Даниэль Лори
Темное искушение

Моей матери – самой сильной женщине из всех, кого я знаю

Danielle Lori

The Darkest Temptation

Печатается с разрешения литературного агентства Danielle Lori LLC

All rights reserved.

No part of this book may be reproduced or transmitted in any form without written consent of the author, except by a reviewer who may quote brief passages for review purposes only. This is a work of fiction. Names, characters, places, and incidents ore used fictitiously and are a product of the author’s imagination.

Copyright © Danielle Lori, 2019

© Болдырева Н., перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Плейлист

Cry Like Me – Frances

Creep – Radiohead

Slow Dance – AJ Mitchell

Trampoline – SHAED

Liar – Camila Cabello

Cold Little Heart – Michael Kiwanuka

I See Red – Everybody Loves— an Outlaw

Señorita – Shawn Mendes— and Camila Cabello

Girl – Maren Morris

Someone You Loved – Lewis Capaldi

La Land – Bryce Vine

Dance Monkey – Tones and I

Часть I

Дьявол всегда был и остается джентльменом.

– Диана ЛаВей —

Глава первая

fernweh (сущ.) – тяга к дальним странствиям

Мила

Задыхаясь от бега, я сбросила туфли на траву и, не останавливаясь, босиком шла по нашей ухоженной лужайке, пока не выбралась на каменистую набережную и не почувствовала, как прохладные волны ласкают пальцы ног и подол вечернего платья. Я тяжело дышала, пот блестел на коже под полной луной. Легкий ветерок трепал мои длинные волосы, шелестел пальмовыми листьями и короткими кружевными рукавами платья, но этот рай стеснял меня так же сильно, как поясок «Диор» на талии.

Девятикилометровой пробежки оказалось недостаточно, чтобы избавиться от жгучего чувства, разгорающегося внутри, хотя море, как всегда, сдерживало меня. У меня чесались руки стянуть жемчуг с шеи, разорвать в клочья платье, как это сделали сестры Золушки, но это разрушило бы образ, который я поддерживала так долго, что уже не знала точно, что скрывается за ним. В итоге вместо этого я впилась ногтями с французским маникюром в ладони.

Должно быть нечто большее, чем это. Большее, чем мир за воротами Причалов. Но желание чего-то иного, нежели жизнь в роскоши, раздуло искры вины у меня внутри. Глядя на залив Бискейн, широкую, бескрайнюю тропу, ведущую к безбрежному океану, я чувствовала себя такой же полудрейфующей-полунеподвижной, как буй, что покачивался на воде. Единственная разница заключалась в том, что я плыла по течению в море ожиданий.

Я закрыла глаза и мысленно произнесла:«Je vais bien. Tu vas bien. Nous allons bien. Я в порядке. Ты в порядке. Мы в порядке».

Мне позволили побыть одной всего несколько секунд, прежде чем моей спины коснулся Иван. Он встал так, чтобы рукав его пиджака касался моей обнаженной руки.

– Ты не можешь убежать вот так, Мила. – Русский акцент и напряжение сделали его голос грубее.

Мне стало весело, когда я представила мрачного Ивана, преследующего меня по улицам Майами в деловом костюме, но веселье исчезло вместе со следующей волной, омывшей камни.

– Если будешь преследовать меня как маньяк, это кончится тем, что я в тебя влюблюсь, – сухо ответила я.

Он бросил на меня взгляд.

– Ты знаешь, что это моя работа.

Много лет назад папа привез Ивана из одной деловой поездки в Москву. Тринадцатилетняя я считала его, парня на восемь лет старше, самым красивым мальчиком, которого когда-либо видела. Я влюбилась в его акцент и плохое знание английского и унижалась, таскаясь за ним по нашему просторному дому в испанском колониальном стиле.

А теперь он преследует меня.

Одна рука в кармане брюк, другая протягивает маленькую бархатную коробочку.

– От твоего папы.

Я долго смотрела на коробку, прежде чем взять и открыть ее. Голубые серьги в форме сердца. Папа всегда говорил, что сердце у меня нараспашку. Камни были фальшивыми. Он знал, что я никогда не надену настоящие после того как увидела в подростковом возрасте фильм «Кровавый алмаз».

Это был не первый раз, когда он откупался подарками после того, как пропускал важное для меня событие. Вот только теперь я не могла больше отгонять это зарождающеесяподозрение.

– Надеюсь, обошлось без растяжений, – говорю я.

Иван бросил на меня вопросительный взгляд.

– Тяжелая работа – рыться в папином ящике с подарками.

Вздохнув, он провел пальцами по светлым волосам.

– Он заботится о тебе, Мила.

– Да уж, в последнее время он демонстрирует это весьма интересным образом.

– Он очень занят, – заметил Иван. – Ты это знаешь.

Я издала неопределенный звук. Мой папа, должно быть, занят сильнее, чем президент, раз не появлялся последние три месяца. Он пропустил два последних праздника, а теперь – мое двадцатилетие.

Каждый год мы обязательно отмечали мой день рождения за одним и тем же столом в одном и том же пятизвездочном ресторане. Папа заказывал стейк. Я улыбалась Энрике, владельцу и шеф-повару, который лично принимал наши заказы с самого моего детства, и меняла папин заказ на что-нибудь более полезное для сердца. Папа должен следить за холестерином. Я бы волновалась, он бы спорил. Но все равно бы сдался.

Сегодня я два часа просидела там с Иваном и своим безупречным отражением в фарфоровой тарелке. То есть до тех пор, пока торжество по поводу чьей-то годовщины за соседним столом не распространилось на все помещение, разбив мою решимость золотым конфетти. Иван болтал с официанткой в баре, когда я сбежала из ресторана и пробежала девять километров до дома.

– Он никогда не отсутствовал так долго, Иван. – Мой голос стих прежде, чем я сказала: «Что-то не так».

Как обычно, с его губ начали слетать одни и те же общие фразы:«так сильно занят», «важная деловая встреча», «бла-бла-бла». Я игнорировала его, наблюдая за одинокой чайкой, парящей над водой. Я завидовала ее крыльям и смелости выпрыгнуть из гнезда, еще не зная, что ты можешь летать. И вот я здесь, заточенная за золотыми воротами от «Диор» со страстным желанием получить папино одобрение.

Я не осознавала, что развернулась и пошла прочь, пока Иван не схватил меня за руку.

– Ты куда?

«Домой», было готово сорваться с уст, но прозвучало нечто совершенно иное, нечто, что потрясло даже меня:

– В Москву.

Действительно ли хладнокровный и собранный Иван Волков побледнел при одном лишь упоминании, или это было плодом моего разыгравшегося воображения? Он отпустил мою руку, его спокойствие приморозило меня к мокрому камню.

– В Москву, – медленно повторил он, будто ослышался.

Я вскинула бровь.

– Столицу России? Место, где я родилась? Там, где…

–Замолчи, – сказал он по-русски. – Зачем тебе в Москву?

– Папа теперь там практически живет. Ты же знаешь, он не следит за холестерином. Что, если он болен и не хочет, чтобы я знала?

– Клянусь, он не болен.

Увидев искренность в его глазах, я поверила ему. Это знание сняло часть груза с моих плеч, но добавило новый.

– А вдруг у него какие-то проблемы? – Я встречалась с некоторыми деловыми партнерами папы, и ни один из них не выглядел приятным.

– Чемты можешь помочь ему, оказавшись там?

– Позвоню в полицию.

Иван не выглядел убежденным. Пристально посмотрев на меня несколько секунд, он перевел взгляд на залив и вздохнул. В этом вздохе звучала напряженная нотка, словно мысль о том, что я пойду в российскую полицию, одновременно и позабавила, и встревожила его.

Его взгляд вернулся ко мне. Казалось, он не заметил прилива, который промочил его итальянские туфли.

– Ты не знаешь, как там все устроено.

Мои пальцы крепче сжали коробку. Это было правдой только потому, что мне не давали ни капли свободы, но я промолчала.

– Осторожней, Иван, а то лопнешь от всей своей уверенности во мне.

Выражение его лица скорее свидетельствовало об обратном.

– На дворе январь.

– И что?

– Когда в прошлом году мы были в Аспене, ты жаловалась на холод. На улице было минус четыре.

– В минус четыре не холодно только эскимосам, – убежденно ответила я. – Как бы там ни было, я не настолько нежная. Не критически низкие температуры я переживу. – Это был наихудший момент для того, чтобы поднялся сильный ветер и подул холодный фронт с Атлантики. Я подавила дрожь… хотя, конечно же, Иван заметил.

Он снял свой пиджак, накинул его мне на плечи и заправил за ухо прядь моих светлых волос.

– Тебе двадцать. Тебе больше не нужно, чтобы папа держал тебя за руку.

Его слова задели, но я не считала, что прошу многого. Я просто не хотела сидеть у рождественской елки с ним и нашим поваром Борей, ведь им платили за то, чтобы быть со мной. Я не хотела чувствовать себя балериной из музыкальной шкатулки на моем комоде, кружиться в изнуряющем бесконечном пируэте, лишь бы угодить тому, кто бросил меня.

Отчасти дело было даже не во всем этом.

– Как насчет твоего завтрашнего свидания?

– Я не хочу идти, – сказала я, отводя взгляд к заливу.

– Почему?

Я молчала, пытаясь придумать разумный ответ. Иван решит, что я чокнулась, если скажу ему правду.

– Картер нравится твоему папе.

– Может, тогда им стоит встречаться.

– Мила, – строго сказал он.

Годами папа намекал, что был бы счастлив, если бы Картер стал его зятем. Уверена, что это только потому, что отец Картера являлся его деловым партнером и знаменитым адвокатом. Как всегда, я уступила папиной настойчивости, и вот уже шесть месяцев тянулись наши с Картером традиционные отношения.

– Завтра он задасттот самый вопрос, да? – бесстрастно спросила я.

Нелепый вопрос, учитывая, что мы даже не были друг другу верны. Достаточно было заглянуть в TMZ, чтобы узнать, с кем спал двадцатипятилетний плейбой Картер Кингстон. Но он пригласил меня в «Гранд», ресторан, известный предложениями руки и сердца. Скорее всего, его отец подтолкнул его к этой архаичной идее, так же как меня подталкивал мой.

Иван ничего не ответил, но его глаза сказали мне все, что я хотела знать.

Я кивнула, хотя мысль о том, чтобы сказать «да», о том, что я заставлю это слово слететь с моих губ, запирала меня в стеклянной коробке, где медленно заканчивался кислород, и я билась о стены, задыхаясь, кашляя иумоляя о воздухе.

Я подавила это чувство.

– Картер никуда не денется, когда я вернусь.

Иван молчал минуту, прежде чем выложить свой главный козырь.

– Ты знаешь, что твой папа это не одобрит.

Я прикусила губу. Раньше, когда я просила папу сопровождать его в одной из деловых поездок, он отказывался. Но даже в детстве я замечала в его глазах нечто, искру, говорившую «нет» громче, чем если бы он выкрикнул это слово. Мне никогда, никогда не разрешалось даже упоминать Россию, это было совершенно ясно.

– Я знаю, но его здесь нет, ведь так?

– Ты не поедешь.

Я вытаращилась на него.

Иван мог иногда ворчать, но никогда не указывал мне, что я могу, а чего не могу делать. Ответы всегда были: «Да, Мила», «Конечно, Мила», «Как пожелаешь, Мила». Ребячество. Это был одурманенный, опоясанный мечом Уэстли моих мечтаний[1]. То есть он никогда не говорил: «Нет, Мила». Ручаюсь, если бы я захотела ограбить банк, он без вопросов стал бы моим напарником. Естественно, потом он бы рассказал все моему папе, но все же надел бы балаклаву вместе со мной.

Подозрение, которое я подавляла с таким трудом, лопнуло, как воздушный шарик, схватив и сжав мое сердце. Что скрывает в России мой папа?

Другуюсемью?

Единственная мыслимая причина, по которой он мог скрывать от меня нечто таким образом, заключалась в том, что он не хотел, чтобы я присутствовала в их жизни. А следовательно, и вего – тоже.

«Je ne pleurerai pas. Tu ne pleureras pas. Nous ne pleurerons pas. Я не буду плакать. Ты не будешь плакать. Мы не будем плакать».

Спряжения подвели меня, и единственная досадная слеза скатилась по щеке. Иван приподнял мой подбородок, и мягкое прикосновение его большого пальца окутало меня теплом и удовлетворением. Что-то еще заполнило пространство между нами. Притяжение. Влечение. Электрический разряд. Иногда, когда мне особенно не хватало воздуха, искрило сильнее, чем в прочие дни.

Никто из нас никогда не поддавался этому.

Моим оправданием была гадалка, к которой я ходила, когда мне было четырнадцать. В этот весьма готичный период я спросила ее, каково мое предназначение. Она нахмурилась, сидя перед хрустальным шаром, а затем сказала, что я найду мужчину, предназначенного мне, и от него у меня перехватит дух. Это был размытый ответ, который она, вероятно, давала каждой, но я никогда о нем не забывала.

Рядом с Иваном дух у меня не перехватывало.

Как и рядом с Картером, несмотря на то что я от скуки экспериментировала с ним.

Не говоря уже о том, что он был невероятно настырным.

Мое время истекало, словно последние песчинки в песочных часах. И все же я ждала.Большего. Из-за какой-то глупой идеи, которую мадам Ричи вложила мне в голову.

Это было моим оправданием.

Теперь мне стало интересно, какое оправдание было у Ивана.

Я прижалась к большому пальцу, пробегавшему по моей щеке, и подняла на парня нежный взгляд.

– Почему ты никогда не целовал меня?

– Я не самоубийца, – невозмутимо ответил он.

Уголки моих губ приподнялись. Я никогда не слышала, чтобы мой папа повышал голос, и определенно он не повышал его на Ивана, который был ему практически как сын.

– А если серьезно?

Он мрачно взглянул на меня и опустил руку.

– Больше никаких разговоров о Москве, ладно?

Вздохнув, я кивнула.

Затем проследила, как он идет по лужайке к дому. Мерное покачивание и простор вод Атлантики вселяли тоску и чувство отстраненности от остального мира.

Телефон завибрировал в кармане платья, возникло искушение проигнорировать сигнал, но я все же потянулась за ним.

«Папа: С днем рождения, ангел. Прости, что не приехал. Дела, как обычно. Отпразднуем, когда вернусь домой».

В этот момент пришло еще одно сообщение.

«Папа: Повеселись завтра. Картер тебе подходит».

Я положила телефон обратно в карман и сменила серьги на голубые синтетические бриллианты. Представила, как они сияют, словно «Сердце океана», пока море утаскивает меня на дно, навсегда избавляя от судорожных вздохов, жемчужных ожерелий и одиночества океана.

Это убедило меня. Завтра я буду вРоссии.

Глава вторая

resfeber (сущ.) – беспокойный стук сердца перед началом путешествия

Мила

Я утопала в куче одежды, богемной и светской.

Первую я чувствовала себя обязанной купить, но никогда не носила. Папа, казалось, безмолвно не одобрял все желтое и нонконформистское, а я всерьез относилась к символу пацифика.

Очевидно, вплоть до текущего момента, когда начала упаковывать в старую спортивную сумку чирлидера вещи цветом ярче, чем солнце.

Я еще не вырвалась на свободу из Причалов, так что оделась соответствующе: свободная блузка, узкие брюки в клетку и белые ботильоны. Поймав свое отражение в зеркале, я увидела более высокую и менее розовую версию Элли Вудс из «Блондинки в законе», смотрящую на меня.

На пути к двери я остановилась расстегнуть жемчужное ожерелье и положить его в шкатулку с драгоценностями. Завела балерину, заставив ее сделать один пируэт, а затем спустилась на цыпочках по лестнице в три часа ночи.

Проходя мимо двери в спальню Ивана, я замерла, услышав из-за нее женский стон. Иван не был Дон Жуаном, но и монахом тоже не являлся. Иногда, когда папа был в отъезде, я спускалась к завтраку, чтобы обнаружить на кухне полуобнаженную женщину. Это никогда меня особо не трогало, моя детская влюбленность давно угасла, но сейчас в груди зажегся огонек неприятия.

Он даже не целовал меня раньше «под страхом смерти», а теперь матерится по-русски с какой-то случайной девицей? Хотя было то, что раздражало меня еще сильнее. Он настолько убежден, что я смирная как овечка, что даже не удосужился усилить бдительность после нашего разговора.

Мои нервы были на пределе, когда я отключала сигнализацию, ожидая, что Боря услышит тихое «бип» и выйдет на звук. Я вздохнула с облегчением, когда никто не появился, но это был лишь первый шаг к тому, чтобы выбраться отсюда. Я тихо закрыла входную дверь и прижалась к ней спиной, уставившись на датчик движения на потолке веранды. При активации включались ослепляющие огни, похожие на сонм ангелов, и раздавался пронзительный сигнал тревоги. Курьеры из служб доставки ненавидели нас.

Задержав дыхание и прижав сумку к груди, я ступила прямо под датчик, надеясь попасть в его слепую зону. Когда двор остался темным и тихим, меня прошиб холодный пот.

Опустившись на живот, я со своей сумкой неуклюже поползла к кустам, вспоминая путь, который нашла, когда была непослушным ребенком, играющим в Джеймса Бонда. Хотя тогда датчик представлялся мне лазером, который отрежет мне руку, если я его активирую. Теперь дыру в спине прожигало папино неодобрение, что, казалось, еще хуже.

Я вылезла по ту сторону кустов, встала, отряхнула брюки и побежала вниз по извилистой улице. Я сомневалась, что мое женское очарование позволит пройти ворота нашего частного района так, чтобы Карл, неряшливый пятничный ночной охранник, не предупредил отца или Ивана, так что я свернула к заднему двору, перекинула сумку через железный забор и перелезла через него.

Вытащив из сумки телефон, я зашла в «Блаблакар». Это было самое долгое трехминутное ожидание в моей жизни. Сердце стучало не в такт в ожидании Ивана, бегущего за мной с расстегнутыми штанами, или крайне неодобрительного звонка от папы. Но не случилось ни того, ни другого. Ни до того, как меня подобрал водитель, ни после того, как он высадил меня у аэропорта.

Неопределенность скручивала мои нервы в узел, пока я наблюдала суету на земле и оживление в воздухе. Казалось, все знают, куда они направляются, их глаза горели мечтами об отпуске и свободе. Я чувствовала себя не в своей тарелке. Никогда раньше мне не приходилось нести свою сумку, не говоря уже о том, чтобы путешествовать в одиночку, но решимость подтолкнула меня к кассе.

К счастью, благодаря в последнюю минуту отмененному бронированию и тому, чтодоверявший мне папа недавно пополнил мой банковский счет ежемесячной солидной суммой, я получила последнее оставшееся в самолете место, оказавшись зажатой между двумя мальчиками, переругивавшимися по-русски и кидавшимися друг в друга арахисом. Я понятия не имела, где их мать, но была почти уверена, что это женщина с другой стороны прохода, притворяющаяся, будто их не существует.

Ночные огни Майами исчезли из виду, оранжевое свечение растворилось в темной бурной воде. Я бездумно прокрутила пару фильмов для семейного просмотра, приняв в расчет возраст своих соседей, хотя на их экранах все взрывалось с невероятной силой.

Через двенадцать часов мы приземлились в Москве.

Выйдя из самолета на холодный трап, я вздрогнула. Вдох. Выдох. Я видела облачка пара от дыхания. Никогда в жизни мне не было так холодно. Холод захватил мои легкие, забирая тепло ледяными пальцами. Если я хотела побывать на родине, стоило просто залезть в холодильник.

Когда я остановилась накинуть пальто, кто-то врезался мне в спину. Я обернулась, готовая извиниться, но маленькая старушка с чихуахуа в сетчатой ручной сумочке опередила меня.

– Прости меня, дорогая, – сказала она по-английски с британским акцентом, – я тебя не заметила.

– Нет, это вы меня извините. Это моя вина.

Она запахнула соболью шубу и склонила голову.

– Ты выглядишь очень знакомо. Мы не встречались раньше?

– Эм, не думаю.

– Хм… Я уверена, что видела тебя раньше. – Она задумчиво коснулась золотого ожерелья. Затем ее осенила какая-то мысль. Мысль, которая заставила ее опустить руку на грудь и оглядеть меня с ног до головы, будто какую-то проститутку.

С каждой секундой это становилось все более и более странным, но прежде чем я успела что-то сказать, кто-то проехал мимо в инвалидной коляске, и крошечная собачка в сумке старушки залаяла. Пока она пыталась успокоить маленького Руперта, я еще раз неловко извинилась и быстро вышла.

На тротуаре у аэропорта развернула листок блокнота, который нашла в ящике папиного стола. Чувствуя себя Нэнси Дрю, посредством «Гугл Переводчика» выяснила, что русские каракули – это адрес дома и список счетов, которые он много лет оплачивал. Я надеялась, что это не тупик, потому что мне больше некуда было идти, а я не готова была так быстро приползти обратно к Ивану. Я протянула бумажку таксисту, не имея ни малейшего представления о том, как прочитать буквы иностранного алфавита. Таксист мрачно глянул на меня в зеркало заднего вида, удерживая зрительный контакт достаточно долго, чтобы по спине у меня пробежали мурашки.

Он провез меня мимо оживленного промышленного района в более тихий, с мощеными улочками и старыми частными домами, где припарковался у обочины перед домом цвета лайма с белыми ставнями.

– Пятьсот рублей, – сказал он по-русски.

Я заплатила ему деньгами, которые разменяла в аэропорту.

Выйдя из машины, я подхватила свою спортивную сумку и затянула потуже пояс пальто. Оно идеально подходило для прощального тура чирлидеров в Аспене в прошлом году, но недостаточно хорошо защищало мою кожу от колючего русского воздуха.

Замерзшие железные ворота заскрипели, когда я толкнула их. Я прошла по потрескавшемуся тротуару, обходя заледеневшие и засыпанные снегом участки, и постучала в дверь.

Пожилая женщина с седеющими светлыми волосами, собранными в пучок, открыла мгновение спустя. Она вытирала руки о фартук, поднимая взгляд на меня, и, пока смотрела, румянец сходил с ее розовых щек. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла вымолвить ни слова прежде, чем она захлопнула дверь у меня перед носом.

Я закрыла рот и почувствовала, что она стоит по ту сторону двери, прислонив ухо к двери, в ожидании, когда я уйду.

Когда я постучала снова, раздался глухой удар, после которого она крикнула что-то по-русски, но слова прозвучали слишком приглушенно, чтобы я могла что-то разобрать. Дверь снова открылась, и на этот раз в проеме появился худощавый джентльмен в черном полупальто. Он качал головой и что-то бормотал жене, явно полагая, что она сошла с ума. Она пряталась за ним, сжимая руками фартук.

Когда он увидел меня, замер, словно увидел призрака. Я заставила себя улыбнуться, сказав по-русски:

– Здравствуйте.

Женщина убежала.

– Я дочь Алексея Михайлова… Мила, – быстро продолжила я, надеясь, что он хоть немного понимает по-английски, потому что потерпела поражение в попытке овладеть собственным наследием.

От желания учить русский я отказалась много лет назад, так как папа постоянно говорил, что это пустая трата времени, поэтому я научилась лишь тому, что слышала от Ивана и Бори. Это включало в себя самые простые фразы, названия овощей и ругательства.

Тень облегчения промелькнула на лице пожилого мужчины, а затем он издал неловкий смешок.

– Конечно, конечно. Вы нас здорово напугали. – Он отступил и жестом пригласил меня внутрь. – Входите.

Сунув замерзшие руки в карманы, я вошла в дом и повернулась осмотреть прихожую. Замерла, когда заметила, как мужчина высунул голову и посмотрел по сторонам, прежде чем закрыть дверь. Стану ли я очередной убитой иностранкой, чье тело покажут в русском выпуске новостей?

– Не к добру это, – пробормотал он, качая головой и ковыляя мимо меня. – Вера,кофе! Мы пьем растворимый, надеюсь, вы не возражаете.

– Конечно, нет.

Я ненавидела кофе, но выпила бы пять кружек, если бы получила взамен пару ответов.

– Проходи, садись, девочка.

Я поставила сумку на пол и села на выцветший диван с цветочным принтом, а мужчина сел в кресло напротив. Потрескивающее пламя в камине наполняло комнату столь нужным теплом, а все полки были завалены книгами и безделушками. Комната казалась захламленной, но уютной и обжитой.

Вера поставила две чашки кофе на деревянный столик между нами, взглянув на меня большими глазами, прежде чем исчезнуть из комнаты так быстро, будто за ней по пятам гнались адские гончие.

Я посмотрела ей вслед.

– Почему она боится меня?

Мужчина отмахнулся.

– Она суеверна.

– Не понимаю.

– Ты – копия Татьяны. Мы не знали, что у нее есть ребенок. Точнее, мы знали, но считали, что ты умерла вскоре после рождения. Проблемы с легкими, как сказал нам твой папа.

Я всегда знала, что моя мать умерла рано, но ее имя мне было известно лишь потому, что однажды, когда папа единственный раз в жизни напился, он сказал мне, что я слишком похожа на его Татьяну. Я часто задавалась вопросом, не потому ли по мере того, как я становилась старше, он проводил со мной все меньше времени.

– С легкими у меня все в порядке.

– Вижу, – сказал мужчина, хохотнув, и отпил кофе. – Что привело тебя в нашу глушь?

– У меня тут дело… в некотором роде.

Он неодобрительно хмыкнул.

– Ты такая же, как твоя мать. Разве не знаешь, что любопытство кошку сгубило? Кое-что лучше не знать.

За всю свою жизнь я не слышала столько о собственной матери, сколько услышала за последние пару минут. Наконец я получила кое-какие ответы. И, очевидно, еще больше вопросов.

– Зачем папа сказал вам, что я умерла?

Мужчина нахмурился.

– Разве это не очевидно?

Нет, это не было очевидно. Ничего в этом не было очевидным. Я открыла рот, чтобы задать новый вопрос…

– А теперь хватит об этом. Я думал, тебя послал твой отец, но теперь вижу, что это не так. – Он поставил свою чашку на стол. – Тебе пора. Это худший момент, чтобы прийти сюда одной.

Почему все считают, что мне нужна нянька?

– Со мной все будет в порядке. Я могу позаботиться о себе.

– Никто не знает, как защититься отДьявола.

Дьявола?

– А теперь вставай. – Он поднялся, поморщившись и потерев колено. – Я слишком люблю жизнь, чтобы укрывать тебя.

– Я не могу уйти вот так, – настаивала я, вставая. – Не знаю, с чего вы взяли, будто я тут незаконно, могу вас заверить, у меня есть все документы. – Я знала, что Россия – немного средневековая страна, но, боже, неужели тут действительно казнят за укрывательство безобидной девушки?

– Тьфу. Я не о властях, девочка, а одьяволе.

Я уставилась на него, осознав, что, возможно, разговариваю с сумасшедшим.

– Я агностик, – ответила я.

Он покачал головой и что-то неразборчиво пробормотал.

Мой взгляд наткнулся на Веру, стоявшую в дверях и смотревшую на меня так, словно я была мебелью, которая вдруг начала ходить.

Они оба были чокнутыми.

Женщина уронила фартук, который мяла в руках, и снова исчезла. Наверное, пошла искать самый острый нож для разделки мяса.

– Ваша жена так боится меня лишь потому, что я похожа на свою мать?

Мужчина посмотрел на меня так, будто это я вела себя странно.

– Ты не просто похожа на свою мать. – Подойдя к камину, он снял белую ткань, закрывавшую висевший портрет. – Девочка, ты могла быбыть ею.

Женщина на портрете застыла во времени, опершись на рояль. Ее, должно быть, написали десятилетия назад, но она могла бы быть мной сегодняшней. Длинные светлые волосы, миндалевидная форма глаз, высокая элегантная фигура и алебастровая кожа, не поддающаяся загару.

Сходство было столь поразительным, что по рукам у меня побежали мурашки. Она выглядела так же, как я, хотя я ничего не знала о ней. Я смотрела на портрет, пока не прошло жжение в сердце и глазах.

– Она была красавица, скажу я тебе. – Он потер подбородок. – Но такая красота – и благословение, и проклятие… – Его глаза встретились с моими, что-то тяжелое и покорное читалось в них. – Всегда попадает не в те руки.

Дурное предчувствие пробежало у меня по спине. Мое сверхживое воображение нарисовало сцену: кричащая и брыкающаяся я и дьявол, тянущий меня в ад.

Я сглотнула ком в горле.

Мне показалось странным, что они хранили портрет моей матери, но накрывали его, словно в фильме ужасов. Хотя, может быть, Вера просто не любила вытирать пыль.

– Когда она умерла? – спросила я.

– Вскоре после твоего рождения, насколько я помню. Она заболела и не смогла оправиться. Это был ее дом. Твой папа не мог расстаться с ним, поэтому мы с Верой заботимся о нем.

– Мой отец не жил с ней?

Мужчина сокрушенно поджал губы.

– Нет, девочка, твой папа был женат.

Вот оно. Тайная семья.

Или, возможно, этоя была тайной.

Поэтому он сказал, будто я умерла. Чтобы жить спокойной жизнью и я не мешалась под ногами?

Хотя я знала, что это неправда. Папа был дома чаще, чем в отъездах… по крайней мере, если не считать последний год.

Но знать, что он скрывал от меня нечто подобное, возможно, братьев и сестер, другую семью, с которой у меня не было шанса познакомиться… В груди кольнуло так сильно, что пришлось сосредоточиться на чем-то другом, иначе я бы задохнулась. Я заставила себя вновь взглянуть на картину, отметив платье, которое могло бы быть в моде и в восемнадцатом веке.

– Почему она так одета?

Мужчина вскинул брови.

– Ты не знаешь? Твоя мать была оперной певицей. Очень… любимой некогда. Люди помнят ее, поэтому ты должна вернуться домой. – Он подхватил мою сумку и принялся подталкивать меня к двери.

– Я даже не успела выпить кофе, – запротестовала я.

– Ты не хочешь кофе, ты хочешь тайны, которые я не могу тебе раскрыть. Возвращайся домой, где бы он ни был, и не возвращайся.

– Не знаете, где я могу найти своего папу?

– Вероятно, в Сибири, – пробормотал он, открывая дверь и впуская ледяной воздух.

Сибири?

– С чего бы ему быть в…

– Я не знаю ни где он, ни какой у него номер, иначе я бы уже предупредил его о твоем появлении. – Мужчина бросил мою сумку на порог.

– Вы уверены, что я не могу остаться тут?

– Мне нравится моя голова на плечах.

Я моргнула.

– Это значит «нет»?

Мужчина вытолкнул меня на холод.

– Погодите, – выдохнула я, резко развернувшись. – Вы можете вызвать мне такси?

Он осклабился.

– С тем же успехом могу позвонитьДьяволу, чтобы подобрал тебя.

Я уставилась на него, думая, что, возможно, мне не стоит есть местную пищу, видимо, от ее употребления люди ведут себя странно.

Мужчина покачал головой.

– Ступай домой, Мила.

Дверь захлопнулась у меня перед носом.

Глава третья

schlimazel (сущ.) – человек, которому хронически не везет

Мила

Когда мужчина запер засов, я задалась вопросом, что случилось со старым добрым русским гостеприимством. Они даже не предложили мне поесть. А ведь это почтигрех. Вот что было бы, вырасти я в русской семье, несмотря на всю кажущуюся религиозность.

С тяжестью тайны отца, камнем лежащей на груди, и очевидным фактом, что мне здесь не рады, часть меня хотела прислушаться к совету и вернуться домой. Но если я вернусь сейчас…

Я стану мечтать.

Задаваться вопросами.

Влачить дальнейшее существование.

А я хотела для разнообразияпожить. Всего несколько дней. Прежде чем Причалы засосут меня обратно, в свою бесстрастную дыру. До того, как выйду замуж за Картера Кингстона, рожу ему пару-тройку детей и утону в социальных сетях, пастельных кардиганах и жемчужных ожерельях.

Железные ворота качались под ледяным ветром.

Скрип.

Клац.

Скрип.

Клац.

Я перекинула спортивную сумку через плечо, сунула онемевшие руки в карманы и пошла, надеясь найти хоть какой-нибудь транспорт. Было так холодно, что я села бы в такси, даже если бы за рулем был сам Дьявол.

Смена часовых поясов и недосып отдавали болью в мышцах. В самолете я спала не больше минуты, в основном из-за двух ужасных мальчиков, маленьких версий кроликов-энерджайзеров, сидевших рядом.

Выудив из кармана мобильный, я включила его впервые с тех пор, как приземлилась в Москве, и обнаружила тринадцать пропущенных звонков и пять голосовых сообщений от Ивана.

Кое-кто излишне драматичен.

Прочла сообщения от пары друзей и несколько – от Картера, подтверждающего наше свидание в восемь, вновь подтверждающего его и, после того как я не пришла, выражающего надежду на то, что все в порядке.

Я его подставила.

Я должна была чувствовать себя виноватой, но в груди было легко. Впервые за много лет мне стало легче дышать.

Наши отношения с Картером были дружескими, может быть, если бы я приложила чуточку усилий, даже милыми. Но когда доходило до дела, в последний раз, когда его губы были на моих, я прервала поцелуй, принявшись мысленно спрягать французские глаголы, которые учила для предстоявшего экзамена.

Папа не знал, что я проходила некоторые курсы онлайн. Он разозлился на мою просьбу о поступлении в колледж, то есть – уставился на меня так, будто я попросила о поездке в Северную Корею, а потом сказал «нет». Поэтому я решила, что лучше держать свои занятия в тайне.

Первые четыре голосовых сообщения от Ивана звучали вполне в его стиле – прямолинейно, подробно информируя меня о том, что он приземлится в Москве в три часа ночи, и требуя, чтобы я оставалась в своей комнате, пока он не вернется. Однако от пятого у меня волосы на затылке встали дыбом.

Он резко выдохнул, затем выругался, а в трубке послышался глухой удар, будто он обо что-тоударился.

«Поверить не могу, что ты это сделала. Ты ведь обещала, что не полетишь в Москву».

– Ничего я тебе не обещала, – пробормотала я про себя.

На мгновение воцарилась тишина, а затем его умоляющий тон стал холодным, даже жестким.

«Хочешь правду для разнообразия? Ладно. Если хочешь играть в игры и молчать о том, где ты, Мила… Я покойник».

Голос у него был слишком серьезен, я действительно поверила ему. По крайней мере, на мгновение. Конечно же, он не считал, что мой папа егоубьет. Это больше походило на отчаянную попытку не дать мне узнать тайны семьи.

«Слишком поздно», –с горечью подумала я.

Но я была слабачкой, поэтому набрала его, чтобы оставить сообщение и избавить его от страданий, но поняла, что связи нет. Я подняла телефон выше, повертела его, использовала все известные трюки. Ничего. Моя сеть должна была бы работать тут, но я не предполагала, что связь будет такой ненадежной.

Со вздохом я опустила телефон в карман пальто. Затем, подняв взгляд, остановилась. Мои ботинки захрустели по гравию, когда я медленно обернулась. Солнце заходило, большей частью скрывшись за горизонтом. Меня окружали полуразрушенный частный сектор и несколько бетонных зданий.

Я потерялась.

Борясь с дрожью, я пошла дальше. Ветер свистел.

Тени становились темнее.

И мне вдруг ужасно захотелось к Ивану.

Мурашки пробежали по затылку и скользнули вниз по позвоночнику. Вдруг показалось, что за мной наблюдают. Я крепче сжала сумку, борясь с желанием оглянуться, но подозрение переросло в беспокойство, стиснувшее легкие, и я уже не могла противостоять порыву.

Мужчина – несомненно, судя по габаритам и развязности, – следовал за мной. Он был одет в джинсы и темное пальто, а его взгляд был прикован к черным перчаткам, которые он натягивал, хотя я каким-то образом знала, что все его внимание сосредоточено на мне.

С замершим сердцем я отвернулась.

Порыв ветра взметнул мой конский хвост, и вместе с ним в голове чернотой и мурашками по коже пронеслось:«Дьявол».

Я бросила взгляд через плечо. С каждым шагом, который был гораздо больше, чем у меня, он подходил все ближе. Теперь, когда он находился уже всего лишь в нескольких метрах, я заметила шрам, пересекавший лицо от уха до подбородка. Последний луч солнца блеснул на ноже в его руках.

Вновь повернувшись лицом вперед, я смотрела, как мое дыхание вырывается облачками пара изо рта, тогда как кровь застывает в жилах. Когда в поле зрения появились припаркованные машины и свет из окон дома, я бросила сумку и побежала. На тренировках чирлидеров я была быстрее всех, но теперь звук шагов по бетону позади не отставал. Я бы не добежала до парадной двери, поэтому свернула к задней, моля о том, чтобы она не была заперта.

«Пожалуйста, будь открыта».

Я остановилась перед дверью, и в это мгновение одна из черных перчаток схватила мой конский хвост и потянула. Я закричала от боли и отлетела назад. Голова ударилась о мостовую, и перед глазами замелькал калейдоскоп огней.

Грубые руки вцепились в одежду.

–Нет, – простонала я, но сознание затягивало в липкую черную жижу, из которой я не могла выбраться. Боль и ледяной воздух окутали мое тело, выдергивая из темноты. Я с трудом открыла глаза.

Лицо со шрамом.

Темное пальто.

Обтянутые джинсой ноги, оседлавшие мои бедра.

– Нет!

Я боролась с его руками, но тело не слушалось. Голова, казалось, была расколота надвое.

Мужчина наполовину разорвал мою блузку.

– Прекрати, – всхлипнула я.

Он остановился.

Потребовалось мгновение, чтобы понять, что привлекло его внимание. Он взял ожерелье с морской звездой, лежавшее между моих грудей, и посмотрел на него ошарашенно… илииспуганно. Как бы там ни было, я воспользовалась тем, что он отвлекся, чтобы ногтями пробороздить по шраму на его лице.

Мужчина отшатнулся, прикрыв рану рукой и зашипев:

–Маленькая сука.

Я выкарабкалась из-под него. Мужчина схватил меня за лодыжку, но я лягнула его другой ногой, ударив так, что он зарычал от боли.

С трудом поднявшись на ноги, я попыталась преодолеть накатившее головокружение, но не смогла удержаться. Моя потная рука нащупала дверную ручку. Дверь открылась, и я скользнула внутрь, тут же уткнувшись лицом во что-то твердое. Я врезалась в это – внего – так сильно, что от удара вылетел последний воздух из легких. Я завалилась назад, но, тихо выругавшись по-русски, мужчина обхватил меня за талию, не дав упасть.

Дверь захлопнулась со стуком, но порыв холодного ветра обозначил, что она снова открылась. Я вывернулась из рук мужчины и скользнула за него, ожидая увидеть лицо со шрамом, но это был всего лишь мальчик в белом фартуке и с ящиком спиртного.

–Потребовалось всего три минуты, как я и сказал. – Он рассмеялся. – Андрей, ты должен мне… –Он посмотрел на меня и замер, пробормотав: – Матерь божья.

Втянув в легкие воздух, я шагнула назад, чтобы оглядеться. Я потеряла пальто на улице, а блузка была разорвана настолько, что был виден белый кружевной бюстгалтер. Мои мысли тонули во всем этом настолько, что я даже не могла найти сил озаботиться тем, как выгляжу.

В комнате, освещенной одной слабой лампочкой, витал дым. Коробки заполняли полки, на полу валялись деревянные ящики, а трое мужчин сидели за складным столом, молча глядя на меня. Один жевал зубочистку, другой откинулся на спинку стула и поднес к губам сигарету. Его пиджак был небрежно распахнут, белая рубашка под ним – застегнута на все пуговицы, галстука не было.

Я закашлялась от дыма, спиралью клубившегося в воздухе.

–Потуши сигарету.

Требование прозвучало у меня из-за спины, от мужчины, в которого я врезалась: его русские слова ласкали мою спину отчего мне было одновременно жарко и холодно. Такой голос мог заставить девушку шагнуть во тьму.

Наклонившись, курильщик раздавил сигарету в пепельнице.

Все еще пытаясь отдышаться, я обернулась.

Я была ростом метр семьдесят семь, но мои глаза были на уровне верхней пуговицы черной рубашки, обтягивавшей широкие плечи и накачанные руки.

Я подняла глаза.

И как раз перед тем, как головокружение охватило меня и утянуло во тьму, я подумала, что он красив.

Красив как грубые ладони, заглушающие крик, как преклонение перед королем, но больше всего… какпадший ангел.

Глава четвертая

viridity (сущ.) – наивная невинность

Мила

Голоса, говорившие по-русски: один – обеспокоенно, другой – хрипло и тихо, проникли в мое подсознание. Папа переходил на русский лишь когда приезжали русские гости, но почему они – в моей комнате?

Это было странно.

И грубо.

Я вздохнула, потянувшись, чтобы натянуть одеяло на голову и спрятаться от шума. Но моя рука скользнула по знакомому на ощупь пиджаку папы: шерсть с кашемиром. Но что-то было не так. Этот пиджак пах сосной и корицей с легкой примесью сигаретного дыма. Что-то очень не отцовское было в этом аромате, и именно это убедило меня открыть глаза.

Я застонала, когда голову пронзила резкая боль.

– Хорошо, что ты очнулась, – сказал седовласый мужчина, отодвигая кресло с высокой спинкой от большого письменного стола из красного дерева. Очки в квадратной оправе. Белая, застегнутая на все пуговицы рубашка. Черные брюки. Холодный пот прошиб меня, когда я увидела стетоскоп у него на шее.

Некоторым снятся кошмары о падении, о публичной наготе, о призраках. Мои кошмаром был нависающий надо мной врач. Они такие холодные и профессиональные, хлопают латексными перчатками, а в глазах у них – отблески крови и игл.

Боль в голове стучала в унисон с сердцем, когда я села на диване. Холодок ласкал мой голый живот, и я поняла, что пиджак отчасти прикрывал мою разорванную блузку. Я надела его и запахнула.

Смятение затуманило мои мысли, когда я окинула взглядом хорошо обставленный кабинет, явно принадлежащий мужчине. У меня перехватило дыхание, когда я встретилась взглядом с мужчиной, прислонившимся к столу. Мужчина, с которым я столкнулась. Мужчина, которого я увидела перед тем, как упасть без чувств к его ногам.

Я вспомнила все.

Человек со шрамом.

Почти произошедшееизнасилование.

Все, о чем я могла думать в тот момент, было: «Москва – отстой». Темноволосый русский выдержал мой пристальный взгляд с отстраненным интересом. Я сглотнула и отвела взгляд, когда доктор поставил стул рядом со мной и сел. Я с опаской посмотрела на портфель рядом с ним, зная, что если он вытащит иглу, я выбегу на улицу.

Взглянув пристальнее, доктор помедлил и склонил голову набок.

– Ты выглядишь знакомо. Мы раньше не встречались?

Мысли тянулись как жвачка. Он говорил слишком быстро, чтобы я могла что-либо понять.

Врач поправил очки, рассматривая меня.

–Можешь сказать свое имя, дорогая?

Мне показалось, что он произнес слово «имя». Он спросил, как меня зовут? Я не была в этом уверена и лишь моргнула в ответ.

Он озабоченно нахмурился.

–Ты должен был отвезти ее в больницу.

Я разобрала лишь«больницу». Как бы там ни было, до меня дошло, что говорил он это не мне, а мужчине. Сложенному, словно кирпичная стена, судя по ощущениям, которые я получила, врезавшись в него.

На первый взгляд он выглядел джентльменом, членом совета директоров, поглядывающим на мир сверху вниз сквозь панорамные окна. Хотя, если присмотреться, все в нем: то, как он прислонился к столу, скрестив руки на груди, как тени играли в его глазах, как пальцы его были испятнаны чернилами – противоречило этому. В расслабленном положении его плеч чувствовалась мощная, может быть, даже опасная сила.

Он являл собой воплощение бога войны, одетый в дорогой черный костюм без галстука и пиджака. Я знала, что последний – сейчас у меня на плечах. Как будто почувствовав, что я наблюдаю за ним, мужчина посмотрел мне в глаза. Желание отвести взгляд было столь сильным, что возник зуд под кожей. Он ждал, что я так и сделаю. Хотя нечто чуждое и проницательное заставило меня проявить упорство. Гляделки с ним казались смертельной игрой. Словно русская рулетка. Револьвер и одна пуля. Одно неверное моргание – и я буду мертва. Но это вызвало и прилив адреналина, такой же теплый – как полбутылки UV Blue и солнце Майами.

–Попробуй по-английски, –сказал он, не сводя с меня взгляда.

Врач нахмурился.

– Мой английский не так уж хорош.

Мужчина оттолкнулся от стола и подошел ближе, опустившись передо мной на корточки. Его брюки коснулись моих – в аккуратную клетку. Его черные ботинки с высокими носками контрастировали с моими белыми ботинками Rothy.

Он был хладнокровен и расчетлив, начиная от того, как двигался, и кончая тем, как смотрел на меня, хотя во взгляде его играло что-то живое. Глаза, как я теперь видела, были не черными, как мне показалось вначале, а очень,очень темно-синими. Темнее, чем камни в форме сердца в моих ушах.

Не знаю, то ли подействовало общее нервное возбуждение, то ли его близость, то ли результат удара по голове, но слова сорвались у меня с губ.

– Врезаться в вас очень неудобно. – Я сказала это настолько серьезно, как будто ему стоило подумать об этом.

– Приношу свои извинения. – В его голосе слышался русский акцент и оттенок веселья.

Я уставилась на его губы, на тонкий шрам на нижней и вслушалась в три хриплых слова, пролившихся с них, словно водка в стакан со льдом. Мне стало любопытно, как он заполучил этот шрам. Любопытно, был ли у его голоса вкус водки, обожжет ли он горло и согреет ли внутри? Я чувствовала себя… странно. Мои мысли, казалось, бесконтрольно ударялись о череп, словно шарики пинбола.

Я открыла рот, чтобы объясниться, но сказала лишь:

– Ты типичный русский.

Он провел подушечкой большого пальца по шраму на губе.

– Ты типичная американка.

Врач заерзал на стуле и заговорил, но я едва слышала его из-за оглушающего присутствия этого человека. Он был затмением, перекрывающим боль в моей голове, и, наверное, солнце. Хоть это и ошеломляло, но не было неприятно. Было тепло. Убедительно. Всеобъемлюще. Флеш-рояль в логове беззакония.

– Ты помнишь свое имя? – перевел он.

Я медленно кивнула.

– Мила… Мила Михайлова.

Доктор бросил осуждающий взгляд на мужчину, но тот то ли не заметил, то ли ему было все равно, потому что он не сводил с меня взгляда, и на лице его проявилось любопытство.

– А как зовут тебя? – спросила я, тихо вздохнув.

Он улыбнулся.

– Ронан.

Его имя тяжело висело в воздухе, пока врач не откашлялся и не сказал что-то, что я не смогла перевести.

– Какой сегодня день недели, Мила? – спросил Ронан.

– Я, э… пя…? – Я оборвала сама себя, когда он покачал головой с легким намеком на улыбку. Я попыталась снова. – Суббота?

Врач хмыкнул – очевидно, не впечатленный подсказкой. Неудивительно. У врачей нет чувства юмора.

– Сколько пальцев я показываю? – перевел Ронан.

Я уставилась на другую его руку, лежащую на колене, на татуировки между первым и вторым суставами. Одна изображала крест, другая – ворона. Третья – короля червей.

Чернила и дежавю.

Не знаю, что со мной было не так, но я не могла удержаться от того, чтобы коснуться их, провести указательным пальцем по ворону. Прошептала слова, вытесненные из глубин непреодолимой силой.

– «Тьма – и больше ничего…»

Цитата уплотнила пространство между нами, окунув во что-то густое и темное, словно деготь. Меня засосало обратно в туннель, где я читала Эдгара Алана По под письменным столом отца с грязью на лице и неровной челкой, которую обрезала сама. Папа разговаривал с мисс Мартой, моей воспитательницей, не зная, что я рядом. Он был обеспокоен моими воображаемыми друзьями и тем, что настоящих друзей у меня не было, моей замкнутостью и отсутствием интереса к школьным занятиям.

Он считал, что со мной что-то не так. Я тоже так думала.

Эти слова, произнесенные шепотом в коридоре, свернулись внутри меня, словно вонзившая клыки змея, с годами отравлявшая меня все сильнее. Яд направил меня на тропу войны за принятие.

Иногда нас нами делают мелочи.

Тяжелый сочувствующий взгляд Ронана сжал мой желудок, как щелчок спускового крючка. Я не ожидала, чтобы он понял сказанное, но он понял. Я знала, что он понял.

–Следующий вопрос, – сказал Ронан.

Врач нахмурился.

–У тебя есть семья, с которой я могу связаться?

– Сколько тебе лет,мой котенок?

По тому, как неодобрительно сверкнули глаза врача, я осознала, что он понял фразу, произнесенную на английском, и это был не тот вопрос, который он задал.

Я ответила: «Девятнадцать» – прежде, чем вспомнила, что вчера мне исполнилось двадцать. Врач напряженно выдохнул.

–Девятнадцать. Ей девятнадцать.

Ронан не отвел взгляда.

–Я слышал.

Я почти не слушала этот обмен репликами, поскольку пыталась вспомнить, что означает«мой котенок». Мой что?

– Тебя… ранили, Мила? – Я увидела, как темная синева его глаз стала черной.

На мгновение его вопрос озадачил меня. Туман заволок все произошедшее на улице, как будто это случилось не со мной, а я – просто наблюдала со стороны. Все это казалось нереальным, и когда я думала об этом, то не чувствовала ничего, кроме легкого раздражения, что, вероятно, ставило меня в ту же категорию сумасшедших, что и арендаторов моего отца.

Я покачала головой.

–Хорошо.

Всего одно слово из шести букв, но оно повисло в воздухе, как самая главная вещь в комнате. Голос у Ронана был таким хриплым и тихим. Таким сдержанным и выразительным. Таким мягким, что проскальзывал под мою кожу, растапливая напряжение в теле, как масло. Бьюсь об заклад, к его словам люди прислушивались.

– У тебя что-нибудь болит, кроме головы?

Я кивнула, пристально глядя на него.

Улыбка коснулась его губ.

– Где?

– В боку.

Ронан поднялся во весь рост. Пока он разговаривал с врачом, мальчик, которого я видела с ящиком спиртного, вошел в комнату с моей спортивной сумкой в руках. Он бросил ее рядом с диваном и глянул на меня с отвращением.

Ронан посмотрел на него с молчаливым предупреждением. Мальчик сглотнул и развернулся, чтобы выйти из комнаты.

– Кирилл хотел бы осмотреть тебя, если позволишь.

Я кивнула.

Когда Ронан направился к двери, я встала на ноги, почувствовав прилив головокружения от резкого движения.

– Погоди, – пробормотала я. – Куда ты?

Он повернул голову и внимательно посмотрел на меня.

– Оставлю вас наедине,котенок.

Я пожевала губу, не зная, что заставляет меня просить об этом. Я была растеряна. И я очень не любила врачей.

– Прошу, останься.

Кирилл вздохнул и потер переносицу.

После минуты задумчивого молчания Ронан склонил голову и вернулся к своему столу. Меня странно успокоило то, что он остался.

Кирилл встал, достал из кармана рубашки фонарик и проверил мои зрачки. Прослушал сердце, легкие и осмотрел затылок. Я не сводила взгляда с Ронана, прислонившегося к столу и наблюдавшего за осмотром.

Когда Кирилл заговорил, я перевела взгляд на него. Он, должно быть, заметил, куда было направлено мое внимание во время осмотра, потому что лицо его выражало неодобрение.

– Он просит тебя снять пиджак.

Я ослабила хватку на лацканах и сбросила пиджак с плеч на пол. Красный синяк в форме ладони на талии объяснял, почему болят ребра. Но я уставилась на засохшую кровь на животе. Теперь я заметила, что и под ногтями у меня была кровь.

И тепло внутри меня заледенело, вызвав покалывание в затылке.

Никогда раньше я никому не причиняла вреда.

У меня вырвался судорожный вздох. Внутри все перевернулось. Комната начала расплываться, я покачнулась, чернота окутала подсознание и затянула на дно.

Когда я очнулась, во рту было сухо, Кирилл хмурился, а Ронан сидел на корточках рядом со мной, лежащей на диване.

Осознав, что потеряла сознание, я снова закрыла глаза.

В детстве у меня были панические атаки перед тем, как мне делали укол или брали кровь на анализ. Во время прививок папа обычно держал меня на руках, пока я не теряла сознание окончательно. Даже сейчас я бы предпочла заклеить собственную сломанную руку скотчем, но только не идти к врачу.

Ронан протянул зеленую банку содовой, которую ему передал Кирилл.

– Ты ведь не потеряешь сознание еще раз, а?

Я медленно села, запахнула одной рукой блузку, а другой взяла банку. Мало кто знал о моей фобии. Чтобы справиться с ней, я заставляла себя смотреть кровавые ужастики, но это ослабило лишь мою чувствительность кфильмам, а не к реальной жизни.

– Не люблю кровь, – призналась я.

Ронан с любопытством посмотрел на меня, будто я сказала что-то забавное.

– Интересно.

– Прошу прощения, похоже, ты занятой человек, а я испортила тебе весь вечер.

– Пей газировку,котенок.

Я так и сделала. Холодная шипучка приятно обжигала горло. Я облизнула пересохшие губы и оглядела комнату, начиная с хмурого взгляда Кирилла и заканчивая трещинами в оштукатуренных стенах и потертым ковром. Это был не самый модный кабинет директора.

– Я все возмещу, – сказала я. – Врача и… – Я опустила взгляд на банку в руке, что развеселило Ронана.

– Я добавлю содовую в счет, – сказал он.

В этот момент я поняла, что упустила из виду его дорогой костюм, уверившись, что ему не по карману визит частного врача. Осознав вдруг, что он играет со мной, я посмотрела ему в глаза.

«Щелк».

Это не был спусковой крючок. Это он щелкнул ручкой в руке.

–У нее сотрясение мозга, и ее нужно осмотреть в больнице, –сказал Кирилл.

– Он убежден, что у тебя легкое сотрясение, – перевел Ронан. – Симптомы могут сохраняться несколько дней.

Полагаю, это объясняло мои странные мысли и поведение. Как бы там ни было, мне уже стало немного лучше, а в организм поступило немного сахара. Недостаток еды и сна, вероятно, усугубил ситуацию.

Догадка растревожила мысли. Кирилл, вроде, снова сказал «больница»? Должно быть, мне показалось, поскольку Ронан ничего не сказал о больнице. Все равно я туда не поеду.

– Ты не передашь ему мою благодарность? – спросила я. – Не стоило приезжать из-за меня.

Ронан на мгновение задумчиво склонил голову – щелк – затем сказал врачу:

–Она не хочет в больницу.

Это было самое странное русское «Спасибо», какое я когда-либо слышала. Должно быть,«больница» значило что-то другое.

Прежде чем ответить, Кирилл поджал губы.

– Он сказал, что кто-то должен разбудить тебя сегодня вечером. Протокол при травмах головы.

– О.

– Ты здесь одна?

Я кивнула.

– Можешь остаться здесь на ночь. Я пошлю кого-нибудь, чтобы будил тебя.

– Нет, не нужно, – сказала я. – Ты и так уже столько для меня сделал.

Во взгляде Ронана промелькнуло недовольство. Тихая напряженность могла бы убить, если бы я не привыкла к подобному во взгляде своего отца.

– На тебя напали на моей улице. Я отвечаю за то, чтобы с тобой все было в порядке.

Неудивительно, что он стоял так близко к задней двери. Слышал ли он мои крики?

Мои мысли и дыхание перехватило, когда он ручкой поднял кулон, висевший у меня на груди.

– Интересное украшение.

Он и тот, кто напал на меня, были единственными, кто заметил его.

Я никогда не видела папу в чем-то более открытом, чем майка и свободные черные штаны, но даже в тот единственный раз, в свои восемь лет, я мельком заметила татуировки в виде морских звезд на его плечах и, конечно же, захотела себе такие же, и он подарил мне эту подвеску.

– Это семейная реликвия, – выдохнула я.

В ответ прозвучало лишь задумчивое «Хм».

Он опустил кулон обратно на мою кожу, и легчайшее скольжение руки меж моих грудей заставило пульс сбиться. Банка с содовой выскользнула у меня из пальцев. Он поймал ее левой рукой, не отрывая от меня взгляда.

Через мгновение сильного напряжения Кирилл встал и вложил мне в руку бутылочку с таблетками. У них тут что, нет рецептов?

– Болеутоляющие.

Я выдавила улыбку.

– Спасибо.

Кирилл бросил на меня умоляющий взгляд, подхватил свой портфель и вышел из комнаты. Я не знала, что русские – такие зловещие.

Ронан встал и поставил банку содовой на край стола.

– Велю, чтобы тебе принесли еды, – сказал он мне, направляясь к двери. Перед ней он остановился и повернулся ко мне. Он был черен с головы до ног. Рубашка. Тату. Волосы. Даже синева глаз утопала в тени, если не приглядываться. С тем же успехом мы могли бы принадлежать двум разным мирам… мирам, разделенным одинокими волнами Атлантики.

Он был проблеском адреналина, шероховатостью рельсов под босыми ногами и сигналом идущего навстречу товарняка.

И я была очарована.

Взгляд его был непроницаем.

– Здесь ты будешь в безопасности.

Я поверила ему.

Но прежде чем его темный силуэт исчез из виду, я вспомнила, что значит«мой котенок».

Глава пятая

wallflower (сущ.) – робкий, неуклюжий или замкнутый человек

Мила

Я зажала в зубах одну из таблеток, надеясь на облегчение, а затем принялась рыться в сумке в поисках телефона. Рылась до тех пор, пока не вспомнила, что он был в кармане моего пальто, которое теперь лежало на промерзшей русской улице. Удивительно, что они не нашли его, учитывая то, что сумку я бросила в паре кварталов отсюда, а пальто должно было лежать прямо под дверью.

Раздался стук, и в комнату вошла рыжеволосая девушка не старше семнадцати лет в простом белом платье. Опустив взгляд, она поставила на столик рядом с диваном тарелку с супом и ломтик хлеба. Я поблагодарила ее и спросила, знает ли девушка, который сейчас час, но по тому, что она не ответила, развернулась и вышла из комнаты, догадалась, что она не говорит по-английски. Или вообще не говорит.

Суп пах так вкусно, что у меня потекли слюнки, но выглядел он каксолянка, а это значило, что в нем есть мясо. Я была веганкой с тех пор, как в средней школе посмотрела фильм о производстве мяса. Боре это не нравилось, но он всегда готовил для меня что-нибудь особенное. Как бы там ни было, я не могла много есть, когда была в стрессе. И теперь, оставшись наедине со своими мыслями, задавалась вопросом, было ли нападение случайным, или как-то связано с тем, что Иван боялся отпускать меня сюда.

Неужели у папы действительно неприятности? Он мог спать с чужими женами или иметь дела с сомнительными личностями, но не играл в азартные игры и не напивался. Черт возьми, он даже дорогу переходил в положенных местах. Даже если бы попытался, он не мог бы быть более законопослушным. Я отмела эту мысль. Одинокая девушка, идущая по окраинам Москвы. Чего я ожидала, торжественного эскорта в Ritz?

Отмахнувшись от этой мысли, я поняла, что мне очень нужно в туалет.

Стараясь не смотреть на засохшую на коже кровь, я сменила разорванную блузку на желтую футболку Beach Boys. В дальнем конце тускло освещенного коридора из светлой комнаты справа доносились звон посуды и время от времени ругательства на русском. Это была ресторанная кухня, и я невольно задалась вопросом, как долго была без сознания, потому что она явно уже заканчивала работу.

Отыскав ванную и сделав свои дела, я направилась к раковине, где оттерла руки и живот куском мыла, чувствуя тошноту при виде того, как красная вода стекает в канализацию. Содрогнулась при мысли о том, что нападавший мог быть переносчиком какой-нибудь болезни. Ну, если не считать психопатии.

Пристально уставилась через зеркало в свои льдисто-голубые глаза. Всегда считала, что им не хватает искры и блеска, хотя модельный агент, однажды подошедший ко мне на улице и сунувший свою визитку, сказал, что они потрясающие. Я была заинтригована. Модели много путешествуют и видят мир за пределами телевизора, но папа очень быстро пресек эту идею.

Я пошла было обратно, в мою временную комнату на ночь, но голос,его голос, заставил меня остановиться. Мне не следовало совать нос в чужие дела, как говорила мисс Марта, когда я прерывала наши уроки, высовываясь из окна, чтобы увидеть, кто приехал. Но искушение уже овладело мной, потащив в противоположную сторону.

По мере того как тени в коридоре становились темней, на ум приходила одна фраза:«Любопытство кошку сгубило».

Я подавила дрожь.

Бармен стоял за старой деревянной стойкой, протирая бокалы. Белая рубашка с закатанными по локоть рукавами, подтяжки, татуировки в виде черепа и скрещенных костей на предплечье. Он бросил взгляд в мою сторону и заставил меня прекратить пялиться, принявшись вытирать руки полотенцем.

Я сглотнула и отвела взгляд, посмотрев на столы и диванчики в потрепанном временем и преимущественно пустом ресторане. Легко нашла Ронана, поскольку напротив него сидели трое мужчин, разразившихся смехом в ответ на что-то им сказанное. Одну руку Ронан лениво закинул на спинку дивана, держа сигарету во рту. Русская цыганская музыка тихо играла в тускло освещенной комнате, пока я наблюдала, как он выдохнул облако дыма, и улыбка коснулась его губ.

Он оглянулся, взгляд темных глаз встретился с моим.

Голос мадам Ричи вернул меня в чересчур теплый трейлер, припаркованный на карнавале, стайка девочек-подростков из группы поддержки хмуро разглядывала декор позади меня. Закрыв глаза, она положила руки на фиолетовый хрустальный шар, сигарета опасно свисала с ее губ. Она приоткрыла один глаз, чтобы взглянуть на меня, затем снова закрыла, сосредоточившись. Пока ее хрустальный шар наполнялся дымом и бог весть чем еще, брови ее нахмурились. Я ахнула, когда она схватила меня за руку, протащив через половину стола, чтобы взглянуть на ладонь. А затем она увидела нечто, что заставило ее рассмеяться.Рассмеяться.

Она откинулась на спинку стула, оперлась локтем на стол и сделала глубокую затяжку.

– Такшто ты хошь знать?

Тот факт, что я придала какое-то значение сказанному ей, должен был настораживать, но я так и не смогла заставить себя забыть ее слова. Я хотела большего, чем прохладная ласка и спряжения французских глаголов. Я хотела большего, чем туфли Sperry и мягкие руки. Чего я хотела, так это кого-то вроде этого мужчины, русскоговорящего, с татуировками на пальцах.

Он прикусил сигарету зубами и подмигнул мне.

Это подмигивание породило тугой комок тепла у меня внутри, когда я вернулась обратно в его кабинет и переоделась в шорты. Тарелка с супом стояла нетронутой на столике, а я свернулась на диване и натянула на себя новое пестрое одеяло. Не так я думала провести свою первую ночь в Москве и содрогнулась при мысли о том, как плохо все могло закончиться…

Если бы не подвеска с морской звездой. Ресторан.

И мужчина в черном с тайной во взгляде.

* * *

Меня разбудил запах сигаретного дыма. Он вторгся в сознание, смешавшись с глубоким мужским ароматом, навсегда въевшимся в стены.

Я села на диван, увидела Ронана, глядящего из-за письменного стола, и застенчиво провела пальцами по своим длинным волосам. Я тщательно выпрямляла их, но всякий раз после сна непослушные кудри вились с новой силой. Они были слишком длинными и своевольными, чтобы соответствовать тому приличному образу, в который я себя загоняла.

Моя кожа наэлектризовалась от осознания того, насколько коротки мои шорты с завышенной талией. Собирая вчера сумку, я не думала, что буду спать в мужском кабинете.

Он откинулся на спинку кожаного кресла, разминая в руках мячик для снятия стресса.

Подбросить. Сжать.

Легкая улыбка.

– Ты крепко спишь.

Ему не нужно было говорить о том, как неприлично наблюдать за кем-то спящим. Он это знал. Это было очевидно по озорным искоркам в его глазах.

Может, в душе он не такой уж и джентльмен?

Глубокий сон, в который я провалилась после того, как ворчливый рыжий разбудил меня где-то после четырех утра, притупил короткое воспоминание о Ронане. Его присутствие было больше, чем жизнь. Тень там, где не должно быть тени. Он все еще был черен с головы до пят, без галстука, но сегодня его волосы были в легком беспорядке, как будто он проводил по ним татуированными пальцами, и судя по спиралям дыма, поднимающимся из пепельницы на его столе, он курил то, что должно было быть утренней сигаретой.

У меня никогда не было проблем с разговорами, но когда этот человек полностью сосредотачивал на мне внимание, я понимала, что все слова застревают у меня в горле. Так что, покраснев от возмущения, я отвернулась, ничего не сказав.

Он тихо усмехнулся, потянулся кпроводному телефону на столе и набрал номер.

Я мысленно застонала. И это он считал менясмешной. Между тем даже его взгляд согревал меня, словно жар солнца. И его голос, с легким акцентом и намеком на опытность… Я могла слушать его весь день, не уставая.

Я встала и аккуратно сложила помятый пиджак и одеяло, что заставило его слегка улыбнуться в середине фразы на русском, которую он говорил тому, кто находился на другом конце провода. Его взгляд скользнул по моей обнаженной коже, когда я прошлась по комнате, чтобы рассмотреть развешанные по стенам фото. На одном были запечатлены несколько ухмыляющихся и курящих мужчин, но в центре группы был подросток Ронан с винтовкой в руке и мертвым оленем у ног.

Я никогда не видела оружия. И не хотела видеть.

На другом черно-белом фото были изображены двое детей, двенадцати или тринадцати лет, стоящие на улице. Пятно грязи пачкало щеку Ронана, он обнимал за шею второго ребенка, чье неулыбчивое лицо было отвернуто от камеры. Но это не скрывало его взгляда, достаточно острого, чтобы пронзать насквозь.

Они казались бедными. Может быть, даже бездомными.

Мой взгляд скользнул к Ронану, от его костюма к черным часам на запястье. Я всегда покупала вещи папе, поскольку его не заботила собственная внешность и у него не было жены… или так я считала. Он стал бы носить только лучшее из лучшего, так что я стала поклонницей дорогой мужской одежды, и этот мужчина носил Dormeuil Vanquish.

Из грязи в князи…

Мне стало любопытно, чем он занимается. Он, очевидно, был кем-то большим, чем просто владельцем этого ресторана, который представлял собой скорее дыру, чем пятизвездочное заведение. Мне показалось удивительным, хотя и милым, то, что он выставлял свое прошлое на всеобщее обозрение.

– Сядь поешь,котенок.

Мне стало теплей от этого прозвища, пусть даже я знала, что, вероятно, получила его потому, что напоминала ему о чем-то милом, что можно потрепать по голове. Я села на диван и принялась за мискукаши и свежие фрукты.

Ронан все еще говорил по телефону, обмотав шнур вокруг одной руки и держа мячик в другой, но жар его любопытного взгляда согревал каждый сантиметр моего тела. Я отставила тарелку с недоеденной едой и получила неодобрительный взгляд. Если бы мой папа посмотрел на меня так, я бы проглотила все до последней крошки, но ему было далеко до моего папы. И я просто не хотела доедать.

Он повесил трубку, окутав комнату густой тишиной. Я потерла ладони о голые бедра и поискала слова, которые, казалось, терялись в его присутствии.

– Так и не нашли мое пальто, да?

Минуту он молчал, раскачиваясь в кресле, словно редактор газеты, оглядывающий свои владения.

– Тебе повезло, что мы нашли сумку прежде, чем ее украли.

Это значило «нет».

Я пожевала губу.

– В кармане был телефон.

– Да? – И это все, что он сказал, не предложив воспользоваться своим телефоном.

Мне не хотелось стать еще большей обузой, и я была не в восторге от мысли поделиться с Иваном тем, что случилось прошлой ночью, потому отодвинула эту потребность в сторону. Я куплю одноразовый телефон и сообщу ему, что все в порядке.

Ронан пристально смотрел на меня.

Подбросить. Сжать.

Этот человек постоянно делал что-то руками, и это отвлекало. Я сглотнула, когда комнату снова заполнила тишина. Казалось, ему вполне хватает того, что он сидит там, но его взгляд проникал мне под кожу, вызывая зуд.

Я откашлялась.

– Это… милое место. Очень теплое и… гостеприимное.

Оно было далеко не гостеприимно к девушкам вроде меня, и мы оба знали это.

Его медленная улыбка могла бы разорять города.

– Что здесь кажется тебе комфортным? Нужно будет исправить это как можно скорее. – С каким-то мрачным интересом он наблюдал, как я вновь глупо покраснела. Если бы бог существовал, он бы сжалился надо мной и прожег пол у меня под ногами, чтобы я могла провалиться сквозь него. Я чувствовала себя Даки из «Девушки в розовом», и все мы знаем, чем это кончилось.

– Музыка. Папа слушает ту же музыку.

– Какое совпадение, – протянул Ронан. Его голос был безразличен, но в то же время пронизан чем-то, что вызывало покалывание под кожей.

– Может, ты слышал о нем? – Это был рискованный шаг, но ничего другого не оставалось. С тем же успехом я могла бы попробовать отыскать иголку в стоге сена. – Алексей Михайлов?

Сжать.

– Не могу сказать, что слышал.

Я ощутила разочарование.

– Чем занимается твой папа?

– Он инвестор.

Это было все, что я знала. Папа никогда не говорил о работе, когда я была рядом.

– Хах. – Изучив меня с минуту, Ронан спросил: – И что привело американскую чирлидершу в Москву?

Я бросила взгляд на сумку с надписью «ЧИР» через всю переднюю ее часть.

– Я была чирлидером в старших классах, больше этим не занимаюсь.

– Значит, год как не занимаешься?

– Нет, – сказала я так, будто он сглупил. – Полтора года.

Он улыбнулся.

– Ах, я ошибся.

После мгновения тишины я ответила.

– Московские тайны. – Тихие слова наполнили комнату. – Я прилетела за тайнами.

Он долго смотрел на меня – так долго, что мое сердце замедлилось под тяжестью его взгляда, – а затем встал и обошел стол.

– Тебе есть где остановиться?

Я покачала головой.

– Я скажу Альберту, чтобы нашел тебе комнату. – С этими словами он направился к двери.

Мои манеры протестовали против его щедрости, но по большей части я была благодарна. Голова все еще болела, и я не хотела бесцельно блуждать по Москве в поисках такси и места для ночлега. Хотя нечто внутри меня, нечто любопытствующее изатаившее дыхание, не желало выпустить Ронана из комнаты.

Я встала на ноги и выпалила:

– Тебе нравится опера?

Он остановился и медленно повернулся ко мне.

– Откуда ты знаешь?

Понадобилось мгновение, чтобы сообразить, что он меня дразнит. Я открыла рот, но прикусила нижнюю губу, чтобы сдержать смех. Его взгляд метнулся к моим губам, всего на секунду, и мой пульс рухнул в чан с огнем и бензином.

Я сглотнула.

– Ты случайно не знаешь оперные театры поблизости?

Я не собиралась возвращаться домой, не узнав побольше о матери и ее семье. Может быть, что-то найдется там, где она работала раньше.

– Есть несколько, но Московский ближе всех.

– Московский, – повторила я, чтобы запомнить.

– Он не в лучшей части города.

Его ресторан тоже располагался не в лучшей части города, и при виде решительности у меня на лице что-то неясное затуманило его взгляд.

– Я отвезу тебя. Сегодня в восемь.

Затем он оставил меня, не сказав больше ни слова, а я не могла удержаться от мысли… Может быть, Москва нетак уж плоха.

Глава шестая

dépaysement (сущ.) – быть вырванным из привычного мира в новый

Мила

– Нет, правда, я могу заплатить за комнату.

У Альберта, очевидно, были проблемы со слухом, потому его стоическое выражение лица не дрогнуло, пока он шел по коридору отеля с моей сумкой. Я плелась в двух шагах позади гиганта, изо всех сил стараясь не отставать. Я знала, что он понимает английский. По дороге сюда я прикоснулась к окну, разглядывая улицы, и он так посмотрел на меня в зеркало заднего вида, словно я только что дала пощечину его любимой бабушке, и проворчал, чтобы я не пачкала стекло. Он был бы красив, если бы не брил голову и не смотрел так хмуро, будто его только что выпустили из тюрьмы. Хотя с таким-то отношением можно было предположить, что так оно и было.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Вероятно, отсылка к «Принцессе-невесте».

Вернуться