Ирина Енц
Время памяти. Шепот богов. Книга первая

Глава 1

Озеро было круглым, словно Великая богиня Тара, создательница и хранительница лесов, взяла и уронила свое кольцо с пальца прямо посередине леса, а потом загоревала, да заполнила его своими слезами. Может, так, а может, и не так вовсе было. Только с той поры оно так и стало называться «Плакучее». Когда-то озеро было намного больше. А теперь берега Плакучего поросли камышом и болотным кипреем, чьи ярко-пурпурные метелки, словно праздничные султанчики бенгальских огней, сверкали в плотных зарослях прибрежного ивняка. Кое-где, будто оторванные от плаща Госпожи-Лето, в спешке покидающей эти места в преддверии близких холодных осенних дождей, небольшие лоскутки ряски уже затягивали водную гладь по самой кромке берега. Солнце светило уже почти по-осеннему мягко и не назойливо, позволяя всему живому насладиться последними теплыми деньками августа. Высокие статные ели, окружившие озеро плотным кольцом, любовались своим отражением в зеркальной глади, напоминая величественных пожилых матрон, уставших после бала, и потому слегка склонивших свои головы-вершины вниз. Где-то высоко в их густых кронах суетилась мелкая живность. Белки и бурундуки делали запасы на зиму, перекликались свиристели, возились в кустарниках овсянки. На песчаном пологом берегу у самой воды бегали трясогузки, напоминая суетливых старушек в серых тусклых одежонках.

Вдоль берега шли двое: старик и мальчик. Старик нес за плечами берестяной кузов, в котором издревле в этих местах ходили по грибы-ягоды. Кузов был почти до самого верха заполнен крупной, сочной голубикой. Дед шагал довольно ходко, опираясь на большой суковатый посох. Походка старика, несмотря на возраст, была уверенной и упругой и выдавала бывалого лесного жителя, всю жизнь прожившего в этих непролазных чащах. Одет он был в обычные темно-коричневые брюки, заправленные в короткие и удобные кожаные сапожки. Поверх вылинявшей от времени и бесконечных стирок плотной полотняной рубашки, несмотря на теплую погоду, была накинута чуть вытертая по кромкам душегрейка из густого волчьего меха. На голове старенькая, полинявшая от солнца кепка неопределенного цвета. Лицо старца напоминало кору старого кедра, немало повидавшего на своем веку: загорелое, обветренное, покрытое глубокими бороздами морщин. Волосы, подстриженные аккуратным кружком, были совершенно седыми, и ни один темный волосок не нарушал этой снежной голубизны. Густая борода была подстрижена довольно коротко, что говорило о неустанной заботе о ней своего хозяина. Глаза из-под седых же бровей смотрели на мир с легким прищуром, проницательно и живо, можно сказать, с каким-то озорством, совершенно не свойственным его возрасту. Хоть он и опирался на толстую суковатую палку и слегка горбился при ходьбе, но все же из всего его облика, осанки было понятно, что он все еще весьма крепок.

Рядом с ним бодро шагал мальчик лет девяти-десяти. В руках у парнишки была довольно объемная корзина, тоже почти до самого верха наполненная сизоватой спелой ягодой. Он беспрестанно крутил своей круглой, как мячик, головой по сторонам, с любопытством и пытливостью рассматривая окружающий лес, будто видел его впервые. Его глаза такого же серого цвета, что и у старика, были широко и изумленно распахнуты, словно в постоянном ожидании какого-то чуда. Огненно-рыжие волосы тоже были подстрижены, но, увы, не лежали таким же аккуратным и ровным кружком, как у его спутника, а напротив, торчали задиристо в разные стороны кучерявыми кудельками, делая его лицо похожим на озорного лисенка, который еще не мог сравниться в плутовстве со взрослым лисом, но уже проявлял недюжинные способности к этому. Было видно, что он старался держаться осанисто и серьезно, во всем подражая старику. Правда, у него это плохо получалось. То и дело он сбивался со степенного шага, начиная двигаться то быстрыми шагами, то чуть не вприпрыжку, словно щенок сеттера, спущенный с поводка, бегал кругами вокруг деда, засыпая его бесконечными вопросами.

– Деда, а свиристель к зиме улетает на юг?

Дед с усмешкой покачал головой.

– Нет, Алекся. Свиристель не перелетная птица. Говорят, в стародавние времена Велес, бог всех живущих на земле тварей, поручил свиристели охранять всех птиц, обитающих в лесу. Поэтому она и не улетает в дальние страны, а кочует здесь, на родине. А за это он наградил птичку чарующим голосом свирели. Послушай, как она поет… – Старик на мгновение остановился, замолчал и поднял вверх узловатый палец. И тут же из густой еловой кроны раздалось радостное «свирь-рь-рь». Удовлетворенно кивнув головой, он отправился дальше.

Но Алексе этого было мало, он опять принялся задавать вопросы. Почему трясогузка всегда трясет своим хвостом? И почему медведь залегает на зиму в берлогу? Отчего волки воют на луну? И еще много всего прочего такого же, невозможно интересного и странного. Дед безо всякого раздражения, спокойно и обстоятельно отвечал на все его «почему» и «отчего», с легкой ласковой усмешкой поглядывая на внука из-под лохматых бровей. Вскоре они вышли к небольшой прогалине на берегу озера, от которой вела едва заметная тропка вглубь леса. Трава на ней была только едва примята, что говорило о том, что люди по ней ходили нечасто, да и звери по ней редко пробегали. Старик тяжело снял с плеч кузов с ягодой и поставил его на землю. Тяжело опираясь о клюку, присел на большой серый валун, нагретый за день солнцем и лежавший на плотном песке, словно специально поставленный для подобной надобности.

– Передохнем здесь чуток, да дальше двинемся. У меня-то ноги, чай, уже не такие быстрые да сильные, как у тебя. – Он с облегчением выдохнул, с удовольствием подставляя лицо солнечным лучам.

Мальчонка, тут же воспользовавшись привалом, поставил корзинку с ягодой рядом с дедовским кузовом, быстро снял потрепанные обутки, засучил штанины брючат до самых колен и ринулся к воде. Пошлепав немного босыми ногами по мелководью, обратился к деду:

– Дедуль… Вода теплая-претеплая… Можно я искупаюсь, а? Я быстренько… Можно, а…?

Дед сурово глянул на внука.

– Сколь тебе говорено, Алекся!! Нельзя в этом озере купаться!!! Глянь, тут даже утки гнезда не вьют. Вот по бережку побегай, да домой пойдем. А то вон, солнце гляди, скоро уж и на закат перевалит.

Алекся понурив голову, тяжело вздохнул, но деда ослушаться не посмел. Только пробурчал себе под нос, но так, чтобы дед все же расслышал:

– Нельзя, да нельзя… А почему нельзя, никто и не говорит…

Дед сидел и слушал ворчание внука, да молча ухмылялся себе в седые усы. Мальчик еще немного пошлепал по воде, а потом полез в камыши, будто что там увидел. Буквально через считанные секунды он вылетел оттуда с перекошенным от страха лицом. Подскочив к деду, он, запыхавшись, еле выдавил из себя:

– Дедуня…!! Там…! Там…!!! – И принялся тыкать пальцем в камыши, из которых только что выскочил.

Дед взял его за худенькие плечи и тихонечко тряхнул пару раз, стараясь поймать его взгляд:

– Да ты толком говори, что там-то?! Чего случилось? Змею, что ль углядел? Сколько раз тебе говорено, под ноги гляди, а не ворон считай, коли по лесу идешь!!

Пацаненок испуганно мотал головой, глаза его от страха совсем сделались круглыми. Но тряска деда, как видно, немного помогла ему справиться с испугом. И он, наконец, прошептал страшным шепотом:

– Дедуня…! Там мертвяк…

Дед встревоженно смотрел на внука. Поняв по его всерьез перепуганному виду, что тот не врет и не пытается разыграть деда, поспешно встал, опираясь на свою клюку, и торопливо направился в сторону камышей, на которые указывал Алекся. Подойдя ближе, внимательно оглядел заросли. Ничего особенного не углядел, и уже было собрался заругаться на внука, когда в глубине зеленых зарослей увидел руку человека, всю исцарапанную, с кусочками земли, застрявшими под обломанными ногтями. Сделав несколько шагов по мелководью, осторожно раздвинул стебли клюкой. В камышах лежал человек, мужчина средних лет. А, впрочем, возраст его определить было трудно. Вся одежда цвета хаки была перемазана илом, в волосах застряли кусочки водорослей и ряски. Старик тихонько тронул тело мужчины своей клюкой и, к своему удивлению и радости, услышал слабый стон. Человек был жив.

Старик обернулся и скомандовал своему внуку, стоящему за его спиной.

– А ну, живо сюда! Помоги его вытащить! – Видя опасливое и нерешительное выражение лица мальчишки, сурово прикрикнул. – Да не мертвяк это!! Живой он!! Давай быстрее. Мне одному-то не справиться!!

Алекся маленькими шажками вышел из-за спины деда, все еще опасливо косясь на лежащего мужчину. Тот опять застонал и слабо шевельнул рукой. Пацан замер на месте с расширенными от страха глазами. Но звонкий подзатыльник деда вывел его из ступора, и он, поспешно схватив лежащего за рукав грязной куртки, потянул, что было сил, его в сторону берега. Через несколько минут вытащенный из камышей человек лежал на небольшом взгорке, поросшем густой низкой травой. Старик присел перед лежащим на колени и приложил ухо к груди мужчины. Несколько секунд прислушивался, затем поднял голову и удовлетворенно заметил:

– Точно, живой. – Потом быстро оглядел несчастного со всех сторон и даже перевернул его на живот и обратно. Осмотр его явно озадачил. Он произнес вслух, скорее отвечая на собственный незаданный вопрос, нежели обращаясь к внуку. – Никаких ран не видать. И крови нету. Только вот руки сильно оцарапаны, будто он из ямы какой выбирался, али из берлоги какой.

Он о чем-то несколько мгновений размышлял, потом, повернувшись к внуку, строго проговорил:

– Ты вот что, Алекся… Бежи быстро в деревню. Фельдшера зови, да к участковому забеги. У тебя ноги молодые, резвые, вмиг домчишь. Обскажи им, чего тут… А я с ним останусь. Нельзя его одного-то кидать. – И, видя некоторую нерешительность внука, прикрикнул. – А ну, живо давай. У него время может на часы идет!! – И добавил чуть тише, как бы для себя. – А может и на минуты…

Мальчишка несколько секунд еще постоял, пялясь расширенными от страха глазами на лежащего мужчину, а потом развернулся и дунул по едва заметной тропинке, ведущей от озера, только ветки на кустах качнулись. Старик несколько мгновений смотрел вслед убегающему внуку и только сокрушенно качал головой, будто отвечая каким-то своим мыслям, никак не связанным с их необычной и страшной находкой. Потом, опираясь на свою клюку, поднялся и заспешил к озеру. Вытащив из кармана скомканную тряпицу, служившую ему, по всей вероятности, носовым платком (впрочем, довольно чистую, как и вся его одежда), намочил его в воде и заспешил обратно к лежащему на траве мужчине. Опять присев перед ним на колени, стал осторожно протирать ему лицо, очищая от грязи.

Внезапно человек застонал и открыл глаза. Взгляд его не блуждал и был совсем осмысленным. По крайней мере, так сначала показалось деду. Мужчина смотрел вверх над собой, прямо в небо, удивленным и каким-то растерянным взглядом, словно не ожидал увидеть над собой этот ярко-синий прозрачный купол, так похожий по цвету на его глаза. В первые мгновения он не замечал рядом с собой старика. А тот принялся слегка похлопывать очнувшегося человека по щекам. Когда мужчина скосил на него взгляд, дед спросил с облегчением и скрытым беспокойством:

– Живой? Мил человек, ты кто такой? Чего с тобой стряслось-то? Ты это…, потерпи малехо, сейчас внучек помощь приведет. Где болит-то? Может, воды хочешь? Так у меня с собой фляжка есть. – Старик стал торопливо отстегивать от брючного ремня старую солдатскую фляжку, упрятанную в брезентовый потертый чехол.

Мужчина смотрел с удивлением на Авдея, будто и вовсе не ожидал здесь увидеть никого живого, а затем едва слышно проговорил:

– Где я? Кто ты такой? Как я здесь…? – Голос был хриплый, похожий на треск ломаемых сучьев в лесу.

Старик наконец отцепил фляжку, открутил колпачок и, одной рукой помогая человеку приподнять голову, другой поднес фляжку к потрескавшимся губам несчастного. При этом он приговаривал:

– Кто я такой? Так я Авдей, дед Авдей. Меня тут кажный знает. А место это обычное, место называется озеро Плакучее. А ты-то, милок, кто такой будешь? Откель тебя занесло-то сюда? Ты ведь, паря, не местный. У нас таковских тут нету.

Мужчина, жадно пивший воду из фляжки деда, поперхнулся слишком большим глотком и надсадно закашлялся. Дед хотел постучать его по спине, но потом, будто чего-то испугался. А ну, как помрет, неровен час, а потом скажут, что, дескать, он, Авдей, его и догробил. Вон он, лежит едва живой, не понять откуда свалился, и непонять чего с ним стряслось. Мужчина с трудом отдышался и попробовал сесть. Это простое движение далось ему не без труда. Старик с готовностью поддержал его, не дал упасть и все продолжал выжидательно смотреть на своего найденыша. Было видно, что все движения и даже слова давались тому с большим трудом. Он смотрел на старика, и в глубине его глаз рождалась какая-то мука. Он покачал головой, сморщился, как от сильной боли, и проговорил еще тише, чем в прошлый раз, сильно при этом заикаясь:

– Я… не помню я… Ничего не помню…

Авдей недоверчиво глянул на мужчину. Как это? Живой человек, да ничего не помнит? Разве ж такое может быть? Ведь уже не малый ребенок. Что не ребенок-то – это ясно. Только вот определить его возраст не было никакой возможности. Он весь был перемазан в грязи, недельная щетина на щеках и бороде кое-где посверкивала сединой, волосы вроде как светлые, а может и нет, поди разбери, сбились в колтун и все тоже перемазанные в грязи, с запутавшимися в них кусочками водорослей. Запавшие глаза, морщины возле губ и упрямая складка между бровей. Все это подходило больше пожилому, нежели молодому мужчине. Но вот его глаза… Такие глаза не могли принадлежать взрослому, прожившему уже половину жизни, человеку. По-детски наивные, ясные и недоуменные. Словно человек только что появился на свет, причем, сам он никак не мог понять, что это за свет такой.

Старик жил на этом свете уже долго, пожалуй, даже слишком долго. И повидал он на своем веку немало. Такого, что ему пришлось пережить на своем веку, многие и за пять жизней не проживали. Поэтому с какими-либо выводами насчет возраста потерпевшего старик решил воздержаться. Он только спросил, с нескрываемым удивлением:

– Откель же ты, мил человек, тут, на озере-то взялся? Может, заблукал? И что же с тобой приключилось-то? Неужто вовсе ничего не помнишь? Может, на каких лихих людей нарвался? – И тут же ответил, будто сам себе. – Хотя у нас тут тихо, не озоруют. Это туда, ближе к Сортавале, там-то всяких полно. Даже и беглые бывает появляются. А у нас тут им чего делать, беглым-то? Две деревни на сто верст. – Он махнул рукой и снова уставился на мужчину.

В глазах незнакомца читались напряжение и мука. Чувствовалось, что он изо всех сил напрягал память, но это не приносило никаких результатов. Едва шевеля потрескавшимися и обветренными губами, он прошептал, едва слышно:

– Не помню… Ничего не помню… Только тьма, вспышка, а потом … потом яркий голубой свет… Нет… Не помню… – И он опять упал на траву и закрыл глаза.

Дед Авдей засуетился испуганно вокруг него.

– Слышь, мил человек, ты не вздумай помереть… Погодь… Сейчас Алекся помощь приведет…

Но человек его не слышал. Он потерял сознание. Старик опять начал хлопать его по щекам, без конца повторяя:

– Ах, ты, Господи… Беда какая… Что ж мне с тобой делать-то!!

Потом, склонившись над лежащим, опять приложил ухо к его груди. И успокоенно выдохнул. Вроде, живой. Сердце бьется ровно, только слабо. Видать, с голоду или от усталости в обморок-то. Вон какой тощий, кожа да кости одни. И Авдей принялся размышлять, откуда этот пришлый мог тут появиться. Вариантов у дедка было несколько. Было понятно, что не бандит. И одежда у него крепкая, такую еще геологи носят. И тут деда осенило. Так может он с той самой экспедиции, что несколько месяцев назад пропала в лесу? Правда, это произошло не здесь, а верст, однако с полста отсюда. Но поисковые бригады и тут работали. И даже с деревни добровольцев искали. Только вот никого не нашли. Словно все целиком утопли в болоте. Этого-то добра, в смысле топей, у них в этих краях сколько хочешь. Если мест не знаешь, не мудрено и утопнуть, да и заблудиться можно легко. Почитай до самой границы одни леса стоят, да озера. Только кое-где встречаются заимки, да хутора.

Так и не придя ни к какому конкретному выводу, дед еще повздыхал маленько, да и пошел собирать хворост для костра. Помощь-то неизвестно когда придет, а у этого вон вся одежда мокрая. А с костерком оно сподручнее. И воду вскипятить можно. Правда, котелка нет. Так это не беда. Вон, березы белыми стволами светятся. С бересты можно что угодно соорудить.

Прошло не меньше двух часов, солнце стало стремительно падать к закату, почти скрывшись за макушками елей, когда старик услышал в вечернем прозрачном, чуть разреженном воздухе стрекот приближающегося мотоцикла. За это время вытащенный на берег человек несколько раз приходил в сознание, а затем опять отключался. Дед с беспокойством сновал вокруг него, с какой-то отчаянной неизбежностью понимая, что, собственно, от его суеты уже ничего не зависит. Пытался напоить несчастного отваром, затолкать ему в рот несколько растолченных ягод голубики, но все было напрасно. Мужчина не мог ничего проглотить. Ягода вываливалась обратно из его рта, теплый травяной отвар он глотал неохотно, и большинство ароматной целебной жидкости тоже выливалось обратно. Но Авдей не оставлял своих попыток, сокрушенно качая головой и тяжело вздыхая. И все продолжал с завидным терпением уговаривать того:

– Эх, паря… Так тебе нипочем не выжить… Хоть бы проглотил чего… Эх… Тебе бы сейчас бульону куриного, конечно, только где его здесь взять-то!! Вот потерпи, Алекся помощь приведет, а в деревне тебя уже и дохтур осмотрит, и бульону приготовят. Только ты дотерпи, не помирай… Слышь, чего говорю-то? Не помирай…

Он еще пытался о чем-то с ним разговаривать, но, судя по всему, тот его не слышал. А если и слышал, то никак не реагировал на слова деда. Поэтому, когда раздался звук подъезжающей техники, старик страшно обрадовался. Не то чтобы он сильно надеялся на современную медицину, но все же для мужчины это был какой-никакой шанс, чтобы выжить. Звук мотора скоро заглох. Ага… Это они на поляне остановились. К самому-то озеру даже на мотоцикле было не проехать. Везде буреломы, да моховые ямы. Неопытный человек их сразу-то даже не углядит. В них легко было провалиться, да кости переломать. А это в лесу – считай, что неминуемая смерть. Озеро само себя хоронило от посягательств людей, словно запорными стенами себя огородило, защищаясь от вторжения человека. Да, честно сказать, человек и сам сюда не больно-то рвался. Даже уже и старики мало помнили, почему это озеро считалось запретным. Но было точно известно, что скотина сюда пастись не ходила, хоть травы по берегам стояли в рост человеческий, да и зверье это озеро обходило стороной, утки и те гнезда не вили в, казалось бы, вполне уютных камышовых зарослях. А люди, если и заходили когда сюда, норовили побыстрее отсюда унести ноги. На них наваливалась какая-то тоска смертная и темная, что жить не хотелось, а иных брал страх неведомый посередь белого дня, да такой, что человек бежал без оглядки отсюда, покуда духа хватало. Вот какое это было место. Одно слово – запретное. Только вот Авдей еще сюда наведывался изредка за ягодой. Уж больно голубика здесь была крупной, да сладкой. Такой ягоды, почитай, больше нигде и не было, хоть сто верст обойди вокруг. Но таких, как дед Авдей, на которых Плакучее никак не действовало, было мало. Вон и тропка почти уже заросла совсем и едва виднеется в густой траве. В общем, об этом озере даже слухов по деревне никаких не ходило, словно, как по негласному уговору, люди предпочитали не поминать его вовсе, будто здесь ничего и не было. Кстати, на картах этого озера почему-то не значилось. Авдей сам видел, когда у них в прошлом году здесь не то геологи, не то лесоустроители заезжали. Он их карту тогда изучил досконально. Уж больно любопытно ему было. Вскоре послышался звук шагов, а затем шуршание отодвигаемых веток, и на поляне появился мужчина в милицейской форме лет сорока пяти. Китель на его плотной, полноватой фигуре сидел, что называется, в треск. Форменная фуражка сдвинута на затылок, из-под нее выбивались редкие пеговатые волосы, слипшиеся от пота. Все его красное круглое лицо с одутловатыми щеками и носом-картошкой выражало крайнюю степень волнения. Он, словно кабан-секач, проломился сквозь заросли подлеска и остановился на самом краю поляны, проницательно оглядывая пространство вокруг, будто в ожидании появления неведомого врага. Завидев деда, живого и невредимого, сидящего на корточках рядом с лежащим мужчиной, выдохнул с явным облегчением и уже неторопливо с медвежьей грацией направился прямо к ним. Почти следом за ним из кустов показалась женщина лет тридцати, не более. Обута она была в высокие резиновые сапоги, в которые были заправлены потертые джинсы. Сверху на женщине была надета обычная мужская клетчатая рубаха. Ее стриженные до плеч темно-русые волосы были заправлены под косынку, стянутую тугим узлом на затылке. Лицо ее можно было бы назвать почти красивым, если бы не колючий неприятный взгляд, да капризный изгиб полных губ, говоривший о вздорном и, наверняка, склочном характере. Она была невысокого роста, с ладно сбитой фигурой. В руках у нее была небольшая брезентовая сумка с пришитым небрежно, чуть полинявшим от времени, красным крестом. К живописной композиции, состоящей из фигур старика, склоненного над лежащим на земле мужчиной, она подошла стремительным шагом, чуть опередив участкового. И тут же склонилась над потерпевшим, щупая пульс. Потом, озабоченно нахмурив брови, принялась его деловито ощупывать своими крепкими пальцами, проверяя, нет ли переломов. Осмотр закончила довольно быстро и озадаченно уставилась на лежащего. Дед Авдей, с повышенным вниманием наблюдавший за процессом, с некоторым благоговением выдохнул: – Что скажешь, дочка? Молодая женщина чуть пожала плечами, задумчиво проговорив: – Пока ничего неясно. Видимых повреждений, кажется, нет. Но нужен более тщательный осмотр. А так он выглядит вполне живо, только видно, что сильно ослаб и истощен, возможно, несколько дней ничего не ел. – И она принялась копаться в своей сумке, извлекая оттуда шприц в металлической коробочке и какие-то ампулы. Воспользовавшись образовавшейся паузой, участковый подошел поближе к деду и шепотом спросил: – Ну, рассказывай, старче, где ты его откопал-то? – Судя по его тихому голосу, фельдшера он слегка, не то чтобы побаивался, но немного опасался. Что было как-то уж очень удивительно для его должности и комплекции. Авдей, кряхтя, с трудом поднялся с колен и, отойдя в сторону, уселся на камень. Чувствовалось, что вся предшествующая появлению подмоги суета вокруг раненого его слегка утомила. Все-таки годы брали свое. Он хмуро поглядел на участкового и с досадой в голосе проговорил: – Я его не откапывал… Вон, в тех камышах его Алекся углядел. Когда я понял, что он живой, мы его оттуда вытащили, и я внука сразу в деревню за вами отправил. Потом ему маленько лицо обтер, а то весь в грязи был. Да воды дал выпить, когда в себя пришел. – Дед замолчал, но, видя, что участковый все еще смотрит на него с ожиданием, с легким ворчанием, закончил. – Ну и чего ты на меня, Егорыч, уставился? Я более ничего не знаю, хоть смотри, хоть не смотри. Участковый Василий Егорович с притворным испугом замахал на деда руками: – Что ты, Авдей Силуянович! Просто думаю, может он, когда очнулся, сказать чего тебе успел. Кто он, откуда, да как здесь очутился. А может, и что с ним такое приключилось. – И, будто оправдываясь, добавил. – Ты же знаешь, любое его слово может оказаться важным в расследовании. – Последнее слово он произнес как-то по-особенному вкусно. Чувствовалось, что не больно-то и много здесь чего интересного происходило, не считая потравы огородов сельчан чужим скотом, да пьяного мордобоя, честно говоря, не такого уж и частого по нынешним временам. И поэтому такое событие, как обнаружение в кустах полумертвого человека, будоражило кровь служивому, навевая ему мысли о героических буднях скромного участкового и отчет перед начальством о раскрытии настоящего ПРЕСТУПЛЕНИЯ. Поэтому он смотрел на деда с ожиданием и надеждой. Авдей тяжело вздохнул и сокрушенно проговорил: – Я его расспросить-то пытался, Егорыч. Только он ничего не помнит, сердешный. Может вот Наталья его маленько подлечит, он тогда чего и скажет. Прольет, так сказать, свет на произошедшее с ним. – Дед хорошо понимал чаянья участкового и искренне сожалел, что ничем не может тому помочь. Участковый тяжело вздохнул, предвидя головную боль от предстоящей проблемы в виде найденыша. Бочком подошел к хлопотавшей над мужчиной Наталье и с почтением спросил: – Ну что скажешь, Наталья Андреевна? Фельдшер, озабоченно глядя на лежащего человека, как-то неопределенно пожала плечами: – А что я тебе здесь скажу, Василий Егорович? В деревню его надо везти, в фельдшерский пункт. Там видно будет. – Потом, быстро собрав все инструменты и пузырьки в свою сумку, поднялась с колен и строго проговорила. – Ну что, давайте, взяли с двух сторон, да понесли, а то вон, уже темнеть скоро начнет. Участковый, соглашаясь, кивнул головой, подошел к человеку, присел к нему спиной на корточки и обратился к деду: – Слышь, Авдей Силуянович, подсоби-ка мне его на спину забросить. Старик с готовностью бросился на помощь участковому. Тот, крепко взяв пострадавшего за руки, взвалил его себе на спину. Потом, крякнув, поднялся и споро зашагал обратно по тропинке туда, где оставил мотоцикл. Все остальные гуськом потянулись следом. Раздался треск заводимого мотора, а затем шум стал быстро удаляться. И над озером опять наступила тишина. Лучи заходящего солнца розовыми бликами рассыпались по зеркальной поверхности озера. И вдруг, нарушая эту гладь, где-то метрах в десяти от берега, озеро вдруг забурлило, словно вода в кастрюле, и из его глубины на поверхность вместе с воздушными пузырями выбросило какой-то небольшой предмет, похожий не то на деревянный сундучок, не то на небольшой чемоданчик. Он закачался на воде, которая сразу успокоилась, словно ей только и надо было для этого избавиться от чуждого ее природе предмета. И через несколько минут поверхность озера вновь стала гладкой и невозмутимо спокойной.

Глава 2

Когда участковый наконец привел свой драндулет в деревню, возле фельдшерского пункта их уже ждало чуть ли не половина деревни. А деревня была по меркам здешней глухомани вполне себе большая. Помимо фельдшерского пункта, здесь была средняя школа, два магазина и леспромхоз с лесопильным цехом, в котором работала большая часть населения деревни. Кстати, деревню сами местные, особенно молодежь, гордо именовали «поселком городского типа». Хотя от «типа» здесь только и было, что одно единственное каменное здание, которое раньше, до войны, принадлежало богатому финскому купцу, а сейчас там располагался сельский совет. С торца этого шедевра шведско-финской архитектуры располагался фельдшерский пункт. Именно здесь сейчас собралось, благодаря неугомонному Алексе, которого участковый дядя Вася не захотел брать с собой обратно на озеро, большое шумное «общество», громко обсуждавшее на разные лады находку старика Авдея.

Участковый остановил мотоцикл рядом с закрытыми дверями местного «медицинского центра». И к ним сразу кинулись со всех сторон любопытствующие. В первых рядах подбежал внук Авдея с горящими глазами, засыпая деда вопросами. Народ от него тоже не отставал. И из толпы слышалось: «Егорыч, кто ж это такой?», «А он живой, али как?». С сочувствием, перемешанным с любопытством, вздыхали бабы: «Ой, глядите… Худой-то какой!» Участковый, надо отдать ему должное, быстро навел порядок. Довольно зычным голосом прокричал:

– А ну, граждане, расступитесь! Дайте пройти. – Потом, вроде как вспомнив что-то, кинул в толпу новый клич. – Может, кто видел его раньше?

Народ притих, с удвоенным вниманием вглядываясь в бледное, до синевы, обросшее щетиной лицо мужчины, сидевшего в люльке старенького «ижа». Поглядел, поглядел, а потом закачал отрицательно головами. Кое-где звучали реплики: «Нет… Не наш это… не знаем…» Одна шустрая бабенка, худая, как телушка с недокорма после голодной зимы, работающая кладовщицей в леспромхозе, выдвинула фантастическую гипотезу:

– А не кум ли он Алевтины, которая поварихой у нас в бригаде работает? У нее вроде кум из Сортавалы был, все в такой одеже ходил, как сюда приезжал.

В ответ на нее зашикало несколько голосов:

– Чего сочиняешь-то, трещотка! Кум Алевтины уже в летах, а этот-то молодой совсем.

Полемика перекинулась, словно разгорающийся лесной пожар, в народные массы. Предположения в определении возраста дедова найденыша колебались от двадцати пяти до сорока лет. И длился бы этот базар-вокзал еще неизвестное количество времени, если бы фельдшер не взяла управление этой непростой ситуацией в свои крепкие женские руки. Она гаркнула, перекрывая гул голосов звонким голосом, сделавшим честь любому командиру кавалерийского полка:

– А ну цыть, горластые!! Не видите, человеку плохо. – Потом обвела взглядом первые ряды любопытствующих и ткнула пальцем в двух крепеньких мужиков. – Ты и ты… Живо взяли его и внутрь понесли!

А сама, даже не обернувшись, чтобы проверить, подчинились ли мужики ее указаниям, достала ключи и принялась торопливо открывать двери. У мужиков даже мысли не возникло ослушаться грозную фельдшерицу. Безропотно схватив потерпевшего, они торопливо понесли его внутрь. Двери фельдшерского пункта закрылись буквально перед носом у народа, желающего поглядеть, что же будет происходить внутри. Участковый поставил точку в этом стихийном митинге, пригрозив, что если народ не разойдется, то он будет штрафовать всех подряд. Это подействовало, и толпа стала неохотно, с недовольным урчанием, словно уползающие за горизонт грозовые тучи, рассасываться. Вскоре возле серого каменного здания остались только сам участковый да дед Авдей с внучком. Старик, немного потоптавшись на месте, тоже собрался идти восвояси, но Василий Егорович попросил его еще немного задержаться, чтобы подписать протокол происшествия. Алексей наотрез отказывался уходить один, не соглашаясь «ни за какие коврижки бросать на произвол судьбы старенького дедулю одного», хотя ничего интересного, вроде бы, больше и не предвиделось. Наконец, бумага была составлена тут же на крыльце медпункта, и Авдей, поставив внизу замысловатую закорючку, наконец, вместе с внуком и коробом с голубикой отбыл домой.

Василий Егорович еще постоял немного на крыльце, вытирая вспотевший затылок старым, перестиранным на тысячу рядов платком, а затем, тяжело вздохнув, зашел внутрь фельдшерского пункта. Внутри уже горел свет, и Наталья хлопотала над лежащим на простой кушетке потерпевшим. Он уже пришел в сознание и теперь нервно озирался по сторонам. Участковый сгреб старенькую табуретку и уселся рядом с кушеткой. С минуту разглядывал мужчину, а потом, как совсем недавно дед Авдей, спросил:

– Ты кто ж такой будешь, мил человек? Зовут как?

Потерпевший смотрел на вопрошающего внимательно и ничего не отвечал. Василий Егорович вздохнул тяжело, в его вздохе слышалось «ох и намаемся мы с тобой». А затем задал другой вопрос, более подходящий для представителя власти.

– Документы какие есть? Может, пропуск какой или справка…? – Безнадежно тоскливым тоном продолжал он спрашивать, уже понимая, что вместо «интересного дела» приобрел головную боль.

Не получив никакого ответа, кроме отрицательного покачивания головой, он, уже не надеясь ни на что, с отчаяньем спросил:

– Ну а звать-то тебя хоть как, помнишь?

Очередное отрицательное покачивание головой, и участковый сдался. Поднявшись с табуретки, он подошел к Наталье и, уже не питая никаких особых надежд, спросил:

– Что скажешь, Наталья Андреевна?

Та пожала плечами и заговорила бесстрастным тихим голосом, словно читала лекцию:

– Человек очень истощен. Судя по всему, пробыл без пищи или с очень ограниченным ее количеством довольно длительный период времени. Организм ослаблен. Никаких других повреждений, угрожающих его здоровью, я не увидела. Видимо, в следствие какого-то сильнейшего стресса у него отказала память. Одним словом, амнезия. Как это долго продлится и вернется ли к нему память, сказать не могу.

Участковый, как он обычно это делал при сильном волнении, сдвинул фуражку на затылок и вытер ладонью лоб. Потом, часто оглядываясь на лежащего на кушетке мужчину, заговорил громким шепотом:

– И чего мне с ним делать? Я же его такого даже до райцентра не довезу. Неровен час, помрет по дороге, а мне за него отвечать.

Наталья равнодушно пожала плечами.

– Я ему вколола раствор глюкозы, чтобы поддержать организм хоть немного. Его нужно сейчас постепенно выводить из состояния голодовки. А уж потом куда-то везти. – Потом, едва сморщив свой хорошенький носик, уже совсем другим голосом проговорила. – Ему бы еще и помыться не мешало и переодеться. Его-то одежда в таком виде вообще ни на что не годна. Ну и отдых, никаких волнений. А там видно будет. Я, конечно, на сегодняшнюю ночь могу его здесь оставить, а дальше уж твое дело. Решай, куда его пристроить.

Участковый несколько раз хлопнул на фельдшера ресницами и с некоторым негодованием начал:

– Так, а куда ж я его дену-то? Не домой же мне его… Ты мою Людмилу знаешь, да и места у меня нет…

Но Наталья не дала ему закончить перечисления всех его «да куда же» и «да как же», строго проговорив:

– Я, Егорыч, работник медслужбы, а не твой зам по общим вопросам. Меня заботит только состояние здоровья больного. А этот – здоров. Все, что от меня требовалось, я сделала. А дальше, повторяю, твоя забота. – Потом, видя обиженное и растерянное лицо участкового, чуть сменила тон на более дружеский. – Ну поговори с тем же Авдеем. У него дом большой, а живут с внуком вдвоем. Поди не стеснит его этот потерпевший. Ну, ты же власть, в конце-то концов! – И закончила весьма прозаично. – Я все тебе сказала. Ты сейчас с ним останься пока. А мне домой пора. У меня хозяйство некормленое. Как управлюсь, вернусь и тебя сменю.

И она, скинув с себя белый халат, который надевала перед осмотром человека, заспешила на выход. Василий Егорович даже ничего не успел ей сказать, только и прокричал вдогонку:

– Ты там не задерживайся!!

После ухода Натальи участковый почувствовал себя немного не в своей тарелке. Найденный дедом Авдеем человек сидел на кушетке и смотрел своим пустым взглядом в одну точку. В небольшой комнатке повисла мутная тишина, в которой был слышен только шорох в углу, за старым деревянным шкафом с документами. Мышь прогрызла дырку в полу и теперь крошила на мелкие кусочки старую бумагу для своей норки. От этой тишины, неясного мышиного шуршания, а особенно от неподвижной фигуры человека с остановившимся взглядом, участковому совсем сделалось не по себе. Вытерев вспотевший затылок своим огромным носовым платком, он пробормотал что-то невнятное на тему «подышу свежим воздухом» и выскочил из комнаты фельдшерского пункта на крыльцо. Августовская тихая ночь опустилась на поселок, принося с собой влажную прохладу, от которой все – деревья, травы, черепичные и металлические крыши домов – покрылись влажными капельками росы. Кое-где во дворах лениво перебрехивались собаки, раздавались обычные, привычные для слуха ночные шорохи и звуки. И только тут, стоя на крыльце, Василий Егорович выдохнул с облегчением. Он вытащил из кармана помятую пачку папирос и дрожащей рукой, только с третьего раза прикурил. С удовольствием выпустил струю дыма и проворчал себе под нос:

– Вот же принесло на мою голову…!

Вслух он больше ничего не сказал, но мысли крутились роем у него в голове. Чего переполошился? Ну подумаешь, мужик память потерял, в жизни еще и не такое случается. Да и мужик, как мужик. На бандита какого и не похож вовсе. И одежда на нем, несмотря на то что грязная, все же добротная. Егорыч видел такие костюмы в Сортавале в охотничьем магазине. И стоили они немалых денег. Значит, не забулдыга какой, не алкаш. Сделал он дедуктивный вывод. Да и интуиция человека, всю жизнь прожившего посреди этих бескрайних лесов и озер и повидавшего на своем веку много чего всякого-разного, подсказывала ему, что человек нормальный, просто попавший в какую-то беду. А вот поди ж ты! Сердце вон как бьется, словно избежал какой-то жути! И вся атмосфера вокруг этого найденыша была буквально наполнена какой-то тайной и опасностью. С чего бы это?

Разум участкового все эти мысли перемалывал, как хорошие жернова перемалывают зерно на мельнице, а потом, стараясь себя успокоить, делал «логические выводы». А душа все равно, отчего-то, трепетала и замирала, словно в ожидании чего-то неведомого и страшного. Тьфу, ты!! Напасть какая!! Сейчас Наталья вернется, и он пойдет домой. Людмила, жена его, нальет полную миску наваристых щей с солидным куском вареного мяса, да и стопочку, поди, подаст. И все встанет на свои места. А завтра сведет он его к Авдею. Старик его нашел, вот пускай с ним сам и разбирается! Василий Егорович тяжело вздохнул и даже слегка поморщился. Недостойные мысли для участкового. Негоже так-то… Душа-душой, а про обязанности забывать не следует. Он здесь, в этом поселке, можно сказать, единственная власть, не считая председателя сельсовета. А того и вправду можно было не считать. И за что только этакого трутня держат при должности? Мысли участкового, незаметно для него самого, потекли в другое русло, и он так увлекся этими своими раздумьями, что даже не заметил, как вернулась Наталья.

Увидев «единственного представителя власти», сидящего на крыльце, она сильно удивилась.

– Ты чего, Егорыч, здесь сидишь? Почему потерпевшего одного оставил? Мало ли что там с ним…

Василий Егорович смутился под пристальным взглядом фельдшерицы. И, конечно, признаться ей, что ему стало очень неуютно рядом с найденышем в одной комнате (если не сказать, страшно), он не стал. Сурово нахмурился и пробурчал в ответ на упрек женщины:

– И ничего я не оставил. Вот, – он ткнул чуть не под нос Натальи уже давно потухший окурок папиросы, который, по неведомой ему самому причине, до сих пор крутил в пальцах. – Покурить вышел. Что мне теперь…?? – Уточнять он не стал, что «ему теперь» что?

А про себя подумал, что, конечно, Наталья-то фельдшер от Бога. Хоть аппендицит вырезать, хоть роды принять, а хоть бы и зуб выдернуть. Ей бы в какой аспирантуре учиться, а она, как приехала сюда к ним лет восемь тому, так и осталась. Нет, конечно, их поселку, можно сказать, с Натальей-то повезло, тут ничего не скажешь. Только вот характер она имела вздорный и стервозный. Может, потому до сих пор была и не замужем. Участковый хмуро глянул на фельдшера, как будто опасался, что она сможет прочесть его не очень приятные мысли насчет нее. Наталья ответила ему такой же хмурой усмешкой, будто и вправду поняла, о чем он думает, и, покачав головой, словно говоря «бывают же такие…», вошла внутрь. Василий Егорович едва успел ей прокричать вслед:

– Андреевна, так я пошел что ли…?

В ответ уже из-за закрытой двери раздалось насмешливое:

– Да иди уже…

Участковый с облегчением выдохнул и поспешно пошел по улице к дому, тихо ворча себе под нос:

– Вот же, баба-стерва… Как водой холодной окатила…

И вскоре его уже поглотила ночная тишина, и только лай собак из-за забора обозначал направление его движения.

Наталья зашла внутрь и внимательно осмотрела сидящего на кушетке мужчину. Он по-прежнему сидел неподвижно, в точно такой же позе, в которой она его и оставила перед своим уходом, и все так же смотрел пустым взглядом в одну точку. Сокрушенно покачав головой, она принялась доставать из простой полотняной сумки поллитровую банку, закутанную в простое вафельное полотенце, и старенький трехлитровый термос со сладким чаем, заваренным на травах с медом по рецепту все того же деда Авдея. Раскутав банку, подошла к кушетке, присела рядом на табуретке и принялась кормить его с ложечки, словно малого ребенка, теплым бульоном. Сначала получалось плохо, он трудно сглатывал бульон, давился и потом начинал судорожно кашлять. Но женщина продолжала с упорством, приговаривая ласковые слова, кормить потерпевшего. Наконец, с горем пополам, ей удалось ему влить граммов двести пятьдесят вкусной и питательной жидкости. Деловито вытерев рот ему все тем же вафельным полотенцем, в которое была завернута банка, она налила в старую фаянсовую кружку с красненьким ободком по краям немного чая. Тут же аромат летней травы, смешанный с медовым духом, заполнил всю комнату, перебивая навязчивый запах хлорки и каких-то лекарств. С чаем дело пошло уже легче. Потерпевший сам взял кружку дрожащими руками и стал осторожно прихлебывать горячий чай, с каким-то недоумением поглядывая на фельдшера поверх края кружки. Казалось, он никак не может понять, откуда здесь взялась эта женщина. В его глазах попеременно мелькали то испуг, то недоумение, то какая-то небывалая тоска. Словно в его голове всплывали разрозненные куски памяти, похожие на осколки зеркала. И ему никак не удавалось совместить их, сложить в одну цельную картину.

Дождавшись, когда он выпьет всю кружку, Наталья стянула с него мокрые сапоги, помогла снять грязную одежду и заботливо уложила на кушетку, прикрыв старым клетчатым пледом. Тихо при этом проговорив:

– А теперь тебе надо поспать. Завтра проснешься отдохнувшим, и, возможно, что-то изменится, и ты все вспомнишь.

При этих ее, казалось бы, совершенно безобидных и даже участливых словах, мужчина шарахнулся от фельдшера, словно это была гремучая змея. А в его синих, почти черных глазах (таким огромным сделался его зрачок) заплескался неподдельный страх. Наталье сразу же пришло в голову, что он просто боится вспоминать! Ему пришлось увидеть или пережить что-то столь ужасное, что его психика просто не выдержала и отключила мозг, чтобы разум не повредился окончательно. Она сделала несколько осторожных шагов назад, вытянув вперед руки в примирительном жесте, и заговорила тихо и ласково, как с малым больным ребенком:

– Тихо, тихо… Отдыхай… Утро вечера мудренее.

Взгляд мужчины расслабился, веки стали отяжелевать, и вскоре он уже спал. Только руки у него беспокойно вздрагивали во сне поверх старенького пледа. Наталья усмехнулась. Молодец дед Авдей, правильную травку заварил, пострадавшего сразу в сон потянуло. Нужно будет потом спросить у него, как она называется, эта травка. Но тут же какая-то неприятная мысль пришла ей в голову, и она нахмурилась. Никаких травок!! Это все бредни и шарлатанство!! Она знает, что есть официальная наука, и она не станет потакать всякому мракобесию, что и так процветает по местным деревням. Еще не хватает ей, квалифицированному медику, подключаться к этой вакханалии темных неграмотных людей, дурящим своим, так называемым «лекарским искусством» людям голову! По неизвестной причине она разозлилась. И вместо того, чтобы идти спать, накинув старенькую шаль, вышла на крыльцо.

Постояв некоторое время в темноте и прислушиваясь к ночным звукам, она наконец поняла причину своего настроения. Конечно! Это из-за несносной, так называемой «травницы» Верки, которая не так давно, всего-то года как три тому назад, свалилась словно с неба в их поселок, да так и поселилась здесь в избе на краю деревни. Люди говорили, что там испокон веку жила семья этой самой Верки. Что и мать ее, и бабка, и даже прабабка – все были травницами и лечили людей и скот, и даже диких зверей, якобы, приходивших к избе из леса, когда нуждались в помощи. Что за дичь!! Ну понятно, во времена этой самой прабабки люди в своем большинстве были темны и неграмотны. Куда таким податься? Конечно, только к знахарке. А сейчас-то чего? Когда корабли летают в космос, когда наука семимильными шагами идет вперед, люди научились раскладывать вещество на мельчайшие части, расщепляя атом и поворачивать реки вспять! А тут – какие-то древние заговоры-наговоры! Бред, бред…

Наталья сердито передернула плечами. Постояла еще некоторое время на крыльце, выравнивая дыхание, и пошла обратно в фельдшерский пункт. Она, Наталья, не поддастся общему сумасшествию, она твердо знает, что на самом деле может быть, а чего быть ни при каких обстоятельствах не может. Ну травы – еще куда ни шло, но всякие там заговоры – это несусветная глупость малограмотных людей. И никто не сможет переубедить ее в обратном!

Глава 3

Дед Авдей плохо спал ночью. Все ворочался, не мог найти себе место, хоть и на родной своей кровати. Последнее время сон у него был чуткий, поверхностный, похожий на испуганного зайца. От любого дуновения, от любого шороха просыпался. По чести сказать, как года за восьмой десяток перевалили, сон все чаще становился легким и неустойчивым. И бессонница стала частой гостьей у него в горнице. А нынешней ночью вовсе беда. Уже далеко за полночь не выдержал, встал, заварил себе чаю из мяты, со смородишным листом и медом. Не помогло. Вышел на крыльцо, накинув фуфайку. От леса несло сыростью и близкой осенью. Зато звезды повысыпали, будто какие драгоценные каменья щедрыми горстями раскидал Месяц Зарев. Это сейчас его августом кличут, от римлян повадку взяли. А раньше наши пращуры все брали от природы. И звался он не зря «заревом». Таких алых зарниц, полыхающих на закате и на восходе светила, словно пламень, во весь год не увидишь. Опять же, воробьиные грозы, бесшумные, и оттого вдвойне страшные, только в августе и бывают. Постоял Авдей на крыльце, любуясь звездным небом, покряхтел, думая о былом, да пошел обратно в избу. Опять улегся на свою кровать и заворочался, словно медведь в берлоге. Стал мысли в голове перебирать, словно иная красавица драгоценности в своей шкатулке. Какая из них ему покоя не дает, какая тревожит? И нашел-таки!!! Сегодняшний найденыш!! Казалось бы, какое ему дело? Ну нашелся человек с потерянной памятью, так живой ведь! Но мысль о нем не давала Авдею покоя. А, скорее всего, не только о нем. Озеро Плакучее… Вот основная заноза. Много тайн оно скрывает. Старики баяли, что под озером этим тайные ходы прокопаны, от древних людей оставшиеся. И то сказать, сама земля, на которой они жили, вся соткана из тайн и загадок. Осколки загадочной Гипербореи. Здесь вся почва пропитана магией жизни. Взять хоть каменные лабиринты. Не каждый мог пройти их от начала и до конца. Иные даже ориентацию в пространстве после них теряли, и потом еще долго могли блукать по лесу, не видя выхода. А однажды, Авдей сам это испытал, у него после такого лабиринта восток с западом местами поменялись. Ох и струхнул он тогда!! Не чаял, как домой оттуда добрался. А ведь он вырос в этих лесах, каждую кочку, каждый пенек знал на сто верст в округе. Но эта магия не каждому доступна, мало кто из живущих теперь на этой земле чувствовал ее. Не каждому было дано ощутить движение токов этой земли, вобрать в себя и насытиться до самого края ее волшебством.

И вот, пожалуйста, как доказательство магических свойств этих мест – новая загадка с этим найденышем. Эх… Кабы ему память вернуть, да расспросить как следует, что с ним приключилось. Дед еще немного повздыхал, поворочался на своей кровати, и не заметил, как уснул. А за окошком уже серел восток, и ночь, торопливо стала складывать в свою шкатулку остатки бледнеющих звезд, чтобы убраться за западный горизонт, уступая место алой заре, предвещающей восходящее дневное светило.

Деда Авдея разбудил стук в окошко. Он заполошно стал выбираться из одеяла, одновременно пытаясь попасть босыми ногами в свои чуни. При этом он ворчал, как, впрочем, всегда это делал с утра пораньше.

– Кого еще там принесло ни свет ни заря? Ходют и ходют… – Он наконец поборол одеяло и зашаркал к дверям, не переставая ворчать.

Внук Алекся заворочался на своей кровати, что-то бормоча во сне. Хорошо молодым! Сон крепок. Вон, его и из пушки не разбудишь! В дверь тарабанят, а он и ухом не ведет! Набегался за день, постреленок, умаялся. Авдей наконец добрался до двери и откинул щеколду. На пороге стоял участковый и с виноватым видом переминался с ноги на ногу. Услышав, как открывается дверь, вытянулся в струнку, словно перед вышестоящим начальством, и гаркнул по-молодецки:

– Здорово, дед Авдей!!!

Старик замахал на него руками.

– Чего орешь, как укушенный?! Внука разбудишь! – Прикрыл за собой дверь в сени и проговорил ворчливым голосом. – Чего стряслось-то, что в такую рань принесло?

Участковый, смущаясь, переминался с ноги на ногу и, заискивающе глядя на деда, проговорил:

– Слышь, Авдей, помощь твоя нужна. Ну с найденышем этим, которого ты на Плакучем обнаружил…

Авдей слегка напрягся и настороженно спросил:

– А чего с ним…?

Участковый сдвинул фуражку на затылок, достал из кармана пачку с папиросами, протянул деду. Тот отмахнулся, мол, не курю. Василий Егорович достал молча папироску, помял ее между пальцев, прикурил и присел на крыльцо. Старик, поправив фуфайку на плечах, зябко ежась от утренней прохлады, присел рядом и уставился на участкового в ожидании объяснений. Тот сделал глубокую затяжку, закашлялся, утер выступившие от едкого дыма табака слезы и виноватым голосом заговорил:

– Понимаешь, Андреевна говорит, что пока он маленько не оклемается, везти его в район опасно. Я уже с утра с дежурным поговорил. Правда, связь совсем плохая. Не уверен, что он меня до конца понял. Но обещал по начальству передать мою информацию. В общем, пока то да се, куда его, бедолагу, девать? Не в фельдшерском же пункте держать его, в самом-то деле. Да и Наталья говорит, не положено. Так вот я и подумал. Живете вы с внучком одни, дом большой, да и в травках ты разбираешься, может, подлечишь бедолагу, и вообще… – Проговорил он загадочно. А потом, как в прорубь с головой. – Так я подумал, может, возьмешь его на постой, а? Ему ведь и помыться надо, да и отдохнуть. А у тебя здесь места навалом. А я попрошу у председателя сельсовета какое пособие тебе выделить. Ну, не в смысле денег, а так, продукты там какие, или дров там бесплатно подкинуть. Ну, что-нибудь в этом роде. Возьми на постой своего найденыша, а? А то я совсем сна из-за него лишился. Ведь, поди, тоже человек… – Закончил он совсем уж неожиданно.

К радости и легкому удивлению участкового, дед его не послал сразу по матери, а призадумался. Посидел минуток пять в раздумьях, а потом, взял, да и согласился, чем привел участкового в неописуемый восторг.

– Ладно… Возьму… Мне и самому интересно, кто, да откуда. И помощи от сельсовета не надо никакой. Поди еще могу прокормиться сам. Да и пособие на Алексю получаю, еще пенсия какая-никакая есть, да и подрабатываю еще, сам знаешь. В общем, хватит прокормиться. А то с нашим председателем только свяжись, греха не оберешься потом! Или бумажками своими завалит, или вопросами замучает. Так что, веди своего найденыша.

Василий Егорович соскочил с крыльца и принялся в восторге трясти деда за руку.

– Вот спасибо тебе!! Вот уж выручил!! Ты, Авдей – человечище!! А он, вон он, в мотоцикле сидит. Я сейчас, мигом. – И, чуть ли не вприпрыжку, кинулся к своему мотоциклу, стоящему за забором.

Дед, кряхтя, поднялся с крыльца и, опершись о перила, замер в ожидании. Вскоре в калитке показался участковый, а за ним, словно телок на веревочке, шел найденыш. Вид он имел растерянный и слегка отстраненный. Авдей в который раз пожалел мужика. Тяжко так-то жить на свете, найденышем, ничего не помнящим о своей жизни. Вроде как, живешь, и не живешь. Так между небом и землей болтаешься. Подождав, когда участковый подведет своего подопечного к самому крыльцу, проговорил:

– Ну что, мил человек, пошли в избу. Определю тебя на постой…

Мужчина внимательно посмотрел на старика, вдруг робко улыбнулся и проговорил хрипловатым голосом:

– Я помню тебя… Ты – Авдей…

Участковый быстро посмотрел на деда, а тот довольно проговорил, непонятно к кому обращаясь:

– Ну вот… А ты говоришь… Что-то да помнишь. Значит, со временем и все остальное вспомнишь. Время надо, да покой.

Мужчина нерешительно улыбнулся. Но тут же, словно облако набежало на его лицо. Брови сошлись на переносице, и гримаса не то боли, не то страдания, исказила все его черты. Авдей поспешно проговорил:

– Ты вот что… Не торопи события, парень. Видать, пришлось тебе пережить немало. Так что постепенно, полегоньку. Не пытайся кавалерийским наскоком решить все вопросы. – Потом, на мгновение задумавшись, совсем другим, деловитым голосом проговорил. – Пока ты не вспомнишь своего имени, буду кликать тебя Найденом. Как тебе? По нраву?

Мужчина как-то обреченно кивнул головой. Мол, зови хоть горшком, только в печку не ставь. Старик обрадованно закивал.

– Ну вот и ладно. Сейчас определю тебя на постой, потом баню истоплю. Ты свою-то одежу здесь вот в сенях сымай. Постирать ее надо. А я пока тебе какие вещички подберу, что у меня от сына остались. Он, конечно, помельче тебя был, но, думаю, на первое время сойдет. Не ходить же тебе нагишом, в самом-то деле!

Найден кивнул головой и стал подниматься за стариком по ступеням в сени. А участковый, обрадованный таким поворотом дел, радостно и чуть заискивающе прокричал вслед:

– Ну так я поехал? Если что, ты, Авдей, дай знать. Внучка пришли, а я сразу, как Сивка-Бурка, тут же, враз прибегу.

Старик, не оборачиваясь, только рукой махнул, мол, понял, я понял. Василий Егорович, не дожидаясь больше никаких знаков, бодро зашагал к своему мотоциклу. Не иначе, как на радостях, что все так славно разрешилось, на ходу, безнадежно фальшивя, стал насвистывать модную песенку про белые розы.

Новый жилец стал неуклюже стаскивать висящую на нем колом от засохшей грязи одежду, а Авдей, не дожидаясь, пока тот закончит раздеваться, сразу прошел в свою комнату и стал рыться в деревянном, старинной работы, с окованными железом уголками сундуке. Бережно достал аккуратно сложенное на самом дне сундука нижнее белье, рубаху, брюки и направился со всем этим добром обратно в большую комнату, где уже на пороге, переминаясь неловко с ноги на ногу, стоял полуголый Найден. Сложив белье на лавку, протянул тому брюки и рубаху.

– Ты белье-то сейчас не надевай. После бани наденешь. А пока садись, позавтракаем чем Бог послал. – И стал неторопливо собирать на стол нехитрую снедь.

В это время из другой комнатки, из-за шторки, показалась вихрастая рыжая голова Алекси.

– Деда, а кто это к нам заезжал в такую рань? … – Начал он было расспрашивать старика, но, увидев гостя, осекся, настороженно уставившись на нового жильца.

Дед, заметив настороженность внука, с добродушным смешком проговорил:

– Вот, Алекся, постоялец у нас новый образовался. Поживет у нас покуда маленько в себя не придет. Мы с тобой его нашли, нам и первый почет. Давай, живо умывайся, да за стол. Каша простынет…

Настороженность на лице постреленыша быстро сменилась радостным любопытством. Он быстро умылся и плюхнулся за стол. Ложкой махал исправно, но все больше косился на нежданного гостя, чем в свою тарелку, пока дед на него не прикрикнул:

– А ну-ка, иди на двор, баню топить будем. Человеку отмыться-отпариться надо после таких-то приключений.

Но первым на команду деда отозвался гость. Он поднялся из-за стола и тихо проговорил:

– Я помочь могу…

Авдей, будто так и надо было, кивнул головой и деловито проговорил:

– Ну что ж… Пока силы у тебя маловато, огонь в печке распалишь, а Алекся тебе дров натаскает.

Мужчина, прозванный дедом Найденом, согласно и как-то даже радостно кивнул и отправился во двор. Алекся смотрел ему вслед чуть ли не с открытым ртом. Дед на него опять стал строжиться.

– Ну и чего уставился?! Человеку помочь надо… Давай во двор, дрова таскать. – И уже как будто для себя добавил. – Глядишь, так и оправится за простой работой. Но, чует мое сердце, без Верки нам с ним не справиться, на ноги не поставить. Ну ничего… Скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается.

По летнему времени баня истопилась быстро. Авдей первым делом запарил веник и принес в предбанник грязную одежду Неждана, замочил ее в большой лохани и поставил отмокать. И уж после разложил нового постояльца на полке и собрался его веником охаживать. И тут увидал на спине мужчины странный узор-татуировку. Две змеи кольцом кусали друг друга за хвост и были переплетены диковинным узором из трав. Старик так и замер с веником в руке. Хотел было спросить Найдена, откуда у того диковина такая, да вовремя одумался. Раз не помнит ничего человек, чего спрашивать, только время терять, да человека в тоску вгонять. Стал парить Найдена, а сам все пытался как следует рассмотреть странный рисунок у того на спине.

Дед Авдей жил в этой деревне, сколько себя помнил. Родители его пришли сюда еще до революции. Точнее, первым пришел сюда еще его дед, который был кузнецом. Здесь женился на лопарке. Бабка его слыла на всю округу первой красавицей. Длинные, чуть ли не до самых пят рыже-огненные волосы, ярко-голубые глаза, изогнутые коромыслом черные брови. Такие красавицы встречались нечасто среди ее народа, и, наверное, поэтому ей приписывались некие колдовские чары, которые она в полной мере и испытала на деде. Поговаривали также, что была она из рода Карельских ведьм. Умела кровь останавливать, помогала роженицам в особо трудных родах, раны затягивались от одного только ее прикосновения. Ее часто видели уходящей в непроходимые чащобы. Оставалась она там подолгу. Охотники ее видели разговаривающей с волками, собирающей травы на непроходимых болотах. Но, как ни странно, деревня со всем этим мирилась. К ней шли за советом, когда надо было какому-нибудь купцу заключить сделку, или звероловы, перед тем как выйти на охоту. Дед Авдей ее не помнил совсем. Однажды она ушла в лес, да так и не вернулась. Авдею тогда сравнялся только второй годок. Вообще, семью деда Авдея можно было назвать счастливой. Все в его роду женились и выходили замуж лишь только по любви. Потому, наверное, и потомство было крепкое и красивое. Только вот сын деда Авдея женился на женщине никчемной и вздорной. Сам он сгинул на лесном пожаре, когда выдалось сухое и небывало жаркое для этих мест лето. А невестка горевала недолго. Кинула Алексю, которому на тот момент и трех годков не исполнилось, и умчалась за каким-то пришлым строителем перекати-поле, который работал у них на комбинате, строил с бригадой таких же шалопутов цеха переработки. И с той поры Авдей ничего не слыхал о матери Алекси. Вот и жили они вдвоем с внуком. Но Авдей по этому поводу не горевал. Был он в молодые годы кузнецом, как и все мужчины в его роду. Профессия нужная и значимая в здешних краях. Так что они с внуком не бедствовали. И дом у них был справный, поставленный на высокой каменной подклети, еще отец Авдея его рубил. Ставил на совесть, на века, для большой семьи, из огромных сосновых бревен. Да вот истончился род, почти сгинул в вихре всех войн и революций. Остались только дед да внук.

Земля эта претерпела немало бед и горестей, переходя испокон веку из рук в руки. То шведы здесь хозяйничали, то Российская империя. А с восемнадцатого года двадцатого века финны были тут хозяевами. А когда началась война с фашистами, дед Авдей ушел в партизаны. В боях был ранен и отступал с остатками своего отряда вместе с регулярными частями Красной Армии на остров Валаам. Вот там-то, на водах Ладожского озера, он впервые столкнулся с его загадочными тайнами. Их небольшие катера внезапно окутало густым туманом, который, словно ниоткуда, внезапно свалился на их суденышки. Его стена была настолько плотной, непроницаемой, будто они оказались в совершенно ином мире. Вытянутую руку нельзя было увидеть, не говоря уже о пути. Катера сбавили ход, а потом и вовсе застопорили машины. Поначалу все радовались, что эта плотная стена отгородила их от вражеского огня, спрятав, укутав своим защитным покровом. Некоторые бойцы шепотом говорили, что близость святого места, Валаамской обители, защищает их от глаз врага. Но потом началось такое…

Озеро будто разгневалось за непрошенное вторжение людей в свои воды. Вода вокруг катеров кипела и бурлила, как в кастрюле. При этом на озере не было ни ветра, ни волн. Люди замерли, пораженные происходящим, не зная, чего ожидать еще от этих своенравных вод. А затем все услышали странный утробный гул. Казалось, из самых глубин озера поднимается пробудившийся исполинский Стосаженный и Стоглазый червь Похъелы, сотворенный на погибель людей коварным богом лесов Хийси. Этот гул был настолько ужасен, что все просто окаменели. Все это длилось не более получаса, который показался перепуганным людям длинной в целую вечность. Но внезапно все прекратилось, и воды Ладожского озера вновь стали гладкими и спокойными.

Прибыв на Валаам, Авдей принялся расспрашивать монахов о том, что он увидел и услышал во время плаванья. Но и святые старцы ничего не могли рассказать ему, кроме как сообщить, что подобное явление довольно часто в здешних местах и не имеет никакого разумного объяснения. Авдей не поверил старцам и попросил их позволения покопаться в архивах Спасо-Преображенского монастыря, старейшего из всех монастырей, расположенных на Валаамском архипелаге. Игумен неохотно дал свое соизволение, понимая, что иначе не отделается от настырного мужичка. Но поставил присматривать за ним одного из братьев, якобы для того, чтобы докучный любитель истории не спалил по нечаянности монастырский архив. Электричества в монастыре не было, а свечи и керосиновые лампы были опасными соседями старинных рукописей. Вот там-то, в одной из древних рукописей, которую не могли прочесть даже сами монахи, Авдей и увидел впервые этот знак: две змеи кольцом, кусающие друг друга за хвост, переплетенные удивительным узором из трав. На вопрос въедливого и любопытного мужика, что обозначает этот знак, монах объяснил, что знак этот древний, относится ко временам далеким, языческим. Текст рукописи не читаем, а потому никому не ведомо его значение.

И вот сейчас, увидев тот самый знак, вытатуированный на спине странного гостя, старик и вспомнил, где и когда впервые увидел его. И это, почему-то, привело его в неописуемое волнение. Словно он приоткрыл какую-то таинственную дверь, на пороге которой простоял всю свою долгую жизнь.

Глава 4

Лунный свет лился прямо в окно, словно молоко из опрокинутого кувшина, и растекался лужицей по чисто выскобленным широким доскам пола. Я проснулась от того, что мне как будто кто-то на ухо прошептал: «Время пришло…» Открыла глаза, прислушиваясь к тишине, пытаясь осознать, откуда это пришло. То ли во сне что-то привиделось, то ли и вправду кто-то стоял за спинкой кровати, нашептывая мне в ухо непонятное. Спустила ноги с кровати и с легкой настороженностью еще раз внимательно оглядела комнату. На стене размеренно тикали ходики, и слышно было, как в сенях заворочался Хукка, большая медвежья лайка. Посидев еще немного, прислушиваясь к своим ощущениям, уловила ускользающую легкую, словно край фаты неведомой ночной гостьи, тень тревоги. И опять не пришло понимания. То ли отголосок ночных снов, то ли и вправду надвигалось что-то тревожное. Потерла лицо ладонями, сбрасывая с себя остатки сна. Скоро утро, так что ложиться обратно в постель уже не стоило. Встала, вытащила из старого платяного шкафа с полки большое полотенце и отправилась во двор к колодцу. Хукка встретил меня в сенях радостным повизгиванием и мотанием хвоста. Потрепав лохматую голову пса, отворила дверь на улицу, вышла на крыльцо и замерла на несколько мгновений. Луна валилась за кроны деревьев, подсвечивая их изнутри, словно волшебный фонарь. Луг перед домом сверкал и переливался от предутренней росы в голубоватом свете хозяйки ночного неба, будто драгоценный, затканный серебром и речным жемчугом, ковер.

Не обуваясь, босиком, побежала по росной траве к колодцу, чуть вздрагивая от холодной влаги. Легкий туман выползал из лесной чащи, настороженный, крадущийся, как ночной хищный зверь на охоте. У деревянного колодезного сруба скинула ночную сорочку и так замерла на некоторое время, чувствуя, как меня словно ласковой волной омывает лунный свет. Бабушка всегда говорила, что нет большей силы в мире, дарящей женщине красоту и молодость, чем утренняя роса и лунный свет. Но делала я это совсем не для молодости или красоты. Пока что было у меня и то, и другое, а я всегда твердо помнила, что лучшее – враг хорошему. Мне просто нравилось впитывать в себя энергию ночного светила и прохладу росы. Во мне сразу начинала бурлить, словно игристое вино, какая-то неведомая сила, дающая мне особое видение и понимание окружающего мира. Ледяная вода из колодца окончательно привела меня в порядок. Хукка взвизгнул и с обиженным урчанием отпрыгнул от меня, когда выплеснутая из ведра холодная вода попала ему на морду. Не любил он купаться в холодной воде, ох, не любил! Растершись докрасна полотенцем, я рванула к дому, радостно повизгивая, как совсем недавно Хукка. Быстро приготовила горячий чай со свежей брусникой и немного поджаренного хлеба – чудесный завтрак, чтобы начать новый день.

Родом я была с этого самого хутора, причем в самом, что ни на есть, прямом смысле этого слова. Его поставил мой дед, пришедший в эти края с Новгорода еще до революции. Когда эта территория отошла к финнам, дед с бабкой не стали, как это сделали многие, переселяться на территорию Советской России, а остались на своем хуторе. Дед говорил, что он уже не боится никого: ни шведов, ни финнов. А бегать с места на место он не любил. Так и жили в крепи дремучих лесов, у истоков реки Хейное. Мой отец был их единственным сыном. И когда мальчик подрос, его отправили в Петрозаводск, в школу-интернат. Домой он приезжал только на каникулы или на праздники. После окончания школы он поступил в лесной техникум. Там и с матерью моей познакомились. Но когда ей пришла пора рожать, отец не отправил ее в роддом, а повез на родной хутор.

Бабка у меня была наполовину карелка, и имя носила соответствующее – Айникки. Местные ее называли попросту Анной, а некоторые старухи, которые чаще других заглядывали к ней в гости за какой травкой или просто так, послушать что-то интересное или обсудить поселковые новости, называли Нюсей. Она на всю округу славилась своим знахарским искусством, умением залечивать любые раны, принимать тяжелые роды и много чего еще. Наверное, благодаря ее мастерству я появилась на свет без особых хлопот. Имя Верея мне дал дед, большой поклонник и знаток древнеславянской истории. Родители, было, возмутились его необычностью. Но бабушка горячо поддержала деда, сказав, что меня ждет удивительная судьба, и имя должно ей соответствовать. В конце концов, мама с отцом смирились, но из упрямства звали меня просто Верой и никак иначе. А я из чистого упрямства не желала отзываться на какое-то банальное имя «Вера», чем приводила в раздражение своих родителей. Потому что для меня мое имя было наполнено каким-то особенным, загадочным смыслом. Еще в раннем детстве я была твердо убеждена, что мне предстоит в этой жизни некая таинственная миссия. Правда, моего детского разумения и фантазии не хватало, чтобы определиться, миссия чего меня ожидала и какой-такой мне предстоял подвиг в этой жизни. На эти вопросы я так и не нашла вразумительных ответов, но само осознание предстоящего таинственного подвига грело мою детскую душу.

От внешности своих родителей я почти ничего не унаследовала. Разве только разрез глаз отца да гибкую стройную фигуру матери. Во всем остальном я была похожа на свою бабулю. Густые, белые, словно лен, волосы, прозрачные, как вода в ручье, серо-голубые глаза, темные брови, прямые, как стрелы лука. Наверное, я была не очень красивым ребенком. По крайней мере, в короткие визиты родителей на кордон мать, разочарованно вздыхая, говорила, что я «очень разумная девочка». Впрочем, для меня это не имело большого значения.

Сразу после моего рождения родители уехали в Ленинград и поступили в Лесную Академию, а меня оставили на попечении бабки с дедом. Не могу сказать, что я слишком тосковала по отцу с матерью. Здесь, в глуши лесов, было столько всего интересного, неизведанного и таинственно-привлекательного! Очень рано, несмотря на мой нежный возраст, дед начал брать меня на охоту, так что стрелять я научилась лет с пяти-шести. Он учил меня постигать науку жизни в лесу, общаться с его обитателями. Он учил меня многим вещам, но главное – он учил меня слушать и слышать, смотреть и видеть. И вскоре я с удивлением обнаружила, что умею видеть и слышать такое, что обычный человек не замечает. Это приводило меня в неописуемый восторг. Скоро я могла всю ночь провести возле костра, уютно устроившись на хвойной подстилке, и в одиночку сходить на дальнее болото за клюквой. Не думаю, что узнай об этом мои родители, они бы пришли от подобных вещей в восторг. Но они были далеко, и старики меня воспитывали по собственному разумению, чему я была несказанно рада. А длинными зимними ночами мы сидели возле яркого огня, горящего в печи, бабушка что-то вязала или разбирала свои травы, а дед принимался рассказывать удивительные истории. Рассказчиком он был неповторимым. От его протяжных, немного напевных рассказов веяло древней стариной, тайнами и чем-то еще таким сладко-страшным, от чего мое сердечко трепетало, словно маленький зайчонок, впервые увидевший огромный мир за пределами собственной норки. Временами я даже забывала дышать от охватывающего меня восторга. Перед моим детским взором проносились удивительные картины, происходили смертоносные битвы, ужасные чудовища выползали из болот, и отважные прекрасные юноши уходили на другой конец света, терпя множество лишений, холод и голод, чтобы сразиться со злом и освободить своих любимых, разумеется, тоже красавиц. А летом я помогала бабушке собирать травы, учила заговоры и постигала тайны живого мира вокруг меня.

В школу я стала ходить в соседнем поселке, куда меня на стареньком велосипеде летом и на санях зимой отвозил дед каждое утро и забирал домой каждый вечер. В поселке имелся интернат для детей из отдаленных деревень, и меня можно было оставлять там. Но дед этому воспротивился, и я была ему за это благодарна. Но все когда-нибудь кончается. Закончилась и моя счастливая жизнь. После четвертого класса приехал отец и забрал меня с собой в Ленинград. К тому времени он, защитив докторскую, уже преподавал в Академии вместе с мамой. Хорошее образование он считал непременным условием «полноценной и счастливой жизни». Я была с этим в корне не согласна, но меня никто не спрашивал. В течение первых трех лет я раз пятнадцать убегала из дому, пытаясь вернуться на родной кордон. Причем каждый раз я туда с успехом добиралась, чем вызывала несказанное удивление и гнев своих родителей. В школе я вгоняла в шок своих учителей, читая в десять лет наизусть «Калевалу», а на уроках ботаники рассказывая такие вещи, что у учительницы, маленькой, худой, похожей на умного мышонка в больших очках, Людмилы Михайловны, пропадал дар речи.

Как бы то ни было, школу я закончила вполне успешно. И так же легко поступила в Лесную Академию, пойдя по стопам своих родителей. Отец приписывал мою тягу к семейственности выбора профессии своему влиянию. А я просто хотела вернуться в лес. Город меня утомлял, и одновременно я испытывала жалость к своим сокурсникам, которые никогда не слышали, как токуют на рассвете глухари в апреле или не вздрагивали от безудержно-заунывного воя волков во время их гона. На каждый праздник или каникулы я непременно возвращалась к своим любимым старикам. И мы, как прежде, ходили с дедом на охоту. А бабушка наконец допустила меня до чтения старинных книг со множеством рецептов травяных сборов, написанных от руки на пожелтевших от старости листах из тонко выделанной телячьей кожи.

Я училась уже на третьем курсе, когда случилась беда. Как только в лесах сходил снег, родители отправлялись в экспедицию вместе со своими студентами. Докторская степень отца нисколько этому не вредила и не препятствовала. Наверное, поэтому в Академии его считали «странным профессором». И в этот раз они собрались на исследование северного побережья Кольского полуострова. Вертолет разбился где-то посреди нагромождения прибрежных скал. Не выжил никто. Не могли долго понять, что их туда занесло вообще. Потому что в карте полета был указан совершенно другой маршрут. В конце концов, все списали на густые туманы, в которых вертолет сбился с курса и налетел на скалу. На этом и успокоились. У деда случился инфаркт, и он умер почти на следующий день, как только узнал о катастрофе. А у бабушки отнялись ноги. Мне было стыдно признаться даже самой себе, что смерть моих родителей не вызвала у меня приступов такого горя, как смерть деда. Я немедленно поехала на кордон и объявила бабушке, что в институт больше не вернусь, а останусь дома, чтобы ухаживать за ней. Но бабка весьма жестко заявила, что я должна закончить образование, и мне пришлось перевестись на заочное отделение. Во время моих кратких отлучек за бабушкой ходил дед Авдей. Глядя на то, как он ухаживал за бабулей, мне было совершенно ясно, что их что-то связывало еще со времен молодости. Но сколько бы я ни пытала бабулю, прося рассказать, какую роль в ее жизни играл Авдей, она только грустно улыбалась и говорила, что это только между ними и больше никого не касается. По первости я даже заподозрила, что их связывали некие романтические отношения. Но, памятуя о том, как бабуля любила моего деда, эта версия как-то не прижилась. Но некий ореол загадочности отношений этих двоих долго не давал мне покоя.

Я уже закончила Академию и даже умудрилась поступить в аспирантуру, когда бабушки Айникки не стало. Но смерть всех моих близких повлияла на мою жизнь странным образом. Вместо того чтобы покинуть кордон навсегда и уехать в город с его безликой отстраненностью, где никому ни до кого нет дела, я осталась в родном доме, в котором знала каждую щелочку, каждый сучок в половой плахе, и без которого не представляла всей своей дальнейшей жизни.

От всех этих воспоминаний меня отвлек Хукка. Он на кого-то лаял с радостным щенячьим подвизгом. Так он встречал только одного человека – деда Авдея. Я вышла на крыльцо встречать гостя. Странно, очень странно. Что это Авдей в такую рань явился? Солнце даже не показалось еще из-за горизонта, небо на востоке только едва-едва начало розоветь, быстро наливаясь алым цветом, как созревшее осеннее яблоко. Дед Авдей, широко отмахивая своим посохом по влажной траве, шел по дороге совсем не старческой, упругой поступью. У меня мелькнула мысль, видя его стремительную походку: «Словно на войну собрался». Хукка вылетел за ограду и кинулся навстречу старику. Когда-то именно Авдей принес его пушистым комком в мой дом. И собака не забыла его ласковых рук, оберегающих и заботящихся о нем в детстве.

Завидев меня, стоящую на крыльце, он приветственно помахал рукой. Я ответила ему также, с улыбкой глядя, как пес скакал вокруг деда, словно молодой щенок, радостно мотая своим хвостом-колечком. Зайдя во двор, дед утратил свою недавнюю стремительность, зашагал степенно и неторопливо. Подойдя ближе к крыльцу, он проговорил, пряча улыбку в бороду:

– Уж прости меня, Вереюшка, что так рано. Знаю, ты птаха ранняя, потому и пришел. Уж больно дело у меня к тебе серьезное.

Только дед Авдей еще и звал меня моим исконным именем, да и то только тогда, когда мы были одни. Он словно блюл старинный обычай, предписывающий никогда не называть своего истинного имени, дабы зло не услышало и не смогло взять власть над человеком. Я, усмехнувшись, покачала головой. В нашем современном и прагматичном мире давно уже отказались от подобной предосторожности. И как подсказывал мне мой жизненный опыт, зря. Зло есть зло. Не такое уж это и эфемерное понятие даже и в наши дни, несмотря на то что «космические корабли во всю бороздят просторы вселенной».

Старик подошел ближе и собрался присесть на крыльцо. Все-таки возраст Авдея давал о себе знать, как бы он не хорохорился. Я остановила его:

– Зябко еще здесь, сыро. Заходи в дом. Там и поговорим. У меня и чай свежий заварен, как ты любишь, с бабушкиными травами.

Он кинул на меня быстрый взгляд, словно опасался, что я раскрыла какую-то его тайну. Но моя безмятежная улыбка его успокоила. И он, притворно кряхтя, поднялся на крыльцо и вошел вслед за мной в дом. Ох, непрост дед Авдей, ох непрост… Напичкан загадками и тайнами, что бабушкин сундучок. Но ничего… Всему свое время. Я, конечно, не страдала особым любопытством, но его тайны, я была в этом уверена, напрямую касались моей семьи. Но, раз он до сих пор мне ничего не рассказал, значит, еще не подошло время.

Усадив его за стол, я принялась хлопотать вокруг него. Налила ароматного чая, ради гостя достала из старинного буфета карельской березы, доставшегося мне еще от моего деда, баночку духовитого земляничного варенья. Уселась напротив, обхватила двумя руками свою кружку и принялась маленькими глоточками прихлебывать чай, изредка поглядывая на старика. Авдей с серьезным видом приступил к чаепитию и с серьезным видом принялся обсуждать урожайность ягоды нынешнего года.

– Да… – протянул он с умным видом, сунув в рот очередную ложку с пахучей земляникой. – Год ныне урожайный. Земляники было – страсть! Мы с Алексей тоже набрали маленько. А самая крупная, да ароматная только вокруг Плакучего и растет. И комара с мошкой там намного меньше, чем в остальном лесу. Мошка-то, так глаза и выбивает, а вокруг озера, словно кто ее повывел, нет почти вовсе…

Я с настороженной улыбкой смотрела на деда. Судя по его лирическому началу, случившееся, из-за чего он примчался ко мне в такую рань, будет касаться именно Плакучего. Интересно, что же там случилось? Но ничего, терпения у меня, хоть лопатой греби. Подождем, пока Авдей чая попьет. Эту его извечную манеру начинать издалека я знала. Иной раз так зайдет из своего «далека», что и понять невозможно, к чему бы это. Наконец старик допил чай, отставил чашку в сторону и чинно расправив бороду, наконец приступил. Но опять не сразу, а «издалека».

– Ты на Плакучем-то давно бывала?

Я усмехнулась, но правила игры нарушать не стала. Знала по опыту, пока он не споет всю песню с припевом, толку не будет.

– Да только вот третьего дня была. Проверяла, не начали ли созревать семена у кувшинок. Ты же знаешь, они растут только на Плакучем в одном месте. Если срок созревания пропустишь, все, уплывут, и ты их уже не соберешь. – Довольно беспечным голосом, вроде как, я не поняла его предисловий, проговорила я, продолжая попивать чаек.

Дед, едва прищурясь, с пониманием закивал головой.

– Да… Знаю. Одолень-траву взять не каждый травник может. Вот бабка твоя это умела, да и тебя научила. Ох и славный она напиток из них варила, бодрящий, крепкий. Получше вашего кофея получалось. – Тут дед сел на своего любимого конька и стал разглагольствовать. – Чего, скажи на милость, сейчас все на заморское перешли? Ведь наша земля рожает намного лучше и полезнее, что напитки, что витамины там всякие. И ихний бразильский кофей и в подметки не годится напитку из одолень-травы. Не зря ей такое название народ придумал…

Я слушала деда, и тревога все больше сгущалась вокруг нас. Ох, не зря он болтает всякое. Верный признак, не хочет к основному вопросу, с каким пришел ко мне, приступать. Терпения у меня, конечно, было много. Но все же и оно имело свои границы. Дождавшись, когда Авдей замолчит, чтобы передохнуть и набрать в легкие воздуха для следующей порции разглагольствований, я проговорила ласковым голосом:

– Дед, ты терпение-то мое не испытывай. Ведь не ради пустых разговоров ты ко мне в такую рань прискакал? Выкладывай, что там на Плакучем стряслось?

Авдей обиженно поджал губы и недовольно в досаде проворчал:

– Вот ничего от тебя не скроешь! И терпения нету выслушать старого человека. Вся в бабку свою!! Айникки – та тоже, вот так ласково глянет, а у меня от ее взгляда все слова в горле застревают.

Я молча смотрела на старика, ожидая, когда он, наконец, кончит дурака валять и перейдет к делу. Авдей еще пару раз вздохнул тяжело и как-то, я бы сказала, жалобно, начал говорить тихим, тревожным голосом:

– Мы с внуком за голубикой второго дня ходили к Плакучему. Сама знаешь, только там она такая крупная, да сладкая. – Не удержался он от лирического отступления. Я, по-прежнему, смотрела на него пристально с ожиданием, и он, опять тяжело вздохнув, продолжил. – Внучок мужика в камышах нашел. Слава тебе, Господи, живого. Только истощен больно, будто несколько дней не ел. Ногти все обломаны, а под ногтями земля. – Проговорил он со значением и сделал паузу. Вероятно, ожидая от меня каких-либо вопросов или предположений. Но так как таковых пока у меня не возникло, он опять заговорил. – Мужик, как мужик. Не шибко молодой, но и не старый. Одежа на нем… ну такая… лесная. Ее еще геологи и всякие там экспедиции носят. Понятное дело, вся в грязи извачканная. А главное, не помнит он ничего. Ни кто он, ни откуда. Даже имени своего, и того не помнит! Участковый уговорил меня пока не окрепнет, на постой его взять. Ну я взял, душа-то живая, жалко. Да и то сказать, куда его Егорычу-то девать прикажешь? Не в участок же! А дома у него сам седьмой, да и супруга евойная… Да что я, сама, поди, знаешь. – Махнул он в досаде рукой, словно Людмила была супругой не участкового, а его, Авдея. Повздыхав еще с минуту, словно он утратил нить повествования, продолжил. – И видно, беда какая-то с ним стряслась. Так я чего подумал-то… Может, ты поглядишь на него? Травами его полечишь, поговоришь, как ты умеешь. Глядишь, что и вспомнит. – Закончил он и уставился на меня просящим взором.

Я задумалась. Мне было ясно одно: темнит чего-то дед, недоговаривает. И я попробовала выяснить, в чем все-таки было дело. Посмотрела на него с легким прищуром и чуть насмешливо проговорила:

– Так ты травами и сам лечить горазд. А поговорить… Что ж, можно и поговорить. Только я почему-то думаю, что одними разговорами тут дело не обойдется. Но я попробую. Давай его сюда. Погляжу сначала, а потом уж и видно будет, справлюсь я или нет.

Дед обрадованно улыбнулся и защебетал:

– Вот и ладно, Вереюшка, вот и ладно… А я так уверен, что справишься. Бабка бы твоя справилась, даже и думать нечего. А силу-то она тебе свою всю передала, значит, и ты сможешь.

Чувство, что меня водят за нос, не проходило, и я решила брать, как говорится, быка за рога.

– Темнишь ты чего-то, дед Авдей. Сердцем чую, что темнишь, не договариваешь. Ведь все равно узнаю, только время уйдет. Так что, лучше уж выкладывай, что тебя так растревожило. Не мужик же найденыш, в самом-то деле! Вижу ведь, места себе не находишь. А с чего бы это? Выкладывай, как есть, не юли. – Закончила я довольно строго.

Старик хмуро на меня глянул, будто стараясь себя убедить, что я шучу с ним. Но, увидев мои сурово сдвинутые брови, с тяжелым вздохом, наконец заговорил о том, что его на самом деле тревожило.

– Знак у него на спине, Верея. Две змеи кольцом друг друга за хвост кусают. И змеи те переплетены травяным узором. Видел я однажды такой, еще по молодости, во время войны, у старцев, что в монастыре на Валааме живут. Только я не знаю, что он значит. Но тревожит он меня, не выскажу, как. Словно туча какая нависла, того и гляди гром грянет. Может, ты что про такой знак знаешь, может, в бабкиных книгах что про это есть? – Он с надеждой смотрел на меня.

А у меня по хребту, отчего-то, поползли ледяные мураши. А в голове прошуршало: «Вот оно…». Я тряхнула головой, пытаясь отогнать этот навязчивый шепот. Посмотрела внимательно на деда. Помолчала с минуту, размышляя, стоит ли вообще говорить об этом. Потом решила, стоит. Возможно, мы сможем вместе составить хотя бы подобие картинки из тех разрозненных кусков, которые каждый из нас хранит где-то глубоко в подсознании, и которые сидят там, будто застаревшие занозы – вроде бы и не болят, но постоянно мешают и дают о себе знать каким-то противным ноющим зудением. Авдей смотрел на меня выжидательно и настороженно. И уже было собрался открыть рот, чтобы поторопить меня (терпением особым он, в отличие от меня, не отличался), но я не дала ему такой возможности. Заговорила тихо, осторожно подбирая слова:

– Я знаю символ, о котором ты говоришь. – Увидев, как заблестели от предвкушения немедленного чуда его глаза, поспешно добавила. – Точнее, не совсем знаю. Просто видела… – Чтобы не тратить лишних слов на объяснения, я поднялась от стола и поманила его за собой в комнату, которая раньше принадлежала моей бабушке. Он послушно пошел следом, словно его ко мне привязали на невидимую веревку, завороженный предвкушением раскрытия тайны, которая не давала ему покоя многие годы.

Я вошла в комнату. В углу на полу стоял небольшой деревянный сундучок около метра в высоту и сантиметров семидесяти в длину. В нем бабуля хранила свои книги-травники и еще кое-какие вещички, не предназначенные для всеобщего обозрения, мягко говоря. Убрала цветастый полосатый коврик с крышки. Вся поверхность старого полированного дерева была украшена искусной резьбой. По бокам были изображены звери, спасающиеся бегством непонятно от кого или чего. На их мордах был неописуемый ужас. Вот рысь тащит в зубах своего котенка, слегка обернувшись назад, словно опасаясь кого-то невидимого, чуть дальше олениха толкает мордой впереди себя своего олененка. Медведи, волки, лисы: все бежали так, словно их настигал лесной пожар. Мастер так искусно вырезал мельчайшие детали, что казалось, еще немного, и все это стадо выскочит прямо сюда, в комнату, и с ревом и криками сметет нас со своего пути. Помню, в детстве после проведенного часа возле сундука и разглядывания этих картин я потом долго не могла уснуть, а если засыпала, то просыпалась от собственного крика посреди ночи. И тогда дед брал меня на руки и ходил по дому, шепча на ухо мне свои сказки.

А на крышке сундука, прямо посередине, две змеи вцепились друг другу в хвост. У одной из них на голове была корона с острыми зубцами, и все их тела были переплетены узором из трав. Дед Авдей застыл столбом, глядя чуть ли не с испугом на искусный рисунок, будто опасаясь, что змеи тот же час оживут и проглотят его. Но сюрпризы для него на этом не закончились. Я откинула крышку, бережно достала завернутые по отдельности, каждая в свою холстину, книги. На самом дне лежал холщовый мешочек, который я бережно извлекла и направилась обратно в кухню. Уселась за стол и вытрясла из мешочка его содержимое. На деревянной поверхности, тускло поблескивая, изготовленный из черненого серебра, лежал медальон на серебряной же тяжелой цепочке. Три равносторонних треугольника составляли девятилучевую звезду, а внутри нее по кругу были расположены те же самые змеи, что были изображены на крышке сундука. Дед Авдей смотрел с каким-то благоговейным испугом на лежащий медальон. Губы его беззвучно шевелились, а в глазах появилась какая-то обреченность.

– Звезда Инглии… – только и сумела разобрать я.

Глава 5

Авдей, будто лишившись сил, опустился на стул и протянул дрожащие пальцы к лежащему на столе медальону. Я стояла рядом и смотрела на него внимательно минут пять, а потом, вздохнув тяжело, проговорила утвердительно:

– Тебе знакома эта вещь…

Старик испуганно поднял на меня глаза и поспешно ответил:

– Нет… Но Айникки ДОЛЖНА была иметь что-то подобное.

Честно говоря, мне понятней не стало. Я опустилась на соседний стул и произнесла:

– Рассказывай…

Дед попробовал прикинуться дурачком. Округлил на меня глаза и пробормотал тоном «я – не я, и хата не моя»:

– А чего рассказывать-то? Я уж, вроде, все тебе рассказал. А теперь мне домой пора. Там внучок ждет, да и за Найденом глаз, да глаз нужен. Мало ли…

Я только вздохнула. Ну не пытать же мне его, как партизана в гестапо! Я попробовала увещевать его добрым словом.

– Слушай, дед, то, что между тобой и моей покойной бабулей (царствие ей небесное) была какая-то тайна, я и так знаю. До поры до времени молчала и не о чем тебя не спрашивала. Тем более, что бабушка и мне ничего не рассказывала, хоть я ее и спрашивала перед смертью об этом. Здесь легко сделать логический вывод. Уж коли она, доверив мне самое сокровенное, что у нее было (по крайней мере, я так думала до недавнего времени), то есть свои старинные книги, а вот об этом, – я ткнула пальцем в поблескивающий на столе серебряный оберег, – она ни словом не обмолвилась, значит, тайна сия похлеще книг будет. Точнее, не о самом медальоне, а о том, что связывало тебя с бабулей, и с этой вот вещицей. Ты же меня знаешь, я особым любопытством не страдала, и сейчас в этом плане ничего не изменилось. – При этих словах Авдей собрался с облегчением выдохнуть. Но тут я подняла вверх указательный палец и многозначительно продолжила. – Но… Когда дело касается излечения людей, то я этой похвальной привычке уже не следую. Если я правильно поняла, у твоего найденыша точно такие же змеи на спине в виде татуировки. И если ты хочешь, чтобы я его вылечила, ты мне должен об этом все рассказать, что знаешь.

Я выдохнула после такой длинной и пламенной речи и, взяв со стола свою кружку с остывшим чаем, сделала несколько больших глотков. Авдей внимательно смотрел на меня все время, пока я говорила, как будто решая для себя некую, вставшую перед ним, проблему. Покряхтел немного, покрякал, словно селезень на болоте, а потом осторожно спросил:

– Неужто Айникки тебе про этот медальон ничего не рассказывала? Ведь ты же ее сундук унаследовала с книгами и всем остальным добром. Не могла она просто так отдать и ничего не объяснить!

Я пожала плечами.

– Почему, не рассказывала? Конечно, рассказывала. Это амулет Инглии, как ты правильно заметил. Символика эта очень древняя, насчитывает около десяти тысяч лет. Три треугольника, из которых состоит звезда, символизируют три мира наших предков: Прави, Яви и Нави. – Начала я говорить, словно отвечая на вопросы учителя на уроке. – Правь – это небо, то есть мир, где живут наши боги, Явь – это наш мир, то есть земля, а Навь – это, как тебе известно, подземный мир, или мир ночи и темноты. Бог Ингль – это первичный Огонь Творения, из которого вышли все вселенные и все миры, включая и наш мир Ярилы-Солнца. Но все эти сведения, как ты понимаешь, не приближают меня к пониманию, почему ты впал в ступор при виде этого медальона. И как это все отражалось на ваших отношениях с бабушкой Айникки. Да и со змеями не очень-то понятно.

Дед Авдей словно и не услышал моих последних слов. Сидел и сосредоточенно разглядывал амулет. А потом задумчиво проговорил:

– Все правильно ты говоришь, дочка… Только вот эти змеи…, – он ткнул своим сухим, искривленным от артрита пальцем в медальон. А еще я заметила, что он очень уж не хотел к нему прикасаться, будто опасаясь, что змеи его укусят. Дед Авдей продолжил. – Вот змеи эти… Это не обычно. На Звезде Инглии никогда не изображались. Обычно, если это был оберег, внутри изображалась Перуница, молния, символ бога Перуна. И Айникки мне его никогда не показывала. – И тут он заговорил, горестно вздыхая, словно обращаясь к самому себе, забыв о моем присутствии. – Я догадывался… Догадывался… Но не знал… Ах, Айникки, Айникки… Если бы я знал раньше…

Все эти «охи» и «ахи», сопровождаемые сокрушенным покачиванием головы, меня несколько разозлили. Сурово нахмурившись, я обратилась к нему с весьма гневной речью.

– Знаешь что, дед Авдей, ты или говори, что знаешь, или ступай себе с Богом! Не хочешь рассказывать – не надо! Сама во всем разберусь!!

Я встала из-за стола, сгребла медальон, затолкала его обратно в мешочек и отправилась в комнату бабки. Осторожно уложила все обратно в сундучок и прикрыла с грохотом крышку. Сверху уложила разноцветный половичок, и только тогда вышла обратно в кухню. Дед Авдей стоял уже в дверях и жалобно смотрел на меня. Взгляд его на меня не возымел никакого ожидаемого им действия. Я по-прежнему хмурила брови. Тогда он заговорил просящим тоном:

– Не серчай на меня, Вереюшка… Не могу я ничего более тебе рассказать. Слово я дал…

Я только головой покачала.

– Ладно, дед, иди уже… Да своего найденыша приводи, погляжу. Что могу – сделаю, а уж чего не смогу – не обессудь…

Авдей закивал головой наподобие китайского болванчика и поспешно шмыгнул за дверь. Я могла поспорить на собственную руку, что он сейчас выдохнул с облегчением, что так легко отделался от меня. Я услышала, как на крыльце он разговаривал с Хуккой. Что-то тихо наговаривал псу, а тот в ответ тоненько и радостно повизгивал. По неясной причине мне стало обидно. Услышав, как стукнула калитка, вышла на крыльцо. Хукка, стоявший в это время у забора и провожавший деда взглядом, немедленно кинулся ко мне. Стал ластиться, толкая меня своим носом. Я поглаживала собаку, трепала у него за ушами, а сама ворчала:

– Что, сговорились у меня за спиной? Дед Авдей, конечно, можно сказать, твой крестный, но так и я, вроде бы как, не чужая тебе. А ты как его только увидишь, сразу про меня забываешь. Думаешь, мне не обидно?! А между прочим, этот старый пенек от меня что-то скрывает… Что-то очень важное. Это я нутром чую…

Подумав, что, вроде, высказала все свои обиды собаке и больше сказать мне уже нечего, направилась в дом. Сегодня еще нужно было закончить монографию и успеть отправить ее в Академию. А там оставалось работы – начать, да кончить. Обложившись книгами, я усердно трудилась несколько часов подряд. Работа шла ни шатко, ни валко. Мысли мои улетали Бог знает куда. Точнее, я знала, куда они улетают, но легче от этого не было. В конце концов, я плюнула на все. Все равно почтовое отделение скоро закроется, и я, по-любому, уже ничего и никуда сегодня отправить не смогу.

Меня словно магнитом тянуло к бабкиному сундуку. Я пыталась себя убедить, что я там уже знаю каждую букву в этих книгах, каждую мелочь, лежащую на дне сундука. Но эта тяга была сильнее меня. В конце концов, я перестала сопротивляться и решительно направилась в бывшую бабушкину комнату. Впрочем, почему бывшую? То, что бабуля там уже не жила, ничего не меняло. Там все оставалось, как и при ее жизни. Заходила я туда довольно редко. Только если надо было какой-нибудь заковыристый рецепт посмотреть или напомнить слова заговора.

Да еще, пыль стереть, да полы помыть. И неизменно, с весны до поздней осени там стоял букет живых цветов в глиняной пузатой вазе, которую дед-умелец сам сотворил из местной глины и сам в печи ее обжег. А зимой я ставила либо хвойную веточку, либо веточку березы. Бабушка Айникки любила только живые растения. Пластик не переносила ни в каком виде. И даже, умирая, попросила меня, чтобы никаких пластмассовых цветов на ее могиле рядом не было.

Присев на корточки возле сундука, я, как в детстве, принялась рассматривать резных животных по его бокам, почему-то опасаясь прикасаться к ним пальцами. Как ни странно, это занятие захватило меня. Я словно сама бежала рядом со всеми этими рысями и медведями, и дикий ужас охватывал меня от чувства надвигающейся катастрофы. В себя я пришла от того, что в сенях скребся в дверь Хукка. Я встала с пола, на который плюхнулась, сама не знаю в какой момент моего сидения рядом с сундуком. Интересно, сколько же я тут сижу? Вот же глупость какая! Ноги затекли и теперь покалывали, словно мелкими иголочками. А с улицы раздался звук мотоцикла. Вышла на крыльцо. Ну точно, похоже, участковый пылит. А мой пес вдруг, почему-то жалобно скулил на крыльце, прижимаясь к моим ногам.

– Ты чего, Хукка? Это вон участковый опять с дедом Авдеем приехали. Болящего привезли. Он безобидный. – Попыталась я утешить и успокоить собаку.

А про себя подумала, что очень на это надеюсь. Тревога заползла мелкой весенней гадючкой в душу и никак не хотела оттуда вылезать. Мой пес тоже что-то чувствовал, потому что вел себя весьма странно. Настороженно замерев рядом со мной на крыльце, поставил уши топориком и ни в какую не собирался идти встречать гостей. Василий Егорович заглушил свой драндулет, снял с головы каску и напялил на затылок свою видавшую виды форменную фуражку. Завидев меня, заорал так, будто всю жизнь проработал в сталелитейном цехе, где сутки напролет никто не слышит собственного голоса от заводского шума.

– Здорово, Веруня!!! Вот, найденыша к тебе с Авдеем доставили. Дед говорит, что, если ты его не вылечишь – никто не вылечит! – Восторг так и переполнял его по неизвестной мне причине.

Я, не обращая внимания на его зычный, я бы даже сказала, трубный глас, подошла к мотоциклу. Из люльки выбирался мужчина, возраст которого я бы определить не бралась. Ему могло быть тридцать пять, и с таким же успехом могло быть сорок пять, а то и все пятьдесят. Представляю себе, какой он имел вид, когда его нашел дед Авдей. Если сейчас, помытый и переодетый, накормленный, он выглядел так, словно последние лет десять пребывал в концлагере. В свое лучшее время это был статный мужчина, про которых говорят «косая сажень в плечах», волосы скорее темно-русые, чем черные, когда-то пышные, вьющиеся, сейчас свисали какими-то пегими сосульками. Кожа обтягивала кости, делая его каким-то нелепым, похожим на угловатого подростка. Только глаза, ярко-синие и глубокие, как густое осеннее небо над головой, светились каким-то скрытым огнем и детским любопытством. Он, не обращая внимания на меня, медленно крутил головой, осматривая округу. Дед подошел к нему и стал помогать выбираться ему из люльки, все время приговаривая:

– Пойдем, Найден, пойдем… Тебе здесь обязательно помогут… Ты тут все сразу вспомнишь… – Последнее его предложение звучало почти как угроза.

Мужчина при этих словах деда слегка поморщился. И мне, почему-то показалось, что незнакомец не горит особым желанием «все вспомнить». Ладно, разберемся…

– Ну что… Проходите в дом. Чего здесь стоять?

Участковый замялся слегка и пробубнил как-то смущенно:

– Дак я это… Некогда мне, дел по горло. Я только довез его, потому как дед попросил.

Я вопросительно глянула на Авдея. Тот тоже стал мямлить:

– Вереюшка, мы того… поедем. Меня Алекся дома ждет. А ты, ежели чего тебе понадобится, только скажи. Вон Егорыч с председателем нашим договорился. Муки там или мяса, или еще чего из продуктов. Все мигом доставим. – И добавил, как на митинге. – Обчее дело!!

Я усмехнулась. Конечно, сбагрили проблему и бежать скорее. Я махнула рукой.

– У меня все есть. Поди одного-то такого хилого прокормлю. Езжайте уж… А то все жилы мне своим нытьем вытяните. – Потом посмотрела на привезенного Найдена, который с сиротским видом стоял, переминаясь с ноги на ногу и мял в руках лямки простого сидора из старой мешковины. Заметив мой пристальный взгляд, засмущался, словно красна девка. Тяжело вздохнув, я только рукой махнула.

– Пойдем в дом…

Найден, потоптавшись еще на месте чуток, пошел вслед за мной. Позади послышалось радостное тарахтение мотоцикла, и вскоре опять наступила тишина. Я шла, не оглядываясь, уверенная, что страдалец следует за мной. Внезапно навстречу нам черно-белым комком выкатился Хукка. Я испугалась, что он может кинуться на незнакомца, но моя собака меня удивила. Жили мы с ним уединенно, особо посторонних у меня тут не было. А местные, если и приходили когда, то дожидались за высокой калиткой, пока я Хукку не закрывала в дровяник. И пес, соответственно, реагировал на посторонних, как и положено приличной собаке. Мог и порвать при случае какого нежданного гостя. А тут… Я собралась грозно окрикнуть пса, но так и осталась стоять с открытым ртом. Мужчина, присев на корточки, наглаживал моего грозного охранника, а тот, словно несмышленый щенок, одуревший от счастья, прыгал вокруг гостя, лизал тому руки и лицо. «Чудны дела твои, Господи!» – единственное, что мне пришло на ум в данную минуту.

Наконец, мы зашли в дом, и Найден стал там с большим вниманием и любопытством осматриваться. Взгляд его задержался на книжных полках, которыми была заставлена вся стена в большой комнате. Сегодня я решила, что не буду ничего с ним делать, просто размещу его на постой, накормлю, напою, и пускай отдыхает. А завтра займусь им вплотную. Мне еще сегодня предстояло дописать монографию, чтобы завтра все-таки успеть отослать ее редактору. А потом можно будет заняться и найденышем. Процесс лечения был не таким быстрым, как кому-то могло показаться. Сначала его нужно было привести в порядок, восстановить его физические силы, присмотреться, «прощупать» его ментально, а уж потом можно приступать к выбору метода лечения.

Для начала я отвела его в небольшую комнату, которая когда-то служила мне детской. Оставив его осваиваться на новой территории, пошла накрывать стол к обеду. Ели мы молча. Найден весьма активно махал ложкой, что позволяло мне надеяться, что силы он восстановит быстро. При этом он постоянно крутил головой, осматривая мое жилище, хотя ничего такого особенного у меня здесь не было. Окинул взглядом карабин, висевший на стене крест-накрест с двухстволкой, которая мне от деда еще досталась, внимательно изучил руны, вырезанные в дереве и висевшие над столом в красивых резных рамках. Они, кажется, заинтересовали гостя больше всего. Он внимательно их осмотрел, а потом медленно спросил:

– Что это?

Я едва пожала плечами.

– Это руны…

– А зачем они здесь?

Я опять пожала плечами, заметив про себя, что не так уж он и безнадежен. Постаралась ответить, как можно проще и, в то же время, подробнее.

– Это, – я ткнула на первую руну в ряду, похожую на ствол с одной веткой, уходящей под углом вверх, – Крада. Она символизирует Мировой Огонь, который питает наше духовное развитие, эта, – я указала на следующую руну, – руна «ветер» – она символизирует… – Я не успела договорить, как Найден меня перебил.

Задумчивым голосом, как бы самому себе, он проговорил:

– Ветер – это символ божественной битвы, он уносит воинов, словно на конях, к победе или в иные миры, которые мы привыкли называть смерть. А вот та, – указал он на последнюю руну, – она называется «радуга». Это переход между мирами, это бесконечное движение по Пути, который не знает границ. Она бы очень подошла тебе… – И он с легким прищуром посмотрел на меня, будто оценивая, достойна я подобной руны или нет.

Я сидела и смотрела на него, широко до неприличия открыв рот от изумления. Э, парень, а ты и вправду потерял память или придуриваешься? Вон как гладко чешет, как по писанному, как будто всю жизнь только и занимался, что расшифровкой рун! Видимо, я не смогла скрыть своего удивления и сомнения, потому что он поспешно проговорил:

– Я правда ничего не помню. Только иногда бывает, как вспышка молнии, какие-то отрывки, разрозненные куски, которые не складываются в единую картину. Но я не могу ими управлять. Они появляются, будто из ниоткуда, и так же уходят, не оставляя следа. – И потом, чуть тише и просяще. – Мне нужна твоя помощь… Очень нужна. Я словно пустой глиняный сосуд, в котором вместо воды болтается горсть сухого песка…

Ох, ты, батюшки-светы!! Да мы еще и говорим как сказитель-Баян, чуть ли не стихами! Кого же это ко мне занесло? Ладно… Со всем этим будем разбираться завтра. Стараясь скрыть свое удивление, я ему так и сказала:

– Ты сегодня отдыхай, а завтра посмотрим. Можешь погулять пока, только недалеко, ты еще очень слаб. А лучше вообще со двора не выходи. А мне кое-какие дела закончить надо.

Он пристально посмотрел на меня, будто ища какой подвох. Ничего, как видно, не обнаружил на моем честном лице и молча вышел за дверь.

Глава 6

День прошел совсем быстро. Как ни странно, но, сев за работу, я незаметно увлеклась. Антропогенное влияние на лесные массивы Карелии захватило меня полностью, и я не заметила, как закончила монографию. Закрыла последнюю страницу рабочей тетради, и только тогда вспомнила про своего нового жильца. В доме тихо тикали ходики на стене. С улицы не было слышно ни звука. Я резко встала из-за стола и понеслась на улицу. Выскочила на крыльцо. Во дворе не было никого, включая мою собаку. Господи! Куда же он делся?! Ну вот, теперь ищи его, бегай по лесам. Не ровен час, опять куда-нибудь пропадет! А солнце уже оседало за верхушки деревьев. Подступающий вечер размазывал кистью по небу сиреневые полосы, постепенно меняя светлые оттенки красок на более темные, предвещая скорое наступление ночи. Я заметалась по двору, словно курица, которой не до конца отрубили голову. Кинулась к сараю с сенником. Никого! В бане тоже никого не было. Я встала посредине двора, соображая, куда надо бежать в первую очередь. Кругом лес, на все четыре стороны. Беги хоть куда. Жалко, у меня нет собачьего нюха. Кстати, о собаке. Хукка тоже нигде не было видно. Памятуя нежность, с которой мой пес ластился к этому чужаку, можно было предположить, что собака сейчас находится с ним рядом. Это меня несколько успокоило. Кобель знал все опасные места в округе и наверняка позаботится о моем госте. Хукка обладал почти человеческим умом, точнее, волчьим, что намного лучше человеческого. Особенно в лесу. Я слегка расслабилась. Вышла за калитку и громко, по-разбойничьи свистнула. Резкий пронзительный звук разлетелся далеко так, что с ближайших деревьев заполошно взлетели птицы, уже устроившиеся было на ночевку в густых кронах. Откуда-то издалека до меня донесся звук собачьего лая, короткого и сдержанного. Мы обычно с Хуккой так перекликались в лесу, когда ходили на охоту. Он любил убегать далеко, и я всегда так подзывала моего верного друга. Кидаться на звук я не стала. Просто присела на бревно, заменяющее мне скамейку возле ворот, и принялась ждать. Вскоре из быстро темнеющего леса выскочил мой пес. На мгновение замер на опушке, оглядываясь назад в лесную чащу, словно хотел убедиться, что тот, кого он сопровождал, идет за ним следом. А потом широким волчьим скоком, распластывая свое мускулистое тело почти горизонтально над землей, понесся ко мне. А через некоторое время, следом за собакой из леса показался и мой подопечный. Он шел, неторопливо опираясь на толстую суковатую палку. Выглядел согбенным древним старцем, которому нелегко дался его путь. Видимо, физические нагрузки были ему еще в тягость. Я с облегчением выдохнула. Значит, не придется по ночи метаться по лесу в поисках пропавшего. Хукка подлетел ко мне и с разбегу кинулся на грудь, чуть не повалив меня с ног. И тут же принялся облизывать мне лицо. Вяло отмахиваясь от собачьих ласк, я проворчала: – Ну, будет, будет… Не подлизывайся… Сперва Авдей, а потом и пришлый чужак… Если с Авдеем хоть как-то понятно, все-таки можно сказать, крестный, то с этим, убогим, – я кивнула в сторону приближающегося Найдена, – совсем все грустно получается. Выходит, ты меня предаешь с первым встречным-поперечным. А теперь еще и подлизываешься, как ни в чем не бывало. Тебе не стыдно? Вопрос, заданный моему псу, конечно, был риторическим, но Хукка воспринял его всерьез. Потому что закончил свой подхалимаж, повесил голову и стал, поскуливая, глядеть на меня жалобным взглядом. Я потрепала пса по лохматой башке и примирительно проговорила: – Да ладно уж… Понимаю, что все это неспроста. Видно, и впрямь человек хороший. А то, что ты за ним присматриваешь, это чудесно. Мне так даже спокойней. – Хукка замотал радостно хвостом, и дружба была спасена. Пока мы так общались, наш гость успел доковылять до ворот. И сейчас стоял, тяжело опираясь на свой импровизированный посох. Вид при этом имел хоть и усталый, но вполне довольный. Мне бы за него порадоваться, что вот, мол, человек обретает интерес к жизни, получает удовольствие от обычных вещей, как, например, солнышка, птичек и всех остальных благ жизни на кордоне. А меня это, почему-то раздражало. Попеняв себе, что он все-таки мой гость, да к тому же еще и болен, я попробовала убрать недовольное выражение со своей физиономии и проговорила с излишней ласковостью: – Сейчас баню истоплю. Тебе помыться надо. А завтра приступим к лечению. Моя ласковость почему-то возымела обратный эффект. Будто я его обругала или ремнем отстегала. Он виновато посмотрел на меня и проговорил, словно оправдываясь: – Прости… Надо было тебя предупредить. Но ты так была занята, что я не захотел тебя отвлекать. Вот и Хукка меня сопровождать вызвался… – И он ласково потрепал пса по голове. А тот подлец только что не мурлыкал от удовольствия! И тут меня поразила одна мысль, внезапно пришедшая в голову. Я настороженно посмотрела на Найдена и, подозрительно прищурившись, спросила: – Погоди… А ты откуда знаешь, как зовут моего пса? Я тебе не говорила этого и при тебе его по имени не называла. Дед Авдей сказал? Найден удивленно вскинул на меня глаза: – Нет, Авдей мне ничего такого не говорил… да я и не спрашивал. – Наивные и честные васильковые глаза смотрели на меня с детской непосредственностью. Но мое подозрение разрасталось со скоростью надвигающегося локомотива. – Тогда откуда ты знаешь имя моей собаки? – Не отставала я от Найдена. По неизвестной мне причине ответ на этот вопрос стал для меня очень важным. Я не сводила с гостя пристального взгляда. Тот, смущенно переминаясь с ноги на ногу, виновато проговорил: – Так Хукка сам мне сказал. Это имя как нельзя лучше ему подходит. В его жилах течет волчья кровь, оттого и повадки похожи на волчьи. Это было сказано так просто, обыденным голосом, как само собой разумеющееся. Я аж поперхнулась. Мне даже показалось, что я ослышалась. – Прости, я правильно тебя поняла? Свое имя пес САМ ТЕБЕ СКАЗАЛ???!!! Найден посмотрел на меня своим честным взглядом и просто ответил: – Да… – И застенчиво улыбнулся. Я пару раз хлопнула ресницами, с трудом сглотнула и уже открыла рот, чтобы задать очередной дурацкий вопрос своему новому жильцу, но вовремя опомнилась. Если его речь звучит как бред сумасшедшего, то как будут звучать мои вопросы? Правильно. И если Найдена можно считать слегка не в себе после таких заявлений, то кем можно будет считать меня, приди мне желание задавать ему соответствующие вопросы. Не скрою, желание (и очень большое, я бы даже сказала, жгучее) у меня было. Но я сдержалась. Для начала человека следовало привести в чувство, то есть в адекватное состояние. А уж потом начинать ему задавать вопросы. Хотя в глубине души я была почему-то убеждена, что он ответил правду и, скорее всего, мой пес ему на самом деле сказал свое имя. Правда, чтобы поверить в такое, всего моего воображения было недостаточно. Но, прожив на этом кордоне довольно большую часть своей жизни, воспитываясь моими дедом с бабкой среди всего этого природного чуда лесов и голубых озер, суровых скал и топких болот, я должна была бы уже привыкнуть, что мир – вовсе не такой, каким мы его считаем. И то, что большинство людей, живущих в городах, называет кто чушью, кто сказками, на самом деле гораздо реальнее, чем мы себе представляем, и во много раз превосходит наши самые смелые фантазии. Поэтому я захлопнула рот и молча пошла топить баню. Все время, пока я занималась хозяйственными делами, я ловила себя на том, что то и дело поглядываю то на Найдена, который вертелся тут же, пытаясь мне помочь, то на Хукка, лежавшего на крыльце и оттуда снисходительно поглядывавшего на нашу суету. Наблюдая за ними, я словно хотела понять что-то и вовсе недоступное моему разумению. Спать, по своему обыкновению, я отправилась рано, предварительно проверив, как устроился мой гость на новом месте. Честно говоря, я за сегодняшний день слегка умаялась. Хотя, если разобраться, то ничего особенного в течение дня и не сделала, чтобы чувствовать себя подобным образом. Полежала немного, ворочаясь с боку на бок и прислушиваясь к ночным звукам и шорохам. Все звуки были родными и знакомыми еще с детства. Тикают часы на стене, в сенях возится и тихонько ворчит Хукка. Должно быть, видит во сне, как гоняет белок. Из рукомойника с мелодичным тихим звуком падают в таз редкие капли. Из комнаты нового гостя не доносится ни звука. Наверное, он уснул. Да и то сказать, у него последнее время неспокойные и трудные дни выдались. Конечно, наверняка легче, чем были до того, как его нашел дед Авдей, судя по его состоянию, но тоже – не из легких. Так незаметно для себя я и уснула, вопреки ожиданию очередной бессонницы. Что мне снилось, я не помню. Но точно что-то не очень приятное. Потому что проснулась я от звука волчьего воя. Первой мыслью было: «Откуда тут взялись волки?» Нет, живя на самом краю леса, я привыкла, что волки иногда заглядывали на мой кордон, но больше из любопытства или уж в очень голодные и снежные зимы, которые, впрочем, были не такими и редкими в наших краях. Но волки в августе…? В следующее мгновение я поняла, что уже не сплю и вой – это не продолжение моего сна, а вполне себе реальность. Только выл не волк. Выла моя собака. Еще несколько мгновений я лежала неподвижно, прислушиваясь. Хукка даже не выл, он рыдал. Тоскливо, горестно, как по умершему хозяину или другу. Это окончательно привело меня в чувство. Я соскочила с кровати, накинула на плечи халат и вылетела на крыльцо, чуть не сшибив по дороге лавку с ведрами, стоявшие в сенях. Распахнула двери, ведущие на улицу, и едва не споткнулась о сидящего на крыльце пса.

Собака сидела почти у самого порога, и время от времени, задирая морду к звездному небу, принималась завывать, сопровождая эти рыдания горестными, почти человеческими всхлипами. Я накинулась на пса.

– Хукка!! Ты чего?! Совсем с ума сошел?! Что на тебя нашло?! Прекрати сейчас же, пока всех волков с округи не собрал! Представляю, то-то веселье начнется…

Кобель посмотрел на меня, как мне показалось, с негодованием, и опять завыл еще горестнее. И тут на меня накатила волна какого-то необъяснимого страха. Я на несколько секунд замерла столбом на крыльце, а потом кинулась обратно в дом, в комнату, в которую поселила недавнего гостя. Постель была пуста. От неожиданности я оторопела, и несколько мгновений стояла и тупо пялилась на кровать. В голове произошло какое-то помутнение, иначе я никак не могла объяснить своих дальнейших поступков. Я подошла ближе к кровати и осторожно приподняла скомканное одеяло. Не обнаружив под ним ничего интересного, опустилась на корточки и заглянула под кровать. Там, кроме комка пыли, тоже ничего любопытного не было. И тут я пришла в себя. Что со мной, черт возьми, происходит?! Еще бы в платяной шкаф заглянула или в сундук! И тут меня словно обдало жаром. Сундук!! Я кинулась опрометью в бабушкину комнату. На полу, рядом с ее сундучком, валялся разноцветный полосатый коврик, а крышка самого сундука была откинута. Встав на колени перед резным коробом, я принялась лихорадочно вытаскивать завернутые в холстины книги. Хотя я уже знала, что медальона с изображением Звезды Инглии я там не найду. Но все же продолжала упорно вытаскивать содержимое по всегдашней привычке – все доводить до логического конца.

На дне я обнаружила несколько амулетов, вырезанных из дерева, пару браслетов из старинной бронзы в виде переплетенных замысловатых символов с растительным орнаментом, доставшихся моей бабуле по наследству. Но вот холщового мешочка с серебряным медальоном там не было. Точнее, мешочек был, а медальон в нем отсутствовал. Я вскочила на ноги и бросилась в свою комнату. Нужно было переодеться. Бегать по лесу в ночной сорочке, конечно, можно (у меня не было никаких предрассудков на этот счет), но было бы весьма неудобно. На ходу поздравила себя с вернувшимся здравомыслием, обула свои лесные ботинки с высокой голяшкой, сдернула с гвоздя карабин, проверила заряд, в сенях прихватила фонарь и рванула на улицу.

Хукка чувствовал мои сборы и теперь метался перед закрытыми воротами, ведущими со двора. Откинув щеколду с калитки, механически, безо всяких эмоций, отметила про себя, что затвор был аккуратно заперт, словно ушедший человек делал все неторопливо и обстоятельно. Хукка протиснулся мимо моих ног наружу и стрелой метнулся в сторону леса. Не тратя время и голос на напрасные окрики, я устремилась за ним следом. Тоненький серп нарождающейся луны уже скрывался за деревьями, на небе виднелся только край острого рожка ночного светила. Значит, время движется к полночи. Луч фонаря метался передо мной, высвечивая под ногами небольшую нахоженную тропинку. Впереди слышалось слабое потрескивание кустов и сухих веток. Это Хукка летел, не разбирая дороги. Тревога пса передалась мне, и я еще ускорила шаг, почти перейдя на бег. И без направляющего звука, отмечавшего путь моей собаки, я уже знала, КУДА ушел мой подопечный.

Несмотря на то, что этот путь я знала, как путь в собственном доме от стола до печи, я то и дело натыкалась на старые пни и низкие ветки деревьев. И вскоре лицо и руки мои были исцарапаны почти в кровь. Но времени, на то чтобы пожалеть себя, у меня не было. Я это чувствовала, знала, как знал это мой пес, который стремительно летел по лесу впереди меня. Налетая на очередную ветку, больно хлещущую меня по лицу, я только крепче сжимала зубы, иногда шипя рассерженной змеей от боли, иногда ругаясь, как боцман, не сумев удержаться от крепкого словца. И вообще, всю дорогу, пока я неслась, словно дурак с письмом, до Плакучего, я, не переставая, ругала про себя сначала своего жильца, а потом уже и себя. Хотя, если по чести разбираться, что мне нужно было сделать? Привязать его к кровати или заколотить гвоздями двери и окна? Он же не пленник, он ведь пришел ко мне за помощью.

Молодой месяц совсем исчез за стеной леса, когда я выскочила на берег озера. От воды поднимался зыбкий туман, почти полностью скрывающий поверхность воды. Остановившись у самой кромки озера, я замерла, прислушиваясь к звукам, похожая на настороженного зверька. Если в лесу можно было разобрать какие-то шумы и шорохи ночных зверей и птиц, то здесь, над Плакучим, царила мертвящая тишина. Мороз пошел у меня по коже. И чтобы хоть как-то успокоиться, я произнесла вслух:

– На кладбище в эту пору и то веселее…

Голос прозвучал как-то глухо, почти поглощенный расползающимся от воды туманом. Нужно было найти Хукку. Там, где пес, там и найденыш. Обычно, в лесу на охоте, когда собака убегала далеко от меня, я просто стреляла в воздух, и умная псина прибегала на звук выстрела. Сейчас карабин тоже висел у меня на плече, но стрелять, нарушая эту глухую тишину, мне, почему-то, совсем не хотелось. Словно я боялась разбудить неведомого кого-то. Только вот кого? Водяного? Русалок? Лешего с кикиморами? Или кого похуже? Пойди, разберись… Поэтому я просто тихонько посвистела и произнесла имя собаки:

– Хукка… пес, ты где? – Голос звучал жалобным блеяньем, отставшей от стада и заблудившейся овцы. Собственно, на данный момент я таковой себя и чувствовала.

Но, несмотря на тихий зов, мой пес меня услыхал. Слева от меня, где-то в зарослях камышей, послышалось шебуршание, потом повизгивание, и вскоре Хукка черно-белым комком выкатился из зарослей прямо мне под ноги.

– Нашел?! Ты нашел Найдена? – Я задавала собаке вопросы, будто бы ожидая от него ответа.

Но мой умный пес все понял правильно. Правда, словами он мне так и не ответил, но зато, коротко тявкнув, кинулся обратно в камыши, без конца оглядываясь, проверяя, следую ли я за ним. Конечно, я следовала. Забравшись за кобелем в заросли, несколько десятков метров мне пришлось шлепать по колено в воде. Не могу сказать, что это мне доставляло особое удовольствие, но я не роптала. Холодная вода в озере обжигала меня, словно я бежала босиком по снежным сугробам. Но я лишь ускорила темп. Мне ли, много лет подряд, каждый день и зимой, и летом обливающейся из колодца, бояться холодной воды. Смешно…

Наконец, заросли закончились, и я оказалась на небольшой песчаной косе, глубоко вдававшейся в глубь озера. Странно… Очень странно. Я думала, что очень хорошо знаю Плакучее. Да и грех мне его не знать! Сколько здесь хожено-перехожено и днем, и ночью, и в разные времена года. А вот этой косы, убиться мне дверью, я не помнила. Ладно, с гидрографией и береговыми линиями Плакучего будем разбираться потом. Сейчас главное найти этого найденыша. Тьфу ты…!! Сплошная тавтология!

И тут я его увидела. Точнее, я бы не заметила его в голубоватом расплывающемся тумане, если бы не Хукка. Пес сидел на самом конце косы и, глядя на воду, тихонечко подвывал. Найден стоял по пояс в воде, цепочка медальона свисала свободно с кисти левой руки, а медальон, будто обладая собственной жизнью, раскачивался, совершая небольшие круговые движения с затухающей амплитудой. А правая рука прижимала к бедру какой-то предмет. При этом из горла Найдена вырывались какие-то звуки, больше напоминающие горловое пение, нежели слова.

Постояв в легком обалдении от всего увиденного несколько минут, я, будто очнувшись от какого-то морока, рванула к человеку в озере. Подбежала сзади к странно замершему мужчине и схватила его за плечи. Он никак не отреагировал ни на мое появление, ни на мои действия. Попыталась развернуть его к себе, но из этого ничего не вышло. Он стоял, словно вкопанный в это место, жесткий, словно дерево. Тогда я забежала перед ним и попыталась заглянуть ему в глаза. Но они были плотно закрыты, лицо не выражало никаких эмоций. Только губы неслышно едва шевелились, словно человек читал про себя какие-то не то молитвы, не то наговоры. Опять схватила его за плечи и потрясла, пытаясь вывести его из транса. Голова мужчины стала болтаться, будто шарик на веревочке, но глаза оставались по-прежнему закрыты. Тогда я применила единственный прием, который посчитала правильным и действенным в данной ситуации. Размахнулась и со всей силы врезала ему кулаком в скулу. Костяшки пальцев заныли. Было такое ощущение, что я ударила по пню. В голову пришел неуместный вопрос. Как это каратисты долбят доски и кирпичи ребром ладони? Видимо, мое предназначение в этой жизни было довольно далеко от карьеры бойца каратэ. Потому что у меня заныли не только костяшки пальцев, но и вся рука так, что я взвыла, морщась от боли. Но мое действие возымело свои положительные результаты. Найден покачнулся от удара и свалился, будто сноп под молотилкой, прямо в воду у моих ног. И тут же, захлебнувшись, судорожно и суматошно забил руками по воде, как видно, приходя в себя. Я схватила его за ворот простой рабочей куртки из прочной ткани и, не давая подняться на ноги, поволокла к берегу по воде. Он пытался брыкаться, словно его черти тащили в преисподнюю. Но я была так зла, а он так неуклюж в своем стремлении освободиться, что вырваться из моих цепких рук у него не вышло. Там, на самой кромке песчаной косы, уже захлебывался лаем Хукка. Не утерпев, когда я сама дотащу мужчину до сухого места, он ринулся мне навстречу. Схватил зубами за рукав и стал со всех своих собачьих сил тащить Найдена на берег.

Вытащив мужчину на сухое место, я плюхнулась с ним рядом. Найденыш тяжело кашлял, все еще отплевывая воду, которой, как видно, при падении хватанул в достатке. Я помогла ему сесть и стала придерживать его за плечи, пока он окончательно не отдышался. Найден сидел на песке и с удивлением осматривался вокруг. Хукка, скуля, как щенок, стал вылизывать его лицо и руки. Мужчина принялся гладить пса по голове и тихо повторять, обращаясь к собаке:

– Спасибо, спасибо, родной…

Меня он, вроде бы, и не замечал вовсе. Не скажу, что мне стало обидно. Скорее, досадно. Бегаешь тут по лесам за ним, из воды его вытаскиваешь, а он, не то чтобы «спасибо» сказать (мне его благодарность, как зайцу граммофон), но заметить того, кто тебя держит за плечи в данный момент, все же можно было бы. Поняв, что найденыш уже пришел в себя, я отпустила его плечи и поднялась, отряхивая штаны от налипшего к мокрой одежде песка и кусочков растительного мусора. И только тогда он обратил свое внимание на меня.

– Верея? Откуда ты? Где это мы…? Почему ты мокрая? Я что, ночью полез в воду? А ты… – Он помотал головой, будто пытаясь избавиться от каких-то остатков не то видений, не то сна. – Ничего не помню…

Я тяжело вздохнула. Опять за рыбу гроши…! Ох, горе-горькое…! Свалилось же этакое чудо на мою голову! Но жалеть себя у меня времени не было. Найден вдруг затрясся и зачакал зубами. Вода в озере и вправду была ледяная, да и ночи в августе в наших краях не очень жаркие. Я помогла ему подняться, и только тогда увидела, что он прижимал к себе правой рукой. Это был небольшой деревянный сундучок или коробка. Большего в темноте разглядеть не удавалось. Я схватила фонарь, который бросила здесь же на берегу, когда полезла в воду, но рассматривать этот странный, невесть откуда взявшийся предмет тут же, на берегу, не стала. Это могло подождать до дома. А вот Найден подождать никак не мог, а мог запросто подхватить воспаление легких, если в ближайшее время не переоденется в сухое и не согреется горячим чаем. Да и выяснять сейчас что бы то ни было, возле озера, в темноте, я не видела никакого смысла. Результата это все равно бы не принесло. А попусту сотрясать воздух было бы просто неразумно.

Я попыталась вытащить цепочку с бабулиным медальоном из его рук, но тут тоже вышла неувязочка. По-видимому, его пальцы окоченели от холода и не желали разжиматься. Он вцепился в толстую цепочку, как черт в грешную душу, иными словами, мертвой хваткой. И чтобы эта аллегория из аллегории не превратилась в реальность, я схватила его за руку и поволокла, чуть ли не силой, обратно по тропе в сторону дома. Сначала он еле переставлял ногами. Понятное дело, силы еще не вернулись к нему после его «явления» деду Авдею, а тут еще сегодняшнее помрачение, да плюс ледяная вода. Все это никак не способствовало его бодрому продвижению. Но, мало-помалу, он начал разогреваться. Я гнала его безо всякой жалости, таща за собой как упирающегося быка, тянутого на бойню. И только тогда, когда он начал тяжело дышать, а от его спины повалил пар, я сбавила немного темп. В общем, с горем пополам, с несколькими короткими привалами и кучей синяков у обоих, мы почти добрались, таки, до дома.

Когда мы вышли на опушку, и до родной калитки оставалось каких-нибудь метров триста – четыреста, он совсем раскис. Дыхание с хрипом вырывалось из его груди, глаза стали совсем мутными и пустыми, все черты лица заострились. И я, в досаде на себя, подумала, что как бы мне его, избавив от воспаления легких, не пришлось спасать от сердечного приступа. Но останавливаться сейчас, чтобы он, разгоряченный моей гонкой, уселся на холодную землю посредине дороги, было нельзя. Да и потом поднять такого бугая с земли для меня будет весьма затруднительно. Перекинув его руку себе за шею, как это делали медсестры на войне, вытаскивая раненых бойцов с поля боя, я почти волоком потащила его до родимого крыльца. И там мы чуть не свалились оба от изнеможения. Кое-как, почти на четвереньках, заползли внутрь дома, и только тогда я позволила себе расслабиться. Несколько минут мы сидели на полу и тяжело дышали. Я, по понятным причинам, отошла быстрее. Схватилась заваривать горячий чай на травах, достала из буфета плошку с медом и настоянную на травах самогонку. Потом помогла ему стянуть мокрую одежду, наконец-то вытащив из его рук медальон и странный сундучок, за который он всю дорогу держался, словно там была заключена, как у Кощея из сказки, его смерть.

Кинула ему простое льняное полотенце, велела растираться докрасна. Принесла теплый плед, налила горячего чаю, положив в чашку приличную ложку с горкой ароматного летнего меда, и туда же плеснула из графинчика приличную порцию янтарно-коричневатой жидкости. Закутав его в плед прямо на полу, всунула в руку большую чашку с горячим чаем и приказным тоном проговорила:

– Пей! И потом живо в кровать!

И только потом пошла сама переодеваться. После первых глотков Найден перестал стучать зубами о край чашки. На его физиономию, осунувшуюся и постаревшую, стал возвращаться человеческий цвет лица. Он выдохнул с каким-то облегчением и, виновато глядя на меня, спросил:

– Как я оказался на озере, в воде?

Я только хмыкнула:

– Ты у меня спрашиваешь? – Потом, умерив свою иронию, проговорила слегка ворчливо. – Скажи спасибо Хукке. Если бы не он… – Продолжать я не стала. А просто закончила. – Так, теперь ступай в комнату и ложись спать. Разбор полетов и всех остальных загадок переносим на утро. Сейчас голова не работает ни у меня, ни, тем более, у тебя.

Помогла ему подняться и дойти до кровати. Укутав его как следует теплым одеялом, присела рядом на стуле, периодически пробуя ладонью его лоб. Не хватало и вправду, чтобы он простудился. Дождавшись, когда его дыхание стало спокойным и размеренным, как у всякого спящего человека, тихонько вышла, прикрыв за собой дверь. У самой сна, конечно, не было ни в одном глазу, что было не удивительно после такого. Первым делом, я, усевшись за стол, принялась разглядывать предмет, который принес с собой Найден с озера. Это была скорее шкатулка, чем сундучок. Просто продолговатый предмет, лишенный каких-либо украшений, но, несмотря на его кажущуюся простоту, выглядел он весьма изящно. Я бы даже сказала, аристократично. Глядя на эту вещь, я могла смело сказать, что делал ее мастер, и не простой, а высшей квалификации. Это было видно по плавным переходам граней, по подобранной текстуре древесины, сходящейся и подогнанной так, что казалось, будто шкатулка выдолблена из цельного куска дерева, безо всяких стыков. Таких мастеров сейчас, пожалуй, и не было. Да и дерево, из которого она была изготовлена, было старым, очень старым, если не сказать, древним. В чем, в чем, а уж в древесине-то я толк понимала. А вот породу дерева, из которой была изготовлена эта шкатулка, я определить так и не сумела, что меня слегка озадачило.

Потемневшее от времени, оно было пропитано каким-то маслом, а сверху натерто воском, что и позволило ему так долго сохраниться и не пострадать от влаги или от жучков-короедов. Шкатулка была плотно закрыта, а щель между крышкой и основной частью была тщательно замазана какой-то смесью. Поковыряв пальцем, мне удалось отскрести крошку этой замазки. Я, как заправский химик-аналитик, сначала его понюхала. Едва заметный запах смолы и того же воска. Затем, осмелев, осторожно попробовала его на язык. Ну да. Смола, воск и еще что-то, пока мне непонятное, но терпко-горьковатое на вкус. Надеюсь, не мышьяк или что-то подобное. Никаких запоров или отверстий для ключа я не обнаружила. Любопытство раздирало меня на куски, но за ломом я не побежала, даже не встала, чтобы взять нож. Сначала нужно понять, что это вообще такое и откуда оно взялось. Легенду о шкатулке Пандоры я помнила очень хорошо, поэтому осторожность в данном случае взяла верх над любопытством. Вообще-то, я себя считала вполне разумным человеком, способным преодолеть подобный искус. Но вопросов только прибавлялось, и с лукавым бесенышем любопытства справляться становилось все труднее и труднее.

На всякий случай, я взяла эту самую шкатулку и унесла ее вместе с медальоном бабули, тщательно запрятав все это в сундук. С трудом отыскала в старой вазе, где хранилась всякая ерунда, начиная от ниток и пуговиц, кончая старыми билетами в театр еще с позапрошлого года, ключ от сундука. Он довольно долго пролежал там без дела. Никогда и никому не приходило в голову до сего момента запирать бабушкины книги. И выглядел ключ соответственно. Старая бронза позеленела от времени и потемнела. Я с сомнением повертела его в руках, а потом решительно вставила его в личину и с усилием повернула. К моему изумлению, замок, нехотя заскрипев, сдвинулся с места довольно легко. Совершив этот, небывалый поступок для моего дома, я положила ключ обратно туда, где он лежал. На душе сделалось несколько спокойнее. Как говорится, с глаз долой – из сердца вон.

Глава 7

Спать я в эту ночь так и не легла. Заварила себе бодрящего чая и просидела всю ночь за столом, размышляя о произошедшем. Утром мне следовало поехать в деревню. Нужно было, в конце-то концов, отправить мою монографию в издательство, а еще разузнать у участкового, может, он выяснил что о найденыше. За то время, которое прошло с момента, как дед Авдей обнаружил странного человека у озера, прошло вполне достаточно времени, чтобы участковый уже успел позвонить в район и хоть что-нибудь выяснить. Расстояние до деревни было небольшое, всего-то километра три, на велосипеде я бы его преодолела быстро, но оставлять Найдена одного на кордоне я теперь опасалась. Кто знает, что еще на него найдет. Неадекватных действий от него, типа, подпалит дом или баню, я не ожидала, конечно. Но сегодняшняя ночь показала, что за моим подопечным нужен был глаз, да глаз. Брать его с собой? Но это значило идти пешком. А после ночной пробежки по лесу он совсем ослаб.

Я долго прикидывала и так, и этак. В конце концов решила, что оставлю его в доме, но сам дом запру на замок изнутри. Конечно, решение было так себе. Если ему очень приспичит, то он и в окошко вылезет. В каком бы трансе он ни был, а задвижка на калитке сегодня ночью после его ухода из дома была заперта тщательно и аккуратно, я это помнила хорошо. И пса он из ограды умудрился не выпустить, хотя, как я знала, Хукка наверняка рвался идти вместе с ним. Ну не связывать же его, в самом-то деле!! Но выходило, что, скорее всего, мне и придется его именно связывать. Иначе… Бог его знает, что может произойти иначе! А меня потом совесть загрызет. Хотя она вредная и так замучит. Связывать человека, как какого-то бандита, пришедшего ко мне за помощью, было верхом свинства.

Я сидела и размышляла, как правильно мне завтра поступить, а какая-то тонко пищащая, словно надоедливый комар, мыслишка мне ехидно пиликала: «Боишься думать о происшедшем? Пытаешься отвлечь себя всякими глупостями? Ну-ну…» Я рассердилась, и, наверное, поэтому вслух произнесла:

– И ничего я не боюсь! Вот еще глупости! Просто думать о том, чего не понимаешь – пустая трата времени!

А мыслишка мне опять подхихикнула: «Ну, ну…» Я нахмурилась еще сильнее. Ну вот, как результат бессонной ночи и общения с неадекватной личностью – разговариваю сама с собой. Скоро такими темпами, похоже, мне и самой лечение понадобится. Тяжело вздохнула, накинула шаль на плечи и отправилась на крыльцо. Хукка, мирно дремавший после ночной вылазки, при моем появлении встрепенулся, настороженно подняв уши. Я потрепала пса по голове и успокаивающе проговорила:

– Лежи, лежи… Я просто воздухом подышать вышла.

Присела на крыльцо рядом с собакой и уставилась в темноту. Меня мучил один вопрос, от которого я никак не могла отмахнуться. Вот, вроде бы, от всех, что называется, отмазалась, а этот никак не давал мне покоя. То, что Найден был в каком-то непонятном трансе – совершенно ясно. То, как он нашел путь на Плакучее – более или менее, тоже. В трансе человек еще и не на такое способен. Доводилось мне видеть чудеса и похлеще. А вот как он узнал, что в сундуке у меня хранится Звезда Инглии – вот это была настоящая загадка. И ответа на нее я, судя по всему, в ближайшее время не получу. Если только… Если только я сама увижу, как Найден, впавший в транс, повторит этот фокус. Ведь человека в таком состоянии, если правильно все сделать, можно и расспросить. Конечно, не факт, что он ответит вразумительно, но… В общем, я нашла для себя, пускай весьма хлипкое, но все же решение. И мне сразу же сделалось легче. Несколько успокоив как свою совесть, так и собственное любопытство, я отправилась в дом. До рассвета оставалась еще пара часов, которые можно было потратить с большей пользой для собственного организма. Другими словами, был шанс немного поспать.

Заснула я почти моментально. Все-таки, сегодняшняя ночь была не из легких. А проснулась, как мне показалось, почти сразу. Во дворе заливисто и радостно гавкал Хукка. Я моментально соскочила с кровати и ринулась в спальню к гостю. Найден спал, свернувшись по-детски калачиком, тихонько посапывая во сне. Я с некоторым облегчением выдохнула. Такими темпами и кондратий меня скоро может хватить. Прежде чем начать лечить пациента, похоже, сначала нужно было вылечить нервы себе. Ворча что-то совсем нелицеприятное про «неугомонных собак, которые сами не спят и другим не дают», я поплелась на крыльцо. Ох и не завидую я тому, кого принесло ко мне в такую рань! Выйдя на крыльцо и поняв причину столь ранней моей побудки, я не сдержалась и выругалась вслух. Хукка гонял по ограде зайца. С одной стороны меня разбирала досада, что из-за такой глупости пришлось вскакивать в такую рань, а с другой стороны, я почувствовала некоторое облегчение. Никаких гостей, за которыми табуном приходят проблемы, не было. А отсутствие новостей, как известно, лучше, чем новости плохие.

Позвала собаку и закрыла ее в сенях. Потом, открыв ворота, выгнала зайца вон. Правда, получилось это у меня не сразу. Косой тыкался во все щели и дыры забора, через которые пролезть не мог. И прошло минут двадцать, прежде он, наконец, выскочил в ворота и задал стрекача в сторону леса. Солнце уже показалось из-за горизонта, разбрасывая свои лучи-руки в стороны, стараясь обнять ими весь мир. Туман, напуганный рассветными алыми всполохами на горизонте, медленно уползал в овраги и еловые кобры, чтобы затаиться там до вечерней поры, когда Ярило-Солнце уйдет на покой, оставив мир во владении звезд и молодого, недавно народившегося месяца. В общем, день начался.

Дел я себе на сегодня наметила немало, поэтому возвращаться в постель смысла не видела. После обычного обливания у колодца принялась готовить завтрак. Найдену, как он проснется, нужно подкрепить свои силы. И мясной бульон с вареной морковью для этого был самой подходящей едой. Я, конечно, старалась вести себя тихо, не стучать, не греметь, песен во все горло не петь. Но, судя по всему, моя осторожность никому не была нужна. Мой гость спал, как убитый. Все-таки, ночной марш-бросок вымотал его сильно. Позавтракав сама, отправилась в баню, где на чердаке висели заготовленные за лето травы. Сначала нужно было восстановить баланс всего организма, вернуть человеку силы, а уж потом браться за процесс восстановления памяти.

Пока я возилась с отваром, проснулся Найден. Вид он имел весьма удручающий. Про такой говорят: «Краше в гроб кладут». Я только головой покачала. К лечению нужно было приступать немедленно. Накормив его приготовленным завтраком, я сообщила ему, что у меня есть дела в деревне, и попросила его никуда в мое отсутствие не отлучаться. На последней фразе сделала особый ударение, чем вызвала его конфузливую улыбку.

– Прости… Я правда ничего не помню. Ни что случилось, ни как я оказался у озера…

Вопросов про неведомо откуда появившуюся шкатулку и бабкин медальон я задавать ему не стала, боясь возбуждать его и без того расшатанную нервную систему. Все надо делать постепенно. Выразив надежду, что найду его по возвращению там же, где и оставила, схватила свои бумаги и помчалась в деревню, так и не решившись запереть его в доме на ключ. Толку от такого действия будет ноль в случае, если он все же захочет выбраться, а психологическую травму своему гостю я этим нанесу безусловно.

В деревню я домчала буквально за считанные минуты, побив все мыслимые рекорды передвижения на велосипеде по пересеченной местности. Первым делом навестила почтовое отделение, откуда наконец и отправила свою многострадальную монографию в издательство. Вздохнув с некоторым облегчением, продублировала отправление заказного письма телефонным звонком редактору. А затем сразу же отправилась к участковому. К каменному дому сельского совета мы с Василием Егоровичем прибыли, можно сказать, одновременно. Было совершенно понятно, что наш участковый на службе не горит и особого рвения не выказывает, так как время уже близилось к обеду. Увидев меня, поджидающей его на крыльце, Василий Егорович поморщился, словно съел кислую сливу. Из чего я заключила, что, отправив мне на кордон найденыша, о проблеме он начисто забыл. Вот уж воистину: с глаз долой – из сердца вон! Ласково улыбнувшись, я пропела:

– Василий Егорович, доброго тебе денечка! Гляжу, на службу-то не больно торопимся… Оно и правильно. Чего без дела в душном кабинете просиживать.

Участковый мою ласковость не оценил и сердито нахмурился, буркнув:

– Здорово, Вера Константиновна! А ты чего тут? Случилось что ли чего? – Ворчливость в его голосе быстро сменилась настороженностью.

Маленькие глазки на одутловатом красном лице поблескивали из-под белесых бровей выжидательно, и, я бы даже сказала, с некоторым подозрением. Их взгляд словно спрашивал: «Ну, и еще какую пакость ты мне приготовила?» Мне стало обидно. Нет, ну надо же! Сами мне эту проблему спихнули с дедом Авдеем, а теперь, я не я, и лошадь не моя! Поэтому, в долгу я не осталась, сурово сдвинула брови и строго спросила:

– Ты справки в районе навел? Кто таков, откуда в наших краях взялся? Может он бандит какой беглый, а мы тут возле него хороводы водим! Приволокли ко мне на кордон, можно сказать, к беззащитной одинокой женщине не весть кого, а теперь с дедом Авдеем спите спокойно, да? А если он меня по ночному времени прирежет, да в лес уйдет? Что ты тогда делать будешь? Как перед начальством оправдываться?

При моих последних словах участковый аж побледнел, как видно, представив в красках мое окровавленное и растерзанное тело, не иначе. Замахал на меня руками и испуганно проговорил:

– Что ты такое говоришь, Вера Константиновна?! Все я исполнил! В район позвонил, и ответ пришел… – Он огляделся по сторонам, словно выискивая вокруг подслушивающих недоброжелателей. Потом заговорщицки мне подмигнул и уже совсем другим тоном, словно соратнику по борьбе с врагами – диверсантами, произнес. – Айда ко мне в кабинет. Информация закрытая, не для чужих ушей. – И как заправский разведчик, многократно ходивший по тылам противника, оглянулся по сторонам, а затем твердым шагом направился к торцу здания, где и находился кабинет участкового.

Я окинула окружающее пространство взглядом. Никого, кроме нескольких куриц, мирно копошащихся в траве в поисках насекомых на обочине дороги, не углядела. Из чего сделала вывод, что со своей пламенной речью-обращением слегка перегнула палку. Не ровен час, Егорович и вправду слежку устроит, а еще и деревню переведет на военное положение. С него станется. Но послушать, что участковому удалось раскопать о Найдене, хотелось очень. Потому я послушно посеменила следом, катя свой велосипед рядом. Зайдя в прохладный полумрак бывшего купеческого дома, где располагался кабинет нашего доблестного участкового, я, не дожидаясь приглашения, уселась на старенький скрипучий стул, стоявший возле такого же, старенького и слегка потертого от времени стола, и с нескрываемым интересом уставилась на участкового. Егорыч пристроил фуражку на вешалку, достал платок из кармана, вытер им затылок, воткнул вилку электрического чайника в розетку, и только после этого сел на свое место и зашуршал бумажками, стопкой лежащими на краю стола, выискивая что-то. Найдя нужную, так обрадовался, что и мне было впору за него порадоваться. Потрясая у меня перед носом найденным листком, с избыточным энтузиазмом провозгласил:

– Вот, гляди! Из района ответ пришел на мой запрос! Никаких пропавших туристов, никаких беглых бандитов в последнее время в наших краях не было! Из пропавших только одна гидро-ло-ги-ческая экспедиция… – С трудом по слогам прочитал он незнакомое слово. – Да и то, не в нашем районе. – Поднял он вверх палец со значением, чем здорово мне напомнил товарища Саахова из старой кинокомедии «Кавказская пленница». Тот тоже все о районе пекся.

Ожидаемого Егорычем от меня счастья по поводу данной информации я не выказала. Пожала плечами и проговорила:

– Что значит «не в нашем районе»? Тут по нашим лесам границы районов не установлены. Зашли не в нашем районе, а пропали в нашем. Кто это тебе точно скажет? Забыл, как месяц назад всех добровольцев по лесам на поиски отправлял? Может, наш найденыш как раз из этих гидрологов и есть? Ты бы списочек экспедиции запросил, да описание всех ее участников, а еще лучше – их фото. Глядишь, что и обнаружится.

Василий Егорович надулся на меня, словно мышь на крупу, и недовольно пробурчал:

– Ты, конечно, Константиновна, человек у нас всеми уважаемый и, можно сказать, даже любимый (это он припомнил, как я прошлой зимой его пацана от воспаления легких вылечила, не иначе). Но, не в обиду тебе будет сказано, не учи ученого. Уже отправил. Сказали, ждите ответа. Экспедиция была не абы какая, а с какого-то секретного ведомства. Так что, вот, жду… А как только чего известно будет, так я тебе сразу знать и дам. Хотя, мне оттуда, – он поднял к потолку указательный палец, не иначе как намекая на самого Господа Бога. – Короче, – перешел он почему-то на шепот, – сказали, чтобы шибко тут не афишировали, что мы тут кого-то нашли, и на информацию там со всякими фотографиями, чтобы не очень-то и рассчитывали. В общем, все, Константиновна, что мог, я сделал. Остальное, пускай в районе сами разбираются. – И он, состроив физиономию сурового вояки, печатным шагом пошел выключать закипевший чайник.

Я еще посидела немного, размышляя на тему «секретного ведомства». Были у меня на этот счет кое-какие мыслишки. Честно скажу, не очень веселые. У меня почти не было никаких сомнений, кого пришлют на «смотрины». Перспектива подобной встречи меня никак не вдохновляла. Но от меня в данной ситуации, увы, уже ничего не зависело. Поразмышляв еще немного на эту тему, поднялась со стула. Ничего путного на ум так и не пришло. Только мой внутренний голос оживленно нашептывал, что придется нам намаяться с этим самым «ведомством». Под «нами», разумеется, я подразумевала себя и Найдена. Говоря попросту, проблемы грядут нешуточные. Но я твердо знала только одно. Ни про шкатулку, ни про бабкин медальон, ни про странное поведение найденыша я никому не расскажу. А значит, со всеми этими делами придется разбираться самой. И еще, моей основной задачей было поставить человека на ноги и постараться избавить его от амнезии, а что до всего остального… Даст Бог, разберусь помаленьку.

Отказавшись от предложенного Василием Егоровичем чая, сославшись на дела, попрощалась с ним и, все еще пребывая в задумчивости, покинула его кабинет. На улице взяла велосипед и собралась отправиться в магазин. Уж коли я приехала в деревню, то не мешало бы и затариться провизией. Только своей задумчивостью я могу оправдать тот факт, что не заметила у крыльца фельдшерского пункта, расположенного с другого торца здания, Наталью, нашего местного фельдшера, которая стояла с двумя бабками из местных шепотниц-сплетниц. Старушки что-то активно нашептывали фельдшеру, при этом не забывая поглядывать по сторонам. Заметив меня, погруженную в раздумья, одна из бабулек громко поздоровалась, а я при этом чуть не подпрыгнула от неожиданности по причине своей увлеченности полученной от участкового информации и поэтому не замечала ничего и никого кругом. Наталья, не питавшая ко мне теплых чувств, не упустила момента и с ядовитой ухмылочкой пропела:

– Что ж ты, Верка, односельчан-то игнорируешь? Или совсем там на своем кордоне одичала? – Я от такого «здрасти» слегка растерялась.

Наталья была непростая, за словом в карман не лезла, а ее отношение ко мне было всем хорошо известно. Меня она считала шарлатанкой, которая уводит людей от светлого пути науки во тьму мракобесия и предрассудков. Но до прямых оскорблений и хамства до сего дня она пока не доходила. Тем удивительнее и неожиданнее для меня оказался ее выпад. Бабки замерли, не дыша, в предвкушении скандала, очевидцами коего они жаждали стать, за неимением других значимых событий в нашем тихом омуте. Ругаться я не любила, полагая, что нормальные люди все свои разногласия вполне могут решить спокойно и мирно, просто поговорив. И сейчас этого делать не планировала. Но, по непонятной причине, Наталья была настроена весьма воинственно. Не дождавшись от меня ничего, кроме недоуменной усмешки, она продолжила, решив зайти с другого бока.

– Ну что, как там мужик? Ты его уже обаяла своими чарами, или пока только зельями своими ведьмовскими травишь? Чары-то с годами, поди, теряют свою силу. Да и тренироваться тебе не на ком особо. Одно зверье на твоем кордоне только и бродит. – Ее ухмылка сделалась совсем едко-ядовитой.

Нет, я, конечно, человек мирный, можно сказать, безобидный, но хамства терпеть не могла. Остановилась, придерживая одной рукой велосипед, другой рукой откинула назад выбившуюся прядь волос, смерила ухмыляющуюся Наталью с ног до головы прищуренным взглядом. Раздвинув рот в ласковой улыбке, так что заломило челюсть, и пропела сладким голосом:

– Ох, права ты, Наталья Андреевна… Тренироваться не на ком. Да и годики наши с тобой утекают, ох, уходят безвозвратно… Красота-то вянет день ото дня… А что до мужика, так там и вовсе все плохо. Он все больше бредит, а в бреду твое имя повторяет. Знать, шибко ты ему по сердцу пришлась. Я уж и так, и эдак… Нет, ничего не помогает. Все стонет во сне, да твои черты небесные перечисляет. Не знаю, и откуда только так до мельчайших деталей и черточек все запомнил? – Вздохнула я в притворном сожалении. И, видя, как зеленеет от злости лицо фельдшера, закончила, будто в раздумье. – Может, и вправду, к тебе его сюда привезти? Уж ты-то ему быстро мозги вместе с памятью на место поставишь… Ты ведь известная у нас мастерица по этой части. – И заговорщицки ей подмигнула.

Посмотрела на тихонько хихикающих бабулек, неодобрительно покачала головой и, сев на велосипед, порулила к продуктовому магазину. Болтаться в деревне долго не было ни желания, ни возможностей. Найден оставался один, чем тревожил меня безмерно. Уже отъехав метров на десять от компании сплетниц, услышала вслед злобное громкое шипение Натальи:

– Вот сука…!!

Я усмехнулась. В данный момент, из уст Натальи это прозвучало почти как комплимент.

В сельском магазине царила прохлада и тишина. Посетители отсутствовали, что меня нисколько не огорчило. Продавщица, щуплая тихая бабенка по имени Степанида, лет сорока, со спокойным и незлобивым характером, что так было не свойственно представителям ее профессии, сидела за прилавком на высоком табурете и, водя пальцем по странице, с увлечением читала какую-то книгу в стареньком потрепанном переплете. Услышав, что кто-то вошел в магазин, оторвала взгляд от своего занятия и посмотрела на меня, шмыгнув носом. Глаза у нее были, что называется, на мокром месте. Вместо приветствия она страдальческим голосом произнесла:

– Нет, ну ты только поглянь, Вера, какие ж все-таки козлы эти мужики. Ну ни на кого нельзя положиться, ну просто ни на кого!!

Я слегка опешила. Отчаяние, звучащее в ее голосе, грозило перейти в потоки слез. Сама Степанида была замужем за мастером с лесозавода. И, насколько я знала, брак был вполне удачным. Ее Николай не пил запоем, характер имел под стать супруге, спокойный и добродушный, в хождении на сторону замечен не был. Деток они имели в количестве трех штук. И вообще, считались в деревне чуть ли не образцово-показательной супружеской парой. Интересно, что это ее так разобрало на критику мужского пола? Я, коротко поздоровавшись, протянула руку и посмотрела на обложку книги. Надо же… Стендаль, «Красное и черное». Но, насколько я помнила, ничего такого особенного, что можно было бы характеризовать как «все мужики – козлы», в романе не было. Хотя, как знать, у кого и какие чувства вызывает эта история. На всякий случай я покивала сочувственно головой Степаниде и попросила взвесить мне пару килограммов сахара. Но продавщица, как видно, жаждала поделиться своими переживаниями о прочитанном, а кроме меня, на беду, никого из покупателей больше не было. На мое счастье, женщина работала так же проворно руками, как и языком, и вскоре, со скорбной миной по поводу судьбы «несчастных баб», я оказалась на улице, выдохнув с явным облегчением. Господи, как чудесно, что я живу на кордоне, а не в деревне!! Общество моего пса Хукка является для меня вполне достаточным. А излишнее общение меня всегда вгоняло в тоску. Может, и права Наталья? Я совсем уже одичала.

Погрузив все продукты на велосипед, я вдруг заметила деда Авдея. Вел он себя весьма странно, если не сказать чудно. Спрятавшись за раскидистый куст бузины, росший на углу магазина, он подавал оттуда мне какие-то непонятные знаки. Я подошла к нему и на всякий случай оглянулась. Ничего подозрительного или угрожающего, вроде бы, не заметила. Улица была пуста, что и не удивительно. Рабочий день был уже в самом разгаре. Уставилась на деда в ожидании объяснений его загадочного поведения. Но, судя по всему, он этого делать и не собирался. Быстро прошептал скороговоркой:

– Вереюшка, я к тебе седни, как стемнеет, загляну.

И, развернувшись, шустро помчался, не оглядываясь, по улице. Я только рот открыла от изумления на такое поведение деда. Чудны дела твои, Господи! Нет, определенно, с односельчанами что-то происходило неладное. Один играет в стратега, другая хамит, а третий вообще, похоже, записался в шпионы. С этими мыслями о необычном поведении людей, живущих в деревне, я села на велосипед и покатила на свой кордон. Оставленный без присмотра Найден продолжал меня беспокоить.

Глава 8

К своему кордону я подъезжала с замирающим сердцем. Хукка встретил меня у калитки радостным лаем. Это внушало некоторый оптимизм. Войдя во двор, я с облегчением увидела сидящего на крыльце Найдена. Ну, слава тебе, Господи, вроде бы обошлось. Мужчина сидел и что-то выстругивал из куска дерева. Заметив меня, он поднялся, отложив свою работу в сторону, и сделал несколько шагов мне навстречу с робкой неуверенной улыбкой. Заметив в моих руках сумку с продуктами, бросился помогать, чем обрадовал меня еще сильнее. Значит, не все так уж у нас и плохо с памятью. Обычные человеческие чувства, а главное, привычки, не оставили его вместе с потерянной памятью. Поэтому надежда на восстановление была вполне ощутимой.

Весь остаток дня я посвятила заботам о постояльце. Он послушно глотал мои отвары и мою стряпню, приводя меня этим в чувство, граничившее с восторгом. Если он и дальше так будет, то, пожалуй, дня через два-три мы вполне можем приступить к восстановлению памяти. У меня даже возникло искушение попробовать расспросить его о шкатулке. Несколько раз я подходила к запертому бабулиному сундуку, замирала возле него на несколько секунд в раздумье и тут же отходила прочь. Что-то мешало мне открыть его. Какой-то внутренний голос словно нашептывал: «Еще не время…». Своему внутреннему голосу я привыкла доверять, о чем ни разу в своей жизни еще не пожалела.

День прошел весьма неторопливо. Найден охотно брался за домашнюю работу, при этом не деля ее на мужскую и женскую. Все у него получалось довольно споро и ловко. Из чего я сделала вывод, что подобный труд для него привычен. Начиная от мытья посуды и кончая колкой дров. Правда, если работа требовала значительных физических усилий, то он быстро выдыхался, и затем ему приходилось подолгу отдыхать. Но это было делом поправимым. Еду я старалась для него готовить легкую, но достаточно питательную, чтобы быстрее восстановить его силы. Понаблюдав за ним этот день, я сделала вывод, что, скорее всего, он все-таки городской житель. Хотя ему достаточно долго приходилось жить, что называется, на земле. Это впечатление складывалось из множества мелких, казалось бы, совсем незначительных деталей. Как он носит дрова, как набирает воду из колодца, даже как просто сидит на крыльце, гладя мою собаку. Все мои наблюдения могли сыграть свою роль, когда я займусь его памятью.

Когда солнце стало близиться к макушкам елей, стоявших плотной стеной на опушке, Хукка вдруг залаял и ринулся к воротам. По дороге довольно прытко двигался дед Авдей. Ну вот, возможно, одной сегодняшней загадкой станет меньше. Надеюсь, он мне объяснит, чем было вызвано его утреннее таинственное поведение. Я открыла калитку, и дед, как крейсер, влетел на всех парах во двор, устремился к крыльцу и, плюхнувшись на него, стал тяжело дышать, словно ему пришлось от кого-то всю дорогу убегать. Не задавая вопросов, я ринулась в дом и принесла старику большую кружку кваса. Авдей, благодарно кивнув, принялся жадно пить, иногда икая, то ли от резкого напитка, то ли от пережитого, по непонятной пока мне причине, волнения. Утолив жажду, он, одобрительно крякнув, утер тыльной стороной ладони рот и довольно проговорил:

– Ну и квас у тебя, Вереюшка! Точно, как у твоей бабки Айникки. Вот где была мастерица квас ставить! Не иначе, слово какое знала, да и тебя, видать, научила.

Я с милой улыбкой слушала его болтовню, не задавая вопросов. А очень хотелось рявкнуть, мол, не морочь мне голову, а выкладывай, с чем пожаловал. Но терпение и выдержка были, можно сказать, моим вторым именем. Поэтому, прислонившись спиной к столбику крыльца и сложив руки на груди, я терпеливо ждала, когда деду надоест валять дурака, и он начнет, наконец-то, говорить о деле. Не дождавшись от меня наводящих вопросов, Авдей тяжело повздыхал еще немного и наконец начал:

– Я вот что прибег -то. Вчера вечером случилось у меня нечаянно, – он сделал особое ударение на последнем слове. Наверное, чтобы я, не дай Бог, не подумала, что специально. – Так вот, услышал я нечаянно разговор один. Наташка, фельдшерица наша, с Егорычем разговаривала. Говорит, надо Найдена отсель в район везти. Мол, Верка, то есть, значится, ты угробишь мужика своими зельями, а потом им, значится, Егорычу и Наталье перед районным начальством ответ держать придется. Ты же знаешь, Егорыч-то мужик податливый, а у Наташки – характер. С ней, она, даже наши с завода мужики связываться побаиваются. А еще она сказала, что напишет в милицию на тебя заявление, что мол, ты своим мракобесием людей травишь! Во как! Но тут, конечно, Егорыч-то вступился. Помнит ведь, как ты его пацана-то от воспаления легких спасла, когда его этими ати.. анти.., – попробовал он выговорить трудное слово. Потом, махнув на свои неудачные попытки рукой, продолжил. – Короче, когда его уколами-то чуть до смерти не закололи. Говорит, найди, мол, свидетельства, кому Верка, то есть ты, навредила, тогда, мол, и о заявлении поговорим. Вот! – Выдохнул он с облегчением, закончив свое эмоциональное повествование.

Меня его рассказ нисколько не удивил. Ничего нового я не узнала, и соответственно, круглых глаз и испуганных возгласов дед Авдей от меня так и не дождался. Я пожала слегка плечами.

– И чего ты так всполошился? То, что у Натальи на меня зуб, так об этом вся деревня знает. И не первый год это длится, как тебе известно. То, что Найдена могут в район забрать… Так он же не бессловесный чемодан. Память о прошлом у него пропала, но восприятие настоящего у него в полном порядке. То, что он какой-то преступник, надо еще доказать. Не думаю, что его против его воли засунут в мешок и увезут. А все остальное – уж как сложится. Посему, твоя тревога мне совершенно не ясна. Есть что-то еще, или ты просто суетишься на пустом месте?

Дед зыркнул на меня глазом, словно филин на ветке, и проговорил уже спокойным и тихим голосом:

– Я вот что… Все эти дни думал обо всем… Тревожно мне, Вереюшка. Неспроста здесь этот Найден объявился с этим знаком, ой неспроста… Твоя бабка Айникки наверняка бы разобралась во всем лучше. А мне за тебя боязно. Помяни мое слово, добром все это не кончится…

Мне слегка поднадоели его расплывчатые стенания, и я, нахмурившись, проговорила:

– Ты чего кудахчешь, как курица-наседка? Если есть что сказать конкретное, так говори, а не ходи кругами, словно щука в омуте. Ведь я вижу, тебе что-то известно об этом символе. И связан он как-то с моей бабулей был. И знаешь ты это, точно говорю, знаешь. Но по неизвестной причине скрываешь от меня. А теперь вот кудахчешь! Чего хочешь, дед Авдей? Чтобы я Найденыша не лечила? Так уже не могу оставить. Человек ко мне за помощью обратился. Поэтому я не отступлюсь, иначе, сам знаешь, дар наш родовой пропадет. Это – истина. Если плату возьму за лечение, если откажу просящему, дар сгинет, как и не бывало. А коли он даден мне, значит, такая моя судьба. И не мне с ней спорить. Бабка моя лечила, и ее мать, и мать ее матери. Мне ли тебе об этом говорить. Так что, если имеешь что сказать конкретное – говори, а нет, так не морочь мне голову своими «тревожно мне»!

Под конец своей речи я разозлилась не на шутку и с трудом уже сдерживала свое раздражение. Держалась только, можно сказать, на воспитании. Передо мной сидел старый человек, а меня учили, что старость надо уважать. Поэтому, чтобы хоть как-то успокоиться, метнулась в дом, прихватив пустую кружку из-под кваса у деда. А через минуту вернулась уже с двумя полными. Одну сунула Авдею в руки, а из другой принялась отхлебывать сама. Старик крутил кружку в руках и поглядывал виноватым взглядом на меня из-под седых бровей. Потом, тяжело вздохнув, медленно заговорил:

– Вереюшка, понимаешь, я слово твоей бабке дал, что даже и на смертном ложе тайну сию не открою…

Я сидела, сурово нахмурившись, делая вид, что меня очень интересует Найден, который таскал воду в баню. На слова Авдея никак не прореагировала, продолжая молча прихлебывать квас, хотя пить мне совершенно не хотелось. Старик с отчаянием во взоре смотрел на меня, будто ожидая, что я сейчас скажу что-нибудь наподобие «да, ладно… как скажешь», или еще что-то такое же успокаивающее и ободряющее. Не дождался, крякнул, со стуком поставил кружку на крыльцо так, что квас едва весь не выплеснулся наружу, и, словно головой в омут, выпалил:

– Эх…!! Прости меня, Айникки, что не сдержу я слово!! Но тут такое дело, что не могу более молчать! – Я с интересом посмотрела на старика, думая про себя: «Неужто и впрямь расскажет?». А деда уже нельзя было остановить. Его словно прорвало. – Твоя бабка Айникки состояла в каком-то секретном ордене или секте. Не знаю, как правильно и назвать…

Я в легком обалдении уставилась на Авдея. Нет, квас, конечно, у меня хмельной, можно сказать, забористый. Но чтобы вот так… Как-то не верилось. Старик сидел и сверкал на меня очами, словно только что совершил бессмертный подвиг, закрыв амбразуру дзота своей грудью, и, как видно, ожидал от меня какой-то ответной реакции. Я нерешительно улыбнулась.

– Дед, да ты никак квасу лишка хватил. Моя бабуля терпеть не могла всякие там секты и тому подобные сборища. Всегда считала людей, которые их организуют, мошенниками, желающими побольше денег вытянуть из людей, а тех, которые им верили – глупцами, не имеющими своей головы на плечах. Нет уж… Придумай что-нибудь более правдоподобное. А в эту байку я ни за что не поверю!

Авдей от меня отмахнулся, как от жужжащей над ухом пчелы.

– Да, погоди ты! Я тебе сейчас все расскажу, коли начал, а там уже сама решай, что да как. В тот год я сильно ногу повредил. Напоролся, понимаешь, в лесу на еловую коряжину в яме, да и разодрал себе всю ногу, почитай, до самого колена. Вот, погляди, – начал он с энтузиазмом заворачивать штанину на правой ноге. – У меня по сию пору шрам так и остался!

Я замахала на него руками:

– Верю я тебе, верю… давай без стриптиза обойдемся! Повредил ногу ты, и что…? – Постаралась я его вернуть к главной теме нашей беседы.

Старик задирать штанину перестал, чем вызвал короткий вздох облегчения с моей стороны. И тут же, к моей радости, вернулся к основному рассказу.

– Ну, значится, Айникки взялась меня пользовать. Ну, то есть рану мою врачевать. И посему, поселила меня в бане по летнему времени. Я сам в избу не захотел. Чего людям мешать. Ты тогда уже в академиях своих училась. И вот, не спалось мне. Нога шибко разболелась. Бабка мне твоя отвару сонного дала, чтобы, значится, спал я спокойно. А я возьми, да скобкарь¹ опрокинь. А уж по ночи беспокоить Айникки не стал. Вот, значит, маюсь я на полке. И так, и сяк ворочаюсь, не дает, проклятая, уснуть, и все тут! Вдруг слышу, воротца тихонько брякнули. А главное, собака-то не гавкает, словно ее и нет вовсе. Тогда у вас Саам был, помнишь, такой серый с белым лбом. Ох и лютый кобель! Никого чужих во двор не пускал. Уж на что я частым гостем у вас бывал, а и то боялся лишний раз по ночи из дома высунуться по естественной нужде. А тут – молчит, словно пришиб его кто. Ну, меня любопытство-то и взяло. Слез я с полка, в предбаннике затаился, дверь только приоткрыл чуток, чтобы видеть все. А ну как, думаю, воры какие. Хотя у нас тут отродясь такого не водилось, воровства там или разбоя какого. Но, мало ли… – Отвлекся он слегка от главной линии повествования. Но я его перебивать или торопить не стала. Знала, что уж коли он начал говорить, теперь не остановится, пока все не выложит. А старик продолжал. – Гляжу, двое во двор шасть. По фигурам вроде как мужики, только одеты как-то чудно, не по-нашенски, не по-деревенски… – Авдей на минуту задумался, словно вспоминая. А я не удержалась и спросила:

– Что значит, «не по-нашенски»? Вместо штанов юбки, что ли?

Дед от меня отмахнулся.

– Да не юбки! Не могу сказать точно. Ночь ведь, темно. Только так, очертания. Вроде как одежда расшитая, не то шкурами, не то какими кусками ткани, и рубахи длинные, чуть не до колен. В общем, толком-то я и не разглядел. Уже стал в предбаннике присматривать хоть какое орудие, палку там, на худой конец или еще что. Думаю, хоть шумну, чтобы, значит, хозяев-то разбудить. А тут слышу, дверь в избу заскрипела. Я к щели-то приник, – Авдей посмотрел на меня настороженно. Видимо, переживал, не сочту ли я такой его поступок недостойным. Но я сидела, почти не шевелясь, внимательно слушая рассказчика, и кроме неподдельного интереса, мое лицо больше не выражало ничего. Успокоившись на мой счет, старик продолжил. – Гляжу, на крыльце Айникки стоит. А те, которые пришли, ей в ноги, низко так, почти до самой земли поклонились, словно барыне какой, али царице… – Дед слегка крякнул, смущенный цветистостью своей речи, и продолжил. – Ну вот… А потом начали они что-то ей шепотом говорить. Вроде как встревожены чем были или даже напуганы. Слов-то я не слышал, но и так было ясно, что не простые это люди, и что к бабке твоей они тоже не просто так пожаловали. Айникки им что-то строго так ответила, видать, рассердилась. Те руки к груди прижали и давай ей опять до земли кланяться. А один проговорил громким шепотом: «Все сделаем, как велишь, Великая…» Это он бабке твоей так сказал: «Великая…» Мне тут вдруг как-то не по себе сделалось, и страх какой-то накатил, ажно ноги затряслись. Хотя, с чего бы… Я двери-то в предбанник затворил, да только тихо не получилось. Скрипнули. Тихохонько так, но Айникки все равно услыхала. С крыльца спустилась и к бане пошла. Вот тут-то у меня душа в пятки и ухнула. Ну, думаю, все… сейчас превратит в какого червя или в жабу… – Дед замолчал, тяжело вздыхая, а я растерянно на него хлопала глазами. Он это что, серьезно, или издевается?! Только открыла было рот, чтобы призвать его к порядку, как он продолжил. И я отложила свои возмущенные высказывания до другого раза. Очень хотелось дослушать. – Вот сижу я на лавке, сам ни жив, ни мертв от страха. Даже про то, что нога болит, позабыл вовсе. Айникки в предбанник зашла, понятное дело, меня увидала. Ругаться не стала. Села на краешек лавки и говорит: забудь, мол, все, что видел и слышал, иначе худо будет. И, вроде бы, не грозит вовсе. Тихо так, почти ласково говорит. А у меня от ее «ласковости» аж волосы на голове дыбом встали. И тут, не знаю, что на меня нашло. Не иначе как черт в ребро толканул. – Проговорил он сокрушенно. – Я возьми да спроси: Кто это, мол, такие? И почему они тебя «великой» зовут? Айникки так усмехнулась тихохонько, а мне совсем сделалось не по себе. Сижу, да про себя сам себя кляну. Ну кой черт меня за язык-то тянул?! А она мне и отвечает: дескать, ты что, Авдеюшка (это она меня так всегда ласково звала, Авдеюшка) думаешь, живешь ты на земле, где каждый сам по себе, что хочет, то и делает? Я удивленно на нее уставился и про страх свой непонятный забыл. А она: нет, говорит, все идет в этой жизни по писаному. Что на роду написано, то и исполняет каждый. А иначе такой бы хаос начался, что мир людской давно бы уже сгинул. Но есть те, кто думает, что умнее Создателя. Предначертанное исполнять не хотят, а все норовят в боги сами пролезть. Для чего лезут туда, куда им и вовсе не положено, словно дети малые со спичками балуются. Мечтают поджечь все. Только не думают они, что сами в этом огне-то и сгорят. Думают, что смогут управлять божественным пламенем. Глупые… Что с них взять. Вот и стоим мы на страже, огонь знаний охраняем. Незримым воинством оберегаем людей, да храним мудрость, предками заповеданную. Я молчу, уши врастопырку, каждому слову ее внимаю, хоть и не понимаю всего. А она взглядом меня окинула и с насмешкой так спрашивает: Надеюсь, говорит, ты не уподобишься тем, кто по глупости спичками балуется? Я башкой так замотал, что думал, от шеи оторвется от усердия. А Айникки, глядя на меня, только головой покачала и уже без насмешки, серьезно так: Опасное это дело – род людской бдить, да от собственных глупостей остерегать. Поклянись, что никому живому словом о том, что видел, и о том, что я тебе рассказала, не обмолвишься? А нарушишь слово, я и с того света тебя прокляну. Знамо дело, поклялся я. И знаешь, мне словно легче сразу стало. Даже боль в ноге как-то прошла сама собой. И с той поры я ни словом, никому… Только вот сейчас тебе рассказал. Но думаю, бабка твоя меня поймет и простит. – Он кивнул в сторону копошащегося возле бани Найдена. – Вот он, знак, баню твою топит. Видать, и вправду, время пришло. Эхе-хех… Думал, может сподобит меня век людской Господь спокойно дожить. Но, видать, планида моя такая…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Скобкарь – деревянный ковш с двумя ручками

Вернуться