# Анатомия любви

Марина Крамер

В современном мире женщина не может позволить себе роскошь быть слабой. Героини романов Марины Крамер преодолеют любые препятствия на пути к своей цели, заставят считаться с собою каждого, кто захочет перейти им дорогу. Любовь таких женщин обжигающе горяча, а власть над мужчинами – безгранична.

В клинике Аделины Драгун два новых врача – хирург Семен Кайзельгауз и анестезиолог Инна Калмыкова. И если к Семену у Аделины почти нет вопросов, напротив, она даже чувствует в нем родственную душу, то с Инной Калмыковой происходит что-то непонятное. Когда в клинике погибает клиентка, по странному стечению обстоятельств оказавшаяся бывшей коллегой Инны, а у самой Инны исчезает восьмилетний сын, Аделина приходит к выводу, что в прошлом анестезиолога есть какая-то тайна…

© Крамер М., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

«Семейственность – не всегда благо. Не всегда дети должны слепо повторять путь родителей, даже если последним кажется иначе. Дети не должны быть заложниками родительских амбиций, не должны…»

Гладкий асфальт до самого горизонта. Ровная дорога без поворотов. Стоит ударить ногой по педали – и вперед, туда, где все ясно и просто, где есть только скорость и ветер. И – свобода. Невероятная свобода от всего. И прежде всего – от отца, от его придирчивого взгляда, от язвительных комментариев, от оскорбительного пренебрежения.

«Я не маленький ребенок. Мне пора стать тем, кем мне хочется».

Рев мотоцикла заглушает мысли, ветер надувает футболку – свобода! Но завтра утром все вернется на круги своя…

## Аделина

Почему-то летом на меня всегда нападают воспоминания о детстве. Нет, честно – ни в какое другое время года я не вспоминаю себя в возрасте восьми-девяти лет, только в июле. Первый рабочий день на этой неделе, солнце уже жарит, как раскаленная сковорода, превращая прохожих в румяные булочки. А я чувствую себя внезапно маленькой девочкой – только что вернулась из деревни, и мама встретила меня на вокзале, приняла из рук в руки у проводницы, подхватила спортивную сумку с вещами и потащила на троллейбусную остановку.

Я сижу на высоком сиденье сразу за водительской кабиной, смотрю в окно и удивляюсь тому, как сильно изменился город за тот месяц, что меня в нем не было, – вроде даже дома стали другими, и улицы, и деревья…

На мне сарафан в серую и белую клетку, вместо пуговиц – пластмассовые красные клубничины, это из-за них он и был куплен в универмаге бабушкой – уж очень я вцепилась в это ничем больше не примечательное платье.

Мама фыркнула на обновку – мол, конечно, такое только в сельпо и можно купить, но я не очень поняла, что плохого и в сарафане, и в сельпо. Белые босоножки запылились, мама смотрит с неодобрением – она уже в то время известный хирург, ее в городе многие знают, а тут рядом такая замарашка в ситцевом сарафане…

Она не спрашивает, как я отдохнула, не интересуется здоровьем бабушки – она хмурится, молчит и нервно кусает нижнюю губу, прокручивая в голове сделанную вчера операцию. Я хорошо знаю и это выражение лица, и его причину. Для мамы нет ничего важнее работы.

Для меня тоже нет ничего важнее работы – ну если не считать мужа. Мы с Матвеем не так давно женаты, хотя уже довольно не юны, но что такое возраст в сравнении с теми чувствами, что мы друг к другу испытываем…

Но работа – это тот дополнительный цемент, что скрепляет наши отношения и делает их еще прочнее. Муж-единомышленник – это настоящий подарок, он поддерживает меня во всем, не страдает по поводу отсутствия ужина (который мастерски может приготовить сам), не ворчит по поводу моих задержек на работе – потому что сам такой же. В общем, семейная жизнь оказалась совершенно необременительной, чего я так боялась прежде. Главное – это выбрать подходящего человека, который будет смотреть в ту же сторону, что и ты.

И если снова о работе, то моя клиника пластической хирургии по-прежнему лучшая, туда все так же не иссякает поток желающих что-то изменить в себе, а я все так же за счет людей, готовых выкладывать большие деньги за новую внешность, бесплатно оперирую детей и оказываю экстренную помощь тем, кому она действительно нужна, а не является блажью или просто фантазией. У меня в штате всегда есть хорошие, высококлассные хирурги, специалисты по реабилитации и лучший – я не кривлю душой, говоря это, – психолог Иван Иващенко. С этим человеком мы долго искали общий язык, но, когда нашли, оказалось, что я обрела не только прекрасного специалиста, но и хорошего друга, способного выслушать и дать совет там, где этого не может сделать Матвей.

Коллектив у нас более-менее устоявшийся, все работают давно, и я довольно редко беру кого-то еще, потому что в этом нет необходимости. И только в прошлом году, взяв молодую, но перспективную Ульяну Ненашеву, я была вынуждена снова искать хирурга. У Ненашевой начались проблемы с психикой, непроработанные детские травмы подкинули и ей, и мне неприятный сюрприз, и я снова начала обзванивать знакомых в поисках достойной замены. Длилось это довольно долго, в этот раз почему-то все кандидаты меня не устраивали, я выискивала повод отказать им – и непременно его находила.

И вот в понедельник наконец должно было состояться собеседование с кандидатом, а я, проснувшись утром, вдруг начала вспоминать детство. Вот к чему бы?

– В отпуск тебе пора, вот к чему, – Матвей откинул одеяло и сел, потягиваясь.

Я уставилась на него:

– Опять громко думаю?

Матвей развернулся, снова упал на кровать и обнял меня:

– Я давно к этому привык. Но тебе бы не помешало об этом с Иваном поговорить.

– Считаешь, что я схожу с ума?

– Нет. Считаю, что ты слишком много работаешь и нуждаешься в отпуске. И не надо мне сейчас говорить, что тебе не на кого оставить клинику, – приложив палец к моим губам, закончил муж. – Все, давай вставать, у меня операция в десять.

– Блефаропластика?

– Да. Хочу еще раз посмотреть, прежде чем в операционную брать.

– Надеешься, что она передумала?

Матвей рассмеялся, вставая с кровати:

– Кто? Супруга мэра? Ты меня удивляешь. Она сделала портрет с макета, поставила на тумбочку и медитирует на него сутки напролет, а ты говоришь – передумала.

Макет – это смоделированное на компьютере изображение лица клиентки «после», мы всегда делаем такие, чтобы результат будущей операции был более понятен и нагляден. И, похоже, жене нашего мэра это очень понравилось.

Ну ладно – Матвей блестящий хирург, лучший из тех, что есть в моей клинике, и он сделает все так, что результат превзойдет ожидания капризной клиентки, за это я даже не переживала. А вот за предстоящий разговор с кандидатом на должность нового хирурга – очень. Потому что никогда не знаешь, кто окажется за открывающейся дверью в твой кабинет.

## Семен

Харлей привычно заурчал, обтянутые кожей рукоятки управления приятно холодили руки – Семен почему-то чувствовал, как изнутри его охватывает жаркая волна, как будто на улице уже градусов сорок. Нет, он не волновался по поводу предстоящего собеседования – знал себе цену, понимал, что все его заслуги не фикция. Но… фамилия. Фамилия, черт ее дери…

Всегда, еще со времен студенчества, стоило Семену открыть рот и назвать ее, как тут же начинались косые взгляды, ехидные усмешечки и типа понимающее «а, ну ясно все». Быть сыном проректора института, где учишься, тот еще подарок, конечно, а если учесть, что отец до получения профессорской должности был еще и выдающимся хирургом, известным практически на всю страну, то картина получалась совсем печальная.

Вроде как все ждали от Семена чего-то – то ли неизбежных ошибок, то ли, наоборот, какого-то немыслимого взлета, ну а как же – сын великого хирурга Кайзельгауза не может быть заурядным – или наоборот, должен им быть, чтобы оправдать поговорку «на детях природа отдыхает».

Примерно класса с седьмого, когда стало понятно, что другой дороги, кроме как в медицину, Семену жизнь не предоставила, он с остервенением учился, чтобы доказать в первую очередь отцу, что достоин носить его фамилию, достоин быть сыном «самого».

И не то чтобы отец требовал от него подобного, вовсе нет, но глубоко внутри Семен ощущал, что должен, обязан, не имеет права не соответствовать. И это висело на его плечах тяжелым походным рюкзаком, вроде того, что он собирал всякий раз, отправляясь с приятелями-байкерами в очередной пробег.

Но если с содержимым этого рюкзака все было понятно, то что делать с чувством долга и завышенными ожиданиями окружающих, Семен не знал.

Так он дожил до тридцати пяти лет – днем довольно неплохой хирург, ночами – «дорожный воин», затянутый в кожу. Наверное, команда байкеров помогала ему сбросить напряжение, которое он постоянно испытывал в больнице, а ночная, почти пустая трасса давала ощущение полной свободы и независимости.

Отцу, понятное дело, такой образ жизни сына казался странным и не особенно нравился. В профессорском доме не принято было обсуждать увлечение сына мотоциклами и мотопробегами, считалось, что «мальчик прожигает жизнь», хотя «мальчик» – почти двухметровый светловолосый бугай с широкими плечами и огромными руками, умевшими уверенно держать не только руль харлея, но и скальпель, давно жил отдельно и старался, как мог, отстраниться от заслуг отца.

Мама никогда отцу не перечила, не спорила с ним, а в дни, когда профессор Кайзельгауз оперировал в одной из клиник города, вообще ходила на цыпочках, чтобы не мешать супругу отдыхать. К счастью, таких дней становилось все меньше – профессор не молодел, зрение было уже не то, и руки начали предательски подрагивать.

Хуже было другое… В последнее время он непременно желал видеть ассистентом сына, и Семен вынужден был соглашаться, хотя больше всего ему хотелось отказаться и никогда не стоять с отцом за одним столом, подчиняясь его указаниям, с которыми все чаще он не был согласен.

Он уставал от снисходительного отцовского тона, от его нарочито пренебрежительного отношения к сыну в операционной – как будто Семен не был хирургом, а являлся всего лишь интерном, этаким шалопаем, которого строгий папа решил приспособить к делу, доверил какие-то несложные манипуляции, хотя зачастую именно Семен проводил всю операцию, а Борис Исаевич лишь ставил в протоколе свою фамилию и инициалы выше остальных.

«Почему я никогда не могу возразить ему? – угрюмо думал Семен, размываясь после операции. – Почему не могу отказаться, просто сказав: «Папа, я не буду делать этого, возьми другого ассистента»? Потому, что он мой отец? Или потому, что боюсь оказаться хуже его?»

Эти мысли мучили Семена постоянно, но он никак не мог набраться смелости и высказать их вслух – не то что отцу, но даже себе, глядя по утрам в зеркало.

Решение уволиться из больницы, где оперировал и преподавал отец, Семен принял не сам. Он так и сидел бы, придавленный авторитетом профессора как могильной плитой, до конца своих дней, хотя уже вплотную занялся пластической хирургией, если бы не обстоятельства. Возможно, все было к лучшему, но кто знает…

Клинику Драгун ему посоветовала старшая медсестра Мария Николаевна, там работала ее сестра, и именно от нее пришла информация о том, что Драгун ищет нового хирурга.

– Съездили бы вы туда, Семен Борисович, – сказала Мария Николаевна как-то после обхода, шагая рядом с Кайзельгаузом-младшим по коридору в сторону ординаторской. – Такой шанс не каждому выпадает, а у вас-то руки ведь золотые. Здесь все равно ничего не добьетесь, – шепотом добавила она, и Семен вздрогнул, словно старшая медсестра подслушала его тайные мысли. – Так и будут с отцом сравнивать, к чему вам это? Вы и сам по себе не пропадете. Не даст вам Борис Исаевич развиваться, хоть и отец, а там будете сам себе хозяин.

Семен неопределенно кивнул, но слова старшей медсестры засели в голове. Из больницы надо было уходить, но он не видел перспективы, а тут вдруг… И он решился, позвонил и напросился на собеседование, хотя в тоне Драгун услышал что-то вроде удивления, когда назвал свою фамилию.

«Ну ясное дело… И эта как все», – подумал Семен, однако решения не изменил и сегодня поехал в загородную клинику, чтобы посмотреть, как там все устроено, а заодно и себя показать – чем черт не шутит.

## Инна

– Алина! Алина, вставай, будильник разорвется сейчас! – никакой реакции, конечно, не последовало, и Инна со вздохом хлопнула по кнопке надрывавшегося на прикроватной тумбочке будильника.

Дочь закутала голову одеялом и повернулась на другой бок, продолжая спать.

Инна решительно сдернула одеяло, и Алина, свернувшись клубком, заканючила:

– Ну ма-а-ам…

– Что – мам? Вставай, говорю, на практику опоздаешь.

– Мне сегодня в ночь…

– Не ври, у тебя сегодня только день, я расписание проверила.

– Тебе делать, что ли, нечего? – возмутилась дочь, садясь в кровати. – Что ты шпионишь за мной, я не маленькая!

– Тогда вставай и собирайся, мне еще Даню в лагерь надо забросить.

– Я мешаю, что ли? Уезжайте, я сама доберусь.

– Знаю я, куда ты доберешься. Собирайся давай.

Инна вышла из комнаты, даже не сомневаясь в том, что дочь тут же завалилась обратно в постель.

Так продолжалось уже несколько месяцев, с тех пор как дочь вышла с каникул после первой сессии в институте, которую сдала кое-как. Инна заехала в деканат, и там ей сказали, что Алина Калмыкова регулярно не появляется на занятиях. Инна сфотографировала расписание лекций и практических занятий и решила контролировать посещения сама, хотя и понимала, что Алина будет вот так протестовать. Но позволить дочери упустить шанс получить хорошее образование, да еще и на бюджетном отделении она не могла. Закончит – путь делает что хочет, а сейчас будет учиться. В семье потомственных медиков так было заведено.

Она стала контролировать посещения, и дочь, хоть и со скандалами, но добралась до второй сессии, которую тоже с треском завалила.

Инна помнила себя на первом курсе – да, иной раз филонила, как без этого, но со временем поняла, что надо заниматься, посещать лекции и практику, иначе хорошим врачом не станешь. Она не спрашивала дочь, хочет ли та поступать в этот институт, как не спрашивали в свое время ее родители, их судьба как бы была предопределена заранее – династия Калмыковых уже несколько поколений работала в медицине, и других вариантов никто не предполагал.

Алина легко прошла конкурс, у нее был аттестат с двумя четверками и дополнительные баллы за победы в олимпиадах по биологии и химии, но первую же сессию дочь завалила, получив неуды сразу по двум предметам из трех, чем удивила и огорчила Инну.

– Как так? – возмущалась та. – Ну объясни мне, как ты ухитрилась-то схватить неуд по неорганической химии? Ладно еще – физика, могу понять, хоть и с трудом, но химия?!

Алина только отмахивалась:

– Ты наверняка помнишь завкафедрой, эта старая крыса вообще девчонкам выше тройки не ставит.

– Это неправда. Галина Григорьевна строгая, конечно, но ни к кому предвзято не относится.

– Особенно к тем, у кого сто поколений – врачи, ага! – с сарказмом отозвалась дочь. – Зачем ты мне фамилию поменяла? Чем папина была нехороша? Тем, что вы развелись? Ну а мы с Данькой тут при чем? Сама его фамилию не взяла и меня теперь лишила, и Даньку заставишь, когда подрастет! Будь я не Калмыкова, а Залевская, и Ганченко бы ко мне не придиралась!

– Ганченко не придиралась бы, если бы ты к экзамену готовилась, а не по клубам моталась! Что у тебя в голове вообще?

– Опилки! – отрезала дочь и стремительно вышла из квартиры, так хлопнув напоследок дверью, что со стены слетела деревянная ключница.

Инна решила пока не поднимать эту тему, но в институт съездила, договорилась о пересдаче, и Алина получила два «удовлетворительно» в зачетку, что, конечно же, Инну не устраивало. А после каникул, оказывается, Алина начала пропускать занятия, хотя из дома уходила каждый день, пусть и не всегда рано утром.

Инна представить не могла, где пропадала дочь в это время – слишком много сил отнимала собственная работа и младший сын, первоклассник Даня.

Дорога до клиники занимала много времени, приходилось прибегать к помощи няни, иначе мальчик оставался бы на продленку, а утром сидел бы в пустом холле школы, чтобы мать не опаздывала на планерку.

Инна работала анестезиологом в клинике пластической хирургии Аделины Драгун, очень дорожила этим местом, доставшимся ей по счастливой случайности почти сразу после возвращения в родной город из Москвы. Это было настоящей удачей – после столичной клиники не оказаться в рядовой больнице, а попасть в хорошее место с репутацией и большим потоком клиентов. Соответствующей здесь была и зарплата, позволявшая Инне не особенно снизить детям уровень жизни, к которому они привыкли в Москве. Она была хорошим специалистом, потому Драгун взяла ее сразу, однако оказалось, что окончательное решение о приеме на работу принимается только после собеседований с психологом клиники Иваном Иващенко.

Этот тип в свитере со следами кошачьей шерсти Инне сразу не понравился. Он говорил тихим голосом, словно стеснялся каждой своей фразы, но Инна чувствовала, что любой его вопрос выверен и попадает точно в цель, в самое чувствительное место, а это значило, что постоянно нужно быть настороже, готовой отразить атаку и не запутаться в собственных ответах. Если бы такое собеседование было одно, можно было как-то вывернуться, но ей пришлось встречаться с психологом трижды, и Инна очень боялась перепутать ответы на вопросы, которые Иващенко задавал всякий раз одни и те же, но в какой-то ему одному ведомой последовательности, потому легко было сбиться, особенно если стремишься говорить не всю правду.

Из разговоров с коллегами она уже знала, что владелица клиники всегда принимает решение о приеме на постоянную работу, основываясь на выводах психолога. Можно было, конечно, взбрыкнуть и отказаться, но Калмыкова отлично понимала, что места лучше этого ей не найти – даже с ее столичными рекомендациями и опытом работы. Клиника Драгун была местом, куда стремились попасть и откуда не увольнялись по своей воле, потому что совершать такую глупость мало кто хотел.

И она терпела эти «допросы», как мысленно называла беседы с психологом, ночами напряженно прокручивая свои ответы, чтобы не забыть их до следующего раза. Когда тебе есть что скрывать, приходится постоянно помнить все, что и кому говоришь.

Вторую заваленную сессию Алины Инне тоже удалось «устаканить», и теперь дочь проходила практику в одной из больниц, но, судя по всему, появлялась там так же редко, как и на занятиях в институте, потому Инна вынуждена была контролировать и это. Да, ее дочь не была приучена мыть полы, но ничего, в жизни всему придется научиться. Работа санитаркой, конечно, не была пределом мечтаний Алины, но практика есть практика, и потакать дочери Инна вовсе не собиралась.

– Если сегодня ты не появишься в больнице, пеняй на себя! – крикнула она уже из коридора, выставив сына с рюкзаком за дверь.

Из комнаты Алины не раздалось ни звука, и Инна, со вздохом кинув взгляд на часы, побежала вниз по лестнице вслед за Даней.

## Аделина

Приятно чувствовать, что дело, которому ты посвящаешь жизнь, и место, в которое вкладываешь силы и душу, стали родными еще кому-то. Я всегда думаю об этом, когда оказываюсь на территории клиники и вижу, как относится персонал к этому месту. У нас всегда чисто и красиво – и заслуга здесь не столько нанятых садовника и дворников, но большей частью наших медсестер и работниц пищеблока, а также анестезиолога Инны Калмыковой.

Когда я брала ее на работу, даже представить не могла, что эта невысокая хрупкая женщина с чуть вьющимися коротко постриженными каштановыми волосами окажется еще и прекрасным ландшафтным дизайнером. В первую же весну она пришла ко мне с предложением обновить клумбы и разбить новые в таких местах большого парка, о которых я, например, даже не задумывалась. Однако доверившись Калмыковой, через несколько месяцев обнаружила, что клумбы самых причудливых форм, в том числе и каркасные фигурки животных, размещенные в разных углах парка, сделали его по-настоящему сказочным и уютным.

У анестезиолога, помимо высокой квалификации в профессии, оказались еще и золотые руки во всем, что касалось цветочных дел, и я мысленно похвалила себя за то, что все-таки взяла ее. А ведь могло сложиться и по-другому…

Психолог Иващенко после первого же разговора с Инной сказал мне, что та ему не нравится и кажется весьма подозрительной. Я насторожилась – чего-чего, а подозрительных людей в клинике я видеть больше не хотела, тут и так регулярно появлялись довольно странные персонажи как среди пациентов, так и среди персонала, и это иной раз вызывало определенные сложности, мягко выражаясь. Создавалось впечатление, что моя клиника притягивает людей в высшей степени профессиональных, но с какими-то скелетами в шкафах, с какими-то прошлыми сложностями. Это касалось даже меня самой, даже моего мужа Матвея, и порой я думала, что именно в этом причина – я чувствую в людях эти сложности и не могу отказать.

Однако Калмыкову бы я не взяла и уже настроилась отказать ей, но тут, как обычно, случилось непредвиденное – наш бессменный анестезиолог Артем разбился в аварии, а его более молодой коллега Влад ни за что не справился бы с такими объемами операций, как проводились в клинике. Словом, судьба распорядилась так, что Инна Калмыкова стала частью коллектива, но я пока не пожалела об этом ни разу. Ну и увлечение ландшафтным дизайном, конечно, тоже добавляло ей веса в моих глазах.

Сейчас, идя по аллее от парковки к административному корпусу, где находился мой кабинет, я с удовольствием отмечала, что все клумбы укрыты зеленью и цветами как ковриками, от них исходит приятный медовый аромат, и это как-то успокаивает, настраивает на хорошее.

Я невольно задержалась у большой клумбы в форме сердца, усеянной мелкими белыми, розовыми и маслянисто-желтыми цветами. Они тонко пахли, и я никак не могла вспомнить название.

– Доброе утро, Аделина Эдуардовна, – раздалось за спиной, и я повернулась – ко мне приближалась Инна Калмыкова, чуть задыхаясь от быстрой ходьбы, раскрасневшаяся и слегка растрепанная.

– Доброе утро, Инна Алексеевна. Вы сегодня рано.

– Почему? – как-то растерянно спросила она, бросив взгляд на часы, и вдруг расхохоталась: – Да у меня часы вперед бегут, надо же… а я детей подняла ни свет ни заря, сына в лагерь отвезла – думаю, почему так тихо? Ох ты… – она завозилась с наручными часиками, переводя стрелки.

– Вы не знаете, как цветы называются? – спросила я, кивая на клумбу, и Калмыкова улыбнулась:

– Вообще это гипсофилы, но мне больше нравится английское «дыхание ребенка».

– «Дыхание ребенка»? – переспросила я, никогда прежде не слышавшая подобное название цветка.

– Да. Существует легенда, что в горах разбился мальчик, пасший овец, – искал отбившуюся от стала овцу и не заметил высокого обрыва, упал. Мать искала его несколько дней, а обнаружила только вот эти цветы, – Инна рукой указала на белые головки.

– Жуткая легенда, – поежилась я.

– Да, вот и немцам так казалось, потому они называют их «вуаль невесты».

– Откуда вы все это знаете, Инна Алексеевна?

– Так я много лет занималась разведением цветов. Дом был загородный, большой, с садом, пока в декрете сидела – нужно было чем-то заниматься, вот я и занималась… Я понимаю, странно звучит – анестезиолог и вдруг…

– Да почему же? Наоборот, интересно. Когда вы только время находите для такого хобби?

– Ну сейчас-то я только тут, в клинике, цветы высаживаю, квартира в обычном доме, – пожала плечами Калмыкова, и в ее лице вдруг мелькнуло что-то странное.

– Жалеете, что из столицы уехали?

Она снова пожала плечами:

– Не особенно. Здесь все-таки родной город…

– Мне кажется, я вашего отца знала.

– Все может быть. Он работал в больнице скорой помощи, заведовал приемным отделением.

Я почему-то вдруг сразу вспомнила Алексея Максимовича Калмыкова – высокого, сухощавого, с тяжелым профилем и кустистыми бровями. Он всегда так стремительно передвигался по коридору отделения, что полы его халата летели сзади как крылья, и я отчетливо помнила этот момент. Калмыков умер лет семь назад от инфаркта прямо на работе.

– Странно, что я раньше об этом не вспомнила.

– Может, оно и к лучшему, – с грустной улыбкой отозвалась Инна. – Мне вот сегодня дочь заявила, что быть Калмыковой в нашем городе – наказание, особенно если учишься в медицинском институте.

– Подозреваю, что Галина Григорьевна Ганченко особенно придирчива? – предположила я и не ошиблась – Инна кивнула:

– А то… да вы наверняка тоже через это прошли, как и я.

– Наверняка! – заверила я и даже поежилась, вспомнив Три Гэ, как мы называли заведующую кафедрой неорганической химии. К детям врачей она придиралась с такой силой, что редкий из нас сдавал проклятую неорганику с первого раза, и меня эта участь тоже не обошла.

– Я не понимаю, как у Майи Михайловны могла получиться такая бестолковая дочь! – негодовала Ганченко, с видимым удовольствием выставляя мне в зачетку неуд.

Я рыдала всю дорогу домой, потому что зубрила билеты неделю, просыпаясь ночами в холодном поту, а в итоге получила два дополнительных вопроса из курса для специалистов химической отрасли, а вовсе не медицины, на чем и засыпалась.

Мама, кстати, отнеслась к этому совершенно спокойно и даже равнодушно:

– Ганченко просто ненавидит тех, у кого есть дети. Это нам она мстит, а вовсе не вам, потому что своих у нее нет, она всю себя посвятила преподаванию, а мы вроде как отвлекались от медицины, чтобы потомством обзавестись, такая вот странная логика. Не обращай внимания, пересдашь.

Я действительно пересдала, но Галина Григорьевна, выходит, все еще преподавала и продолжала тихо гнобить детей из медицинских династий – ничего не поменялось.

– Как вам работается, Инна Алексеевна? – спросила я, когда мы уже подошли к административному корпусу.

Калмыкова пожала плечами:

– Хорошо. В принципе, если знаешь работу, то место ведь не так важно… – И тут она как-то съежилась, словно спохватившись, что сказала лишнее, забормотала, глядя на выложенную брусчаткой дорожку: – То есть… я имела в виду, что… в общем…

– А вы правы, Инна Алексеевна, – прервала я. – Когда человек профессионален, то работа у него на первом плане, а потом уж все остальное. У вас операции сегодня?

– Да! – с облегчением выдохнула она. – С Мажаровым и с Авдеевым.

– Отлично. Тогда не буду задерживать, готовьтесь к обходу.

Мы уже вошли в здание, и Калмыкова побежала направо, к лестнице, ведущей в гардероб, а я поднялась к себе в кабинет.

Чем-то она меня настораживала, эта маленькая женщина с короткой стрижкой и вечно испуганными глазами. Мне постоянно казалось, что Калмыкова оглядывается, даже когда идет по коридору с кем-то из коллег, словно ждет нападения. Но я видела, какой она становится в операционной, когда дает наркоз и потом следит за состоянием пациента на столе – это была совершенно другая Инна, собранная, четкая, без единого лишнего движения. В последнее время Матвей полюбил работать с ней и все чаще просил поставить ему анестезиологом Калмыкову, а уж мой муж умел ценить профессиональные качества.

Но меня все равно не покидало это странное чувство, которое я испытывала всякий раз при взгляде на Инну Калмыкову.

Надо все-таки с Иващенко поговорить еще раз, вдруг я что-то упустила. После случая с Полиной Ненашевой я стала опасаться всякого рода странностей у своих врачей – в последнее время в моей клинике и так происходит слишком много, и ставить под удар репутацию, а то и вовсе лицензию я не собиралась. Лучше перестраховаться, чем потом опять разгребать последствия.

## Семен

Миновав лесной массив, он уперся в огороженную территорию со шлагбаумом. Пришлось показать паспорт и потом минут десять ждать, пока охранник выяснит, можно ли впустить странного человека на мотоцикле, представившегося хирургом Кайзельгаузом. Наконец шлагбаум поплыл вверх, а охранник, высунувшись из окошка, объяснил, как добраться до гостевой парковки.

– Сильно только не газуйте, здесь все же клиника, – предупредил он, и Семен кивнул.

Территория клиники оказалась огромной, с парком, двумя парковками, множеством беседок и каких-то аллей. Три больших здания, в центральное из которых, административный корпус, ему и нужно было попасть, располагались полукругом, но находились довольно далеко друг от друга, и Семен подумал, что наверняка их соединяет подземный переход, потому что других он не увидел.

«Здесь, наверное, зимой тихо совсем, – подумал он, паркуя мотоцикл и убирая шлем в бардачок. – Далековато, конечно, но место мне нравится. Интересно, как еще примут…»

Он слышал, что Аделина Драгун отбирает персонал по какой-то ей одной понятной системе, но всегда берет врачей только с высокой квалификацией, а его достижения в области пластической хирургии пока были весьма скромными. Но возможность поработать и поучиться рядом с такими профессионалами, как Матвей Мажаров, например, очень Семена вдохновляла. Он знал, что способности у него есть, пусть, может, и не такие выдающиеся, как у отца, но хирургом Семен был хорошим, это признавали все. Все, кроме Кайзельгауза-старшего, разумеется.

«Было бы хорошо здесь остаться, – он шел по дорожке к административному корпусу и с каждым шагом понимал, что это место словно создано для него – ему тут стало спокойно, как давно не было нигде, даже дома. – Я бы смог реализовать то, что всегда хотел, и перестать из кожи вон лезть, доказывая отцу, что я не хуже. И потом – только тут я смогу заниматься тем, что мне интересно по-настоящему, а не стоять у стола вторым номером под строгим взглядом всезнающего папеньки».

В просторном холле его встретила девушка в голубом костюме, представилась Аллой и провела на второй этаж, где находился кабинет владелицы клиники.

– Вы пока вот тут располагайтесь, – предложила она, указав на диван. – Аделина Эдуардовна в курсе, что вы приехали, сейчас закончит с поставщиком и пригласит вас.

Семен неопределенно кивнул и опустился на диван, а девушка зашла за высокую стойку и уткнулась в компьютер, быстро набирая что-то на клавиатуре.

Пока его не пригласили в кабинет, Семен рассматривал приемную. Ничего лишнего, никаких раздражающих моментов, никаких дипломов, сертификатов и прочего, что так любят вывешивать на обозрение в платных клиниках. Здесь на стенах висела пара спокойных пейзажей в почти незаметных рамах – и больше ничего.

За стойкой у Аллы раздался какой-то мелодичный звук, она нажала кнопку и негромко сказала:

– Да, он уже здесь, Аделина Эдуардовна. Проходите, Семен Борисович, – это относилось уже к нему, и Кайзельгауз поднялся, почему-то испытывая волнение.

Ему уже не хотелось уходить отсюда, и теперь только от того, какое впечатление он произведет на владелицу клиники, зависит исход всего дела.

«Что это я так разнервничался? – удивленно подумал Семен, кладя руку на дверную ручку. – Как барышня перед свиданием, ей-богу…»

За столом сидела худощавая блондинка с тонким носом и глубоко посаженными глазами, сразу окинувшая Семена быстрым изучающим взглядом с головы до ног:

– Семен Борисович? Проходите располагайтесь, – она указала на стул напротив себя. – Меня зовут Аделина Эдуардовна Драгун, я владелица этой клиники. Хотелось бы познакомиться ближе, прежде чем я приму решение о вашем контракте.

Семен сел, сложил перед собой на столе руки и заметил, как Драгун на них посмотрела.

«Если надеялась, что затрясутся от ее ледяного приема – так нет, я уже не мальчик, чтобы от подобного в трепет приходить».

– Насколько я поняла, вы в данный момент работаете в институтской клинике под руководством своего отца, профессора Кайзельгауза, все верно? – Драгун надела очки в красной оправе и взяла какой-то лист, испещренный мелким печатным текстом.

– Да, верно. Но я уже четыре года занимаюсь пластической хирургией, окончил курс в Москве.

– Но большой практики не имели?

– К сожалению, нет.

– А область какая?

– Реконструктивная хирургия молочной железы.

– Но вы же абдоминальный хирург? – снова глянув в листок, уточнила Драгун.

– Да, но хирургия органов брюшной полости увлекает меня куда меньше.

– Я понимаю. Всегда хочется чего-то наглядного, верно?

– Нет, дело не в том. Мне просто хочется работать в другой области, – Семен почему-то решил не кривить душой и сразу выложить все карты.

Драгун сняла очки, сунула дужку в рот и долго молчала, изучающе глядя на него.

– А ведь я и это понимаю, Семен Борисович. Тяжело быть вторым номером у отца?

Семен невольно вздрогнул, но быстро взял себя в руки:

– Честно? Я хочу делать что-то свое, а не идти по пути отца.

– Сравнивают?

– Да.

– Ну насколько я слышала, вы мало в чем уступаете профессору.

– Не знаю, – уклонился он. – Но делать хочу что-то другое.

– Я тоже хотела делать не то, что моя мать, – вдруг сказала Драгун, откладывая очки. – Нам, детям гениев, всегда приходится работать больше остальных, чтобы не затеряться в тени великих родителей и их достижений. И самое правильное – делать что-то другое, идти в иную область.

Семен вдруг вспомнил, что мать Аделины, Майя Михайловна Драгун, была выдающимся хирургом, преподавала в институте, имела ряд научных работ и считалась специалистом высочайшего класса. Должно быть, Аделине тоже пришлось нелегко в свое время, и Семен это понимал, как, может, не понял бы кто-то другой.

– В общем, Семен Борисович, я вас беру на испытательный срок – так у нас положено, – произнесла меж тем Драгун. – И еще. Вам предстоят беседы с нашим психологом Иваном Владимировичем Иващенко, это обязательное условие. Я принимаю окончательное решение, основываясь на его выводах тоже. Психологический климат в коллективе мне очень важен, я должна понимать, что вы из себя представляете не только как хирург – тут я сама определюсь, но и как человек, и это в компетенции психолога. Если вы возражаете против такого подхода, давайте сразу прощаться и не отнимать время друг у друга.

Семен пожал плечами – условие о разговоре с психологом его не обескуражило, а желание работать здесь только окрепло, он вдруг почувствовал в Аделине родственную душу, что ли, и это только укрепило его в мысли, что его место здесь.

– Я не вижу в этом проблемы, – сказал он, и Драгун, свернув листок вчетверо, бросила его в ящик стола:

– Тогда завтра в семь тридцать в ординаторской лечебного корпуса. Алла вам покажет, выдаст пропуск и объяснит, как тут у нас все устроено. Встретимся на обходе.

Семен понял, что собеседование окончено, и поднялся:

– Спасибо за шанс, Аделина Эдуардовна.

– Надеюсь, вы его используете, – холодные глаза опять скользнули по нему, и Кайзельгауз поежился, но неприязни при этом не испытал. – До завтра, Семен Борисович.

– До завтра.

Он вышел из кабинета и вопросительно взглянул на тут же вышедшую из-за стойки Аллу.

– Ну что, испытательный срок? – спросила она, и Семен кивнул. – Тогда идемте гулять по клинике. Ой, только давайте сразу пропуск сделаем, чтобы вам уже сюда не возвращаться. Мне нужен номер машины.

– У меня мотоцикл.

Алла удивленно вскинула брови:

– А зимой?

– И зимой, – пожал плечами Семен. – Какая разница?

– Так холодно же.

– Я привык.

– Ну мотоцикл так мотоцикл, – согласилась она и вбила в компьютер данные. – Вот ваша карточка. Парковка для персонала у нас в другом месте, не там, где вы сегодня остановились, я покажу. Карточку необходимо всегда держать при себе, охрана вас, конечно, запомнит через какое-то время, но пропуск будет требовать всякий раз – такое правило, даже Аделина Эдуардовна каждый раз показывает, а уж ее-то все знают.

– У вас тут, смотрю, для всех равные условия?

– Да, – подтвердила Алла. – У нас нет разницы между санитарками, работниками пищеблока или владелицей клиники. Такой подход. Потому и персонал практически не меняется. Я, например, с открытия работаю, и даже мыслей не возникало куда-то уйти.

– Странно, что у вас лицо абсолютно натуральное, – заметил Семен, шагая рядом с Аллой по коридору.

– Почему странно?

– Обычно женщины, имея возможность что-то исправить, обязательно ею пользуются.

– А вы считаете, что мне нужно что-то исправлять? – слегка обиделась она.

– Нет, но… Даже когда нечего исправлять, а есть доступ…

– Глупости какие-то. У нас на операцию просто так не попадают, все через психолога. И если он видит, что операция – не необходимость, а бабья дурь, то ни за что не подпишет разрешение, а врачи без него не возьмут, такие правила.

Семен удивился. Ему казалось, что клиники пластической хирургии берут всех желающих, лишь бы деньги несли, а тут, оказывается, все через психолога – и пациенты, и персонал.

– А вы, Алла, тоже с психологом собеседование проходили?

– А как же? Конечно. Только тогда здесь другой психолог был, он погиб потом. Но Иван Владимирович не хуже, он очень хороший и очень знающий. Вы его не бойтесь, – добавила Алла, и Семен рассмеялся:

– Похоже, что меня может запугать психолог?

Алла фыркнула:

– Вас? Вряд ли. Да и габаритами Иван Владимирович вам явно уступает.

– Надеюсь, мне не придется бороться с ним на руках.

Алла расхохоталась, слегка запрокинув голову:

– Ой, не надо! Он нам здоровый нужен.

Экскурсия по клинике прошла непринужденно, Алла показывала какие-то важные места, попутно объясняя, как быстрее добраться, сводила Семена в кафетерий в корпусе реабилитации, показала, где операционные, процедурные и прочие кабинеты, а также ординаторская, где в момент их появления никого не было.

– Операционный день, – объяснила Алла. – А кто не на операциях, те на перевязках. Кстати, у нас здесь врачи рано приезжают, чтобы успеть до обхода всех своих больных посмотреть.

– Я это учту, спасибо.

– Во время дежурств можно отдыхать вот тут, – она толкнула следующую дверь и показала просторную комнату с кроватями, застеленными свежим бельем. – Если случается что-то экстренное, сестры всегда знают, где найти врача.