# Новая Зона. Территория «Вятка»

Юрий Смирнов

Единственный поезд курсирует между аномальной Зоной и Большой землей.
Единственная ниточка, связывающая реальный мир с территорией, где не работают привычная логика и многие законы физики.
Единственный транспорт, который доставляет на «Вятку» клиентов и увозит собранные ходоками артефакты.
Но он не тронется с места, пока «туристы» не закончат свой маршрут.
Два проводника – Рябой и Волкогонов – ведут свои группы им одним известными тропами, оберегая от опасностей, вытаскивая из самого пекла, продираясь там, где выжить, кажется, невозможно. А поезд будет терпеливо ждать. Ибо маршрут обязан быть завершен

Серия «СТАЛКЕР» основана в 2012 году

Иллюстрация– Артем Юров


.


© Смирнов Ю., 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

## Глава первая. Ожидание

Станция Бекетово больше напоминала брошенный дом у дороги, нежели настоящий железнодорожный вокзал. Впрочем, он уже пребывал в запустении многие годы, сюда давным-давно не ходили пассажирские поезда и не проносились мимо по рельсам грузовые составы. Несмотря на это, стальные стрелы все еще не покрылись ржавчиной, а блестели, словно наточенные рапиры.

Николай Волкогонов сидел у окна, наблюдая, как желтые осенние листья срываются с деревьев и, медленно кружась, укрывают собой стылую землю. Осень только-только началась, наступили первые заморозки, рисующие на листьях морозные кружева. Покосившаяся от времени оконная рама сохранила лишь часть стекол, остальные блестели острыми осколками или просто выпали из рассохшейся от времени деревянной конструкции, поэтому в здание проникал холодный ветер, заставлявший немногочисленных людей кутаться в плащи и куртки. Николай поежился и плотнее запахнул полы своего пыльника. Он любил это время – время ожидания, когда еще не знаешь, кто станет твоим следующим клиентом, решившим по своей воле приехать в это гиблое место.

В зале на скамейках мерзли еще трое проводников; один вел себя тревожно, периодически вскакивал с места и прохаживался по залу, после чего снова возвращался на скамью и сидел, смотря на всех как сыч. Николай невольно отвлекся от созерцания листопада за окном и перевел взгляд на него. Проводник кивнул, будто здороваясь, и отвернулся в другую сторону.

Неожиданно двери вокзала распахнулись, скрипя давно не смазанными петлями, и в зал вошел высокий мужчина, за его спиной виднелось старое одноствольное ружье. Он кивнул присутствующим и уверенным шагом направился к Николаю, протянул ему руку для приветствия, шумно присел рядом.

– Сегодня точно прибудут? – поинтересовался он.

– Третий день ждем. – Николай не любил пустых разговоров, но с этим человеком всегда позволял себе перекинуться парой слов. – Сам знаешь, как это бывает. Добраться до станции для них – уже подвиг; может быть, дальше они вовсе не пойдут.

– Я только вчера вернулся с Территории. – «Территорией» здесь называли всю местность, которая неожиданно оказалась самым загадочным географическим объектом на планете. – Опять один.

– Не кори себя за это. – Николай задумчиво посмотрел в ту даль, где исчезали блестящие рельсы. – Они ведь сами хотят здесь остаться, ты не можешь тащить их волоком.

– Это и странно. – Мужчина почесал клочковатую бороду широкой пятерней. – Люди, приходя сюда, не возвращаются назад, на Большую землю. За редким исключением. А все равно едут и едут, будто здесь медом намазано.

– А может, возвращаются? Откуда нам знать? – Николай своими вопросами поставил мужчину в тупик, тот недоуменно покачал головой и вынужденно согласился с собеседником.

– Все время хотел тебя спросить, – снова пристал мужчина, – как ты здесь очутился. Ты вроде как не местный?

– Нет, не местный, – согласился с ним Николай. – Я оказался здесь в составе первой научной экспедиции, приехавшей изучать Территорию. Вот и остался.

– А что случилось с экспедицией? – заинтересовался мужчина.

– Ничего, – пожал плечами Волкогонов. – Собрали материал, обследовали местность и уехали обратно в Москву.

– Не нашли ничего? – предположил собеседник.

– Тогда еще ничего не происходило, местность казалась вполне нормальной, а следов иной цивилизации мы так и не отыскали.

– Зато сейчас ничего нормального в ней не осталось, – подытожил мужчина и невольно покосился на свое ружье.

– Те, кто приходит сюда, – припомнил Николай, – говорят, что таких мест стало еще больше.

– Я тоже слышал об этом, но скажу честно: не хочу даже глядеть на другие Территории, мне достаточно того, что я вижу здесь.

Волкогонов вдруг с такой тоской посмотрел на своего товарища, что тот невольно нахмурился: казалось, что взор Николая направлен куда-то мимо, и плевать, что вроде бы пялится глаза в глаза.

– Ты чего, Коль? – По его спине побежали мурашки.

Николай вообще среди проводников имел загадочную репутацию: его клиенты почти всегда возвращались с Территории. Никто не понимал, как он это делает, но лишь ему удавалось вывести клиентов обратно на станцию и далее – в нормальный мир; за остальными такого не водилось. Впрочем, стоит отметить, что, побывав хоть раз на Территории, люди уже никогда не повторяли своих «подвигов» и не появлялись на станции второй раз.

– Просто подумал, что уже пять лет количество проводников одно и то же. Стоит кому-то из нас не вернуться, как неожиданно появляется храбрец, занимающий его место.

– Не замечал. – Мужчина пересчитал всех людей в зале и отметил, что проводников сегодня ровно семь – как и в остальные дни. Правда, тех, кто обосновался здесь с самого начала, было всего трое: Николай Волкогонов, он сам – Сергей Шабаров – и еще один мужчина по кличке Рябой. Никто не знал, как его зовут, он всегда оставался нелюдимым и малообщительным, а среди неписаных правил проводников не значилось излишней любознательности и настырности: коли не хочет говорить свое имя – значит, так надо.

– Я слышал, что Рябой – ликвидатор аварии на АЭС, – выдал Сергей; ему не хотелось ожидать поезд в полном молчании, слушая заунывный гул ветра.

– Пустое, – отмахнулся Николай, – слухи…

Сергей хотел еще что-то сказать, однако Волкогонов уже отвернулся к окну и замолчал, и приставать с расспросами он больше не решился.

Здание старого вокзала представляло собой настоящий пример постройки советского образца; здесь на одной из стен до сих пор сохранился портрет вождя, взметнувшего правую руку вверх и обещавшего привести всю страну к благодатным временам. В углу ютилась касса, где уже давно никто не продавал билеты, поэтому она покрылась внушительным слоем пыли. В зале располагалось несколько деревянных скамеек для ожидающих свой поезд, часть из них пришла в некондиционное состояние, другие же вполне еще годились для использования. В большинстве окон полностью отсутствовали стекла, но это уже никого не смущало, вставлять новые все равно никто не собирался, никакие работники на железнодорожной станции уже много лет не появлялись.

От здания вокзала небольшая грунтовка вела к населенному пункту под названием Бекетово, некогда насчитывающему больше полусотни дворов, но после страшных событий это поселение опустело. Люди предпочли бросить свои дома и скрыться, не успев забрать бо`льшую часть имущества, включая домашних животных и личные вещи. Им было предписано в несколько часов собраться и покинуть территорию; для экстренной эвакуации военные использовали специальный состав, который перевез жителей Бекетова в безопасное место. Впрочем, несколько человек отказались покидать поселение, теперь именно они ожидали своих клиентов в здании вокзала.

– Мужики, закурить не будет? – Рябой встал со своего места и подошел к Шабарову. – Все курево извел, а последние клиенты, как назло, не употребляли.

– Пришлось бросить, – развел руками Сергей. – А народ с Большой земли все чаще некурящий да непьющий, будто заговоренные.

– Эх… – Рябой спрятал руки в карманы длиннополой куртки и выглянул в окно, куда неотрывно смотрел Волкогонов. – Скорей бы уж, надоело ждать до чертиков.

– Да что ты там не видел? – Сергей махнул головой себе за спину, имея в виду Территорию. – Не надоело еще топтать ее?

– А у тебя что, всегда все одинаково проходит?

От этого вопроса Волкогонов вздрогнул, понимая, насколько точно Рябой передал его внутренние ощущения при посещении Территории.

– Когда как, – уклончиво ответил Шабаров.

– Когда как, – передразнил его Рябой, почесав свою щербатую щеку, будто изъеденную оспой, благодаря чему и получил свое прозвище. – В последний раз думал – всё, больше не выйду. Сердце так зашлось, что уже прикидывал: вот лягу под тот куст – и баста!

– Бывает, – протянул Шабаров.

Волкогонов не стал ничего говорить, лишь шумно вздохнул, вспоминая свой последний поход на Территорию, когда провел по маршруту троих клиентов. От начала до конца провел, все вышли обратно вместе с ним.

– Волк, поделись опытом, – вдруг пристал к нему Рябой. – Как твои бедолаги находят дорогу назад? Мы же все знаем, что их грехи отсюда не выпускают.

– А мне всё безгрешные попадаются, – неловко пошутил Николай, но никто даже не улыбнулся.

– Не бывает таких, – покачал головой Рябой, приняв слова Волкогонова за чистую монету, – не бывает…

Меж тем Шабаров вытащил из кармана мятую карту, на которой пытался отмечать маршруты своих групп.

– Опять ты дурака валяешь! – Рябой, не дожидаясь приглашения, плюхнулся на скамейку рядом с Сергеем. – Толку от твоей карты, как и от компаса, никакого! Ты хоть раз вышел там, где хотел?

– Ой, отстань, – огрызнулся Сергей, пряча карту обратно в карман.

Заслышав эти слова, к ним снова повернулся нервный проводник. Он хотел было встать со скамейки и подойти к бывалым коллегам, но не решался.

– Нервный все суетится. – Рябой показал глазами на молодого. – У него вторая ходка будет. В первую вернулся один, а увел-то за собой пятерых.

– Себя вспомни, – посоветовал ему Николай. – Ты в свой первый раз одного клиента потерял – так ведь неделю потом убивался, полагая, что это только твоя вина.

– Тебе легко говорить, – ответил Рябой, – у тебя такое нечасто случается.

– Да не ссорьтесь, мужики, – примирительно заговорил Сергей. – Территория непредсказуема и опасна, мы ничего не сможем с этим поделать.

Все молча согласились. Каждый продолжал думать о своем. Рябой расправил газетный обрывок, высыпал на листок табачную труху из кармана, ловко скрутил в трубочку и подпалил «козью ножку», распространяя по зданию вокзала махорочный аромат. Часть проводников тотчас заводили носами: у них курево тоже давным-давно закончилось, а просить затяжку у Рябого никто не решался.

– И чего они сюда лезут? – выпуская дым из ноздрей, глубокомысленно изрек Рябой, имея в виду клиентов.

– Испытать себя хотят, – выдвинул версию Шабаров.

– Это только часть, – не согласился с ним Николай, – у остальных свои причины, иногда диаметрально разные.

– Ты про пресловутое «зеркало»?

Все мужчины тотчас уставились на Сергея, который неосмотрительно сказал это вслух.

– Лучше своим про него вовсе не говори, – посоветовал Рябой, топча окурок носком сапога, – довести не сможешь, а они точно все пропадут в его поисках.

– Да нет никакого «зеркала», – вспылил Шабаров, – это всё легенды Территории!

– Если сам не видел – не говори, что этого нет, – вдруг произнес Николай. – Слухи на пустом месте не появляются.

– Вообще не понимаю, откуда там, на Большой земле, прознали про «зеркало», не говорил же никто, – негодовал Сергей.

– Вот придет поезд, тогда и спросишь.

– Слушай, Волк! – Волкогонов поежился, он не любил, когда его так называли, но Рябому подобное обращение прощал. – А почему ты не свалишь на Большую землю? Уж тебя-то тут точно ничего не держит.

– Она хочет, чтобы я больше не возвращался на Территорию, – мотнул Николай головой куда-то в сторону, за окно.

– Сама «Вятка»? – не удержался от уточняющего вопроса Рябой (иногда Территорию, согласно ее географическому расположению на карте, проводники в обиходе называли «Вяткой»).

– А что тебя удивляет? – Николай с вызовом посмотрел на Рябого; тот отвел глаза, не выдержав тяжелого взгляда.

– Если бы «Вятка» хотела, чтобы я ушел, я не стал бы сопротивляться, – спокойно ответил Рябой.

– Каждому свое, – не стал спорить с ним Волкогонов и снова уставился в окно, где начал моросить холодный осенний дождик. Первые капли упали и скатились по желтой листве, ударились тяжелыми бусинами о землю. Через несколько минут мелкий дождь превратился в унылый затяжной ливень, который наверняка не собирался прекращаться до самого вечера, уж проводники знали о погодных особенностях этого края.

– Не придет сегодня, – прокомментировал Сергей; он вытянул ноги, отложив ружье в сторону, и теперь разглядывал носки своих сапог, вымазанных в грязи.

– Ждем до сумерек, как обычно, – сквозь зубы процедил Рябой, пытаясь отыскать в кармане еще щепотку табака хотя бы на одну самокрутку.

Народ потянулся с вокзала к складу, где хранились съестные припасы. Каждый раз им отгружали консервы, макароны и другую снедь, когда на станцию приходил состав. Иногда состава не было по полгода, и запасы старались беречь, но, как правило, сигареты кончались самыми первыми, сколько ни закажи, а вот макарон всегда оставалось вдоволь. Такое негласное правило появилось довольно давно, когда в Бекетово после эвакуации приехала первая экспедиция по исследованию «Вятки»: ученые и военные планировали прочесать Территорию вдоль и поперек, поэтому тщательно подготовились, выделив одно из строений под продовольственный склад, где, между прочим, можно было разжиться и хорошим оружием с патронами. После того как военные забили продуктами все помещение и сформировали группы, они отправились изучать Территорию. Собственно, больше их никто не видел. Сто пятьдесят человек просто растворились в окрестностях «Вятки», будто их никогда не существовало. Волкогонов еще помнил колонны солдат, расходившиеся в разные стороны в полной убежденности, что тем же составом вернутся в Бекетово через неделю, однако прошло уже несколько лет, а никто из них так и не объявился. Да и останков на многочисленных маршрутах замечено не было.

Рябой оторвался от скамьи и последовал примеру других проводников, которые уже возвращались в зал, неся в руках консервные банки с тушенкой. Люди открывали их ножами и ими же выскребали содержимое, нимало не заботясь о том, как это выглядит со стороны. Пустые консервные банки они не разбрасывали повсюду, а складывали в урну в углу зала. Конечно, они запросто могли выкинуть банку в окно или просто оставить ее на замусоренном полу, но так они чтили память Жоры Васина, всегда ругавшего проводников, если те гадили там, где живут. Жора Васин, взяв с собой в ходку троих клиентов, исчез год назад, но в память о нем проводники по-прежнему складывали отходы в урну, а когда та заполнялась, кто-нибудь опорожнял ее в помойную яму, вырытую метрах в пятидесяти от здания вокзала. Впрочем, некоторые считали, что достаточно просто намусорить на станции, дабы Жора вернулся и обложил всех трехэтажным матом. Правда, никто проверять эту теорию не спешил.

Рябой вернулся, неся в руках три банки со свиной тушенкой, две протянул Волкогонову и Шабарову, хотя никто из них не просил его об этом. Они молча забрали из его рук консервы и принялись орудовать ножами, разрезая алюминиевую плоть банки.

– Странное дело, – поделился Сергей, – вроде жрем эти консервы который год, а кажется, будто ничего вкуснее отродясь не пробовал.

– Это потому что ты на природе ешь, на свежем воздухе, – усмехнулся Рябой. Он, в отличие от своих собратьев по профессии, орудовал ложкой, которую всегда носил за голенищем по старой армейской привычке.

– Серег, вот скажи мне правду, – снова начал приставать Рябой к Шабарову, – на кой черт ты таскаешься с ружьем? Толку от этой палки на «Вятке» все равно никакого нет, а веса в ней несколько кило!

– Вот ты темный парень, – усмехнулся в усы Сергей. – А вдруг медведь?

– Да какие на территории медведи? – непонимающе воззрился Рябой на Шабарова. – Отродясь их тут не было.

– Коли сам не встречал – так и не суди, – ответил Серега любимой поговоркой проводников «Вятки».

– Бери пример с Коли, он у нас вообще даже нож с собой не берет, – кивнул Рябой на Волкогонова, который старательно выскребал тушенку со дна банки. – Хотя, может, оно и верно, клиенты тоже разные бывают. Вот, помню, один товарищ кинулся на меня с ножом. Не знаю, чего уж там ему привиделось, но испугал он меня не на шутку. Пришлось положить его с правой на сырую землю. А как оклемался – глазами хлопает, ничего не понимает, будто наваждение какое было. Так что всякое случается. Нож его я там же в ствол дерева воткнул, в дар «Вятке» оставил. А один деятель с собой винтовку потащил, так сам ее в итоге и бросил: толку ноль, а силы пьет за двоих.

– Я с оружием клиентов не беру, – вдруг заговорил Николай, – правило такое.

– А если заартачатся или испуг возьмет? – поинтересовался Рябой.

– Все равно, – покачал головой Волкогонов. – Сами поранятся и других поранят, бывало уже, теперь не рискую.

– Не знаю, как вы без оружия на «Вятку» лезете. Стремно же! – негодовал Сергей, метким броском посылая консервную банку прямо в урну.

– В кого там стрелять-то? – сморщился Рябой, отчего его лицо стало еще безобразнее.

– Мне так спокойнее, – решил закончить разговор об оружии Шабаров. – А вы как знаете.

Снаружи стало темнеть, но народ не спешил расходиться, поглядывая на старожилов, всегда уходивших первыми, будто чувствовавших, что сегодня состав точно не придет. Нервный перестал ерзать на месте и мерить зал шагами, а потом как-то сник, будто отчаялся увидеть нынче заветный поезд.

– Эх, собаку бы завести, – размечтался вдруг Сергей. – А то в избушке по ночам такая тишина, как на кладбище. Даже хуже: ни пичуги, ни сверчка.

– Животные здесь не приживаются, – припомнил Рябой. – Однажды приезжал один мужичок с собакой охотничьей, а тут непогода, грязь непролазная, пришлось день переждать. Заночевали у меня на квартире, собаку привязали на дворе на ночь, а утром она издохла. Мужик тогда наотрез отказался на Территорию идти, состав дождался и ходу, все по-своему песелю горевал. Зачем, спрашивается, надо было животину сюда тащить, чтобы она тут сгинула?

– Может, тогда кошку? – не унимался Сергей.

– А кормить ее кто будет в твое отсутствие? Царь Горох?

– Живым тварям здесь не место, – глубокомысленно изрек Николай. – Сами же видите – ни птички, ни зверя лесного, все покинули этот край, только мы остались.

– О чем я и талдычу! – поморщился Рябой, вытирая тыльной стороной ладони верхнюю губу. – Пойду лучше чай организую, а то новички не могут даже с керогазом справиться.

Керогаз стоял в другом углу зала, и разжигать его считалось почетным делом старожилов. Впрочем, более молодые проводники и впрямь понятия не имели, как с ним совладать, и посему предпочитали его не трогать. Рябой водрузил огромный пятилитровый чайник на керосиновую горелку и многозначительно посмотрел на других проводников, которые по привычке отводили глаза, не собираясь пялиться на его рыхлое лицо. Через несколько минут весело зашипело, и люди с кружками потянулись поближе, но Рябой первым взял чайник за ручку и наполнил кипятком кружки Волкогонова и Шабарова.

– Надо бы погреться, мужики, не ровен час до утра просидим, – делая осторожный глоток, высказал свою мысль Рябой.

– Пойду вывешу фонарь.

Николай медленно встал и вышел на улицу, где холодный ветер еще сноровистей забирался под пыльник и заставлял руки неметь от холода. Волкогонов вытащил из кармана коробок спичек и чиркнул одной, зажигая маленький огонек, поднес к фитилю керосиновой лампы, висевшей на гвозде над дверью станции. Это тоже был своего рода ритуал, который принадлежал старожилам. Считалось, что при зажженной лампе поезд подойдет ближе к ночи. А коли не зажечь – так и вовсе не придет.

Николай посмотрел на блестящие мокрые рельсы, уходящие вдаль и скрывающиеся за деревьями, слепым заученным движением сунул коробок спичек обратно в карман и присел на лавочку на улице, не желая возвращаться в общий зал, где его донимали пустопорожней болтовней. Он не боялся холодного ветра и промозглого дождя, на «Вятке» другой погоды просто не существовало, хотя изредка, бывало, начинался настоящий снегопад.

Ему вспомнилось лицо профессора Немчурова, который с потаенной тревогой рассказывал ему о странных явлениях на Территории «Вятка». Будто бы местные жители видят там самые разнообразные чудеса, которым нет никакого объяснения. Николай вспомнил плацкартный вагон поезда, уносящий экспедицию в тайное место, о котором еще боялись говорить вслух и называли просто Территорией без упоминания расположения. Выгрузились, двинулись к эпицентру, целую неделю мотались по лесным тропам, брали воду из ручьев, разговаривали с местными, будто приехали за фольклором, – ничего конкретного. Вернулись ни с чем.

– Не верю я, Коля, что здесь ничего нет, – делился своими предположениями перед отъездом профессор Немчуров. – Нутром чую: есть тут что-то, а найти не могу, нащупать не могу, будто рыба ускользает у меня из рук, когда я пытаюсь схватить ее за жабры.

– Я остаюсь. – Николай произнес эти слова, не поднимая глаз на профессора, и потому не заметил, как тот нахмурил брови, с недоумением глядя на своего сотрудника.

– Остаешься? Но у нас больше нет денег на финансирование этой затеи! Ты же знаешь, что институт не будет платить за продолжение изучения Территории.

– Я остаюсь.

Это было последнее, что Волкогонов сказал профессору. Прощаясь на перроне, когда все члены экспедиции уже загрузились в поезд, он больше ни с кем не перемолвился и словом, лишь передал жене письмо, которое профессор молча взял из его рук и кивнул, различив адрес на конверте. С тех пор Николай больше не покидал «Вятку».

Привыкнуть к тишине Территории казалось делом непростым, особенно для того, кто всю свою жизнь прожил в городе, где беспрестанно шумят автомобили, ездят трамваи и автобусы, за стеной разговаривают беспокойные соседи и на проводах чирикают птички. На «Вятке» не осталось ничего из той прежней жизни. Вот и сейчас тишину нарушал лишь шум дождя – единственный источник звука помимо разговоров между людьми. Серое небо стало совсем мрачным, сумерки поглощали Территорию – эту черную точку на карте, куда не проникало всевидящее око спутников из космоса.

Из здания вокзала вышел Рябой, окинул взглядом Волкогонова, неотрывно смотрящего в направлении убегающих вдаль рельсов, но не стал его беспокоить. В руке он сжимал алюминиевую походную кружку, в которой, судя по аромату, был кофе. Рябой присел на другую скамью, ничуть не заботясь о том, что в его чашку падают капли. Он пил его так, будто сидел у себя дома и смотрел телевизор, не обращал ни малейшего внимания на дождь и ветер, бьющий в лицо. Теперь для него любое место на «Вятке» становилось домом, будь то родная избушка или кочка на Желтом болоте. Он тоже стал смотреть туда, откуда всегда приезжал поезд, будто нутром чувствовал, что электровоз вот-вот появится из-за далекого изгиба железнодорожного полотна и огласит окрестности гудком.

– Гаси лампу, сегодня не придет, – неожиданно бросил Волкогонов.

– Уверен? – засомневался Рябой, не спеша вставать со скамьи.

– «Вятка» закрылась, – произнес Николай, заставив Рябого вздрогнуть; тот в свою очередь прислушался к своим внутренним ощущениям и согласился с проводником: ему тоже казалось, что сегодня нет смысла в дальнейшем ожидании.

– Утром прибудет. – Николай по-прежнему не двигался с места.

Рябой встал, выплеснул кофейную гущу на шпалы, шмыгнул носом, затем, подойдя к керосиновой лампе, задул ее и хмурым вестником отправился в зал ожидания, где новички еще не знали, что нынешний день прошел зря.

– Баста, братва, паровозик из Ромашково задерживается, – зычно пробасил Рябой, внутренне потешаясь над недоуменными лицами других проводников: они еще не понимали, как старички распознаю`т, придет сегодня поезд или нет. – Увидимся утром.

Никто не стал расспрашивать о причинах задержки состава, все медленно потянулись к выходу, размышляя, как скоротать ночь. Такие пустые ночи в Бекетове длились дольше года, когда проводники не могли спать, ворочались в своих холодных постелях, курили до изнеможения или сидели за столом, поминутно отпивая из кружки давно остывший кофе.

Нервный, точно ужаленный, протиснулся между коллег и первым бросился вон.

– Заполошный, – вполголоса прокомментировал его поведение Рябой.

– Сломался пацан, – шепнул Сергей, проходя мимо. Они пожали друг другу руки, и Шабаров тоже скрылся за дверью. Теперь на станции оставался только Рябой, да еще Николай по-прежнему торчал унылым поплавком на скамейке у перрона.

– Остаешься? – Рябой вернулся к Волкогонову и присел на прежнее место, где только что пил кофе.

– Почему ты не уехал вместе со всеми? – неожиданно спросил Николай, чем смутил последнего: об этом его никто никогда раньше не спрашивал.

– Я, грешным делом, подумал, что теперь везде так, – припомнил Рябой. – Местные в тот день жутко напугались вспышки, думали невесть что. Паника… Ринулись прямо по рельсам в город. Даже не знаю, кто из них тогда вышел. А я как зачарованный смотрел на вспышку, боясь отвести глаза. В глазах уже зайчики пляшут, и слезы по щекам – а я все смотрю и смотрю. Очнулся, а на станции ни души, на улицах брошенные пожитки, собаки заходятся – и никого вокруг. Мне бы, дураку, следом броситься, спасаться, а я шагу ступить не могу, стою посреди улицы как приколоченный. Вроде и жуть берет, а бежать не могу. Потом вижу, на другом конце улицы ты стоишь и на меня смотришь. Тогда, признаюсь, ты меня здорово напугал. Видок у тебя был тот еще… – Рябой хохотнул, вспоминая взъерошенные волосы на голове Волкогонова и его широко открытые глаза. – Ты будто увидел там что-то, что долго искал. Когда оказалось, что ушли не все, мне стало легче: вроде как не один пропадаю.

– Иногда кажется, что это мы ушли, а все остальные остались, – промолвил Николай. – Мы похожи на пленников «Вятки» или ее призраков, которые не могут покинуть Территорию.

– Не говори ерунды. – Рябой поежился от таких слов. В последнее время он часто размышлял о том же, но был не в силах признать, что правда, скорее всего, на стороне Волкогонова. – Пойдем, сам же знаешь – поезд ночью не придет.

– Я знаю. – Николай оторвался от скамейки, засунул руки в карманы своего пыльника и побрел к домам за станцией.

«Всего лишь ночь переждать – и опять возвращаться в неизвестность», – размышлял Волкогонов, шлепая по грязи рядом с Рябым. Их дома стояли напротив, они нередко заходили друг к другу в гости, но встречи эти были тягостными, томительными и отнюдь не наполненными беспечными шумными разговорами.

Рябой кивнул товарищу, прежде чем скрыться за калиткой; Николай ответил ему почтительным кивком. Прощаться так они стали довольно давно и старались не нарушать традицию.

– Зайди с утра, – вдруг попросил Волкогонов, – мне нужно тебе кое-что отдать.

Рябой замер на месте и потом еще долго смотрел вслед скрывшемуся в сенях проводнику. Затем вздохнул, бросил взгляд в сторону станции и взялся за ручку двери. Дернул ее на себя, морщась от скрипа старых дверных петель, и вошел в натопленное помещение, дохнувшее запахом обжитого места и табачного дыма.

## Глава вторая. Прибытие

Волкогонов вытер ноги о старый коврик в прихожей, прежде чем пройти в кухню, через которую можно было попасть в гостиную и спальню. Электричество на станции давно отсутствовало. После вспышки оно бесследно исчезло, хотя линии электропередач оставались целыми и неповрежденными. Как ни странно, свет иногда появлялся, обычно это происходило в самый неожиданный момент – среди ночи, причем лампочки загорались даже в том случае, когда выключатели были разомкнуты и по законам здравого смысла никакая лампочка гореть не должна. Проводники долго мирились с этой проблемой и в конце концов выкрутили все лампочки из патронов, чтобы не вздрагивать и не просыпаться всякий раз, когда в комнате неожиданно вспыхивает свет.

Теперь немногочисленное население Бекетова пользовалось исключительно керосинками (к счастью, керосина на станции оставалось в достатке, да и много ли его требуется для лампы?). Сидеть с лампой вечером, конечно, не так отрадно, как при полной иллюминации, но книг местные обитатели не читали, а газеты с новостями в Бекетово не заходили, чего уж говорить о других благах цивилизации. Никто из проводников толком и не знал, что сейчас происходит на Большой земле, хотя немногочисленные клиенты щедро делились информацией извне. Впрочем, с каждым годом новостиоттуда интересовали проводников все меньше и меньше.

Николай заранее оставил керосинку в сенях, будто угадав, что вернется домой за полночь. Не то чтобы надеялся на это – отнюдь! Скорее, наоборот, рассчитывал хоть на несколько дней покинуть место, которое обрыдло так, что волком взвоешь. Неуютно было Николаю в этом доме, тревожно. Вот только и уйти особо некуда. И никакой гарантии, что на новом месте жительства станет лучше.

Он поднес к фитилю горящую спичку и приглушил пламя, когда оно разгорелось достаточно сильно. Печь в кухне еще хранила вчерашнее тепло. По большому счету, топить ее сейчас не имело смысла: Волкогонов знал, что утром уйдет на «Вятку», дом так и так останется стоять нетопленым несколько дней, прежде чем он вернется.Если вернется, оговорился про себя Николай.

В печи стояла корчага с остатками каши, смешанной с мясными консервами, – пожалуй, единственное лакомство на Территории в последнее время. Конечно, иногда хотелось порадовать себя шоколадом, печеньем или колбасой, но такие продукты не могли храниться слишком долго по той причине, что, даже если и попадали на «Вятку», то исчезали в несколько дней. Обычно уже через неделю после очередной поставки приходилось возвращаться к пресловутым макаронам и консервам.

Он выставил корчагу на стол, где уже стояла керосиновая лампа, вытянул ящик буфета, где хранились ложки и вилки, взял одну. Вздохнул, усаживаясь за стол и вспоминая вкус хлеба, надеясь, что в этот раз поезд принесет в своем чреве не только клиентов, но и буханку свежей чернушки, которую запасливые ходоки порежут на кусочки и засушат на сухари, чтобы любой обед или ужин был с хлебом.

Холодная каша резала горло, точно битое стекло, однако Волкогонов помнил, что в последний раз ел на станции, когда добросердечный Рябой угощал их тушенкой и чаем. Он знал, что с утра ничего есть не станет. Перед рейдом на «Вятку» лучше быть голодным – переход на Территорию иногда оказывается очень тяжелым для желудка. Так что лучше подкрепиться накануне.

Расправившись с нехитрой трапезой и доскребая корчагу до самого дна, Николай налил себе в кружку обыкновенной холодной воды и начал медленно смаковать ее, будто это не простая вода, а изысканный английский чай. Делая мелкие глоточки, он смотрел на картину, оставшуюся от прежних хозяев, на которой было морозное зимнее утро в деревне. Изображение выцвело, картина скорее была похожа на эскиз, недобравший деталей, но она все равно нравилась Волкогонову, словно он смотрел в окно на другой – нормальный – мир.

Покончив с ужином, он убрал корчагу обратно в печь, предварительно залив водой, и направился в гостиную, где посреди комнаты стоял огромный стол, за которым в былые времена могла бы собраться целая толпа родственников на какое-нибудь семейное торжество. Теперь он был завален самыми разнообразными вещами, найденными Николаем на Территории. Артефакты «Вятки» занимали не только стол, но и ютились на навесных полках, в шкафах и даже на полу комнаты.

Николай про себя именовал это место «музеем», иногда показывая свои находки клиентам, которые заинтересованно щупали их руками и охали от восторга, рассматривая причудливые вещи. Некогда они были самыми обыкновенными, пока не оказались на «Вятке». Территория производила с некоторыми предметами необычайные метаморфозы, превращая обыкновенное золотое кольцо в «батарейку», что могла бесконечно питать радиоприемник, а ложку – в «браслет», свойства которого теперь выясняют целые научные институты. Проводники старались подороже продать артефакты, дабы в следующий раз заказать с Большой земли на кровно заработанные деньги то, что было необходимо на «Вятке». Впрочем, в основном они, как и Волкогонов, переправляли деньги своим близким, которые уже и не надеялись, что проводники когда-нибудь вернутся домой.

На самом деле никто точно не знал, доходят ли эти деньги до адресатов, ведь единственной связью с Большой землей был поезд, перевозящий клиентов туда и обратно. Проводники, за редчайшим исключением, не могли покинуть Бекетово, хотя многие пытались, и не раз. Занимая место в плацкарте, они ожидали, когда поезд тронется в обратный путь, однако электровоз не мог сдвинуть с места состав, пока «лишний» пассажир не покидал вагон и не возвращался на станцию, после чего преспокойно отправлялся восвояси. Объяснить эту аномалию не мог никто, даже сам машинист, который чертыхался и самолично просил проводника освободить вагон, чтобы он, наконец, смог уехать из этого проклятого места. Тогда разочарованный человек вздыхал, теребя в руках ремешок своего рюкзака, с тоской и досадой смотрел в окно на станцию и выходил из вагона, пряча слезы. Он провожал взглядом отходящий от перрона состав и про себя проклинал «Вятку», не понимая, почему та не хочет его отпускать. Но изредка кому-то из твердо решивших расстаться с профессией все-таки удавалось освободиться от невидимой и необъяснимой связи с Территорией и убраться из Бекетова под мерный перестук колес. Почему «Вятка» решалась отпустить их – никто не мог даже предположить. Вероятно, она как-то по-своему проводила отбор проводников и старалась избавиться от самых, по ее мнению, слабых. Хотя существовал куда более простой способ навсегда изгнать их отсюда – например, заманить в Сухой ручей или дать пропасть в Желтом болоте.

Волкогонов подошел к столу, заваленному самыми причудливыми штуковинами Территории, и взял в руки красный шар, полыхавший внутри огнем, точно доменная печь. Его Николай нашел одним из первых, искренне считая, что этот шар не принадлежит к земным артефактам и образовался в результате той самой вспышки несколько лет назад, когда «Вятка» появилась на свет. Держать в руках эту гладкую сферу было приятно, вот только Волкогонов по своему опыту знал, что, если она будет оставаться в руках слишком долго, «держателя» настигнет слабость. Артефакт будто выпивал человеческие силы, зато отдавал нечто большее: он помогал чувствовать «Вятку» острее, словно давал проводнику фору и помогал от попадания в опасные места. По крайней мере, Николай уверял себя в этом, дотрагиваясь до шара всякий раз, когда собирался вступить на Территорию.

Отдельно от артефактов на столе лежал старый револьвер, некогда принесенный на «Вятку» одним из клиентов. О наличии у клиента оружия Николай узнал слишком поздно, когда вернуться на станцию уже не представлялось возможным. В тот момент он не стал силой отбирать револьвер у клиента, который хватался за него каждый раз, заслышав любой звук, пугавший его до глубины души. Волкогонов почему-то чувствовал, что ведомый не станет стрелять, что пистолет служит ему лишь успокоением, овеществленной мантрой. После возвращения с маршрута клиент подарил его проводнику, еще не ведая, что все, побывавшее на Территории, перестает быть тем, для чего предназначалось изначально.

Николай взвесил револьвер на ладони, проверил, заряжен ли тот, и спрятал в карман пыльника, который до сих пор не снял. Взял в руки лампу и прошел в спальню, поставил ее в изголовье кровати и сел на скрипучую сетку, которая тотчас прогнулась под его весом. Закинул ноги на кровать и улегся прямо в верхней одежде, уставившись немигающим взором в потолок, где плясали отблески огня.

В этом доме он снимал комнату, когда случилась история со вспышкой. Завидев в небе зарево, пожилая хозяйка бросилась наутек, нимало не заботясь о том, что выскочила из избы в одном халате. Волкогонов тогда только-только задремал и спросонья не понял, куда с таким диким криком помчалась женщина. Он выглянул в окно и сначала не заметил селян, в ужасе бежавших прямо по шпалам в направлении города. Зато не заметить чудовищно яркий свет было сложно даже с зажмуренными глазами. Наверняка самой здравой мыслью каждого стало нападение неприятеля, какой-нибудь из ядерных держав, что решила испепелить станцию вместе с ее жителями. Волкогонов считал точно так же, но не понимал, зачем убегать от того, что неизбежно случится, ведь при ядерном ударе зона поражения будет такой огромной, что скрыться не удастся нигде, кроме специальных убежищ на случай атомной войны. В Бекетове таковых не было, в ближайшем городе – возможно, и были, но поди еще доберись дотуда. И в этот миг подступающая паника сменилась спокойствием, смирением, безразличием.

Улицы опустели в мгновение ока, а вот вспышка не исчезала. Дома не разрушались, небесный огонь не пожирал населенный пункт, лишь брошенные во дворах собаки выли с такой неистовой силой, что становилось поистине жутко…

* * *

Несмотря на то, что уже наступила ночь, за окном неожиданно посветлело. Николай положил руку под голову и выглянул наружу, откинув старую, пожелтевшую от времени занавеску. В небе буйствовало северное сияние, невесть откуда взявшееся в этом регионе. Подобные фортели «Вятка» выкидывала с такой завидной регулярностью, что обитатели Бекетова уже привыкли к всевозможным метаморфозам. Волкогонов задул лампу и продолжил смотреть в окно, разглядывая полыхающие небеса. Сон не брал, да и как уснуть перед новой ходкой на Территорию, где ему снова придется столкнуться с неведомым и где придется приложить все усилия, чтобы не только выжить самому, но и помочь выбраться тем, кто пойдет следом за ним.

Ему казалось, что он пролежит с открытыми глазами всю ночь, однако и сам не заметил, как ближе к рассвету заснул. Как и прежде, ему снился родной город, любимая супруга, которую он не видел много лет, и яркий солнечный день. Такие светлые моменты всегда вспоминаешь, когда судьба забрасывает тебя в неприветливые и неуютные места, а подчас они сами по себе выползают из подсознания. Но вот незадача – каждый раз в сновидении он никак не мог разглядеть лицо своей жены. Оно оставалось размытым пятном и вызывало чувство тревоги. Николай силился всмотреться в пустой лик, вот только супруга отворачивалась, словно боялась его пытливого взора.

Неожиданно его вернул в реальность мягкий стук в дверь. Николай сразу не сообразил, что кто-то стучится, ведь он никого не ждал, пока не вспомнил, что сам же попросил Рябого зайти на рассвете. Он нехотя сел на кровати, растирая опухшее ото сна лицо, и рывком поднялся. Пройдя на неверных ногах до сеней, толкнул дверь и воззрился на гостя, который спросонья выглядел не лучше. Хозяин махнул ему рукой, приглашая войти, и побрел в кухню, чтобы напиться воды.

– Давно я к тебе не заходил. – Рябой тихонько переступил порог и оказался в кухне, наблюдая, как Волкогонов жадно глотает студеную воду из кружки.

– Как спалось? – поинтересовался Николай, отставляя кружку в сторону.

– Вполглаза, – поморщился Рябой, припоминая кошмар, который его настиг под утро. – Сам как?

Но Волкогонов не ответил, приглашая проводника следовать за ним в комнату, именуемую «музеем».

– Насобирал-то, ты посмотри! – восхитился Рябой, рассматривая многочисленные артефакты, вынесенные Николаем с «Вятки». – Теперь понятно, чем ты тут один занимаешься – чахнешь над своим богатством! – Рябой усмехнулся, хотя Волкогонов отлично знал, что собственный «музей» Рябого насчитывает куда большее количество экземпляров.

– Держи. – Волкогонов выудил из кармана пыльника револьвер и протянул его рукояткой вперед.

– На кой черт он мне сдался? – смутился Рябой, переводя взгляд с оружия на Николая и обратно.

– Если бы я мог объяснить, то непременно бы сделал это, – просто ответил хозяин, настойчиво протягивая револьвер гостю.

Проводник хмыкнул, взял в руки оружие, взвесил на ладони и спрятал в карман штанов.

– Если ты так говоришь, то не стоит отказываться. – Рябому стало не по себе, что товарищ дал ему огнестрельное оружие, которое побывало на Территории. Так просто подобные подарки не презентуют. Рябой вдруг дернулся, неожиданно вспомнив о чем-то важном, и выудил из своего бездонного кармана небольшой термос. – Ты знаешь, а я тоже не с пустыми руками. Помню, что кофе ты варить совсем не умеешь. Вот, возьми, на пару-тройку чашек хватит.

Николай с благодарностью взял в руки термос и посмотрел в глаза Рябого, который никогда не казался ему суровым человеком, – таким было лишь первое впечатление тех, кто впервые встречал этого проводника, а вот Волкогонов поймал себя на мысли, что без раздумий доверил бы ему свою жизнь.

– Ладно, пойду собираться. – Рябой почесал макушку, неловко пятясь к выходу. – А то, неровен час, прозеваю прибытие, – и захохотал, зная, что поезд все равно не придет, пока на станции не соберутся все проводники.

Волкогонов неловко махнул ему рукой, прощаться надолго не имело смысла – через полчаса они снова встретятся на перроне. Теперь и Николаю не мешало бы собрать вещи, со станции он намеревался идти прямо на «Вятку», чтобы лишний раз не возвращаться в дом.

Он взял в руки старый рюкзак болотного цвета, сунул в пахнущее машинным маслом нутро старый фонарь, который снабдил артефактом «батарейка», и теперь его можно было называть вечным фонарем, ибо он никогда не садился. Туда же отправились термос Рябого, пачка галет, сохранившаяся с прошлого явления поезда, несколько консервных банок с гречкой и перловкой с говядиной. Николай связал тесемки, надеясь разжиться харчами, когда поезд доставит очередной груз. Закинул рюкзак за спину, продев лямку только в правую руку, осмотрелся напоследок, окидывая опостылевшую комнату взглядом, и решительно покинул избу.

Рябой уже спешил впереди, направляясь к станции, Волкогонов разглядел еще двоих, идущих туда же. В здании вокзала оказалось пусто, все торчали на перроне, понимая или, скорее, предчувствуя, что поезд появится с минуты на минуту. И тот не заставил себя долго ждать: возник вдалеке меж деревьев, по пологой дуге повторяя изгиб железнодорожного полотна и оглашая местность веселым гудком. Электровоз был старым и использовался исключительно на этом маршруте, так как тоже стал частью «Вятки» и двигался по путям поистине мистическим образом, без подачи электричества. Состав начал замедляться, чтобы пристать единственным пассажирским вагоном прямо к перрону и не проехать мимо.

Лица проводников смягчились в предвкушении встречи со старым пройдохой машинистом, который неплохо зарабатывал, перевозя клиентов и увозя с Территории ценные артефакты. Правда, его работе тоже никто не завидовал. Иной раз дорога до Бекетова занимала всего сутки, а иногда поезд ехал две недели – все зависело от настроения «Вятки», а не от скорости, которая никогда не менялась.

Проводники почти сразу увидели лицо машиниста Кострова, омраченное тяжелыми складками на лбу: вероятно, в пути все складывалось не так гладко, как он планировал. Василий Иванович Костров работал на железной дороге много лет, именно ему пришлось вывозить беженцев со станции Бекетово после вспышки. Он как сейчас помнил и при случае эмоционально пересказывал желающим, как однажды его состав посреди леса остановила обезумевшая толпа, которая требовала немедленно вывезти их отсюда. Уже тогда выяснилось, что количество людей, покинувших станцию, и число тех, кому повезло добраться до поезда, отличалось на порядок: остальные сгинули на новообразовавшейся Территории. С тех самых пор Василий Иванович исправно возил грузы на станцию и возвращал клиентов обратно, старясь не думать, что порой с «Вятки» возвращаться совсем некому.

В этот раз клиентов, решившихся проникнуть на Территорию, оказалось немного. Может, причиной тому стала непопулярность этой локации, проигрывавшей другим Территориям, что возникли совсем недавно, а может, сама «Вятка» больше не призывала к себе людей. Иной раз, когда казалось, что поездка вовсе сорвется и на Территорию никто ехать не планирует, неожиданно появлялись отчаянные головы, решившие во что бы то ни стало посетить опасное место, овеянное тайной и мрачными легендами, пощекотать себе нервишки или реализовать какую-то сугубо личную потребность. Тогда Костров вздыхал, молясь всем небесным заступникам, и шел к своему железному зверю, чтобы подготовить его к новому путешествию на «Вятку» по старому железнодорожному пути, который давно был закрыт в целях безопасности. Странно, но кроме как по железной дороге на Территорию попасть было нельзя. Этого не могли объяснить даже самые умные профессора Академии наук, они разводили руками или вовсе молчали, когда заходил вопрос, почему невозможно попасть на «Вятку» пешком или на велосипеде, по обычной автомобильной трассе, проходящей вблизи Бекетова. По крайней мере, до сих пор это никому не удавалось.