чтобы предать их. Май знал, что ещё слишком юн, чтобы посягать на высоту, которую занимала его любовь. Ему всего лишь пятнадцать. Шестнадцать будет через полгода. К тому времени он уже закончит девятый класс (ах если бы он родился на полгода раньше, ему бы уже было шестнадцать, как многим ребятам из его класса! Хоть какой-то вес в её глазах…). Он страдал от своего малолетства, и в его душе разливалось сладкое чувство одиночества. Что-то приятное было в этих страданиях.

Общение с приятелями-футболистами заземляло его, привнося в жизнь простую ребяческую действительность. Оно дарило ему радость подростковых дней, непринуждённость общения, некую телесность, которой он лишался в своих мечтах, творческих полётах. В эти моменты он отрывался от своих дум, и казалось, что даже лицо светлело, глаза наполнялись задором, их озаряла улыбка. Май никогда не искал дружбы, но был не против, если бы она нашла его сама. С Сашей они пока общались только в пределах футбольного поля, и он даже представить себе не мог, что это общение перерастёт в крепкую и длительную дружбу.

С первым снегом ребята оставили игру. И на время прекратились их встречи. Май снова проводил вечера, бренча на гитаре или за письменным столом, за которым всё время что-то писал, изучал, либо рисовал, либо читал. Ему было интересно копошиться в своём мире, из которого он выныривал неохотно, даже когда ему звонил друг. Саша несколько раз тревожил своего приятеля, они о чём-то коротко говорили, точнее, говорил в основном Саша. Потом Май возвращался в свой сладкий придуманный мир и продолжал оставленную на время работу.

В своей любви к учительнице английского молодой человек продвигался маленькими, аккуратными шажками, боясь выдать свою тайну и слабость. Но цепкие глаза ребят, которые раньше задирали неугодного одноклассника, раскрыли его тайну. Май был слишком откровенен в своих чувствах к молодой учительнице, чтобы это осталось незамеченным. Юлия ещё не раз проводила уроки в девятом «А», и каждый раз ученик не мог скрыть своего волнения. Он запинался, отвечая на вопросы, нервно теребил ручку, проглатывал буквы в английских словах. Бледнел, краснел, делал вид, что его не существует: садился за последнею парту и утыкался в книгу по самый лоб. В эти моменты одноклассники взрывались приступами хохота, как если бы он делился своими фантазиями, как это бывало в младших классах. С урока молодой человек всегда уходил, чувствуя себя раздавленным и униженным.

Но что бы ни творилось в его душе, любовь требовала действий. Ему уже было мало просто наблюдать, жить мечтами и короткими школьными встречами. Хотелось большего, хотелось прикоснуться. И в своей любви он сделал новый шаг. Это произошло, когда Юлия поднималась по лестнице на третий этаж, а Май спускался. Быстрыми шагами, почти летя по ступенькам вниз (он сам не понял, как это произошло), пробегая мимо учительницы, выставил руку и скользнул, будто нечаянно задел, по её бедру. Юлия почувствовала этот специальный выпад, но не обернулась. Май летел вниз, на первый этаж, на крыльях счастья. Он ощущал, как его любовь стала более явственной, более плотской. Он был безмерно горд от своей дерзости.

Молодая учительница догадывалась о чувствах этого паренька и старалась их не ранить. Она замечала мучения и томления его сердца, которые отображались на его лице, в его вопрошающем взгляде. В больших тревожных глазах, которыми он смотрел на неё. И часто корила себя за то, что стала причиной этих томлений. Будучи такой же нежной, сложной и романтичной натурой, она воображала себе ситуацию ещё сложнее и глубже, чем она есть. Её притягивала чистота и искренность паренька, покорность, готовность отдать всего себя. Это то, что отличало Мая от других ребят – учеников, писавших Юле любовные записки, которые она находила в тетрадях, на рабочем столе, в классных журналах. Она слышала о тех пошлостях, которыми обменивались старшеклассники, знала, что её осуждают другие учителя, видела взгляды, которыми её провожают в школьных коридорах. И всё это не давало ей покоя. Заставляло ещё сильнее отказываться от своей молодости, красоты. Ещё сильнее прятаться за серым, брючным костюмом, не разрешая себе снимать даже пиджак. Она была к себе очень строга, считая, что тем самым не позволяет греху и соблазну через неё входить в мир.

Дочь священника, Юлия была очень строгого, целомудренного воспитания. И своё призвание она нашла в педагогике. Поэтому её коробило, что она не по своей воле будоражит незрелые, исковерканные и, как итог, пошлые умы. Но также она не желала быть причиной страданий для романтических, душевно неокрепших юнцов. Была ли в её чувствах хоть капля лести в отношении себя? Возможно. Но найти её можно было, только тщательно исследовав потайные уголки её души или ослабив бдительность воспитанного в строгости ума. Может быть, просто не пришло время?

Юлия наблюдала за влюблённым подростком, как мать наблюдает за младенцем, чтобы тот не споткнулся по дороге. Она будто взяла на себя ответственность за него, словно в её силах было указать ему правильный путь.

В своих чувствах к нему она ощущала то родительскую нежность и заботу (не имея ещё своих детей), то достраивала его образ, придумывая свой идеал, взращивала его в своих ещё незрелых фантазиях, поскольку сама была ещё молода и неопытна, и пугалась того, что получалось. Ей, ещё одинокой в любви, нестерпимо хотелось чувствовать и знать, что существует такая чистота сердца, такая глубина души, которой не страшно отдаться. Этот юнец дарил ей то, что никогда не будет облечено в плотскую форму. Он дарил платонические чувства, которые возвышали обоих, но истощали физические силы, не привыкшие пребывать на такой высоте.

Исходя из всего этого невидимого, чувства Мая не были безответны. И не могли быть. Чистая и искренняя любовь всегда связывает сердца невидимой нитью. Даже если любит кто-то один. Май ощущал это, но не мог объяснить.

После затяжного молчания и кажущегося безразличия со стороны драчливых одноклассников Май снова их стал занимать. Они подняли головы и начали исподтишка наблюдать за ним. Им был нужен лишь удобный случай, чтобы выступить. Который вскоре нашёлся.

Незадолго до зимних каникул Саша позвонил приятелю.

– Привет, ты на школьный дискач идёшь? – спросил он.

– На чей? – не сразу понял Май.

– Да блин, на твой. Я думаю прийти к вам в школу. Тайка собралась, я и спрашиваю – идёшь или нет?

– Иду, наверное.

– Отлично. Тогда увидимся там, – поспешно сказал Саша.

С девятого класса ученикам разрешалось ходить на школьные дискотеки, которые устраивались два раза в год: первая – за неделю до новогодних каникул, вторая – весной, в апреле. Май решился пойти, в надежде увидеть Юлию. Многие учителя в день дискотеки оставались в школе до самого вечера, чтобы следить за порядком. Также в этот день намечалось празднование Нового года.

Школьные танцы проходили в актовом зале. В основном там собирались ребята из старших классов. Девятиклассники ещё стеснялись танцевать; их вечно шпыняли ученики постарше, и весь вечер они проводили на стульях в углах зала, сбившись в свои маленькие, тесные компании. В такие дни жизнь школы творилась только на четвёртом этаже, где царил полумрак, разбавляемый бегающим светом от зеркального шара, подвешенного к потолку. На стенах зала висели старые, наполовину сдувшиеся воздушные шары (нет более жалкого зрелища, чем праздник, покрытый пылью забытья). Огромные окна с забранными по бокам шторами глядели на жилой дом, стоявший через дорогу от школы. Его окна, как шахматная доска, перемежались черными и жёлтыми квадратами. Громкая музыка лилась из двух больших колонок, вынесенных на сцену; в общем шуме слышался смех и выкрики молодёжи. Среди школьников всегда находился кто-то более активный и деятельный, кто заведовал музыкой, создавая настроение зала, сегодня это был Максим из десятого «Б».

Придя на дискотеку, Май, как и многие девятиклассники, держался скромно, словно бы просто зашёл посмотреть на чужое веселье. Так оно и было. Его ничего не интересовало, кроме входной двери, из проёма которой вовнутрь рвался свет школьного коридора. Иногда в зал входил какой-нибудь учитель и молча стоял на пороге, как тень, блуждая глазами по школьникам, блюдя порядок.

Молодой человек поджидал Юлию и боялся, что ошибся, что её нет в школе, а значит, он зря пришёл. Иногда он отрывал взгляд от входной двери и смотрел на танцующих. Под некоторые песни старшеклассники, обутые в тяжёлые ботинки на тракторной подошве, устраивали настоящее буйство: прыгали, сбивая друг друга с ног, и кричали, раздирая глотки. В такие моменты девочки с визгом отбегали в сторону и истерически хохотали, глядя на это сумасшествие.

Несколько раз Май выходил в коридор, по левую руку которого располагался класс по химии. Его двери были настежь открыты. На первых партах валялись наваленные куртки, сумки, портфели. Из класса тянулся поток холодного воздуха – где-то было открыто окно. В этот кабинет часто бегали школьники, незаметно опустошая на последних партах принесённый алкоголь: коктейли в жестяных банках или пиво. В остальном школьные коридоры и классы были пусты. Лишь на третьем этаже в учительской горел свет, и за закрытыми дверями шло своё веселье, выдававшее себя громкими разговорами присутствующих учителей, иногда смехом.

Молодой человек вышел из зала и увидел поднимающегося по лестнице Сашу. Тот, просияв широкой улыбкой, прокричал:

– Здоров!

Затем подошёл и приветственно подал руку. Май был рад его видеть как никогда.

– Тайку ищу, куда-то с девчонками умотала. Ты давно здесь? Я думал, ты не пришёл. Что-то тебя не видел.

– Минут двадцать уже торчу, – ответил друг.

– Пойдём бухнём тогда, задолбался я её искать. Главное, пришли вместе, а потом усвистала, колбаса!

Они направились обратно к выходу и на первом этаже повстречали Таю. Девушка только что вернулась с мороза. На её длинных тёмно-каштановых волосах таяли ажурные снежинки. На круглом личике красовался лёгкий румянец и блестели частички пудры. От её куртки, которую она отряхивала от снега, струился холодный дух зимы, а от неё самой исходило тепло. Девушка взглянула на подошедших ребят слегка озорным взглядом. На тонких губах блеснула улыбка. Тая была очень хорошенькая, и помимо воли Май с удовольствием разглядывал её. Эмоциональную и капризную, о чём говорил весь её облик. Он видел её раньше, но так близко – никогда.

– Тая! – громогласно встретил подругу Саша. – Где ты всё шляешься?

Девушка лишь мельком взглянула на своего друга.

– В курилку бегала. Там наши девчата коктейли попивают, – быстро ответила она и остановила взгляд на Сашином спутнике.

– Ты же из параллельного класса? – спросила она, улыбнувшись.

Май заметил, что над правым уголком её верхней губы выпирает маленькая светло-коричневая родинка. Он кивнул.

– Ты всё время один ходишь. Классно, что вы подружились. Сашка как сказал твоё имя, я сразу поняла, о ком он. Ты один такой на всю школу.

– Наверное, – пожал плечами Май, с интересом глядя на Таю.

Они прошли в зал и встали возле окна. Тая была очень суетлива. Она часто отходила, возвращалась, шепталась с Сашей, постоянно запускала руку в волосы, поправляя и распутывая их кончики, над чем-то смеялась, глядя на танцующих, зачем-то лазила в сумочку, болтавшуюся на её плече. Один раз достала из неё маленькую баночку, в которую окунула пальчик, а потом приложила его к губам, смазывая их чем-то, что издавало едкий клубничный запах. В другой раз обновила духи, аромат которых повис прохладным цветочно-фруктовым облачком. Стоявший рядом Май рассеянно отвлекался на её суету, изредка косясь в её сторону. Она же часто поглядывала на него и беспричинно улыбалась.

– Я всё же предлагаю бухнуть! – прогорланил Саша над самым ухом своего друга. – Тухло так, не стоять же тут у окна весь вечер! Пойдём лучше купим выпить и прогуляемся?

Май неохотно отреагировал на предложение. Он всё ещё надеялся увидеть Юлию. Но как объяснить приятелю, что он хочет остаться один на этом празднике жизни? Остаться в одиночестве, чтобы никто не мешал. Но друг оправдывал его появление на дискотеке. Без него Май чувствовал себя глупо. И потому согласился пойти.

– Хорошо, только я на минуту, – предупредил он, натягивая куртку.

И решил напоследок пройтись мимо учительской, надеясь, что удача всё-таки улыбнётся. За ним как тень последовало двое ребят. Это были всё те же забияки его прошлых лет. Время затишья ушло, случай представился. Они знали, что Май влюблён в учительницу, и это знание подогревало им кровь, раззадоривало. Как он мог полюбить? Как это вообще возможно? И влюбился – в кого? В красавицу Юлию, которая нравилась почти всем ещё не оперившимся юнцам. Эта учительница стала предметом ночных фантазий многих извращённых умов. А Май смотрел на неё не так, как смотрели другие. Он растворялся в своей чистой, платонической любви, наслаждался всеми её гранями. Это-то и злило, раздражало. Как он посмел летать так высоко? Поэтому они хотели его опозорить, стянуть с душевной высоты, растоптать это чувство, унизить. И, захмелевшие, подзуживая друг друга, парни побежали вслед за ним.

Май спустился на третий этаж, когда его догнал высокий темноволосый Игорь. Следом подлетел светленький, намного меньше ростом, Антон.

В коридоре третьего этажа горели всего две лампы, освещавшие вход и выход на лестницу. С четвёртого гулко доносилась музыка.

– Эй, Маячок, постой!

Май обернулся, и в ту же минуту рука Игоря легла ему на плечо.

–Ты курить?

– Нет, поссать, – с дерзостью в голосе ответил Май, скидывая руку с плеча.

– Пойдём покурим? – предложил Антон, жадно улыбаясь, кивнув на открытую дверь женского туалета, откуда тянуло сигаретным дымом.

– Зачем? Не курю.

– А придётся, – ответил Игорь. – Побазарить надо.

Губы Мая сложились в горькую ухмылку. Он посмотрел на Игоря тяжёлым, упрямым взглядом, в котором читался вызов.

– Слышь, придурок, ты тупой, что ли? Говорю же, побазарить надо, чё ты как баба на меня уставился?

Май стоял, прожигая обидчиков глазами. Казалось, он был непробиваем.

– Сука, раздражает он меня! – в нетерпении дёрнулся Антон, щёлкая пальцами.

– Ты думаешь, папашу-чурку своего притащил тогда – и всё, зелёный свет? – продолжил Игорь, наступая на свою жертву. – Да мы таких знаешь сколько били? Тоже мне, спасатель! – Ребята нервно захихикали.

В тусклом свете коридора, одетый во всё чёрное, Май сливался с окружающим полумраком, его глаза блестели ненавистью, в душе возгорался огонь мщения. Но он не выплёскивал чувства, а аккумулировал их внутри. Они горели и бушевали, ожидая подходящего момента. Ему нужно было больше поводов, чтобы ответить, больше силы, которая налила бы его кулаки. Пока он стоял и смотрел на безобразные в тупости и злобе лица ребят, его гнев выдавали лишь губы, бегающие от ухмылки сарказма в плотно сжатый рот. Разгорячённые своей смелостью, одноклассники продолжили нападки:

– Ну ладно ты, фрик хренов, а кто тебе позволил на Юльку смотреть?

В первые секунды Май даже не понял, о ком речь. Он никогда даже в самых смелых мечтах не называл Юлию – Юлькой.

– Наяриваешь на неё, наверное, перед «Спокойной ночи, малыши»? – И оба засмеялись в полный голос, закатывая глотки и показывая острые кадыки.

Это была та капля, которая развязала драку. Май резко дёрнулся, чтобы ударить обидчика. Ребята, молниеносно отреагировав, затолкали одноклассника в женский туалет. В приоткрытое окно залетал морозный воздух, принося с собой снежинки, тут же таявшие на холодном, влажном полу. Завязалась драка. Как шкодливые псы, Игорь и Антон наносили удары и отскакивали на шаг-два, чтобы не получить сдачи, смеясь прерывистым гиканьем трусливых гиен.

– Так что, Маячок, да или нет? – задыхаясь в угаре потасовки, выкрикивал Антон.

Он подпрыгивал на месте, выжидая удобный момент, чтобы атаковать. Как только Май переключился на второго обидчика, Антон сделал выпад и ударил ногой. Отскочил и снова задёргался на месте. Уже разъярённый, Май кинулся на Антона, схватил за шею и попытался уронить. Антон отбивался, колотя противника в живот. Игорь, всё ещё держась на небольшом расстоянии, через длинные паузы бил ногой, но Май не чувствовал боли: вся его энергия прорвалась наружу, и он был готов даже убить. Но, не удержав равновесие под натиском Игоря, поскользнулся и упал на ледяной пол. Из носа брызнула кровь.

– А-ха-ха, на обоссанный пол! – радостно завопил задыхающийся Антон.

В этот момент в туалет вбежала Юлия.

– Мальчики, вы что?! – вскрикнула она.

Май поднял на неё огромные глаза, в которых колыхался ужас. На губы и вниз по подбородку стекала кровь. Учительница схватилась за голову и метнулась помочь пострадавшему. Но школьник вскочил на ноги и не помня себя бросился вон из туалета, задев Юлию. Игорь с Антоном в панике также побежали прочь.

Молодой человек мчался по заснеженной улице. «Опозорен, унижен», – крутилось в его голове. Он плакал, и слёзы текли по холодным щекам, маскируясь в хлопьях снега, летящего в лицо. Он бежал к набережной, одной мыслью было – умереть. Броситься в реку, манившую, как сладкозвучные сирены, в тихую, спокойную гладь. И, сверкая бликами фонарей, желанная река показалась вдали. Май притормозил, чтобы отдышаться. Морозный воздух, который он жадно заглатывал, обжигал горло; влажное от слёз лицо горело румянцем (нет, этот парень даже в страданиях был полон жизни! Не ему в этот раз принимать на себя участь юного Вертера…). Огни набережной спокойным, тёплым светом уходили в ледяную воду и зигзагами искажались среди дрейфующего льда. Тихо падал снег. И тишина и зимнее спокойствие сильно контрастировали с тем пожаром страстей, который творился в груди юноши. Там была рана, в которой томилась душа мечтателя.

Он побрёл к мосту. Мысли прыгали от чувства перенесённого унижения, от картины холодной, грязной плитки пола, на красивое, но искажённое страхом лицо Юлии. Затем перескакивали на ненавистные, противные лица ребят из школы, затем набирались силы мщения и тонули в слабости его души: «Трус, ты опять не смог выдержать удар!» Май вспомнил, что они говорили про Аслана, и тут же заныла прошлая рана, вскрылась старая боль, хранящая пустоту и печаль. Всё светлое ушло. Ушло его спокойствие и свобода, которую он имел рядом с этим человеком. «Я никогда не смогу быть таким, как ты…» – Май вытер рукавом куртки заплаканные глаза.

– Сука! – Он пнул бетонное ограждение набережной. – Ненавижу! Ненавижу! – прокричал следом.

Затем решительно взбежал по припорошенной вечерним снегопадом лестнице на мост. Перед ним открылось тёмное пространство неба, завешенного мглой с редкими, крупными летящими хлопьями снега. На другом берегу вереницей вдоль реки горели огни заснеженного сада. Вода смотрела на него чёрной, оголённой пустотой. Он перегнулся через перила и внимал безразличию реки, похожей на выглядывающую руку в распоротом рукаве. Представил, как прыгает в воду. Так далеко и страшно лететь! А потом – удар! Его тело обожжёт ледяным холодом, и он захлебнётся там, побеждённый и отчаявшийся. Лёгкий страх вместе с морозом пробежали по груди. Очень страшно.

Молодой человек поднял голову на жилые дома, тянувшиеся по правой стороне набережной. Окна светились жёлтым светом чужих судеб. Каждое окно – дверь в чей-то мир. Там шла жизнь – какая она? Май устремился за новыми мыслями и стал фантазировать. Кто живёт в том арочном окне? Художник или астроном? А в тех двух окнах пониже? Кто они и что делают прямо сейчас? Едят, читают, разговаривают по телефону, смотрят телевизор, ругаются? А вон в тех тёмных окнах? Там ведь кто-то уже спит? Или никого нет дома. А вот в этом, где горят новогодние гирлянды? Скоро Новый год!

Май улыбнулся. В их семье ёлку всегда наряжали они с сестрой. С тех пор как он обрёл и потерял Аслана (при этой мысли он нахмурился), сестра стала ему ближе. Он где-то даже полюбил её. Бывали дни, когда он получал от неё больше теплоты, чем от матери. Но мать он любил по-своему. Вечно ворчливую, недовольную, обиженную. Она ненавидит его, это несомненно, но за что? И молодой человек отвернулся от окон – семья была ему не близка. Он один на этом свете, и ему нужно вырваться, убежать, освободиться. Теперь он смотрел вдаль, и мысли медленно перетекли к любви.

И тут в сердце внезапно поднялась волна приятных чувств. Он медленно оживал под её напором. Он любит! Всей своей душой любит! И радость захлестнула его. Ну и что, что этой любви никогда не быть, – но то, что он чувствует, дарит свободу, волшебство. Хочется дышать глубоко и всей грудью. Он любит! И это всё, что он хотел бы ощущать и знать о себе. И вдруг окружающее пространство расширилось. Небо поднялось высоко. Дышать стало удивительно легко. Уже не больно. Всё ушло. Он заглянул внутрь себя – такое же непомерное пространство раскрылось в душе. Всё было необъятным, чистым, высоким, небесным! Май смотрел, как зачарованный, вокруг себя. По-другому сверкали окна жилых домов; мягким, дивным светом отображались в воде фонари; река, уже не угрожающая, но спокойная и властная, искрилась огнями так близко под его ногами. Молодой человек сбежал вниз по лестнице, его захватил полёт души. И, глупо улыбаясь, направился к дому, мечтательно глядя по сторонам. Он был счастлив.

Бесшумно проскользнул в свою комнату, чтобы избежать лишних расспросов. Залез под одеяло, дрожа всем телом, и попытался уснуть. Но карусель мыслей и чувств продолжала волновать его. Он снова поднялся. И тут вспомнил про друга. «Ладно, завтра ему всё объясню», – с улыбкой подумал Май. Взгляд упал на гитару, стоявшую в углу комнаты. Осторожно взял её и едва слышно заскользил пальцами по грифу, перебирая аккорды. Просто для успокоения. Так он обретает себя, вспоминает, кто он, куда идёт, и самое главное – для чего. Он становится собой, когда играет музыку. И пишет…

Май отвлёкся от гитары, задумался: почему он не пытается писать свои собственные песни? Нет, он писал до этого, но всё это были обрывки его мыслей, фраз, отдельные вырванные чувства. Таких заметок на полях тетрадей, на выдранных листках у него накопился целый ящик. Он лилейно относился к каждой поэтической мысли, записанной им. Не смел выбросить ни одного листка. Ведь они хранили его переживания.

Молодой человек бросился к ящику. Вытащил его из стола и вытряхнул на кровать содержимое. Клочки бумаги – тайники его сердца, хранящие дивный мир. Миллионы чувств и фантазий: «Мы так истощены, забудь мои черты, я вор любви, нам с тобой не по пути…» «Слишком страшны мои прошлые сны…» «Пусть себе идут, покрытые пылью строки…» «История души человеческой не чиста на здешней земле, мы с тобой вечные, окрылённые извне…» «Мои удушливые глаза вновь терзают тебя…» «Я один в этом городе, я один в этом сне, моя бессонница взывает к тебе…» «Люди… злые, потерянные, как бесы бездомные, дышат мне в спину, бросают холод на моё лицо…» «Дожить бы до света, рассвета, чтобы тонкой струйкой света рука Бога коснулась меня…» Май перебирал эти записи, они его увлекли, за некоторые строчки он цеплялся взглядом, и вскоре, утомлённый прошедшим днём, бессильно уронив голову на подушку, уснул.

А утром проснулся с мыслью, что ему не обойтись без пианино. Надо было срочно учиться. Может быть, этим летом он сможет устроиться на подработку, и денег хватит на обучение и покупку инструмента. А ещё он мечтал об электрогитаре. «Надо что-то думать», – твердил он, озадаченный этой проблемой.

В квартире зазвонил телефон.

– Возьми трубку, – буркнула с кухни мать.

Сын с неохотой подошёл к телефону.

– Привет! – радостно поприветствовал его Саша. – Ты куда вчера свалил-то? —

Саша отличался редкой душевной простотой. У него был удивительный характер: парень не терпел никаких недомолвок, не мог долго обижаться и любил всё прояснять. За этим он и позвонил – чтобы поскорее решить вчерашнюю непонятную ситуацию. Если бы не Сашин прямой, открытый и дружелюбный характер, он бы никогда не стал Маю лучшим другом. Потому что, в отличие от него, Май никогда никому не искал оправданий, никогда не интересовался причинами разлада, никогда не обижался – он просто переставал думать о том человеке, который его задел, и вообще мало думал о других, потому что всегда был поглощён только собой. Оба юноши были людьми широкой натуры, только один смотрел в глубь себя, другой – вовне.

Услышав голос друга, Май искренне обрадовался, но про свой уход с дискотеки ответил туманно:

– Да я вчера сопротивление встретил…

– Ну, говори, говори!

– В общем-то и всё, – буркнул Май.

Он не хотел сообщать про драку. Тем более приплетать позорный побег из женского туалета. Он не привык с кем-либо делиться и не думал, что его молчание может обидеть.

– Так, погоди, старик, так дело не пойдёт. Я тебя вчера ждал, искал тебя, как последний дебил. Не хочешь общаться, так и скажи…

– Да нет, Сань, я просто вчера встретил двух отморозков, Антона и Игоря, может знаешь их. У меня с ними старые контры.

– Чё, рожу друг другу били?

– Ну, типа того, – усмехнулся Май.

– А-а-а… – раздавленным голосом просипел Саша. – А чего сразу не сказал? Знаю я этих ссыкунов! Этот Антон одно время к Тайке клеился, я ему морду бил. Они ссыкуны, поодиночке вообще не дерутся.

Саша рассказывал всё с таким воодушевлением, что нарисованная им картина выглядела преувеличенно комичной.

– Так что, если чё, ты мне сразу говори, забьём им стрелу, погорланимся с ними.

Саша так жаждал быть нужным и интересным в глазах друзей, что часто приукрашивал свои возможности и достижения. Он вырос в большой семье среди троих братьев и одной сестры. На младшего сына уже не хватало времени, и Саша рос без должного внимания родителей. Он постоянно слышал об успехах старших братьев, и ему жутко хотелось, чтобы его тоже заметили. Он малевал детские рисунки и приносил родителям для похвалы. Но взрослые только отмахивались. «Санька, посмотри на себя, ты весь выпачкался в гуаши, пойди к Владику, пусть он тебя умоет», – говорила мама, поручая старшему сыну заботы о младшем. Сама же она всегда была занята домашними делами. Её больше волновало, чтобы дети были сыты, чисто одеты и вовремя уложены спать. На остальное просто не оставалось сил. Тем более пятым ребёнком в семье была дочь, требовавшая дополнительного внимания как единственная девочка в семье. Старший же сын ненавидел порученные ему обязанности и при случае всегда ругал младшего брата. Ругал за краски, за разрисованные книжки, за поломанные игрушки: «Бестолковщина, рисовать не умеешь, только краски мне переводишь! С чем я в школу пойду? У нас в пятницу изо!»

Старшим было неинтересно играть с Сашей, потому что в силу своего возраста он играл не по правилам. Когда дети оставались дома одни, они затевали войнушку. Устраивали на полу большой комнаты поле боевых действий, уставляя пёстрый ковёр пластмассовыми солдатиками, у которых уже были оторваны руки или пожёваны головы; машинками, выглядевшими так, будто их разорвало ещё при первом сражении; самолётиками с подбитыми винтами. Саша только всем мешал, потому что ходил по полю, хватал то одного, то другого бойца, наступал туда, куда не следовало. Старшие дети кричали на глупого, как им казалось, брата, выпихивали с поля, прогоняли из комнаты. А он жаждал быть с ними, жаждал быть нужным им – и не мог добиться взаимности. И чем старше становились братья, тем больше разрасталась пропасть между детьми. Только лишь раз, когда мальчику исполнилось семь лет, он на некоторое время перетянул на себя внимание остальных.

В то лето вся дворовая земля была изрыта. Ребятня научилась играть в ножички. Саша, несмотря на возраст, кидал перочинный нож в числе лучших игроков. Каждый день после занятий дети бежали во двор. Они рисовали на земле круги, в зависимости от количества играющих, обозначающие города. Вокруг каждого города выстраивалась защита от захвата. Один удар ножиком в землю – одно попадание – «солдатик». Это была фигура в виде круга. Два удара – «минка». Фигура в виде треугольника. Пять попаданий – «танчик», квадрат с кружком внутри. Все они крепились к городу чёрточкой-ножкой. И так каждый хозяин на выбор обносил свой град.

И только редкие умельцы, вроде Саши, ограждались «тиграми» или «пантерами». Для «пантеры» – десять попаданий подряд либо одно – с высоты своего роста, из положения, когда лезвие зажато между большим и указательным пальцем. И самое крутое – «тигр». Двадцать попаданий либо один удар с высоты роста, зажав лезвие между указательным и средним пальцем. Высший пилотаж, если укрепление состоит из «тигров». Мало кто пойдёт войной на такое вооружение. Чтобы отобрать такой город, в каждого защитника нужно бить ровно столько раз, сколько требовалось по правилам. Игра могла длиться целый день, ведь задача игрока – завоевать как можно больше городов, не потеряв свой. Выигрывал тот, кто побеждал всех, либо захвативший наибольшее количество чужаков. Чем больше игроков, тем дольше длилась игра. Порой она вообще не заканчивалась.

Саша чаще всех оказывался в числе победителей, и в то лето старшие дети восхищались умением и ловкостью младшего. Затем общее помешательство на ножичках сошло на нет, и Саша снова получил роль всем докучающего брата. Но длилось это недолго, так как старшие дети повзрослели, у них сменились интересы, а у Саши появились друзья в школе, где благодаря своей общительности он быстро вошёл в коллектив.

В школьных стенах мальчик всегда старался быть весельчаком. Ему нравилось, когда одноклассники смеялись над его шутками, в такие моменты он чувствовал себя на высоте. Любая игра или шалость с Сашиным участием становились веселей и колоритнее. Он был бесхитростным, добрым, смышлёным и любознательным пареньком, с которым было приятно дружить и в искренних чувствах которого никто не сомневался.

Их отношения с Маем выстраивались поэтапно. Саша больше говорил, его друг – слушал. (Свой редкий дар – умение слушать – он объяснял тем, что ему нравились голоса. Разные: высокие, низкие, мягкие, грубые, шершавые и плавные. В любом голосе он находил свой интерес, особую манеру передавать информацию, которая раскрывала характер говорящего.) В свою очередь Май стал вовлекать Сашу в свой творческий мир, приотворяя его створки пока лишь на время. Получая ответный живой отклик и интерес, он распахивал двери своей души всё шире и шире. В конце концов Саша стал его поверенным. Самым близким другом, с которым они понимали и дополняли один другого. Эта дружба базировалась на противоположностях, благодаря чему была неиссякаемой.

Глава 4

Прошло не так много времени с дискотеки, когда в дни зимних каникул, шатаясь по улицам района и предаваясь привычным грёзам, Май смог наконец отомстить одному из обидчиков за свой позор. В сумраке улицы он разглядел Игоря, на вид всего продрогшего, в тоненькой курточке, без шапки, шедшего пружинистой походкой к перекрёстку. Волна ненависти в ту же секунду поднялась в груди Мая, налила его руки, ударила в голову. Он сорвался на бег и настигнул неприятеля раньше, чем тот успел сделать шаг на «зебру». Игорь хотел было открыть рот, чтобы для собственной храбрости сказать пару гадостей, но прежде получил удар кулаком в худое лицо с первым пушком юношеских усов над губой.

– Погодь, погодь… – задыхался Игорь. – Ты чё?

Май не дал ему собраться с духом и снова атаковал. Игорю пришлось отбиваться.

– Эй! – окликнул их проходящий невдалеке мужчина, державший за руку милую спутницу. – Ребят, вы чего там?

Видя, что парни не реагируют, мужчина отпустил женскую ручку и быстрым шагом направился к драчунам.

– Кто-нибудь, остановите их, а то они сейчас поубивают друг друга! – послышался тревожный голос пожилой женщины с маленькой чёрной собачкой. – Он просто взял и налетел на него, как бешеный, и начал избивать. Тот ему даже слова не сказал. Что это? Пьяный он, что ли? Или наркоман? Надо милицию звать, – говорила всё та же женщина, вертя головой по сторонам в поисках слушателей.

Подойдя к дерущимся, мужчина сначала попытался к ним обратиться словами:

– Эй, пацаны вы чего?

Но, не получив ответа, стал отчаянно и рискованно втискиваться между ребятами, распихивая их локтями. Он был ненамного выше их, но внезапное появление третьего лица охладило пыл Майя. Он замешкался, ослабил хватку и рассеянно стал отвечать на расспросы незнакомца, который пытался разговором утихомирить и отвлечь их.

Дома нерадивого сына ждал новый скандал. Заметив свежие следы драки, мать обрушилась на своего отпрыска:

– Ты что, меня до второго инсульта довести хочешь, а?! Да как тебе не стыдно с разукрашенной мордой-то всё время ходить?! Вас в школе вообще ничему не учат?! Ну вот скажи мне, в кого ты такой уродился?! За что мне это?! Ну надо же, драчливый сын! Остолоп! В кого ты такой дурной пошёл? Кто тебя драться научил?

– Я сам, – мрачно отозвался Май.

– Дерутся только урки, такие, знаешь, которые на нарах сидят, они как обезьяны – не могут друг с другом договориться, вот и колошматят, а ты у нас с какого дерева спустился?

– С родительского.

– Да как ты смеешь! – повернулась мать. – Опять?! – взвизгнула она, увидев, как сын по детской привычке снова слюнявит волосы.

Её нестерпимо раздражала эта привычка и поза молодого человека, которую он всегда принимал при неприятных разговорах с домочадцами: сидя с широко расставленными ногами, прикрывая руками гениталии и исподлобья глядя на собеседника. По её мнению, эта поза выражала глубинную неприязнь взрослеющего ребёнка к своему родителю.

– Бесишь меня! – крикнула мать, занеся над ним руку. Но ударить было нечем, поэтому рука бессильно упала обратно.

Раньше Май никогда не реагировал на эти выкрики, только бросал слюнявить волосы и, в зависимости от содержания разговора, либо уходил к себе в комнату, либо продолжал с мрачным лицом выслушивать претензии. Но не в этот раз. Мать продолжала сыпать упрёки; сын отвернулся к окну, за которым серой мглой затянуло небо, потом перевёл взгляд на мамину руку, уже почти обездвиженную после инсульта. За это время она как-то странно искривилась в пальцах, подвернувшись вовнутрь. Рука иссыхала и напоминала безводные корни упавшего дерева, с глубокими сине-зелёными венами. С брезгливостью и жалостью он рассматривал эту кисть. И тут же ему стало стыдно за своё отвращение. Была ли у него любовь к ней, к той, что подарила ему жизнь? Он на минуту почувствовал горечь: «Я ничего не могу поделать. Не могу и не хочу», – пришла заключительная мысль.

Он корил себя за холодность, бывшую следствием их взаимоотношений, но не был холоден по натуре. Просто ещё не пришло время. Нужно было повзрослеть, познать теплоту общения, дружбу, взаимную любовь, пройти через истинные переживания, прийти к победам над собой. Всё это поможет раскрыть весь дремлющей потенциал, поможет познать самого себя. Всё ещё впереди.

Сейчас же ему казалось, что мать чрезвычайно стара (хотя ей не было ещё и шестидесяти). Она и правда выглядела старше: истощённая, сухая, жилистая. Помимо перенесённого инсульта, она страдала хронической анемией, которая с годами придала её коже бледно-восковой оттенок. Да и вообще она вся выглядела блёклой, как моль. Всегда ворчала, всё время копошилась с хозяйскими делами. И детство Маю запомнилось маленькой кухней, пропахшей заскорузлым жиром, с тусклым освещением, разбитой плиткой в ванной и вечно недовольной родительницей.

– Ты в жизни кем хочешь стать? Бездельником, алкоголиком, как твой отец? Сдохнуть под забором?

– Послушай, чего ты от меня хочешь? Учусь я нормально, по ночам не шляюсь, какие ещё проблемы тебе мешают нормально жить? – сказал Май, очнувшись от своих мыслей.

– Что?! Да ты жрёшь за наш счёт!

Это было уже слишком. Молодой человек поднялся с табурета (сын был уже ростом с маму) и, зло посмотрев в её возмущённое лицо, ушёл к себе. Это была обида, клокотавшая в его сердце, перехватывающая дыхание. Зайдя в комнату, Май со всей силы пнул стул, стоявший у рабочего стола. И пообещал себе как можно скорее свалить из родительского дома.

– Какое уж тут творчество, когда тебе здесь жить не дают, – буркнул он себе под нос.

С приходом подросткового возраста Май стал реагировать на выпады окружающих очень резко и нетерпеливо. Внутренние переживания зашкаливали, и в последнее время он постоянно балансировал на краю негативных эмоций. Его вдруг стали раздражать замечания, он предавался самокритике и ощущал свою никчёмность во всём. Приходилось усердно работать, тратить много сил, чтобы доказать обратное.

«Кем я хочу быть? – вспомнил он слова матери. – Свободным от всех вас».

Недавнее столкновение с бывшим обидчиком потащило за собой шлейф новых конфликтов. Как-то на переменке Игорь, проходя быстрым шагом мимо одноклассника, схватил его за локоть и торопливо шепнул: «Ты труп, Маячок». И так же быстро просифонил по коридору. Май бросил на него жёсткий взгляд. Игорь, уже слегка отдалившийся в этот момент, развернулся всем корпусом, продолжая двигаться назад, и ткнул в воздухе двумя пальцами, изображая угрозу, будто он ими протыкает недругу глаза. Его лицо было настолько серьёзным, что граничило с комичностью. Подметив это, Май усмехнулся. После последней драки он чувствовал в себе силы противостоять этой шайке ещё раз.

Ещё до новогодней дискотеки Май узнал телефонный номер Юлии. Это случилось после занятий, когда он спускался в раздевалку и услышал любимый, тревожащий его сердце голосок. Юлия стояла за дверным проёмом первого этажа и разговаривала с ученицей:

– Маме передашь мой телефон, пусть позвонит или зайдёт ко мне в школу. – И продиктовала номер.

Каждая его цифра запечатлевалась в памяти молодого человека, как печать от раскалённого железа. Никогда в жизни он не был так сосредоточен, как в этот момент. Но ещё долго не решался позвонить. Тем более это желание временно оставило его после позора на школьной дискотеке. Однако страшнее всего ему было узнать, кто подойдёт к телефону. Вдруг не она? Раздастся чей-нибудь чужой и грубый голос, который ранит его в самое сердце. Май обманывался, не хотел даже думать, что его возлюбленная имеет с кем-либо отношения, живёт не одна. И если эта правда жизни ворвётся к нему, откроет ему глаза, он пропал, тогда всё потеряно. Но жизнь оберегала его. Она жалела его размягчённое, ранимое сердце, его тонкую, душевную организацию, его наивность, его ещё детские грёзы.

И вот он решился. Бродя по улицам в один из дней зимних каникул, набрался смелости. Был вечер, около семи. Мягкий снег кружил в суете города. Возле метро на улице висели телефоны-автоматы. Май прошмыгнул к одному сквозь толпу идущих от метро людей. Взял трубку горячими от волнения руками, вставил карточку, набрал номер. Послышались гулкие длинные гудки. Шум города после трудового дня потихоньку снижал тембр суеты. Снующие по проспекту машины месили слякоть растаявшего от рассыпанных реагентов снега. Город готовился к отдыху, задраивая двери, окна, зажигая жёлтые огни. Мутным взглядом молодой человек смотрел по сторонам, ожидая выстрела в голову, в сердце, кто бы ни взял трубку на том конце. Страшно, если возьмёт она, и невыносимо – если не она. Эти чувства, эта любовь начинали его выматывать и изнурять. Непомерная тяжесть такой любви лишала его собственной жизни, отбирала свободу. Он смутно хотел покончить с этим, но существование без неё пока казалось бессмысленным.

Телефон щёлкнул, из глухоты появился голос. Её голос! Какое счастье – он будет жить! Май почувствовал облегчение, и тут же накатила новая волна уже иных чувств. Он жадно впитывал этот голос: обрывистый, озадаченный, но так нежно вопрошающий. Он не решался положить трубку, оборвать эту связь: интимную, близкую, дыхание в дыхание, ближе уже даже не мечтать! После четвёртого «алло» Май повесил трубку, но её голос продолжал звучать в его голове. Как завороженный, он сделал несколько шагов, выйдя на оживлённую улицу города. Ничего не соображая, побрёл куда-то в глубину людского потока, растворяясь в своих чувствах.

Однажды поздней весной, пока брата не было дома, Света впервые заглянула в его дневник.

– Мам, смотри, а Май-то круглый отличник, оказывается!

– А я тебе что говорила?

– Я думала, ты шутишь.

– Ну-ка, дай ещё раз посмотрю, – озабоченно сказала женщина, взяв из рук дочери дневник. И, прищурив глаза, с серьёзным лицом стала изучать полугодовые отметки. Затем ещё раз пролистала его, смотря записи сына о домашних заданиях.

– Как курица лапой, – буркнула она. – Удивляюсь, когда он успевает учиться… – сказала мать, отдавая дневник.

– М-да уж… Братец, – заключила девушка, кидая дневник обратно в рюкзак.

– Что там у него ещё? – спросила мать, скосив глаза во внутреннею темноту ранца.

– Мам!

– Может, курит уже.

– Рано или поздно начнёт, чего проверять-то?

Света пошарила рукой, извлекла тетради, потом отбросила рюкзак.

– Не хочу я там больше лазить. – И вышла из комнаты, оставив вещи на полу.

Мать подобрала потрепанный блокнот, в который сын записывал зачатки своего творчества. Он всегда носил его с собой – свой мир, который лелеял в этих ещё по-детски наивных строчках. Иногда, в моменты погружения в свои мысли, его буквально вырывало четверостишьями, белыми стихами, мыслями в прозе. Тогда он бросал дела и поспешно записывал всё это в блокнот. Потом забывал и чаще даже не возвращался к ним. Редко перечитывал. Но всё это копилось, как багаж, и ждало своего часа, чтобы быть облечённым в какую-либо форму. Всё это были маленькие обрывки и черновики его внутреннего мира. Мать полистала блокнот: на некоторых страницах были мальчишеские рисунки странных существ, роботов, лица людей. И слова… Много слов… Нотные записи с обрывками каких-то композиций. За некоторые слова она цеплялась взглядом, ухмылялась и хмурилась.

– Свет, глянь! – крикнула она из комнаты.

– Ну чего? – недовольно ответила дочь, не желая срываться с места.

– Да иди посмотри, это стоит того.

– Что там, презервативы нашла, что ли?

– Если бы…

Света подошла со скучающим видом.

– Ты послушай только: «Я сплю рядом с тобой, я слышу твоё дыхание, когда лёгкий ветерок щекочет мне ресницы, я как будто падаю в ледяную бездну на дне которой колышется море, как вода в блюдце, мягко стукаясь о позолоченный край. И ты вдыхаешь новую порцию жизни, и я, как страж, стою у замкнутого мира твоей души. Я пью твоё дыхание, и голос дрожит в этой тиши». Или вот это: «Мой изумрудный глаз втайне следит за тобой, для меня ты вечная, соткана чьей-то рукой. Я польстился на твои чары, околдован тобой…» – дальше не дописано.

Мать читала эти строки, высоко подняв блокнот, словно декламировала стихи знаменитого поэта. Со смешанным чувством издёвки и удивления её взор бегал по тексту, а бледные губы выпускали найденные откровения автора. От удивления Света открыла рот и, широко распахнув глаза, смотрела на мать. Потом она поднесла ладошку к губам, и из них вырвался стон удивления.

– Вот это да! Откуда у него всё это? Как мало мы знаем о Мае…

– Да уж… Может, это не его? – заключила мать, опуская блокнот, на её лицо легла тень глубокой задумчивости. – Кто бы мог подумать… – снова повторила она. И уставилась на дочь, ожидая дальнейших комментариев.

– Может, не зря он на своей гитаре бренчит. Музыкантом или поэтом станет.

– А жрать-то что будет?

– Ты вечно со своей приземлёнщиной, может, рядом с нами великий поэт растёт.

– Знаем мы таких поэтов. Потом на улице под забором валяются.

– Нет, ну ты подумай, в кого он такой? – не унималась дивиться дочь.

– В отца, понятное дело.

– А что, он тоже стихоплётом был?

– Был. И манеры те же. Воображал себя непонятым гением. А на самом деле спившийся алкоголик.

Света давно уже имела свои представления об отце, в основном поверхностные, внешние. Но она ничего не знала о нём внутреннем. Каким он был человеком до того, как спиться. После расспросов о папе, на которые мать отвечала так же поверхностно, Света совсем потеряла к нему интерес. Она помнила его лучше, чем брат, но помнила уже в той крайней стадии распада личности, в какую входят все зависимые люди, стоя у последней черты своей жизни. И, будучи солидарной с мамой, считала его исчадием ада. Девушка не испытывала никаких тёплых чувств, не искала его – ни среди живых, ни среди мёртвых, и вообще никогда не думала о нём.

После упоминания об отце она нашла в своём сердце лишь бледный образ человека, который тиранил их семью. Но брат… Младший брат был иным. И сейчас Света это осознала. Впервые он заинтересовал её и взволновал. Неужели она всю жизнь, все его пятнадцать лет, видела брата другим? Бестолковым, скучным, маленьким гадёнышем.

Он всегда мешал ей в те годы, когда ей было велено за ним приглядывать. Вместо того чтобы слушаться, он без спроса брал её вещи, а когда она наказывала его за это, то всегда молчал. «Хоть бы раз огрызнулся!» – думала Света. Да, он бесил её своим молчанием. Он не жаловался маме, не высказывал обид сестре. Иногда складывалось впечатление, будто он вообще неживой и не умеет чувствовать. Света же, полная его противоположность: шумная, болтливая – не понимала и не принимала таких людей. Это-то её и раздражало в брате. Раздражало то, что он мог быть незлопамятным, некапризным, нетребовательным, необидчивым, вроде бы даже бесхарактерным, но на самом деле более сложным, чем все они.

И только сейчас девушка впервые задумалась, что, возможно, совсем не знает его. С этого дня Света начала исподтишка наблюдать за младшим братом, а Май, не замечая этого, продолжал вариться в собственном соку.

После летних каникул молодой человек пошёл в десятый класс и оказался в новом положении. Об этом позаботилась Тая. Она записала его в лучшие друзья, тем самым открыв дорогу в свою школьную компанию. Тая гордилась дружбой с этим немногословным парнем и всячески выставляла её напоказ. Все её школьные сестрички, как она их называла, кому был интересен Май, сгорали от нетерпения и желания узнать его получше. Тая, болтушка, рассказывала, что её друг – музыкант и один из самых интересных парней, которых она когда-либо встречала. Реклама была дана, а былая отстранённость и замкнутость молодого человека придали его образу ещё больше загадочности и пленительности. Май был принят женским сообществом и сразу же стал своим в этих школьных стенах.

К нему изменилось отношение. Девушки не просто поглядывали на него – они жаждали знакомства, и это читалось в их глазах, в их улыбках. Молодой человек догадывался, с чем связана эта неожиданная перемена, был за неё благодарен, но по возможности новых знакомств избегал. Ведь надо было о чём-то говорить, как-то по-особенному себя вести, всё это было ему в тягость, и он предпочитал пока оставить всё как есть. И хотя ему льстило внимание, но даже с Таисией он старался видеться как можно реже, чувствуя неловкость оттого, что общается с девушкой друга, даже если она себя таковой не считала.

Что касается Таи, то за это лето у неё удивительным образом возгорелся интерес. Май нравился ей и раньше, когда они ещё не общались, а чем больше она его узнавала, тем интенсивнее в ней вспыхивало желание стать к нему ещё ближе. Летняя разлука подогрела чувства и выпустила на волю фантазию (ох уж эти девичьи грёзы, которые не дают покоя ни тем, кто их порождает, ни тем, о ком вздыхают!), и она наполнила образ молодого человека всеми красками любви, о которой мечтала. Нет, она ещё не влюбилась окончательно, для этого нужно было хотя бы раз увидеться после перерыва, чтобы образ вымышленный совпал с образом реальным. А дальше дело за малым: правильное поведение, правильные взгляды – и он станет смотреть на неё другими глазами. И вот лето закончилось, девушка жаждала встречи, и она произошла. Две картинки сошлись в одну. Хотя вот здесь ещё бы дорисовать чёрточку, там подретушировать, тут подкрасить, а вот при этом повороте ещё добавить резкости – и будет идеальный Май.

Несколько раз девушка звала молодого человека за компанию покурить или погулять после уроков. (Как же некрасиво она врала о причинах, по которым Саша не сможет с ними пойти!) Но Май отказывался, ссылаясь на музыкальные занятия и репетиции (тут он тоже приукрашал). И Тая отстала, но лишь на время, пока вынашивала план, как бы ей заловить его в свои сети. А для этого ей нужно было оказаться с ним наедине, иначе как ещё продемонстрировать себя в полной красе?

С началом учёбы в школе у ребят возобновился футбол. Май принял игру без былого воодушевления. За минувшее лето он немного поостыл к ней. Раньше игра питала его стремление к общению, а сейчас, когда он обрёл друзей, уже не было необходимости поддерживать с ними контакт посредством футбола. Поэтому он часто пропускал игру, отдавая это время гитаре. Зато всё чаще на поле «коробки» приходила Тая. Одна или с подругой – пухляшкой Дашей. Темноволосой девчонкой, которая, стесняясь своей полноты, компенсировала её показным чувством юмора.

В один из таких тёплых сентябрьских вечеров молодёжь собралась привычной компанией на поле. Девушки стояли за пределами ограды, о чём-то шушукаясь и беспричинно смеясь. Ребята лениво перекатывали мяч, не отрываясь от своих разговоров. Май ещё не подошёл. Саша часто подбегал к подруге в порыве её обнять или ущипнуть (ему всё время хотелось что-нибудь сделать, чтобы показать свои чувства, и делал он это пока так неумело, словно мальчишка младшего класса, который дёргает за косички девочку, в которую влюблён).

Когда вдали показался Май, Тая тут же переменилась. Её глаза засветились, в них появился задор и интерес. Предстоящий вечер окрасился особым смыслом и настроением. Теперь на попытки Саши обнять её девушка реагировала раздражением и каждый раз смотрела на реакцию того, кто её действительно интересовал. Май временами задумчиво посматривал на Сашину девушку из-за сетчатой ограды, и его глаза ровным счётом ничего не выражали.

После футбола девушка делилась впечатлением с подругой. Она была не в силах сдержать эмоции и говорила только об одном.

– Он очень хорошенький, правда? – улыбнулась Тая, довольно сощурив глаза.

– Кто? Этот лохматый? Не знаю… По мне, так бе-э… – ответила удивлённая Даша.

– Ты что?! – испуганно вспыхнула подруга.

– А что? Не поймёшь, что у него в голове. Сашка вокруг тебя увивается, чуть ли не прислуживает, влюблён по уши, а этот, мне кажется, слишком большого о себе мнения. На внешность я тоже таких не люблю. Смазливый, пухлогубый. Мне не нравятся такие ребята. У него верхняя губа вся изогнутая, а нижняя – как у бабы. И глаза свои – шары, впялит в тебя, не поймёшь, чё ему надо. Да ну… – проговорила Даша, жестикулируя пухленькой рукой.

– Наоборот, у него такие губы… Так и хочется с ним целоваться, – сладким голосом пела Тая. – А ты не заметила, он на меня посматривал? Скажи? И как смотрел?

Даша скривила лицо, уголки её губ презрительно устремились вниз, взгляд выражал полное недоумение.

– Я не поняла. И вообще, он мне кажется немного женоподобным.

– Это из-за волос? – спросила Тая.

– Не знаю, – передёрнула плечами девушка. – Он весь для меня мерзкий.

Тая расстроилась. Она ожидала большего от сегодняшнего вечера и лелеяла надежду, что, может быть, всё же нравится ему. Её живой, капризный, увлекающийся характер не терпел разочарований.

– Он очень умный, – ни с того ни с сего произнесла она, будто уговаривая себя.

– Да и пусть.

– Намного привлекательнее Сашки.

Даша фыркнула. Для неё пока не существовало критериев в выборе молодых людей. Она ни с кем не встречалась, в компании её принимали за пацанку. По её мнению, парень должен быть прежде всего юморным и весёлым, что про Мая нельзя было сказать. И на этом всё. Для Таи всё было как раз наоборот. Она недолюбливала болтунов, весельчаков. Ей нравились ребята спокойные, неприступные, загадочные. Таким и был Май. Саша же для неё был простоват, назойлив и предсказуем.

– Сашка вечно болтает, врёт с три короба, надоедливый до рвоты, – сказала она про своего молодого человека.

Даша закатила глаза: уж она-то знала, что её подруга и сама не прочь преувеличить и приукрасить.

Сашины отношения с девушкой, которыми он кичился, были непонятны для Мая. Но, возможно, он ничего не понимал в отношениях вовсе. Чем больше он узнавал Таю, тем больше она казалось ему манерной и капризной. Было очевидно, что Сашу она воспринимает скорее в роли друга, чем парня.

Тая же, наоборот, всё больше убеждалась, что перед ней совершенно нормальный парень, с симпатичной внешностью и незаурядными интересами. О его увлечениях она осторожно выведывала у Саши, который пока сам не знал обо всём том, что творилось в голове и в душе друга.

– Я смотрю, вы с Маем сдружились прям? – спросила она как-то Сашу.

– Чё, прикольный пацан.

– Я раньше думала, он со странностями.

– Не, ну у него бывает, конечно. Да мы не прям чтобы сдружились, для этого надо вместе бухнуть хоть, а он что-то тухлый на это дело.

Таю эта мысль увлекла:

– Надо его напоить, мне даже интересно, какой он, когда пьяный. Давай на школьной дискотеке?

– Вечно тебе в голову придёт какая-нибудь хрень. Но я не против, – с интересом согласился Саша.

Девушке хотелось завоевать внимание, а ещё лучше любовь этого странного парня. Рабскую, страстную любовь, со всеми вытекающими: ревностью, скандалами, размолвками и примирениями. Ей хотелось всего этого в угоду своим капризам. В её представлении любовь должна быть такой: яркой, необузданной и немножко трагичной. Как однажды сказала её подружка: «Ты, Тайка будешь довольна, только если кто-нибудь из твоих Ромео от любви повесится напротив твоего окна».

Да, она была очень тщеславна!

О своих планах девушка рассказала Даше.

– Так и знала, что этим всё кончится. Тебе как засядет что-нибудь, так и будешь мусолить, маньячка, блин, – ответила Даша на сердечные признания подруги.

– Просто он мне нравится, и я хочу, чтобы он был моим, – сказала Тая, притопнув своей аккуратной ножкой в чёрном лаковом ботинке.

– Зачем тебе? Я прям нутром чувствую – ничего хорошего с ним не будет. Скучный он и стрёмный.

– Ты не понимаешь, я его… Он такой… – замялась Тая.

– Тебя просто бесит, что он на тебя не смотрит.

– Да, бесит! – воскликнула девушка.

– Вот с этого и надо было начинать. А как же Сашка?

– Пусть тоже будет.

– Смотри, как бы по роже потом от обоих не получить.

– Это будет даже забавно, если подерутся из-за меня, – мечтательно протянула Тая.

И обе девочки громко засмеялись.

Как-то после уроков девушка поджидала молодого человека на улице, притворившись, будто у неё только что закончились занятия.

– Май, подожди! – крикнула она, завидев друга. – Домой?

Он кивнул.

– Мне с тобой по дороге, я к Сашке, – соврала Тая.

Они пошли через двор, где на детской площадке галдели дети, катаясь с горки.

Молодой человек чувствовал себя сконфуженно, не зная о чём говорить. Он впервые был наедине с девушкой.

– Я раньше считала тебя странным, – начала она свои откровения.

– В чём? – спросил Май, слегка улыбнувшись, не отрывая взгляда от асфальта.

– Ты всё время ходишь один.

– И что странного?

– И не скучно тебе так?

– Нет. А должно?

– Ты всегда такой серьёзный? – с обидой в голосе спросила Тая, чувствуя, что разговор не идёт и ощущая холодность со стороны молодого человека.

Её девичье самолюбие было ущемлено: она напросилась на эту прогулку и не смогла заинтересовать собеседника. «Скучный», – согласилась она со словами подруги. Возможно, в другое время Май обрадовался бы такому вниманию, но не сейчас, когда его сердце и мысли были заняты первой любовью. Он был растерян перед новой дружбой с девушкой. Тем более Тая всё-таки была не свободна.

Во время прогулки Май боялся лишний раз посмотреть на свою спутницу, и лишь изредка его взгляд касался её ног, отмеряя их шаг. Стройные ножки с узкими, высокими лодыжками, в чёрных лаковых ботиночках на толстой тракторной подошве. Их шнурки были сделаны из чёрных лент, которые завязывались в двойной бант. Внимание молодого человека было рассеянным, но он подмечал мелочи, ни к чему не ведущие, не дававшие полной картины, как если бы он собирал мозаику и искал её отдельные мелкие элементы.

– Я не серьёзный. Просто думаю, куда сейчас пойти, – внезапно вырвалось у него.

– Так пойдём погуляем! – встрепенулась девушка.

– Пойдём, – сдержанно ответил Май, не спрашивая про Сашу.

На протяжении прогулки он держал руки в карманах и несколько раз играл ногами с попадавшимися на улице пустыми жестяными банками. Иногда вскидывал глаза на девушку, и Тая с жадностью ловила его задумчивый, пронизывающий взгляд.

– О чём ты всё время думаешь? – спросила она.

– Ни о чём, так просто.

– У тебя часто такое сосредоточенное лицо.

– Просто смотрю по сторонам. Или музыку в голове проигрываю.

– Да, Сашка говорил, что ты музыкой занимаешься. Хочешь музыкантом стать?

– Наверное. Как получится.

– И как это – писать музыку? Я никогда не понимала.

– Мне трудно объяснить. Просто слышишь её, потом записываешь или сразу подбираешь под слова. Вообще я ещё ничего не писал, специально так не сочинял.

– Нет, я всё-таки не понимаю. Как это – слышать?

– Ну вот, к примеру, у тебя было такое, что ты чем-нибудь отбиваешь ритм?

– Нет, это как?

– Ну вот, например, коленками?

– Зачем? – засмеялась девушка. – Как это?

– Вот стоишь и какую-нибудь музыку отбиваешь, или как бы напеваешь коленками. Или пальцами, так часто делают. А я – чаще коленками, точнее мышцами. Иногда пальцами ног. Я не люблю пальцами рук, слишком очевидно и банально. Так все дёрганные барабанщики делают, я видел на репетиции. Шутка! – вдруг улыбнулся Май.

Тая снова засмеялась.

– На самом деле, когда в голове звучит песня или просто музыка, я её настукиваю внутри себя. Ну, не знаю, как ещё объяснить.

– Может, ты сам себе это придумываешь?

– Да нет. Мне нравится, когда музыка чёткая, как дробь идёт. Приятно укладывается в ритм, без задоринки. Но играть я бы хотел более смазанную, не такую очевидную.

– Какой кошмар, я ничего не понимаю! – продолжила смеяться Тая.

Маю нравился её смех. Он был очень мелодичный и приятный. Без жёсткого гоготания, каким смеялась её подруга Даша. Он продолжил:

– Вообще, музыка очень разная. Я бы сказал разноцветная. Если закрыть глаза, то можно увидеть, как она рисуется.

– Ужас. Ты меня совсем запутал, – развеселилась Тая.

– Пойдем на набережную? – вдруг предложил молодой человек.

Смех девушки развязал тесёмки его стеснительности, ему вдруг захотелось распахнуть уголок своей души. Набережная была излюбленным местом для прогулок. Он часто ходил туда, пребывая в романтическом настроении, впитывая огни города, тревожную мрачность реки, покорно дремлющую в урбанистическом пейзаже. Он любил этот город, противоречивый в своём настроении, вмещающий суету будней и праздность выходных, широту проспектов и заросшие старые дворики в самом сердце столицы. Май любил смотреть на другой берег реки, где простирался парк, летом утопающий в зелени, а зимой замирающий под снежным покровом. Осенью же он был особенно красив. Деревья пестрили жёлтой, красной и зелёной листвой, теснясь на разных ярусах садового ландшафта.

Молодые люди подошли к воде и прислонились к парапету.

– У нас с тобой как свидание, – усмехнулась Тая, лукаво улыбаясь.

Май поглядывал на неё и думал: ради кого она красит свои губы, глаза, носит распущенные волосы? Ради кого пахнет сладкими цветами, словно в цветущем яблоневом саду? Ради кого? И смутно, но эгоистично догадываясь о влечениях её сердца, он испытывал лёгкое, еле ощутимое вожделение.

Что он должен был сделать прямо сейчас? Поцеловать её смеющиеся губы? Взять за руку? Он был озадачен, поставлен в тупик. Тая хитро поглядывала на него, её веселила его нерешительность. Он так настырно смотрел на её ротик, что было очевидно, о чём думает этот парень. «Ну, поцелуй же меня уже наконец!» – вертелось в её голове. Она подвинулась ближе. Из-за облаков неожиданно выглянуло солнце, потревоженная проплывающим теплоходом река зарябила зеркальными переливами. Повеяло прохладой. Май сощурил глаза от яркого солнца, оторвал взгляд от подруги, переборов тщеславное желание сорвать предлагаемый поцелуй, и предложил пойти в сторону дома.

Близился конец полугодия, экзамены, потом школьная дискотека и зимние каникулы. Как-то на переменке к Маю подбежала девочка из шестого класса и протянула сложенную вдвое бумажку.

– Тебе записка! – сказала она и, вручив, убежала.

Молодой человек развернул тетрадный листок и прочёл: «Ты лапа». Лёгкая ухмылка на долю секунды подёрнула его губы. Он свернул записку и сунул в карман джинсов, догадываясь, от кого она. За последние месяцы Тая всё же сумела войти в его голову и поселиться там. Она слишком часто и много давала о себе знать, и он увлёкся ею. Но эти чувства не приносили вдохновения или душевного трепета. Они были легковесными и доступными, как первый снег, бесследно тающий на поверхности ещё тёплой земли. Эта скрываемая от лучшего друга чувственная игра и коробила молодого человека, и доставляла удовольствие. Он не избегал её, никогда о ней почти не думал и, соответственно, не боролся с ней. Позволяя всему течь естественно, не задумываясь над тем, к чему это приведёт.

Иногда, в очень редкие моменты, когда Май направлял своё внимание на эту непонятную, щекочущую связь, ему казалось, что он понимает её внутренним чутьём, видит её притворство. Тая не могла занять в сердце молодого человека даже сантиметра любви или привязанности. И дело было не в том, что Май до сих пор боготворил учительницу английского языка, а в том, что такие чувства и такого характера девушки не отвечали его сложной натуре. Не имея опыта общения с противоположным полом, он лишь по внутреннему наитию, обладая прозорливостью, которая шла от его внимательности, неосознанно вскрывал чужие сердца. Но впоследствии, познав себя, он бы сказал, что не любит девушек, которые обладают хитрой, тщеславной натурой. Ему была нужна либо простота и открытость, либо такая же глубокая, сложная и непостижимая душа.

Любовь к Юлии больше не давала былого вдохновения. То, что не имеет развития, какое-то время ещё искусственно подкрепляется, но потом начинает трещать по швам. Май старался поддерживать свои чувства, но приближение каникул его пугало. Хватит ли у него душевных сил удержать любовь на той же высоте в предстоящие десять дней разлуки, тем более когда рядом властвует соблазн? Он не хотел предавать свои чувства, но как ему было удержаться? За прошедшее лето он и так спустился со своей высоты на ступеньку ниже, и это было предвестником будущих перемен. Он ещё продолжал свои молчаливые звонки, но сколько сможет питать этим своё сердце, а тем более тело, которое истощалось от ожидания чувственной, плотской любви, – не знал.

Тая подарила ему сомнительные чувства, а отобрала самое главное – возможность предаваться мечтам и созерцать свою любовь в тишине. Девушка часто беспокоила его на переменках, болтала с ним до звонка на урок, после занятий тащила гулять, и молодой человек уже не отказывался. Май потерял свои бесценные минуты одиночества. Он уже давно не приходил к восьми утра в школу, потому что однажды, ещё прошлой весной, Тая заметила его на лавке у раздевалки и решила, что он ждёт её. Наркотические минуты блаженства окончились. А с ними и волшебное настроение, которое испытывает влюблённый. Кто-то третий, лишний, ворвался в эту платоническую связь и приземлил восторженные сантименты.

Теперь при встречах в общей компании они играли в «переглядки», и девушка была в дичайшем восторге от той путаной сети чувств, которую она сплела в любовный треугольник. Мая затянуло в омут телесных желаний, которыми Тая приманивала его. Ещё шаг – и он сможет ощутить её. Тело восставало над духом. Оно требовало своего. И молодой человек был уже не в силах сопротивляться – он желал Таю и сам боялся себе признаться в этом. Желал, чтобы она оказалась в его руках, желал наконец-то скинуть покров той тайны, которую скрывает женское тело для каждого будущего мужчины.

На школьной дискотеке молодой человек впервые попробовал алкоголь. Скинувшись деньгами, ребята купили пиво, и выпив бутылку, Май почувствовал, как в его голову закралась муть, в тело – слабость, а в мысли – дурачество.

– Может, ещё покуришь? – спросил друг, протягивая дымящуюся сигарету.

– Да не, – отмахнулся молодой человек.

– Да брось, все курят. Я, правда, не курильщик, за компанию тока. Тайка тоже покуривает.

– Ладно, давай.

Ребята сидели на корточках в школьной курилке перед началом дискотеки. Им было без причины весело, и, глядя друг на друга, они заходились короткими смешками. Май затянулся один раз и закашлялся.

– А-а-а… Старик, учиться тебе ещё и учиться, – сказал Саша, похлопывая приятеля по плечу.

Тая стояла рядом, выставив перед носом парней свои красивые стройные ножки в чёрных блестящих колготках. Она также закатилась смехом, глядя на искривлённое в кашле лицо друга.

– Смотри, как я это делаю, – сказала она, поднося сигарету к губам, и глубоко затянулась.

– Во дурочка! – совсем развеселился Саша. – Чему учит тебя.

– На фиг, мне даже стыдно, – проскрипел Май, поднимаясь с корточек и кривляясь от мурашек в затёкших ногах. Потянулся за сигаретой. – Курильщики хреновы, наверное, пора и мне начать.

Друзья закивали головами, делая новые затяжки. Было решено выпить ещё.

– Не хочу тухнуть на дискаче трезвым, – пояснил Саша, откупоривая новую бутылку пива.

Тая продолжала цедить алкогольный коктейльчик из чёрной жестяной банки. Май выпил ещё, и после второй бутылки его ноги, руки и глаза отяжелели. Он дошёл до актового зала и, отвернувшись от танцующей публики, уставился в широкое окно.

– Чё, хреново? – услышал он девичий голосок над самым ухом, следом мягкая рука легла ему на плечо.

– Ну так… Непривычно, – отозвался молодой человек.

– Пойдём выйдем, продышишься, – предложила Тая.

Май тусклым взором поискал друга, не найдя его поблизости, поддался на предложение пройтись. Девушка надеялась, что алкоголь развяжет ему язык, сделает безоружным против её чар. Из своего маленького опыта она знала, что мальчишки в такие моменты готовы творить глупости, и, возможно, сейчас она сможет добиться своего. Она хотела, чтобы Май поцеловал её.

Тая взяла его за руку – в лёгкой, дружественной, женской манере – и повела на второй этаж, к открытому окну дамского туалета, где они обычно покуривали во время дискотеки. Май ничему не сопротивлялся, ему нравилась та кокетливая игра, которую вела его спутница, и он не смог бы себе объяснить, что повлекло его. Прислонившись к подоконнику, девушка достала сигарету и закурила, внимательно смотря на своего друга. Май с наслаждением наблюдал за ней через тяжёлые, налитые от алкоголя, веки и слушал щебетание её звонкого голоса. Он смотрел, как Тая смеётся, вертит головой, то высовываясь в окно и с силой выпуская туда дым сигареты, то поворачиваясь к нему, то оглядываясь на входную дверь. При этих резких телодвижениях кончики её длинных, высоко заколотых волос щекотали ему лицо.

– У тебя губы такие сочные, у парня не должно быть таких губ, – вдруг сказала она ему.

И Май, ничего не отвечая, взял её за руку и потянул к себе. Это был его первый поцелуй, влажность которого он ощутил, несмотря на тяжесть своего опьяневшего тела. Тая ликовала. А он не выпускал её из объятий, почувствовав неимоверную силу возбуждения, разлившуюся по телу. В нём взбурлило желание.

– Пусти, – притворно потребовала девушка.

– От тебя так вкусно пахнет, – буркнул молодой человек, утыкаясь носом в её надушенную шею. – Ты вся такая вкусная, – лепетал Май, не понимая, что он говорит и зачем.

– Май, пусти, – посмеивалась девушка. И вырвалась из его рук. – Нам надо идти.

Они вернулись наверх, и Тая тут же убежала, завидев подружек, оставив молодого человека наедине со своими мыслями. Май стоял довольный, улыбаясь своей дерзости. Вдруг в дверном проёме актового зала показалась Юлия. Она вошла в помещение и стала внимательно оглядывать школьников. Увидев её, молодой человек растерял свою весёлость, и пьяный туман, выстилавший голову, вдруг рассеялся. Он почувствовал в душе какое-то гадкое, подлое чувство. Ему понадобилось срочно подойти к ней, чтобы стать ближе, тем самым смахнув это странное наваждение, которое только что приключилось с ним.

В то время, когда Тая уводила молодого человека на второй этаж, Саша общался с парнем, заведовавшим музыкой. Максим жил с ним в одном доме, даже на одной лестничной площадке, и в былые годы они играли в ножички. Саша держал приятельскую связь со всеми, с кем когда-либо общался. И несмотря на то что он учился в другой школе, в сорок пятой у него тоже были друзья. Он был даже знаком с некоторыми учителями и всегда мечтал учиться именно здесь, но родители отдали сына в школу, где в своё время учились его братья, а сейчас сестра, за которой ему было велено приглядывать.

Саша стоял рядом с Максом, рассказывая ему что-то в своей обычной возбуждённой манере, тот же, склонив к нему ухо, улыбался, пытаясь расслышать соседа сквозь громкую музыку. Договорив, Саша похлопал приятеля по плечу и, отойдя на два шага, встретился взглядом с Игорем и Антоном. Он уже хотел было пройти мимо них, когда Игорь, слегка склонившись, сказал:

– Ты чего, Санёк, за своей девушкой не следишь?

– Чё? Какого хрена, чё тебе? – посмурнел Саша, резко отстранившись.

Ребята засмеялись в ответ.

– Да ладно, я тебе по дружбе хотел сказать, – начал Игорь снова.

– Ну? – в раздражении протянул Саша.

– Маячка знаешь? Он только что с твоей девушкой в женском туалете сосался.

– Чё ты несёшь! – возмутился Саша и почувствовал, как его затрясло.

– Чё, не веришь? Иди сам проверь.

Саша, не сказав больше ни слова, с мрачным видом пошёл в глубь зала. В голове крутился калейдоскоп мыслей, и ни одна не желала дать ему ясности. Он искал глазами свою девушку и друга. И, оглядевшись, заметил Мая, стоявшего в проёме входной двери. Мимо него протискивались школьники, толкаясь и что-то бухтя. Но молодой человек будто не замечал их. Он, как заколдованный, смотрел в сторону лестницы, вытянувшись и прижавшись спиной к дверному косяку. Саша подошёл и, крепко схватив приятеля за плечо, шепнул:

– Пойдём выйдем.

Май вздрогнул, оторвавшись от своих мыслей и от вида лестницы, по которой только что спустилась Юлия.

Они прошли один пролёт и остановились на площадке между третьим и четвёртым этажом. Сашу всего трясло, казалось, ему было тяжело говорить и дышать. Он цедил слова сквозь бледные губы и серьёзными серыми глазами смотрел на друга:

– Это правда?

– Что? – спросил удивлённый Май. Он был уже спокоен и трезв.

Саша с шумом вдыхал воздух, перебарывая внутри какое-то страшное и давящее на его грудь чувство.

– Что ты с Тайкой целовался ща? – еле выговорил он.

Май секунду помедлил.

– Извини, я, по ходу, пьян был.

При этих словах Сашу ещё больше стало крутить. Он задёргался, превозмогая душевную боль, ещё сильнее сжимая губы.

– Сука! Ты же мне друг!

– Прости, оно как-то само вышло. Я бы никогда по трезвому так не сделал, но она сама меня потянула пройтись…

– Лучше заткнись! – тяжело дыша, сказал Саша. – Иначе я тебе рожу ща прям здесь расквашу, клянусь! Был бы не ты, а кто-то другой, он бы здесь уже не стоял, но так… Ты, сука, мне больше не друг, понимаешь? – Саша снова корчился от внутренней боли, словно она была физической. Его ломало, крутило.

Май не знал, как ему поступить. Хотел уйти, но почувствовал, что это будет ещё более гадким поступком. Что-то говорить было глупо, все его слова звучали бы нелепо, да и в чём он может оправдаться, если виноват? И он просто стоял, глядя на душевные терзания друга. Если бы Саша его ударил сейчас, он бы стерпел, не ответил, это даже было бы лучшим выходом для обоих. Принести в жертву свою гордыню, чтобы искупить вину.

– Что мне сделать, Сань? – наконец спросил он.

– Просто свали, – процедил Саша тихим голосом.

Май ушёл. И, спускаясь к выходу, с каждой ступенькой ощущал, как освобождается от тяжкого груза вины. Становилось всё легче и легче. Выйдя на морозный воздух вечернего города, он почувствовал полное освобождение. Было трудно стоять там, перед чужой болью, а тут, в одиночестве, когда оглядываешь широкий мир, чужие чувства уже не трогают так сильно.

Он пошёл домой в глубоком раздумье. Почему ему не больно? Он потерял друга, а у него даже нет сожаления. Но всё это вскрылось позже, когда он зашёл в свою комнату, когда сел за гитару. Тогда все чувства прорвались через струны, через нервные, непослушные движения бегающих по грифу пальцев. Он сочинял песню о потерянной дружбе, где представил себя предателем, глядя на которого, на уста рвётся только одна фраза: «Да пошёл ты!»

«Смотря в твои глаза, я вижу гадкую натуру лжеца, ты держишь палец у рта, как невинное дитя. Пошёл ты к чёрту!» – записывал Май в тетрадь. Слова вылились в текст, а музыка лишь заполняла его, оживляла. За вечер он написал свою первую практически полноценную вещь, которая показала ему, что он способен творить сам, лишь ориентируясь на внутреннее чутьё. Засыпал он удовлетворённым, где-то даже гордился собой, высоко оценивая то, что наклепал. Но утром, вернувшись к своему произведению с чистой, отдохнувшей головой, признал, что ожидал от себя лучшего.

В понедельник молодой человек встретил Таю. Её лицо светилось, особенно глаза. Они были наполнены непривычной для её образа нежностью. Она подошла к нему с тёплой улыбкой, немного смущённая новым чувством искренней влюблённости, родившимся в её сердце за последние дни. Было удивительно, как всего один обманчивый поцелуй, подаривший ей победу, обернулся для неё чем-то глубинным. Она не видела Мая с пятницы, и у неё было целых два дня, чтобы подогреть в себе это чувство, посмаковать его и убедить себя, что теперь-то всё будет иначе. Она была уверена, что у них начнутся отношения. Но Май даже не улыбнулся.

– Привет, – тихо и нерешительно ответил он на её приветствие.

– Ты сегодня снова серьёзный? – весело спросила девушка.

– Серьёзный… – ответил он и на несколько секунд замолчал.

Тая ещё несколько раз попыталась его разговорить, но молодой человек отводил глаза, всем видом показывая, что ему неинтересно и он был бы рад закончить беседу.

Тая почувствовала обиду, и в ту же секунду её романтическое настроение улетучилось. Она поняла, с чем связана перемена.

– Ты, типа, больше не хочешь со мной общаться?

Май на секунду поднял на неё тяжёлый взгляд, решая, сказать правду или отмолчаться. Ясно осознавая, что дружбы уже не может быть.

– Извини, но я не хочу.

– Класс! Охренеть! – произнесла Тая дрогнувшими губами и, резко отвернувшись, пошла прочь.

Но невысказанные слова и уязвлённая гордость жгли её. Она решила подкараулить его после школы, чтобы выяснить отношения.

– Май! – крикнула она ему, когда молодой человек спустился с крыльца.

Он мрачно посмотрел на девушку и, засунув руки в карманы джинсов, остался ждать, когда она подойдёт.

– Мы не договорили, – обиженным голосом, растягивая слова произнесла она. – Знаешь, что про тебя говорят?

– Мне всё равно, – ответил он.

– Что ты высокомерный придурок.

– Только не делай сейчас хуже. Я нормально к тебе отношусь, мы просто не можем больше общаться.

– Это почему? Из-за Сашки? Из-за того поцелуя? Типа, ты пьяный был?

– Тая… Просто я не хочу, пойми, – спокойно проговорил он.

– А я хочу знать.

– Да, из-за этого и не только.

Она смотрела на него, горько улыбаясь.

– А что «не только»? – уже тише спросила она.

– Ты сейчас делаешь только хуже.

– Я хочу знать, – повторила она, снова растягивая слова.

– Моё сердце занято, – сказал Май и тут же пожалел об этом, почувствовав ущербность этих слов.

До него только сейчас дошёл смысл его любви. Однобокой, фантазийной, лишённой тела и хоть какого-то развития. Тем более надежды. Он горько ухмыльнулся. Перед ним стояла девушка – симпатичная, уже свободная, заинтересованная в нём, возможно влюблённая, с которой он мог бы иметь отношения. Нормальные отношения, с прогулками за руку, с физической близостью. Он был близок к этому, тем более сейчас, когда друга всё равно потерял. В нём заклокотала злость.

– Класс! – выцедила из себя Тая и пошла прочь.

– Извини, – отозвался молодой человек и тоже пошёл по привычному маршруту в сторону набережной.

Ему страшно захотелось остаться одному.

Тем же вечером Тая передразнивала своего обидчика, стоя перед подругой с гордо поднятой головой, показывая этим жестом свою неуязвимость.

– «Моё сердце занято»! – кривляясь, уже в третий раз повторяла она въевшуюся в её хорошенькую голову фразу. В её кривлянии выражалась вся её взбалмошная натура. В эти моменты лицо девушки дурнело и искажалось злобой.

И подружки снова захохотали со свойственной для молодости жестокостью, особенно остро проявляющейся, когда задето собственное тщеславие.

– Вот козёл, я тебе говорила, что он проблемный, – усмехнулась Даша.

– Блин, хотела бы я знать, кем у него там сердце занято.

– Да никем, непонятно, что ли… Кем у него сердце занято… Какой-нибудь дурой из соседнего двора! – И подруги снова засмеялись, добавляя в свой смех всё больше и больше металла.

Оставшись без друзей и погрузившись в одиночество, Май снова вернулся всеми мыслями к своей любви. Старая зависимость возродилась с новой силой. Школьные каникулы казались бесконечными. Прошла уже неделя, как он не видел Юлию. Каждый вечер он умирал в своих чувствах и каждое утро возрождался. Дни без друзей также казались ему каторжными. Они начинались с надежды и заканчивались пустотой. Сплошные надежды и более ничего.

Май давно не слышал голос возлюбленной, в последние месяцы его мысли были заняты Таисией, а ещё раньше ему стало казаться, что она давно догадалась о его звонках, потому что никогда не клала трубку первой. Она вопрошала и ждала, слушая его дыхание. Они общались в тишине, не произнося ни слова. Она умолкала, и он молчал, и оба прислушивались к тому, кто притаился на том конце тишины, ожидая, кто проиграет первым и выдаст себя. Он порывался сказать самое главное, набирал воздух, приоткрывал рот, уголками губ невольно касаясь телефонной трубки, но тут подкашивались колени, кровь стучала в висках, и слова застревали, губы немели, и лишь вздох или шелест от скользящей трубки, которую он вешал в порыве трусости, отражались на другом конце провода. И на следующий день после звонка, встречая учительницу в школе, Май стыдливо опускал глаза. Он боялся встретить её взгляд, который расскажет ему, что ей известно о его глупых мальчишеских проделках.

Если бы он знал, где она живёт, то давно бы ошивался под её окнами, пытаясь заглянуть в чужую жизнь хоть краешком глаза. Он бы выдумал всё, что творится за закрытыми ставнями, и верил, что всё это правда. Он бы ходил кругами у её дома, вертя в руках шарики для тренировки пальцев, чтобы угомонить свой страх. Чем бы он оправдал себя, будучи замеченным? Слава богу, он не знает, где она живёт, иначе сторожил бы свет её окон, простаивая часами, в надежде увидеть хоть щелочку в задвинутой шторе.

Спустя два дня Май решился позвонить. На другом конце провода послышался мужской голос. Молодой человек бросил трубку, отшатнулся и испуганно посмотрел на мирно висящий перед ним аппарат. Его заколотило от ужаса, и не разбирая дороги он бросился бежать. Он бежал, расталкивая прохожих, уносясь от дурных мыслей. Мчался в страхе, что любая секунда промедления вернёт этот жуткий, шумящий рой, от которого раскалывалась голова. Уже задыхаясь, Май заскочил в первый попавшийся двор и кинулся на лавку, обхватив голову руками. Дыхание сбивалось, мысли догоняли и рвали сердце: «У неё кто-то есть, она не одна!» – и душевная боль, как гигантский спрут, душила его. Ни капли оправданий для той, кого он любил. Его сладкая боль была выше и сильнее всяких оправданий.

Успокоившись, молодой человек поднялся с лавочки, ощущая тяжесть в голове. Ноги гудели, но внутри было приятное чувство физической усталости. Он пошагал домой. Нащупав в кармане забытую с дискотеки зажигалку, ещё не имея привычки курить, со злости запульнул её в стену дома. Ударившись, зажигалка взорвалась, напугав прохожего.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.