# Наследники земли

Ильдефонсо Фальконес

Спустя десять лет после событий величественной саги Ильдефонсо Фальконеса «Собор у моря» мы возвращаемся в средневековую Барселону, где главный герой «Собора» Арнау Эстаньол – немолодой и уважаемый гражданин, а семейство Пуч, его давние враги, повержены. Однако эта благостная картина рассыпается в прах на глазах юного протеже Эстаньола, мальчика по имени Уго Льор, который, успев затвердить самый главный совет своего наставника не склоняться ни перед кем, в двенадцать лет нежданно обзаводится очень влиятельными врагами. Его мечте строить корабли не суждено сбыться, однако друзья Эстаньола открывают мальчику виноделие; со временем Уго становится уважаемым виноградарем и виночерпием – а также верным другом жестокого корсара, шпионом короля и освободителем рабов.
Ильдефонсо Фальконес – юрист по профессии, историк по призванию, один из крупнейших испанских писателей современности, лауреат многочисленных престижных премий, в том числе <emphasis>Euskadi de Plata</emphasis> (2006, Испания), <emphasis>Qué Leer</emphasis> (2007, Испания) и премии Джованни Боккаччо (2007, Италия); его книги уже разошлись общим тиражом более 10 миллионов экземпляров в нескольких десятках стран, а оба романа его барселонской саги стали популярными телесериалами <emphasis>Netflix.</emphasis> «Наследники земли» – грандиозный эпос, в котором обычные люди, пережив безжалостную мясорубку Истории, остаются великанами, умудряются сохранить достоинство и любовь и даже обретают счастье. Справедливость здесь неуловима, однако торжествует, а повествование льется рекой, как вино, действует незаметно и исподволь опьяняет.
<emphasis>Впервые на русском!</emphasis>

Ildefonso Falcones

LOS HEREDEROS DE LA TIERRA

Copyright © 2016, Ildefonso Falcones de Sierra

Translated from the original edition of Penguin Random House Grupo Editorial, Barcelona, 2016

All rights reserved

© К. С. Корконосенко, перевод (главы 1–20), 2023

© Б. В. Ковалев, перевод (главы 21–37), 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

* * *

Ильдефонсо Фальконес де Сьерра родился в 1959 году в семье юриста и домохозяйки. В 17 лет потерял отца и, оставшись без материальной поддержки, вынужден был отказаться от многообещающей карьеры жокея: на тот момент Фальконес был чемпионом Испании среди юниоров по конкуру. Впоследствии изучал юриспруденцию, совмещая учебу с работой в зале для бинго в Барселоне.

Литературный дебют состоялся в 2006 году. К этому времени у автора за плечами было 25 лет успешной юридической практики и собственная адвокатская фирма в Барселоне, семья, четверо детей.

* * *

> Киплинг утверждал, что в основе любого великого искусства всегда лежит мастерство, и мы вспоминаем об этом, читая «Наследников земли» – мощное продолжение «Собора у моря»… Отличная историческая сага, погружающая читателя в атмосферу прошлого.

> La Vanguardia

> Этот роман обещает многое и выполняет свои обещания. Очень непростое свершение – автор имеет полное право гордиться собой.

> Critica de libros

> Лучшее в этом романе – сотворение почти волшебного мира узнаваемой Барселоны с ее неведомым прошлым. Фальконес открывает нам это прошлое, расцвечивает его и приближает к нам, умно проводя параллели. Благодаря этим параллелям и эффектному воссозданию минувшего «Наследники земли «более чем отвечают нашим самым строгим запросам к хорошему историческому повествованию.

> ABC Cultural

## Часть первая. Между морем и землей

1

Барселона, 4 января 1387 года

Море бушевало; серое небо хмурилось. На песчаном берегу нервно переминались работники с верфи, лодочники, матросы и бастайши[1]; одни, чтобы согреться, потирали руки и хлопали себя по плечам, другие старались укрыться от ледяного ветра. Почти все мужчины молчали, переглядываясь между собой, чтобы не смотреть на яростные волны – туда, где, игрушка во власти бури, беспомощно металась большая галера, рассчитанная на тридцать скамей для гребцов по каждому борту. За последние дни mestres d’aixa[2] с верфи, подмастерья и матросы успели снять все пригодные для разборки части и приспособления: рули, паруса, мачты, реи, скамьи, весла… Лодочники переправили все, что можно было отделить от корабля, на берег – там детали перешли в руки бастайшей, а те уже их разнесли по разным складам. Не забрали только три якоря: именно они, лежа на дне, теперь удерживали «Санта-Марту» – громоздкий бесполезный костяк, принимавший на себя удары волн.

Уго, двенадцатилетний мальчишка с каштановыми волосами, весь замызганный, в грязной рубахе до колен, не сводил пристального взгляда с галеры. С тех пор как Уго начал работать с генуэзцем на верфи, он уже помог вытащить на берег и спустить на воду немало подобных судов, но эта галера была слишком большая, поэтому непогода поставила под угрозу всю операцию. По изначальному плану команда матросов должна была отправиться на «Санта-Марту», снять с якорей, а затем лодочникам полагалось отбуксировать ее к берегу, а там ее встретит ватага работников, которым предстояло втащить галеру внутрь верфи. Там галера должна была перезимовать. Речь шла об упорной и, главное, очень тяжелой работе, требующей применения воротов и блоков, с помощью которых придется тянуть вытащенное на песок судно. Барселона, хотя и являлась наряду с Генуей, Пизой и Венецией одной из важнейших столиц Средиземноморья, не имела порта; у города не было ни укрытий, ни дамб, облегчавших работу тружеников моря. Вход в Барселону представлял собой открытый пляж.

–Anemmu[3], Уго, – велел мальчику генуэзец.

Уго обернулся кmestre d’aixa:

– Но ведь…

– Не спорь, – оборвал генуэзец. – Управляющий верфью, – мужчина кивнул в сторону группы, стоявшей чуть поодаль, – только что пожал руку старшине лодочников. Это означает, что они пришли к соглашению о новой сумме, которую король выплатит за дополнительный риск: работу в условиях шторма. Мы вытащим эту галеру из воды!Anemmu, – еще раз повторил генуэзец.

Уго наклонился и обхватил железное ядро, прикованное цепью к правой лодыжке мастера, не без усилия поднял груз и прижал к животу.

– Готов? – спросил генуэзец.

– Да.

– Старший мастер нас ждет.

Мальчик тащил железное ядро, не дававшееmestre d’aixa свободно двигаться. Уго с генуэзцем шли по берегу, огибая людей, тоже узнавших о заключенном договоре: теперь работники возбужденно переговаривались, кричали, размахивали руками и снова кричали в ожидании команд от старшего мастера. Были среди людей на берегу и другие генуэзцы, тоже плененные на море и обездвиженные с помощью железных ядер; при каждом пленнике состоял свой мальчик, который держал груз на руках, пока чужеземцы принудительно трудились на каталонской верфи.

Доменико Блазио – именно так именовался генуэзец, которого сопровождал Уго, – был одним из лучшихmestre d’aixa на всем Средиземноморье – быть может, даже более искусным, чем сам старший мастер. Генуэзец взял Уго к себе в ученики по просьбе мисера[4] Арнау Эстаньола и Жоана Наварро, толстяка с круглой лысой головой, помощника управляющего верфью. Поначалу Доменико обходился с учеником неласково, хотя во время работы с деревом мастер вообще забывал о своем несвободном положении – вот с какой страстью этот человек отдавал себя постройке кораблей; однако с тех пор, как король Педро Церемонный заключил временное перемирие с Генуэзской республикой, все пленники на верфи ожидали освобождения каталонских пленников, за которым должно было последовать и освобождение генуэзцев. А учитель между тем изменил свое мнение об Уго и принялся посвящать мальчика в секреты ремесла, так высоко ценимого по всему Средиземноморью, – строительства кораблей.

Уго опустил ядро на песок за спиной у генуэзца; лучшие корабелы и моряки собрались вокруг старшего мастера. Мальчик окинул взглядом берег. Всеобщее возбуждение нарастало: беготня рабочих, готовящих инструменты, крики, команды старшин; люди похлопывали друг друга по спине, пытаясь совладать с ветром, холодом и серым туманом, таким необычным для края, всегда омытого сиянием солнца. Несмотря на то что в обязанности Уго входило лишь перетаскивание тяжелого шара, мальчику нашлось место в группе мастеров, чем он был очень горд. На кромке берега перед верфью собралась целая толпа: все кричали и хлопали в ладоши. Там были матросы с лопатами, готовые копать ров для прохождения галеры, другие готовили вороты, шкивы и канаты, плотники тащили деревянные траверсы, смазанные жиром или покрытые слоем травы, – по этим траверсам галеру затянут внутрь верфи; многие явились к месту сбора с длинными шестами; бастайшам предстояло тянуть канаты…

Уго позабыл о генуэзце, бросил железное ядро и понесся к большой группе собравшихся на берегу бастайшей. Мужчины были рады встрече, шутливо трепали паренька по затылку. «Куда ты подевал ядро?» – спросил один, чтобы развеять напряженную атмосферу ожидания. Бастайши знали Уго, или, лучше сказать, знали, какую заботу проявляет о нем мисер Арнау Эстаньол – старик, стоящий в самом центре группы, совершенный малыш на фоне здоровяков из братства барселонских грузчиков. Кто таков Арнау Эстаньол, знали все: люди до сих пор дивились его истории, старые до сих пор рассказывали молодым, какую пользу Эстаньол принес всему братству и каждому из бастайшей в отдельности. Уго молча встал рядом с мисером Арнау, как будто принадлежал ему безраздельно. Старик, не прерывая беседы, взъерошил его волосы. Речь шла об опасности, которая грозила лодочникам при буксировке галеры, а еще об опасности, которая возникнет при обвязке галеры канатами в открытом море. Корабль может перевернуться. Волны очень высоки, а большинство бастайшей не умеют плавать.

– Уго! – яростный возглас перекрыл разговор грузчиков.

– Ты снова бросил своего учителя? – попенял мальчику Арнау.

– Ему пока что не нужно работать, – оправдывался Уго.

– Отправляйся к нему.

– Но…

– Отправляйся.

Подхватив ядро, Уго поплелся вдоль берега вслед за генуэзцем, раздававшим команды направо и налево. Старший мастер уважал Доменико, подчиненные тоже его уважали; никто не ставил под сомнение его искусность. Суматоха поднялась в тот момент, когда лодочникам удалось подобраться к «Санта-Марте», зацепившись за ее борта, снять корабль с якорей и начать буксировку к берегу. Галеру тянули четыре большие лодки, по две с каждой стороны. Многие взирали на эту сцену с ужасом, тревога отражалась на лицах, виделась в судорожном сплетении рук. Но большинство людей на берегу подбадривали сотоварищей ликующими выкриками.

– Уго, не отвлекайся, – призвал ученика к порядку генуэзец.

А внимание ученика было приковано к той точке, куда смотрели все: к едва не перевернувшейся лодке и к двум гребцам, которые вывалились за борт. Сумеют ли они забраться обратно?

– Мастер… – взмолился мальчик, не в силах отвести глаз от лодочников, спасавших своих товарищей, а «Санта-Марта» тем временем кренилась набок из-за маневров злосчастной лодки.

Уго дрожал. Он видел в этой сцене отражение той, другой, о которой ему рассказывали моряки: два года назад при таких же обстоятельствах погиб его отец, захлебнувшись в волнах по пути на Сицилию. Генуэзец понял, что происходит с мальчиком: он тоже слышал об отце Уго и сам был захвачен борьбой, происходившей вдали от берега.

Одному из гребцов удалось подобраться к лодке; другой отчаянно барахтался в волнах. Но его не собирались бросать в беде. На лодке перестали тянуть галеру, отпустили канат и подошли к тому месту, где скрылись в волнах руки тонущего. Вскоре обе руки снова показались над водой. Люди на берегу выдохнули почти одновременно. А потом руки снова исчезли. Течение уносило пловца в открытое море. Теперь уже и вторая лодка отвязала канат, ее примеру последовали и лодки, тянувшие галеру с другого борта. На всех четырех суденышках гребцы старались что есть мочи, спеша на помощь товарищу; люди на берегу тоже поддерживали их, всяк по-разному: криками, молитвами, молчанием.

Уго почувствовал, как впились в его плечи руки мастера. Но не издал ни звука.

А пока лодочники спасали товарища, «Санта-Марта», гонимая течением, приближалась к маленькому мысу Сант-Дамья. Если кто-то на секунду и переводил взгляд на галеру, то сразу же возвращался к маневрам четырех лодок. Вот на одной из них подали какой-то знак: кто-то счел его добрым и рухнул на колени, но большинству показалось, что одного сигнала недостаточно. А вдруг это случайность? И наконец сигналы повторились: гребцы на всех лодках вскинули вверх руки со сжатыми кулаками, как будто стремясь поразить само небо. Сомнений больше не оставалось: лодки возвращаются. Гребцы торопились к берегу, а люди на пляже выплескивали свое ликование смехом, объятиями и слезами.

Уго почувствовал, как мастера отпускает напряжение, но сам продолжал дрожать. Его отцу ничем нельзя было помочь, в этом клялись все свидетели. И теперь Уго воображал, как отец вздымает из воды руки, зовет на помощь, как и этот лодочник, упавший за борт.

Стоявший позади генуэзец протянул ладонь и ласково потрепал мальчика по щеке.

– Море умеет быть и нежным, и жестоким, – шепнулmestre d’aixa. – Возможно, сегодня именно твой отец пришел на помощь этому человеку – снизу, из пучины.

А на «Санта-Марту» все это время продолжали накатывать волны, крушившие галеру о скалистый мыс.


– Вот что бывает, если разрешать навигацию в ненадлежащее время, не с апреля по октябрь, – толковал мальчику Арнау Эстаньол.

Они шли по кварталу Рибера; со дня крушения «Санта-Марты» миновали сутки. Рабочие с верфи подбирали обломки галеры, которые море выносило на берег, и старались спасти все, что возможно, с маленького мыса Сант-Дамья. Генуэзец с ядром на ноге не мог работать на мысе, поэтому они с Уго наслаждались свободным днем, и назавтра их тоже ждал праздник, Богоявление, которое в этом году к тому же пришлось на воскресенье.

– Теперь галеры стали лучше, – продолжал рассказывать Арнау, – больше скамей и весел, из лучшего дерева и железа, да и мастера стали опытнее. Накопленные знания усовершенствовали искусство навигации, и некоторые мореплаватели отваживаются бросить вызов зиме. Они забывают, что море не прощает неосмотрительности.

Они возвращались в церковь Святой Марии, чтобы вложить в кассу благотворительного общества «Блюдо стыдящихся бедняков» подаяние, которое собирали от дома к дому. Общество получало щедрые пожертвования и владело виноградниками, домами, мастерскими, рентами…

Однако мисеру Арнау нравилось побуждать людей к милосердию, а хождение от дома к дому являлось для распорядителей общества делом обязательным. С тех пор как Арнау пришел на помощь семье Уго, чтобы от имени Святой Марии у Моря избавить от нищеты, пришедшей вместе со смертью главы семейства, мальчик помогал Эстаньолу со сбором милостыни, которая попадала в руки таких же горемык. Уго знал тех, кто дает, но не знал тех, кто получает.

– Почему же?.. – робко начал мальчик. Арнау милостивым кивком призвал его продолжать. – Почему такой человек, как вы… ходит и просит подаяния?

Арнау мягко улыбнулся и только потом ответил:

– Просить подаяния для нуждающихся – привилегия, Божья милость, в этом нет ничего зазорного. Никто из тех, к кому мы приходим, не даст ни единой монетки людям, к которым не испытывает доверия. Распорядители должны быть известными в Барселоне людьми, им действительно приходится просить милостыню ради бедняков. И знаешь, что я тебе скажу? – Мальчику даже не пришлось мотать головой, мисер Арнау и не ждал ответа. – Мы, распорядители, не обязаны давать отчет о том, как мы тратим деньги из «Блюда»: не только о собранных нами, но и обо всех деньгах вообще. Никому, даже архидиакону Святой Марии. Даже самому епископу! И таким доверием могут быть облечены только лучшие люди города. Никто не знает, кому или какой семье я передам пожертвования благочестивых горожан.

Уго регулярно сопровождал мисера Арнау в его хождениях, пока Эстаньол не подыскал для паренька работу на верфи, при генуэзце, чтобы его подопечный научился строить корабли и когда-нибудь сделался славнымmestre d’aixa. Еще до того, как Уго начал работать на верфи, Арнау приставил к делу и его младшую сестру Арсенду: отправил девочку в услужение к монахине в монастырь Жункерес. Та согласилась одевать, кормить и воспитывать девочку, сделать из нее достойную женщину, а по истечении десяти лет выдать ей двадцать либр в качестве приданого для свадьбы; все это значилось в договоре, который Арнау подписал с монахиней из Жункереса.

Восторг, с каким Уго пришел на верфь и с головой окунулся в корабельное дело (даже притом что единственной его обязанностью было носить ядро за генуэзцем), вскоре омрачили последствия, ударившие по его матери Антонине.

– Жить там? Ночевать там? – испугался мальчик, когда матушка рассказала ему о переменах в его жизни. – Но почему я не могу работать, а потом возвращаться сюда, к вам, как и раньше?

– Потому что я больше не буду здесь жить, – мягко ответила Антонина, приводя свой последний аргумент.

Мальчик замотал головой:

– В нашем доме…

– Уго, я не смогу за него платить. Бедные вдовы с детьми – это как бесполезные старухи: в этом городе нам рассчитывать не на что. И тебе следует это знать.

– Но мисер Арнау…

Антонина снова перебила сына:

– Мисер Арнау нашел для меня работу, за которую мне будут давать одежду, постель, еду и, может быть, даже какие-то деньги. Если твоя сестра в монастыре, а ты на верфи – что мне тут делать одной?

– Нет! – Уго прижался к материнской груди.


Королевская верфь Барселоны выходила прямо к морю. Это было сооружение из восьми пролетов, опирающихся на колонны и покрытых двускатными крышами, а в глубине располагался двор, достаточно просторный, чтобы строить там большие галеры. За двором находилось еще одно сооружение из восьми пролетов – высоких, светлых, приспособленных для строительства, ремонта и хранения каталонских кораблей. Довершали этот грандиозный проект, начатый еще при короле Хайме, а затем поддержанный Педро Третьим Церемонным, четыре башни, по одной на каждом углу.

Рядом с пролетами, башнями и прудами, откуда брали воду, чтобы смачивать древесину, располагались склады, где хранилось все, что потребно для галер: древесина и железо, весла, а также оружие – арбалеты, стрелы, косы, кулебрины, топорики, кувшины с негашеной известью, чтобы ослеплять врага, идущего на абордаж; с мыльной водой, поливать палубу, чтобы враг скользил; или смолой, поджигать его корабли; длинные щиты, которые устанавливали вдоль бортов галеры, чтобы защитить гребцов во время боя; кожи, которыми прикрывали корпус, чтобы враг не поджег корабль; паруса, флаги и гвозди; цепи, якоря, мачты, фонари – одним словом, бесконечное множество деталей и приспособлений.

Верфь стояла на краю Барселоны, вдалеке от церкви Святой Марии у Моря, вблизи монастыря Фраменорс, но если монахи находились под защитой старых городских стен, то верфь дожидалась строительства новой стены, которую приказал возвести вокруг нее Педро Третий. Укрепления до сих пор не было, как не было и денег на продолжение работ по огораживанию нового квартала под названием Раваль.

Антонина не пошла вместе с сыном.

– Ты теперь мужчина. Помни о своем отце.

Мать простилась с ним, гордо выпрямившись, притворяясь спокойной, держась, несмотря на всю свою боль, на расстоянии в два шага и умоляя небеса, чтобы мисер Арнау поскорее увел мальчика, – тогда она наконец сможет выплакать свое горе в одиночку.

Арнау все понял и мягко подтолкнул своего подопечного в спину.

– Вы по-прежнему будете видеться, – пообещал он мальчику, который так и шел, глядя назад.

Через несколько дней Уго уже вполне приспособился к новым обстоятельствам и побежал в город проведать матушку. Мисер Арнау рассказывал, что Антонину устроили служанкой в дом перчаточника, на улице Каналс, что возле канала Комтал, за церковью Святой Марии.

– Ну, раз это твой сынок, так и проваливай с ним! – грубо выкрикнула жена перчаточника в ответ на робкие оправдания Антонины, обнимавшей сына на пороге дома. – Ты же ни на что не годна: только в рыбе и разбираешься! В богатом доме никогда не работала. А ты!.. – Женщина ткнула пальцем в Уго. – Ты вообще убирайся!

Хозяйка ждала, уперев руки в боки. Уго подчинился взгляду матушки, какому-то чужому, и побрел прочь, пораженный скорбью и бессилием в ее глазах, совсем еще недавно лучившихся радостью и надеждой. Антонина посмотрела, как Уго отошел на несколько шагов; потом, когда из-за захлопнутой двери дома по проулку разнеслась ругань хозяйки, он безудержно разрыдался.

Уго все равно продолжал приходить на улицу Каналс в надежде увидеть матушку. В следующий раз мальчик остановился на подходе к дому, ему было негде спрятаться в узком проулке. «Что ты тут забыл, сопляк? – заорала женщина из окна третьего этажа. – Стащить что-то собрался? Пошел отсюда!» Подумав, что крики насторожат жену перчаточника и матушка получит новую взбучку, Уго зашагал быстрее и скрылся за углом.

С тех пор Уго ограничивался прогулками взад и вперед по улице Каналс, как будто направлялся совсем в другое место, при этом он как можно дольше задерживался перед домом перчаточника, мурлыча песенку, которую всегда напевал его отец. Ему ни разу так и не удалось увидеть Антонину.

А когда мальчик уходил прочь, утешая себя надеждой увидеть матушку на воскресной мессе в церкви, он отправлялся в квартал Рибера и искал там мисера Арнау – иногда в Святой Марии, иногда в его доме, прилепившемся к другим моряцким домикам, иногда в конторе, куда Арнау наведывался все реже, переложив дела на своих помощников. Если мисера не было в этих трех местах, Уго принимался бродить по улицам. И, как правило, находил. Люди в квартале хорошо знали Арнау Эстаньола, почти все здесь его уважали. Мальчику было достаточно спросить об Эстаньоле в пекарне на Широкой улице, или в мясной лавке на Морской, или в любой из двух рыбных лавок, или в сыроварне.

В эти дни Уго узнал, что у Арнау есть жена, ее зовут Мар. «Она дочь бастайша», – хвалился супругой старик. А еще есть сын Бернат, чуть постарше самого Уго.

– Так, стало быть, двенадцать? – повторил Арнау, когда Уго в очередной раз назвал ему свой возраст. – Ну а Бернату сравняется шестнадцать. Сейчас он в Александрии, при консульстве, обучается торговому делу и навигации. И надеюсь, уже скоро вернется. Я больше не желаю заниматься никакими делами. Я старик!

– Не говорите так…

– Не спорь со взрослыми, – оборвал Арнау.

Уго так и поступил; старик двинулся дальше, опираясь на его плечо. Мальчику нравилось, когда Арнау так на него опирался. Уго чувствовал себя важным человеком, когда встречные с ними раскланивались; ему очень нравилось отвечать на приветствия – иногда настолько преувеличенно, что это уже выходило за рамки простой вежливости.

– Не следует склоняться так низко ни перед кем, – не выдержал однажды Арнау.

Уго ничего не возразил. Арнау ждал: он успел хорошо изучить своего подопечного и знал, что мальчик еще вернется к этой теме.

– Это вы можете не кланяться, потому что вы знатный горожанин, – наконец заговорил Уго. – А вот я…

– Ты ошибаешься, – поправил Арнау. – Если мне удалось стать знатным горожанином, так это, быть может, оттого, что я никогда ни перед кем не склонялся.

На сей раз Уго ничего не ответил, да и сам Арнау отвлекся от разговора: мыслями старик вернулся в тот далекий день, когда ему пришлось на коленях проползти по залу в доме Пучей, чтобы поцеловать ноги Маргариды[5]. Пучи, разбогатевшие и возгордившиеся родственники Эстаньолов, когда-то унизили Арнау и его отца Берната – в конце концов по вине Пучей Бернат был повешен на площади Блат как опасный преступник. Маргарида ненавидела Арнау так, будто жила ради этой ненависти. С тех пор минуло уже много лет, но при одном только воспоминании об этой женщине по спине у старика пробежал холодок. Что стало с Пучами теперь, Арнау не знал.

В тот январский день 1387 года, подходя к церкви Святой Марии у Моря, Уго вспомнил совет Арнау, увидев, как низко поклонился им встречный горожанин, по виду моряк. Мальчик улыбнулся. «Ты не должен склоняться ни перед кем». Как много оплеух и пинков он уже получил, следуя этому совету! Однако мисер Арнау оказался прав: после каждой стычки парни с верфей проникались к Уго все бóльшим уважением, даже если они были старше и крепко его поколачивали.

Мальчик и старик шли через квартал Льюль, позади площади Борн и церкви Святой Марии, когда услышали далекий звон колоколов. Арнау, как и многие другие барселонцы, остановился в растерянности: то был не призыв к молитве.

– Долгий звон, – прищурившись, шепнул старик. – Умер король Педро.

Не успел Арнау договорить, как зазвучали колокола Святой Марии. Их поддержали колокола церкви Святых мучеников Жуста и Пастора, церкви Святой Клары, монастыря Фраменорс… И вскоре уже все колокола Барселоны и ее окрестностей звонили по усопшему.

– Король! – Крики на улицах подтвердили скорбную весть. – Король умер!

Уго заметил беспокойство на лице мисера Арнау; взгляд его усталых поблекших глаз устремился куда-то далеко, в сторону площади Борн. Мальчик принял тревогу старика за скорбь:

– Вам нравился король Педро?

Арнау скривил губы и покачал головой. «Он женил меня на змеюке, своей воспитаннице, женщине скверной, с какой стороны ни посмотри», – мог бы ответить он.

– А его сын? – не унимался мальчик.

– Принц Хуан? – переспросил Арнау.

«Именно он стал причиной смерти одного из лучших людей в этом мире» – вот что хотелось ответить Арнау. Воспоминание о Хасдае, горящем на костре, причинило ему жгучую боль. Этот человек спас ему жизнь, после того как сам Арнау защитил его детей; этот еврей принял его и сделал богатым. Сколько же лет прошло!..

– Он плохой человек, – коротко ответил Арнау.

«Человек, который потребовал выдать трех виновных, – добавил старик про себя. – И три хороших человека принесли себя в жертву ради своих любимых и ради людей из своей общины».

Арнау вздохнул и тяжелее навалился на плечо Уго.

– Мы возвращаемся домой, – объявил старик посреди трезвона и всеобщей суматохи. – Боюсь, что в ближайшие дни или даже недели в Барселоне наступят тяжелые времена.

– Почему? – спросил Уго.

Старик висел на его руке мертвым грузом. Мальчик выпрямился в ожидании ответа, но ответа не последовало.

– Почему вы сказали, что в Барселоне наступят тяжелые времена? – упорно повторил он через несколько шагов.

– Королева Сибилла бежала из дворца со всей своей родней и двором несколько дней назад, – пояснил Арнау, – как только удостоверилась, что супруг ее действительно умирает…

– Она покинула умирающего короля? – изумился Уго.

– Не перебивай, – проворчал Арнау. – Королева бежала, потому что опасалась мести принца… То есть нового короля Хуана, – поправился он. – Королева никогда не проявляла к пасынку ни малейшего почтения, а Хуан винил ее во всех своих бедах – от размолвок до открытой вражды с отцом. В прошлом году король лишил Хуана титула и привилегий местоблюстителя короля[6], для наследника престола это унижение. Он будет мстить, это яснее ясного, и карательных мер не избежать, – предрек Арнау.


На следующий день после смерти Педро Третьего прихожане, да и сама церковь, облачились в траур, повсюду царила скорбь. Уго слушал воскресную мессу, стоя рядом с матушкой, – это были единственные моменты свободы, которые позволял Антонине перчаточник с улицы Каналс. Среди толпы мальчик разглядел и мисера Арнау – тот стоял сгорбившись, но все же стоял, как и они сами, как все бедняки. Уго посмотрел на Деву Марию. Мисер Арнау утверждал, что ему Она улыбается. Сам Уго такого не видел, но старик упрямо стоял на своем, и они приходили в церковь в самое разное время, чтобы помолиться и еще раз проверить.

Мальчику Дева у Моря не улыбнулась ни разу, но он все равно молился и просил, как и в этот день, о Ее заступничестве: за свою матушку, чтобы она ушла от перчаточника и снова стала веселой, чтобы она смеялась и любила его как прежде; чтобы они смогли жить все вместе, втроем с Арсендой. Уго помолился за своего отца, помолился за здоровье мисера Арнау и за освобождение генуэзца. «Освобождение… – засомневался Уго. – Если его отпустят, он вернется в Геную, не будет больше меня обучать, и я не стану мастером, – сказал он себе и тотчас почувствовал угрызения совести. – Да. Верни ему свободу, Владычица», – решительно заключил он.

По окончании долгой мессы Уго с Антониной не воспользовались крохами оставшегося у нее времени, чтобы поболтать и понежить друг друга, как они это делали каждое воскресенье: мать и сын слушали, о чем судачат люди вокруг. На площади Санта-Мариа, рядом с величественным церковным фасадом, на котором были запечатлены в бронзе помогавшие в строительстве бастайши, Уго увидел мисера Арнау, но не смог подобраться к своему благодетелю: его обступили жадные до новостей горожане – толпа собиралась вокруг каждого из именитых барселонцев, пришедших в этот день помолиться не в собор, а в церковь Святой Марии; каждый из них становился центром притяжения для обычных прихожан.

Так Уго, Антонина и многие другие узнали, что королева Сибилла, укрывшаяся в замке Сант-Мари-Сарокка, что в двух днях пути от Барселоны, вела переговоры о том, чтобы перейти со всеми своими людьми к Мартину, брату короля Хуана. Там же говорилось, что новый монарх находился в Жироне тяжелобольной, но утверждалось также, что, едва узнав о смерти отца, Хуан отправился в Барселону. Люди строили догадки и сплетничали. Уго пытался прислушиваться ко всем сразу.

– Сынок, – позвала Антонина. – Мне пора…

Женщина не успела закончить фразу, как Уго, позабыв про чужую болтовню, обнял мать и спрятал голову у нее на груди.

– Мне пора уходить, – твердо сказала Антонина, избегая смотреть на стоящих вокруг мужчин, в чьих взглядах читалась скорее похоть, чем нежность.

В Приморском квартале многие знали о переменах в судьбе Антонины, вызванных смертью ее мужа, но мало кто обращал внимание на круги у нее под глазами, на морщины, залегшие на лице, на покрасневшие руки: Антонина оставалась привлекательной, донельзя чувственной женщиной.

Антонина мягко высвободилась из сыновних объятий, опустилась перед Уго на корточки и ласково провела ладонями по его щекам:

– Увидимся в следующее воскресенье. Не плачь. – Женщина старалась подбодрить мальчика, видя, как подрагивает его нижняя губа и морщится подбородок. – Будь сильным, трудись усердно.

Уго смотрел на толпу, поглотившую матушку, как будто надеялся в любой момент увидеть ее снова. А потом сжал губы и опять поискал взглядом окруженного людьми мисера Арнау. Почувствовав, что у него перехватило горло, а глаза повлажнели, мальчик решил уйти. «Я встречусь с ним завтра», – подумал Уго.

Но вышло по-другому. Всякий раз, когда мальчику удавалось освободиться от железного ядра и наставлений генуэзца, он бегал на поиски мисера Арнау, но нигде не мог его застать.

– Его нет дома, паренек, – отвечала Жоана, служанка Арнау.

Никто не знал, где его искать.

– Мисер Арнау в Совете Ста, – только на следующий день сообщила Мар, узнавшая о набегах Уго от служанки. – Он заседает вместе с именитыми гражданами и советниками Барселоны.

– Спасибо, госпожа, – пробормотал изумленный мальчик. – Когда он вернется…

– Не беспокойся. Он знает, что ты приходил. Мы ему сказали. Арнау приносит тебе извинения. Уго, он тебя очень любит, но настали трудные времена, – оправдывалась Мар, передавая слова старика.

Уго и сам понимал, что для Барселоны и Каталонии действительно настали трудные времена. Он слышал об этом на верфи, даже работы замедлились из-за пересудов между мастерами и чиновниками.

– Он уже в Барселоне! – объявил как-то вечером кузнец.

Имелся в виду, конечно, король Хуан.

– Но ведь он очень болен, – заметил второй кузнец.

– Говорят, королева Сибилла его околдовала. Вот почему он так плох.

– Королева под арестом.

– И весь ее двор, и бывшие советники короля Педро. Все арестованы.

– А еще их пытают, – раздался голос от груды пылающих углей, где длинные доски обдавали горячим паром, чтобы потом изогнуть.

– Не может быть! – выкрикнул другой работник. – Это запрещено законом. Сначала их полагается судить.

И все-таки это была правда, и это через пару дней подтвердили сразу несколько мастеров: король Хуан со своими присными распорядился пытать арестованных, несмотря на протесты городских судей и советников. На верфи, услышав новость, никто не проронил ни слова. Пилы, топоры и молотки снова завизжали и застучали под высокими сводами, однако теперь это не был привычный всем жизнерадостный оркестр.

– Нам бы не следовало этого позволять! – выкрикнул кто-то из рабочих, нарушая гнетущее молчание.

Уго что есть силы сжал ядро генуэзца, так что жилы вздулись на руках, – будто таким образом он тоже присоединялся к борьбе за справедливость.

– Король должен соблюдать законы! – послышалось из дальнего угла.

Никто не осмелился что-либо предпринять.

Королеву Сибиллу пытали до тех пор, пока сломленная и запуганная женщина не уступила королю Хуану все свои земли, замки и прочее имущество. Монарх помиловал супругу своего отца, своего брата Бернардо де Фортия, а также графа де Пальярс, но повелел не прекращать суда над другими узниками.

К тому же, вознамерившись еще больше запугать богатых горожан, советников, судей и простой люд, король приказал публично обезглавить Беренгера Абелльского, соратника своего отца, и Бартоломе Лимесского – одного из рыцарей, бежавших вместе с королевой.

Барселона по-прежнему не противилась королевской воле. Город жил в страхе, как убедился Уго, проходя через Пла-де-Палау, широкое пространство между берегом, биржей и воротами Формент, где рокот моря царил над смиренным молчанием сотен барселонцев, собравшихся, чтобы увидеть казнь двоих людей, чье единственное преступление состояло в том, что они остались верны своему монарху. Мальчик разыскал Арнау в толпе возле эшафота – простого деревянного помоста, окруженного солдатами короля Хуана; главное место на эшафоте занимала плаха. Самой плахи Уго не видел, но знал, что она там. Зато паренек увидел городских советников – мрачных, одетых в черное, как и члены Совета Ста и цеховые старшины; тут же стояли и клирики: приходские священники и настоятели церквей… Многие хранили молчание. Другие переговаривались шепотом, вполголоса и избегали смотреть друг другу в глаза, как будто чувствовали за собой какую-то вину и опасались, что кто-нибудь их обличит.

Уго просочился сквозь толпу; на сей раз это удалось ему без труда, хотя обычно зрители пихали друг друга, стараясь как можно ближе подобраться к злоумышленникам. Появление осужденных не сопровождалось, как это здесь всегда бывало, выкриками и поношениями.

Вскоре мальчик оказался в первом ряду. Собравшиеся внизу отступили на несколько шагов, когда приговоренных вывели на эшафот. Какая-то женщина схватила Уго за плечи и поставила перед собой, заслонившись им, словно щитом. Уго выскользнул из ее рук. В это время один из священников чертил в воздухе крестное знамение перед лицом мужчины, до сих пор исполненного достоинства и высокомерия, хотя его роскошная одежда превратилась в грязные лохмотья. За приговоренными – на помосте, рядком, лицом к толпе – выстроились солдаты, а за ними – соратники Хуана, стоявшие теперь во главе всего королевства.

Глашатай зачитал перед гражданами Барселоны обвинительный приговор; слушая этот поток клеветы, горожане все больше сжимались и трепетали от ужаса. Казнь провели быстро и уверенно. Окровавленная голова упала в мешок, а ноги Беренгера Абелльского еще какое-то время дергались в конвульсиях. И тогда Уго наконец его увидел. Он стоял с противоположной стороны эшафота.

– Мисер Арнау!

Уго произнес его имя сам для себя, однако эти два слова прозвучали особенно звонко посреди зловещей тишины, которой граждане встретили смерть знатного барселонца. Мальчик почувствовал себя неловко, хотя никто и не обратил на него внимания.

Священник уже напутствовал второго приговоренного, а с помоста тем временем убирали голову и тело Беренгера Абелльского. Чтобы приблизиться к Арнау, Уго прошел перед эшафотом, через пустое пространство, разделявшее солдат и толпу. Он собирался заговорить со стариком, но заметил, что взгляд его благодетеля неотрывно устремлен в сторону приспешников победившего короля.

– Мисер Арнау…

Никакого ответа.

В этот момент глашатай зачитывал обвинения, предъявленные Бартоломе Лимесскому.

Уго проследил за взглядом старика. И тотчас понял, на кого смотрит Арнау: дряхлая старуха жадно глотала ртом воздух, безуспешно пытаясь подняться с портшеза, который держали слуги, сильно встревоженные внезапным возбуждением, охватившим их госпожу.

По спине у мальчика пробежали мурашки, когда он ощутил всю ярость, отражавшуюся на этом сморщенном лице. Уго попятился назад, натолкнулся на Арнау и заметил, как напряглось тело старика.

Суматоха вокруг старухи в портшезе задержала вторую казнь. Глашатай закончил читать список обвинений; один из слуг склонил ухо к сухим посиневшим губам старухи – ее костистый палец был направлен прямо на Арнау. Слуга приблизился к эшафоту и знаками подозвал придворного, который руководил казнью, – это был статный высокий рыцарь с окладистой черной бородой, в роскошном наряде из красного шелка с золотым шитьем.

– Мисер Арнау, что происходит? – спросил Уго, не оборачиваясь, внимательно рассматривая склонившегося с помоста рыцаря.

Арнау снова ничего не ответил.

Вот придворный выпрямился. Теперь он тоже смотрел на Арнау – как и многие, собравшиеся внизу. А потом распорядитель дал команду продолжать, и рыцарь из Лимеса возложил голову на плаху так же горделиво, как и его предшественник. Толпа, а вместе с нею и Уго, снова смотрела на палача и на топор, вздымавшийся над головой приговоренного. Только Арнау успел заметить, что знатный рыцарь подозвал одного из приближенных и втихомолку отдал какое-то распоряжение.

– Маргарида Пуч, – прошептал старик.

Арнау видел, что к нему направляются офицер и несколько солдат: мечи уже вынуты из ножен, на лицах остервенение, как будто они готовятся к схватке с непобедимым героем. Определенно, жизнь в этой женщине поддерживалась только ненавистью.

Голова рыцаря из Лимеса скатилась в мешок, а солдаты с мечами наголо расталкивали горожан. Женщины завизжали. Толпа расступилась.

– Беги ко мне домой и передай моей жене, что Пучи вернулись, – быстро заговорил старик, встряхивая Уго, чтобы тот перестал пялиться на эшафот. – Пусть Мар подумает, как мне помочь.

– Что?

– И пусть она сама бережется!.. – добавил Арнау уже криком. Уго замотал головой: он ничего не понимал. – Беги!

Ничего повторить Арнау не успел. Солдаты накинулись на беззащитного старика; он не оказывал ни малейшего сопротивления и все-таки получил несколько ударов и почти потерял сознание. Уго, дрожа и не веря собственным глазам, смотрел, как прославленного барселонца колотят и трясут за шиворот. Стоявшие рядом раздались в стороны, вокруг солдат образовалось пустое место. Никто ничего не сделал! Никто не вступился за мисера Арнау – вот что успел осознать парнишка перед тем, как изо всех сил толкнул в грудь ближайшего к нему солдата.

– Пусти его! – взвизгнул Уго.

– Не надо! – попробовал вмешаться Арнау.

Но Уго изловчился и пнул солдата так, что тот оступился и упал.

– За что вы его бьете? – Мальчик был в ярости, он искал поддержки у барселонцев, взирающих на сцену, но горожане предусмотрительно держались на расстоянии. – Неужели вы такое допустите? – выкрикнул Уго, наскакивая на второго солдата.

– Уго… – Арнау пытался его угомонить.

– Не надо, мальчик… – послышалось из толпы.

Призывы повисли в воздухе. Солдат, стоявший за спиной Уго, плашмя ударил его мечом по спине. Мальчик полетел на землю, к другому солдату, который встретил его пинком в живот.

– Он совсем еще ребенок! – не выдержала женщина в задних рядах. – Вот она, доблесть войск короля Хуана!

Один из солдат хотел разобраться и с нею, но офицер его удержал и приказал вести Арнау к эшафоту; старик успел оглянуться и увидел, как женщина опустилась на колени возле Уго; тот, избитый, лежал на земле, прижимая обе руки к животу. Мальчик стонал сдавленно и глухо, лицо его искривилось от боли.

– Арнау Эстаньол! – возгласил рыцарь в красном с золотом наряде, как только офицер вытолкнул старика на помост. – Предатель королевства!

Два городских советника подошли ближе, чтобы выяснить, за что задержали Эстаньола, известного и любимого всей Барселоной, но застыли, услышав такое обвинение. Горожане, начавшие было расходиться, остановились и снова смотрели на эшафот.

– Кто это сказал? – смело выкрикнул член Совета Ста, немолодой красильщик, очень пузатый и немыслимо наглый.

Советники, знатные горожане и купцы осудили дерзость красильщика суровыми взглядами. Только что на глазах у всех обезглавили двух видных сподвижников покойного короля, и не было для этого иной причины, кроме мести; королеву Сибиллу пытали без законных оснований; другие соратники Педро Церемонного и его придворные находились под судом, и жизнь их зависела от прихоти больного монарха, возомнившего, будто его околдовали; а сейчас зарвавшийся красильщик посмел оспаривать действия новых слуг правосудия.

Ответ не заставил себя ждать.

– Это сказал король Хуан! – ответил вельможа в красном. – И от его имени это говорю я, Женис Пуч, граф де Наварклес, Первый капитан королевского войска!

Красильщик втянул толстую голову в плечи.

– Арнау Эстаньол! – повторил Пуч. – Грабитель и ростовщик! Еретик, скрывшийся от святой инквизиции! Предатель короля! Предатель Каталонии!

Ненависть, прозвучавшая в этих обвинениях, снова заставила горожан отшатнуться от помоста. Да как такое возможно? Граф не имеет права чинить такой произвол.

– Приговариваю тебя к казни через отсечение головы! Все твое имущество конфискуется!

По толпе прокатился негодующий ропот. Граф де Наварклес приказал солдатам обнажить мечи.

– Сукин сын! – Уго снова оказался на ничейной земле, между солдатами и горожанами. – Паршивый пес!

К выкрикам Уго внезапно добавился тонкий пронзительный визг. Какая-то женщина локтями прокладывала себе дорогу к помосту. Это была Мар – значит кто-то успел ее предупредить.

– Взять ее! – приказал офицер.

Только в этот момент, увидев, что его жена лягается, вопит и вырывается из рук солдат, Арнау попытался оказать сопротивление страже. Женис Пуч сам ударил старика по лицу – наотмашь, походя, будто наказывал скотину, и повалил его с ног.

В ряду вельмож на помосте раздались смешки.

– Сволочь! – Теперь Уго смотрел на старуху, которая беззубой слюнявой улыбкой приветствовала падение Арнау на дощатый настил.

– Заткните этого безумного мальчишку! – приказал Женис.

Исполнить приказ было не так-то просто: Уго, считая старуху в портшезе главной виновницей происходящего с Арнау, продолжал ее поносить:

– Стерва! Уродина! Мерзостный мешок с костями!

– Да как ты смеешь?

Знатный юнец, едва ли достигший двадцати лет, светловолосый, хорошо сложенный, в синей котте дамасского шелка с меховой оторочкой, в лосинах тонкой кожи и туфлях с серебряными пряжками, в коротком плаще и с мечом на поясе, отделился от группы рыцарей. Но, приближаясь к Уго, он даже не коснулся рукояти меча, а просто подал едва заметный знак. На мальчика сразу же набросились двое: слуга и солдат, и исколошматили его палками.

– На колени! – велел юный вельможа.

Слуга схватил поверженного Уго за волосы и поставил на колени, задрав ему голову. Лицо мальчика было залито кровью.

– Проси прощения, – приказал вельможа.

За багровой пеленой перед почти ослепшими глазами Уго смутно различил стоящего на помосте Арнау. Старик призывает его не сдаваться? Уго сплюнул слюну пополам с кровью.

Юноша схватился за рукоять меча.

– Довольно.

Маргарида Пуч сумела выговорить свой короткий приказ. Граф де Наварклес понял, что имеет в виду его тетушка. Какой-то сопляк-оборванец не должен испортить удовольствие от мести, осуществить которую им предоставил счастливый случай. А если из-за этого мальчишки барселонцы поднимут мятеж? Арнау – знатный горожанин; его следует казнить незамедлительно. Если вмешаются городские советники, все может пойти прахом, а граф столько лет дожидался этого момента! Его совсем не заботило, что потом скажет король: он как-нибудь найдет убедительное объяснение.

– Отпустите его! – приказал граф. – Ты что, не слышал? – пригрозил он своему племяннику, который уже вытащил до середины меч из ножен.

– В следующий раз тебе так не повезет, слово Рожера Пуча, – пообещал юнец и картинно разжал пальцы: меч скользнул в ножны.

Как только Рожер вернулся на свое место, двое бастайшей поспешили поднять мальчика с земли. Они хотели унести его прочь, но Уго не давался.

– Арнау, – пробормотал он чуть слышно.

Бастайши поняли и поставили его в первом ряду, поддерживая под мышки. Но Уго ничего не увидел. Ему не удалось ни открыть глаза, ни стереть текущую по лицу кровь – но он почувствовал все отчетливее, чем если бы видел собственными глазами. Уго слышал свист топора и тупой удар по плахе, как будто старческая шея Арнау была всего лишь шелковой ниточкой на пути лезвия. Потом Уго услышал тишину и ощутил ноздрями смесь человеческого страха и соленого морского воздуха. Он почувствовал, как дрожат руки бастайшей, услышал их сдавленное дыхание. А потом небо разорвалось от крика Мар, и сознание Уго затуманилось – это было почти приятное ощущение, заглушавшее боль. И Уго перестал противиться этому мареву.

2

Улыбка на круглом лице Жоана Наварро совсем не ослабила боли, которая вернулась к Уго вместе с сознанием. Он шевельнул рукой и услышал жалобный стон – будто кто-то другой его испустил.

– Тебе нельзя двигаться, – предупредил Жоан. – Несколько дней тебе придется несладко, хотя, по словам еврея, переломов нет. Повезло твоим косточкам.

Уго постепенно осознавал, что с ним: туго забинтованная нога, рука на перевязи. И еще одна повязка, через лицо, закрывает правый глаз. Потом он вспомнил эшафот и казни…

– Мисер?..

Горло, пересохшее и пылающее, не дало продолжать.

Жоан поднес ко рту Уго стакан и попытался осторожно влить воду. Осторожно не получилось: управляющий слишком нервничал, понимая, что сейчас придется объяснять, что сталось с его другом.

– Мисер Арнау? – снова спросил Уго сквозь кашель.

Жоан ничего не ответил. Он только погладил мальчика по взъерошенным волосам, а тот отказывался от воды, стиснув губы, хотя дрожащий подбородок выдавал боль утраты, которая соединилась с болью от ран.

Уго бывал в этом доме лишь однажды: в первый день работы на верфи, когда Арнау пришел вместе с ним и представил своего подопечного Жоану Наварро. Уго узнал жилище. Оно было закреплено за управляющим, тот был обязан здесь ночевать, однако на самом деле здесь проживал его помощник Наварро, а сам управляющий купил себе хороший дом возле площади Сант-Жауме. Несмотря на грандиозные размеры верфи, домик был скромный, двухэтажный, как и все соседние лавки и склады, с двумя спальными комнатами и одним помещением, совмещавшим в себе столовую и кухню. Здесь вполне хватало места для Жоана с супругой и двух дочерей-подростков, а еще были две собаки, которых семья по ночам выпускала наружу охранять верфь.

Уго поместили в углу столовой, на койке, которую сколотили для него плотники с верфей, положив сверху соломенный тюфяк. В течение долгих дней вынужденного бездействия Уго часто видел дочерей Наварро – двух красивых девчушек, которые весело носились по дому, но никогда не приближались к его углу. После того как раненый несколько раз подсмотрел, как они шушукаются, искоса поглядывая в его сторону, он подумал: уж не запретили ли девчонкам к нему подходить? Ухаживала за мальчиком их мать, жена Наварро, – в те редкие минуты, когда могла уделить внимание болящему.

А Уго между тем не имел иных занятий, кроме как гладить по голове двух псов, которые неотступно дежурили возле него. Как только мальчик переставал шевелить рукой и крепко сжимал зубы, вновь и вновь борясь с чувством вины, один или другой тотчас упирался лбом в койку и принимался скулить, словно желая разделить его страдания. «Зачем я позвал мисера Арнау, когда стоял возле эшафота? – корил себя Уго. – Если бы не я, он остался бы жив». Печали его утихали, только когда какой-нибудь из псов норовил лизнуть его в лицо. Они давно друг друга знали, мальчик и собаки. К матушке и мисеру Арнау Уго привык бегать днем, после работы, но ему пришлось побороть страх и подружиться с собаками, чтобы по ночам перелезать через забор, окружавший двор верфи, когда он намеревался через всю Барселону добраться до монастыря Жункерес, чтобы увидеться с сестрой. Ради этой цели Уго жертвовал частью своего рациона и так, от кусочка к кусочку, постепенно завоевал симпатии собак, а потом сумел заменить еду на ласку и игры. Новые друзья ни разу его не выдали.

К больному пытались пробиться другие мальчишки из тех, что таскали ядра за генуэзцами, – их приводили в восторг преувеличенные толки о том, как Уго проявил себя возле эшафота, – однако жена Наварро раз за разом их выпроваживала. Мальчику не давали общаться с теми, кто жаждал услышать историю о том, как он бился с вельможей в синем, зато, к немалому удивлению Уго, генуэзец постоянно приходил. «Никто из них не умеет лучше тебя носить мое ядро, – объяснил Доменико Блазио, со своим характерным итальянским акцентом, свое первое посещение, как будто не имел права находиться рядом с Уго просто так. – С ними совсем невозможно работать».

Мастер пристраивал железный шар на полу, садился на стул возле койки, осматривал раны юного барселонца, поздравлял, даже не спросив, как он себя чувствует, с успешным выздоровлением, а потом упорно продолжал давать уроки.

– В тот день, когда я вернусь на родину, а это, надеюсь, случится очень скоро, – вещал генуэзец, – у тебя больше не будет случая обучиться тому, что я должен тебе преподать. Да разве возможно сравнивать мастера-генуэзца с мастером-каталонцем! – Он высоко поднимал сложенную ладонь и энергично махал ею в воздухе. – Почему, как ты думаешь, твой король держит нас здесь?

Во время своих посещений генуэзец много рассказывал о древесине:

– Дуб – он прочный, это лучшее дерево для частей, которые подвергаются сильному давлению, таких как остов и корпус корабля, киль и рули… – И дальше: – Тополь и сосна идут на обшивку, на мачты и реи…

Генуэзец объяснял, как распознавать породы дерева, как их использовать и обрабатывать, как рубить стволы и – самое главное – когда это делать.

– Рубить следует при подходящей луне, – настаивал мастер. – Лиственным потребна старая луна, хвойным – новая.

В такие минуты Уго не только забывал про мисера Арнау и собственные увечья, но и позволял себе помечтать о будущем: как он станет великим мастером и его будут уважать не меньше, чем сейчас уважают генуэзца, пусть даже у того и ядро на ноге. Мальчик мечтал о том, что будет жить в хорошем доме, заведет семью, о том, как на улице все будут его приветствовать, и у него будет много денег, и он сможет помочь матушке. Это самое важное: вернуть Антонине свободу и ту улыбку, которую похитил у нее перчаточник. Как же ему хотелось ворваться в дом на улице Каналс, вышибить дверь и навсегда забрать матушку, невзирая на причитания перчаточника и его жены!

Уго не терпелось встать на ноги и вернуться к работе на верфи; а мастер тем временем рассказывал о духе, который всегда следит за постройкой кораблей.

–Piccin, piccin, piccin[7], – твердил генуэзец, поднося к глазам средний и большой пальцы, словно пытаясь рассмотреть малюсенькую песчинку.

– Дух? – Уго приподнялся на тюфяке.

– Именно: дух, которого никто не видит. Если корабельный дух настроен доброжелательно и никто его не злит, то и судно получится ходкое. Если же он рассердится…

– А что может его рассердить?

– Ну конечно же, неумелость корабелов. – Генуэзец понизил голос до шепота, точно открывая великую тайну. – Но я уверен, что самую страшную ярость у него вызывают спесивые мастера, те, что пренебрегают искусством и недооценивают опасности моря.

По ночам, когда псы охраняли верфь и оставляли Уго в одиночестве, а храп Наварро грозил опрокинуть каменные колонны, воспоминания возвращали мальчика к гибели Арнау. Он вновь и вновь задавал себе вопрос, кто был тот вельможа, что приказал обезглавить мисера Арнау прямо на месте, без суда. Этот человек объявил мисера предателем.

– Они были лютые враги, – пояснил ему однажды Наварро.

Уго не отважился расспрашивать, однако генуэзец, внимательно следивший за разговором, не побоялся:

– То был враг мисера Арнау?

– Да. Много лет назад Арнау разорил семью Пуч. Вот почему они его так ненавидят.

– Видимо, у мисера Арнау имелась на то причина, – вступился за своего благодетеля Уго.

– Определенно, причина имелась. Арнау был человек добрый, я не могу себе представить…

– А когда это случилось? – осведомился генуэзец, разводя руками.

– Ох, с тех пор минуло уже много лет! Женис Пуч – сын одного из тех разоренных Пучей. Всей семье пришлось перебраться в Наварклес и кое-как довольствоваться милостями сеньора Балгеры, хозяина тех мест. Затем Пуч женился на дочери Балгеры, ну а потом…

– И все же, – вмешался Уго, – как мог этот Пуч осмелиться на казнь без суда?

– Говорят, что король до сих пор болен, что это последствие злых чар, и ему нет никакого дела до казней в Барселоне; он оправдал действия своего придворного, рассудив так: если Пуч объявил Арнау изменником, значит для этого есть основания. С другой стороны, все имущество Арнау было реквизировано в пользу королевской казны, а такое монархов всегда радует.

– Неужели этот вельможа имеет такое влияние на короля? – изумился генуэзец.

– Кажется, так оно и есть. Два года назад король Педро решил покарать графа Ампурьяса из-за старого земельного спора. Граф вывел на битву с королевским войском свои собственные отряды, а кроме этого, желая заручиться верной победой, заплатил семьдесят тысяч флоринов французам, и те выступили на его стороне. Именно принц Хуан дал тогда бой французам и изгнал их из Каталонии. Никто не верил в успех Хуана, человека робкого и малодушного. Так вот, каталонцы одержали победу благодаря заслугам его Первого капитана, Жениса Пуча, за что Хуан даровал ему титул графа де Наварклес. С тех пор Женис превратился в советника, друга и полномочного представителя монарха. Ходят слухи, что ни король, ни королева никогда не оспаривают его решений, по крайней мере прилюдно.

– И это дает им право казнить гражданина Барселоны? – поразилсяmestre d’aixa.

– Да, – тяжело вздохнул Наварро. – Казнили ведь, не прислушавшись к мнению городских советников и судей, двух соратников короля Педро. А еще новые монархи пытали королеву Сибиллу и отобрали все ее владения. К тому же ходят слухи, что Хуан не утвердит и не признает дарений, совершенных его покойным отцом, – вот что больше всего заботит каталонскую знать. Какое им дело до немощного старика, собиравшего подаяние для бедных?

Уго и Доменико одновременно вскинулись и недоуменно воззрились на хозяина дома.

– Да, немощный старик, просивший подаяния. Вот как отозвались о мисере Арнау почтенные граждане этого города, когда я высказался примерно так же, как ты, Доменико. Барселона запугана, каждый печется лишь о своих интересах.

– А как же сеньора Мар? – после тяжелого молчания спросил мальчик. Он подумал, что реквизиция имущества мисера Арнау не могла не сказаться на положении вдовы.

– У нее ничего не осталось, ей позволили забрать только то, что было на ней надето… кроме башмаков[8]. – Наварро изогнул брови дугой и пожал плечами. – Эти стервецы оставили ее босой. Почему они так поступили?

– Куда она пошла? Где она сейчас?

– Сеньора Мар нашла пристанище в доме одного из бастайшей, у родственников своего отца. Кстати, один из этих родственников спрашивал и о тебе, Уго, – от имени вдовы Эстаньола.

Так прошло несколько дней, а потом еврейский доктор, за которым посылал Жоан Наварро, разрешил Уго подняться и вернуться на верфь. «Только не перетруждайся», – предупредил он. Несмотря на такой совет и на боль в руке, с лицом, свободным от повязки, зато со шрамом возле уха – этим шрамом он хвастался перед другими мальчишками, – Уго подхватил ядро своего генуэзца и целиком отдался работе. «Если не будешь лениться, станешьmestre d’aixa», – эхом звучали в голове Уго слова мастера, которые он так часто слышал в доме Жоана Наварро.

Однажды ночью, когда луна мерцала на поверхности моря и озаряла спящий город, Уго почувствовал неодолимое желание навестить свою сестру. Арсенда, должно быть, волнуется, ведь брат обещал приходить к ней часто, а с их последней встречи прошло уже много ночей – Уго проводил все свое время на верфи. Даже не ходил к мессе в церковь Святой Марии. «Дева не будет тебе за это пенять, – успокоил его Наварро. – Ты ведь увечный». Но сам Уго знал, что дело совсем не в этом. Он просто боялся встречи с тем, что ждало снаружи… наверное, причина была в этих мерзавцах из семейства Пуч. А что, если на улице он наткнется на того, в синем? «В следующий раз тебе так не повезет», – предупреждал его юный Пуч. Стоило мальчику вспомнить эти слова, как у него начинало сосать под ложечкой. Они его убьют: им ничего не стоило отрубить голову мисеру Арнау, что уж говорить о нем. Уго хорошо чувствовал себя на верфи, среди мастеров, кораблей и ватаги мальчишек, включая и тех, кто постарше, которые после его подвига прониклись к товарищу уважением и завистью. Когда не было необходимости носить ядро за генуэзцем, Уго искал, кому бы еще помочь. «Помогай, кому хочешь, только не другимmestre d’aixa, – вот на каких условиях дал разрешение Доменико Блазио. – Не ровен час, они тебя сглазят», – усмехнулся он. Уго успел подружиться с корабельными плотниками и пильщиками, мастерами-весельщиками, но больше всего – с конопатчиками, которые затыкали щели в обшивке паклей, замазывали смолой, добываемой из спиленных сосен, и варом – основным клеящим элементом, который готовили из сосновой смолы. «Гляди-ка, а вдруг из него вместо mestre d’aixa конопатчик получится! – веселились работники, позволяя мальчику большущей ложкой перемешивать смолу или вар, а сами в это время подливали в месиво жир. – И что тогда скажет его генуэзец?»

В ту ночь Уго долго ждал, пока генуэзцы и их помощники перестанут кашлять и начнут ровно сопеть, а потом тихонько поднялся. Все корабелы спали в общем зале перед открытым двором, между каркасами огромных кораблей. Собаки завиляли хвостом даже раньше, чем Уго успел добраться до внешней стены. Парнишка поздоровался с лохматыми сторожами, чуть-чуть поиграл, потом без труда вскарабкался на стену и прыгнул вниз. Плеск волн, лениво лизавших берег, ничуть не переменился от легкого шелеста, с которым кожаные абарки Уго коснулись земли. В памяти мальчика снова возник образ Арнау: это ведь он подарил своему питомцу сандалии с подошвой из добротной кожи, а не из мочала или дерева, как у других ребят, которым вообще посчастливилось ходить обутыми. «Их носил мой сын, теперь они ему уже малы», – пояснил старик. У мальчика снова защипало в глазах; он вслушался в тишину, стараясь избавиться от мыслей о мисере Арнау. Вгляделся в ночную тьму: повстречать кого-нибудь в этом месте в этот час было бы странно. За спиной раскинулось море с серебристой полоской, подрагивавшей на водной глади, – то был подарок от луны. По левую руку, до самого подножия горы Монжуик, простирались возделанные поля. Впереди лежал квартал Раваль – новая, почти не обжитая часть города, которую только предстояло обнести стеной. Справа, за старой стеной, высился монастырь Фраменорс. А за обителью начиналась живая Барселона – только в этой стороне можно было кое-где разглядеть слабые отблески света.

Уго торопился, почти бежал, Арсенда занимала все его мысли. Обойдя край старой стены, упиравшейся в Фраменорс, он оказался на берегу, в окружении вытащенных на сушу кораблей. Уго прислушался к морю, прислушался к тишине и ночному бризу, задрожав от холода, тихонько ругнулся. Из одежды на беглеце была только рубашка, перепачканная ржавчиной от ядра генуэзца. Уго хотелось бы и дальше идти вдоль берега, пользуясь возможностью посмотреть все корабли до самой церкви Святой Марии у Моря, а уже оттуда подняться по улице Мар к площади Блат и дальше, к монастырю, но он предпочел пройти по кварталу горшечников, более малолюдному, где с меньшей вероятностью можно было наткнуться на стражников, ведь было запрещено ходить ночью по Барселоне без фонарей или факелов, как он это делал. Уго зашагал вдоль старой стены. Временами он переходил на бег и подпрыгивал, чтобы справиться с холодом; так Уго обогнул весь город и оказался возле монастыря, где его сестра находилась в услужении у монахини по имени… Уго никак не мог это имя запомнить. Зато прекрасно помнил, что она принадлежит к одному из самых влиятельных семейств Каталонии, как и все тридцать женщин, спасавших душу в монастыре Жункерес. Здешние обитательницы принадлежали к ордену Сантьяго и пользовались такими привилегиями, какие не сильно напоминали затворничество и строгую дисциплину других обителей. Монахини Жункереса были богаты; монастырь получал щедрые пожертвования. Проживали женщины не в кельях, а в отдельных домиках; в некоторых окна даже выходили на улицу. За каждой монахиней была закреплена собственная часовенка внутри монастырских стен. Богачки пользовались услугами рабынь или служанок, и Арсенда была одной из них. Облачения им тоже не полагались, только поверх одежды белые плащи с крестом святого Иакова в форме меча. Они имели право составлять завещание в пользу третьих лиц, не входящих в общину. С разрешения настоятельницы женщины принимали посетителей, выходили на улицу и даже ночевали за пределами монастыря, но, самое главное, они в любой момент могли заключить брак и вовсе забыть о монашеском укладе.

Уго миновал церковь Святой Марии у Сосны и вскоре добрался до женского монастыря Святой Анны, на противоположном от моря краю города. Тут кончалась Барселона. Мальчик свернул направо и вскоре уже стоял перед монастырем Жункерес, где церковь, арочная галерея и прочие постройки занимали площадь в форме треугольника: две его стороны составляли ручей Жункерес и улица с тем же названием, а третью образовывали городская и монастырская стены.

Со всей осторожностью, поминутно оглядываясь по сторонам, мальчик подобрался к улице Жункерес, на которую выходили и церковные ворота, и маленькая дверца, через которую в монастырь доставлялись продукты, а также задние стены некоторых домов, где проживали монахини. В стене дома, где прислуживала Арсенда, было зарешеченное окошко. Прижав ухо к ставню, Уго насвистал знакомую песенку. Мальчик свистел совсем тихо, внимательно следя за темными зданиями на другой стороне, опасаясь, как бы в каком-нибудь доме не зажегся свет, вглядываясь в конец улицы – туда, где она вливалась в площадь Жункерес и где находился главный вход в монастырь. Уго снова и снова принимался мурлыкать свою песенку, но, если голос его начинал звучать слишком громко, певец сам себя одергивал и переходил на шепот. Уго щурил глаза, чтобы лучше видеть в темноте, и все сильнее дрожал – от холода и от страха, что его обнаружат.

Иногда брату приходилось возвращаться восвояси, так и не повидав сестру, однако чаще, какой бы тихой ни была припевка, Арсенда все-таки просыпалась. Эту песенку раньше напевал их отец, возвращаясь домой из долгого плавания или с веселой пирушки. Брат и сестра, вскормленные материнским молоком, еще во младенчестве бессознательно связали этот мотивчик с радостью мамы, а позже – и со своей собственной радостью. Заслышав эти звуки, дети приучились открывать глаза даже в самые ненастные ночи, но вот однажды все закончилось. Певца забрало море.

Легкое постукивание по ставню подсказало Уго, что сестра его слышит. Теперь наступала самая опасная часть. Уго всегда мог выдумать объяснение, если бы его застали ночью под окном, но ему было бы сложно оправдаться, если бы кто-то увидел, как он взбирается на карниз для всадников: езда верхом в городе была под запретом, поэтому те, кто покидал Барселону через ворота Жункерес, садились на коней здесь, перед самым выездом из города; еще сложнее, если бы кто-то заметил, как он потом карабкается, наподобие ящерки, по каменной стене на плоскую крышу монастырского домика.

Арсенда выбежала во двор, а потом поднялась на крышу по лесенке. Ее прелестное личико раскраснелось от бега и озарилось радостной улыбкой при виде брата.

– Почему ты так долго не приходил? – вместо приветствия пожурила его Арсенда.

Уго глубоко вздохнул, переводя дыхание, потом просто обнял сестру. Арсенда предусмотрительно захватила с собой одеяло, под которым спала. Завернувшись в него и тесно прижавшись друг к другу, дети сидели спиной к стене, спрятавшись ото всех.

– Почему? – не отставала девочка.

Узнав о смерти мисера Арнау, она заплакала. Потом расспросила, откуда синяки, и ее большие черные глаза заблестели от гордости за брата-храбреца. Потом девчушка снова расплакалась, вспомнив о матери. Арсенда не выходила из своего монастыря; Антонине тоже не дозволялось отлучаться из дома перчаточника.

– Чему ты выучилась с нашей последней встречи? – старался Уго отвлечь сестренку, держа ее за подбородок и не давая опускать голову.

Арсенде наконец-то разрешили помогать при изготовленииnogats – это такие сласти из муки, меда и обжаренных орешков, рассказывала девочка. А еще она помогала готовить розовую воду, пряла лен и коноплю. Вышивать ее пока не учили: пусть сперва подрастет, того гляди испортит ткань.

– Хорошо ли с тобой обходится сеньора?..

– Херальда, – подсказала девочка. – Да. Она сильно требовательная да строгая, очень богомольная да мнительная, но все равно хорошая. Разрешает мне издали слушать, когда учит девочек из богатых барселонских семей, а потом и со мной немножко занимается. А как у тебя дела идут?

И тогда Уго заговорил о верфи, о том, как он старается, об ожидающем его славном будущемmestre d’aixa, о том, как он начнет заботиться о матушке.

– И о тебе тоже! – пообещал мальчуган. – Я увеличу приданое, которое даст за тобой…

– Херальда, – с досадой в голосе напомнила сестра.

– Точно. Я увеличу твое приданое, чтобы ты нашла себе хорошего мужа, лучшего в Барселоне.

Арсенда радостно рассмеялась:

– Болтунишка. У тебя же собственная семья появится.

– Ну конечно, но и про тебя я никогда не забуду, – пообещал Уго и крепче прижался к сестре. Их соединяли тесные узы.

Брат с сестрой еще спали рядом друг с дружкой на тюфяке возле очага в то злосчастное утро, когда пучина забрала их отца. Все последующие дни и даже много позже дети плакали, видя слезы на лице у матушки, почти не поднимавшейся со своей лежанки. Уго с Арсендой плакали тихонько, обнявшись, стараясь, чтобы Антонина их не услышала и не затосковала еще горше.

Уго рассказывал о своей работе и в их следующую встречу, больше чем через неделю, когда они снова сидели рядом на плоской крыше. Арсенда взяла брата под руку, положила голову ему на плечо, и мальчик заговорил дрожащим голосом:

– Я думал, что люди меня… Не знаю. Пару дней назад бастайши принесли на верфь бревна, которые доставили по морю, с Пиренеев. Бастайши сплавляют их вниз по рекам… Мне бы хотелось когда-нибудь посмотреть, как они это делают, – объяснял Уго, хотя сам точно не знал, зачем он все это рассказывает. – В общем, именно бастайши переносят древесину, откуда бы она ни поступила, к нам на верфь. И вот, скинув со спины здоровенные бревна, почти все бастайши меня поздравили, сказали, что я хорошо поступил и сделал то, на что никто другой не осмелился, – и даже мастера и старшины с верфи с этим согласились. Мальчики, которые таскают ядра, все мной гордятся и до сих пор то и дело просят снова рассказать, как и что там было. Жоан Наварро тоже меня поддерживает, они с мисером Арнау были старые друзья. А вот в воскресенье в церкви Святой Марии многие смотрели на меня с неприязнью: одни исподтишка, другие прямо и не скрываясь. Когда я шел к причастию, какой-то лоточник меня даже толкнул. Да и перчаточник не позволил нашей матушке ни на минутку задержаться после мессы. Ее схватили за руку и грубо утащили. Мы и словом не успели перемолвиться.

Уго внезапно умолк. Не стоило говорить о таких вещах. Арсенда еще маленькая. Что может знать обо всем этом девочка? Она счастлива за стенами Жункереса. Ее кормят, и одевают, и обучают чему-то; здесь она получит приданое и выйдет замуж…

– Ты пошел против власти, – шепнула Арсенда в темноте, очень серьезно и трагично, чуть разворачиваясь к нему под одеялом, укрывавшим обоих.

– Что ты такое говоришь? – поразился Уго. – Что ты в этом смыслишь?

– То же самое случилось здесь, в монастыре. Одна из монашек пожаловалась, что с ними плохо обращается сестра-ключница. Старухи в большинстве своем думали так же, как и Анхелина, я это точно знаю: я же слышала, как они это обсуждали в доме у сеньоры Херальды. Но пожаловалась только Анхелина. Настоятельница поддержала ключницу, и все остальные сразу же отвернулись от Анхелины. Теперь с ней почти и не разговаривают. И то же самое происходит с тобой, – заключила Арсенда.

– Я ненавижу Пучей, – объявил Уго после недолгого раздумья, осознав, что на самом деле сестра права.

– Ты не должен ненавидеть, – всполошилась Арсенда. – Иисус Христос…

– Иисус Христос допустил, чтобы наш отец погиб! – перебил Уго. Арсенда перекрестилась. – И мисер Арнау тоже.

– Мы все умрем, – спокойно ответила девочка. – Покинем эту юдоль слез, чтобы перейти в жизнь вечную и счастливую.

Уго вздохнул.

– Обещай мне, что не будешь никого ненавидеть. Ты должен прощать.

Уго ничего не ответил.

– Обещай! – потребовала Арсенда.

– Обещаю, – неохотно уступил брат.


Уго вовсе не собирался выполнять данное обещание. Если он и раньше усердно трудился, то после неприязненного приема в Святой Марии мальчик принялся работать с еще бóльшим рвением, но его снедала обида: город, такой близкий, настолько отдалился от него! Мальчика больше не волновало, что он может надорвать спину или потянуть себе руки, постоянно таская ядро, как это не раз случалось с его старшими товарищами. Что бы с ним сталось, если бы не его генуэзец? Попасть в подмастерья кmestre d’aixa было редкостной удачей. Но теперь, когда Уго кое-чему обучился, эта дорога была для него открыта. Жоан Наварро обещал мальчику свою помощь, когда Доменико получит свободу. «В память об Арнау», – однажды расслышал он шепот Жоана.

В Барселоне все еще продолжались судилища над приближенными и фаворитами короля Педро Церемонного, и королева Сибилла все еще томилась в башне за городскими стенами, близ ворот Орбс, а 8 марта 1387 года король Хуан, наконец излечившийся от порчи, причинившей ему столько бед, поклялся соблюдать законы, привилегии и обычаи Каталонии. Как и было объявлено заранее, Хуан не подтвердил дарения, совершенные его отцом в течение двадцати последних лет, чем снискал себе безусловную поддержку и преданность всех тех, кто оказался обделен предыдущим монархом. А через десять дней каталонские кортесы в свою очередь поклялись Хуану в верности и провозгласили его графом Барселонским.

Хуан, среди прочих распоряжений, назначил наместником Восточных земель виконта де Рокаберти, а тот приказал готовить армаду в поход на Морею[9], в герцогства Неопатрия и Афины, находившиеся под властью Каталонии. Мобилизация королевской армады взбудоражила барселонские верфи. Весла, паруса, щиты, бычьи шкуры, оружие – все было еще раз пересчитано и подготовлено к прибытию кораблей, многие из которых являлись обыкновенными торговыми галерами и подлежали переоснастке для ведения боя.

В одном из нефов арсенала заканчивали последние приготовления к спуску на воду флагмана всей армады – огромной галеры с тридцатью веслами по каждому борту: на ней выйдет в море виконт де Рокаберти. Уго уже доводилось присутствовать на церемонии передачи подобного судна: к мессе явились король, его вельможи и городские советники, а проводили ее восемь священников и сам епископ. Потом были подарки, угощение, праздник и всеобщее ликование. Стоя подле генуэзца с ядром в руках, Уго смотрел на гигантский каркас, выстроенный из самого лучшего дуба, и гордился тем, что тоже принимал участие в работах. Мальчик поднял взгляд к покрывающей неф двускатной крыше и в который раз потерялся и умалился под этими высокими сводами. Он вдохнул густой запах отесанной древесины, смолы и вара, услышал стук молотков, скрежет пил и шипение воды, которую лили на угли, чтобы изгибать доски.

– «Санта-Бригида»! Так ее назовут!

Уго обернулся одновременно с генуэзцем. Процессия, во главе которой шли виконт де Рокаберти, управляющий верфью и городские советники, двигалась к большой галере. Готовый к услугам Жоан Наварро шел вместе с важными гостями.

– Сегодня нас наградят звонкой монетой, – шепнул генуэзец на ухо своему ученику. – Как только я получу денежки, ты отправишься за хорошим вином. Вечером мы будем пить за «Санта-Бригиду»… и за достойно сделанную работу.

Когда процессия поравнялась с работниками верфи, Наварро представил вельможам старшего мастера. Уго видел, как тот разговаривает с виконтом и его спутниками; прочие почтительно внимали. Мастер указывал на галеру и размахивал руками, изображая море, изображая корпус галеры, гребцов и даже что-то наподобие бури. Виконт широко улыбнулся, обнажив черные зубы над седой бородой, когда старший мастер положил конец ненастью резким движением руки, а потом медленно и волнообразно покачал ладонью, снова отправляя галеру в плавание по спокойным водам. Раздались аплодисменты. Генуэзец не ошибся: майордом виконта передал старшему мастеру туго набитый мешочек, а затем виконт со свитой прошествовал дальше. Мастера и подмастерья расступались, освобождая дорогу к кораблю, нависающему над людьми.

Старший мастер указывал виконту самых лучшихmestres d’aixa; Рокаберти приветствовал их легкими кивками. Уго заметил, что в то время, когда вельможа здоровался уже со следующим мастером, майордом подходил к тому, кто был отмечен высокой честью, и награждал его несколькими монетами.

– Доменико Блазио, генуэзец, – объявил старший мастер. – Ваше превосходительство, вот бы вам убедить этого человека остаться с нами, когда он получит свободу.

– А это случится уже скоро, – пообещал виконт де Рокаберти в первых же словах, обращенных к генуэзцу.

– Надеюсь… – заговорил Доменико, но в этот момент раздался крик:

– Собака!

Уго понял, кто это кричит, даже раньше, чем увидел молодого Пуча, на сей раз в красных тонах: от шелковых чулок до искаженного яростью лица. Юноша выскочил из рядов свиты и налетел на Уго; вслед за ним поспешал слуга.

– Сукин сын! – взвизгнул Пуч и протянул руки к Уго.

Мальчик, державший ядро Доменико Блазио, не задумываясь вручил железный шар Рожеру Пучу, и тот от неожиданности его подхватил. Ржавчина тут же перепачкала руки и красную котту молодого сеньора, ему потребовалось несколько мгновений, чтобы прийти в себя и бросить ядро на землю, а Уго воспользовался этими мгновениями, чтобы спрятаться за спиной у своего учителя.

– Что такое? – вопросил де Рокаберти.

Пока Рожер Пуч охлопывал себя по котте, стараясь избавиться от ржавчины, его слуга и несколько солдат схватили Уго и выпихнули на обозрение виконту.

– Этот подонок, – зарычал Рожер Пуч, все еще отряхивая свои одежды, – оскорбил мою бабушку Маргариду Пуч. Он заслуживает наказания!

Слушая эти вопли, виконт одновременно прислушивался и к словам, которые шептал ему на ухо майордом. Рокаберти покивал.

– Что ты хочешь с ним сделать? – спросил он Пуча.

– В застенках замка Наварклес у него будет время пожалеть о тех поносных словах.

В толпе работников нарастал ропот. Уго побледнел и попробовал вырваться из рук слуги – того самого, кто избивал его в день казни мисера Арнау; и сегодня он снова ударил мальчика по лицу.

Жоан Наварро хотел вмешаться, но управляющий остановил его решительным жестом.

– Хорошо, – согласился виконт. – Заточи его на один год, а по прошествии этого срока ты его освободишь. Будешь давать пленнику достаточно пищи, чтобы он не умер. За его жизнь ты в ответе.

– Нет!.. – взмолился Уго, но колени его подогнулись, и мальчик упал.

– Быть по сему, – провозгласил Рожер, не придавая никакого значения протестам Уго. – А семейство Пуч выкажет вам свою благодарность.

Виконт уже поворачивался к осужденному спиной, когда раздался громкий окрик генуэзца:

– Вы совершаете ошибку!

Де Рокаберти так и не успел отвернуться, он остановился, чтобы услышать разъяснения, каковые Доменико не замедлил представить.

– Мальчик трудился на строительстве «Санта-Бригиды». Этот корабль несет в себе что-то от него, частичку его души – наравне с душами всех остальных мастеров, рабочих и подмастерьев. Если сегодня, в день представления галеры, флагмана всей армады, вы не проявите милосердие и великодушие, дух галеры рассердится. Разве власть имущие лишились сострадания?

Рожер Пуч рассек рукой воздух и коротко хохотнул. Уго пытался встать на ноги.

– Какой еще дух? – спросил через плечо виконт.

– У каждого корабля – свой дух, сеньор, – ответил старший мастер, указывая на громадную корму, нависающую над их головами.

– А что случится, если он рассердится? – спросил де Рокаберти, хотя и представлял заранее, что ему ответят.

– Галера никогда не будет хорошо ходить по морю.

– И даже, возможно, затонет, – добавил генуэзец.

– Вы же не станете верить в эти байки?

Виконт отмахнулся от брюзжания Пуча и надолго замолчал.

– Я убежден, – наконец изрек он, обращаясь к Рожеру Пучу, Уго и генуэзцу, – что твоя прославленная бабушка, твой дядя и вся его семья предпочли бы твердую уверенность в победе королевской армады наказанию дерзкого подонка, особенно если один из членов вашей семьи является частью моей команды. Или тебе хотелось бы выйти в море с такими дурными предзнаменованиями?

Рожер не нашелся с ответом.

– У нашего короля и так достаточно проблем с колдовством, которое высасывает его силы, а теперь он узнает, что мы поссорились с духом флагманской галеры из-за какого-то безбородого нищеброда! Отпустите его!

Виконт отдал прямой приказ слугам и солдатам, а потом прошествовал дальше, не проверяя, будет ли исполнено его повеление, как будто не допускал и мысли, что кто-то вздумает ему не подчиниться.

Все так и вышло. Уго снова был свободен. «Отпустите его!» Мальчик уже дважды в своей жизни слышал эту команду, возвращавшую ему свободу. Взгляд его встретился с полным ненависти взглядом Рожера Пуча. «В следующий раз тебе так не повезет», – предупреждал его Рожер рядом с эшафотом. Уго улыбнулся. Ему опять повезло. Увидев ярость в глазах юного вельможи, Уго хотел было опустить голову, но вспомнил совет мисера Арнау: «Не склоняйся ни перед кем». Мальчик глубоко вздохнул, сжал кулаки и не отвел взгляда. Мимо него уже прошел старший мастер и теперь проходила свита виконта де Рокаберти, не терявшая из виду своего господина, однако в глазах Уго это была лишь расплывчатая бессмысленная тень. Стоявший перед ним Рожер Пуч дрожал от ярости, вены на висках и шее вздувались от напряжения. Уго ждал, упорно не отводя взгляда, пока вельможа наконец не решил последовать за виконтом.

– Уго. Уго!

После второго окрика спасенный почувствовал, что кто-то его трясет. Сзади стоял Жоан Наварро. Мальчик попытался изобразить на лице улыбку, однако помощнику управляющего было не до смеха.

– Ты должен уйти с верфи, – велел Наварро. Уго затрясся. – Виконт не желает, чтобы ты находился возле кораблей. Ты должен уйти прямо сейчас. Таково его повеление.

3

Уго поднимался к кварталу Раваль – туда, где строилась новая стена. Шел туда, не думая. «Спрячься, – шепнул мальчику Наварро, пока королевский солдат следил за исполнением приказа. – Не высовывайся по крайней мере до тех пор, пока Рожер Пуч не выйдет в море вместе со всей армадой». Генуэзец тоже хотел что-то сказать, но настолько расчувствовался, что не смог произнести ни слова и наградил Уго крепким поцелуем, так что щека его намокла от слез. Мальчик и сейчас ощущал влагу на лице, хотя, возможно, это были уже его собственные слезы.

За верфью, между Рамблой и новой стеной, заложенной королем Педро, открывался квартал Раваль – просторная территория, которая заселялась барселонцами по мере того, как здесь строились здания, не помещавшиеся внутри стен или же неуместные в городе: монастырь Сант-Пау-дел-Камп, госпиталь Сан-Лазаро для прокаженных, два здания большого монастыря кармелиток, давшего название улице Карме, госпиталь Колом, тоже поименовавший свою улицу, Госпитальную; женский доминиканский монастырь по соседству, маленький госпиталь Вильяр, монастырь Сант-Антони-Абат, монастыри Монталегре и Насарет… В Барселоне было столько церквей и монастырей, что Педро Церемонный запретил строить внутри городских стен новые религиозные учреждения и расширять уже существующие, потому что, как утверждал король, если так будет продолжаться и далее, то Барселона останется без граждан, способных защищать и хранить город.

Вокруг монастырей и больниц Раваля начали селиться люди – в большинстве своем небогатые, а иногда и совсем нищие. И все-таки заселенная часть нового квартала (в основном вокруг будущей улицы Карме) была ничтожно мала в сравнении с общими размерами Раваля; остальное пространство между новой стеной и морем занимали огороды и пахотные земли.

Именно по этим огородам с рассеянными там и сям бедняцкими хижинами брел апрельским вечером 1387 года изгнанный с верфи Уго. Весеннее солнце, сулившее приход жары и безветрия, столь ценимых на верфи, поскольку они предвещали открытие навигации, служило для мальчика лишним поводом задуматься о неопределенности его собственного положения. Уго обернулся посмотреть на море – оно осталось позади. Плеск волн, радостная суматоха корабелов, рыбаков и матросов уступили место унылым грядкам, на которых все возрастало медленно и беззвучно. Уго попробовал вдохнуть запах моря, и ноздри его залила волна смрада – так пахли удобрения. Зато разум его прочистился резко и окончательно. Он лишился всего. А ведь совсем недавно думал, что ему сопутствует удача. «Дурак!» – вслух обругал он себя. Ему теперь никогда не сделатьсяmestre d’aixa, не стать даже конопатчиком. Мечтания и грезы, разрушенные по прихоти одного высокомерного юнца.

Мальчик остановился в нерешительности, не зная, что делать, не понимая, следует ли ему прятаться. Уго не верил, что Рожер Пуч будет его преследовать. Зачем ему утруждаться ради какого-то безбородого нищеброда. Мальчику поневоле вспоминались оскорбительные слова виконта. Рожер Пуч вскоре отправится в плавание вместе с королевской армадой, весь в золоте и перепоясанный мечом. «Да чтоб ты утонул, чтоб тебя рыбы сожрали! – запальчиво пожелал Уго и тут же, при мысли о рыбах, обернулся в сторону моря. – Берегись, Рожер Пуч! Там, внизу, – мой отец, а старинные родословные в море ничего не значат». И одна эта мысль помогла ему воспрянуть духом.

Уго пошел в сторону монастыря доминиканок и госпиталя Колом. В отличие от запутанных лабиринтов внутри города, немногочисленные улицы квартала Раваль все были длинные и прямые. И здания строили без мостиков, без жилых арок, которые перекидывали через барселонские улочки, чтобы, соединяя дома, выиграть еще чуточку городского пространства. С помощью этих арок и мостиков можно было пересечь из конца в конец всю Барселону, ни разу не ступив на землю. Барселона заканчивалась там, где шла старая римская стена, после Рамблы, у ворот Портаферрисса и Бокерия, а от ворот отходили две главные магистрали Раваля: улица Карме и Госпитальная улица.

Уго поднялся по улице Робадор, на которой стояло уже немало домов и ощущалось человеческое присутствие, и дошел до конца, до Госпитальной улицы. По правую руку виднелся монастырь кармелиток и госпиталь Колом – простое здание с двускатной крышей, маленькая церквушка и колокольня. У больничных дверей собралось немало народу – судя по облику, не из богатеев.

Уго вспомнил рассказ мисера Арнау о госпитале Колом. Здесь могли бесплатно содержать дюжину неимущих больных и столько же детей-подкидышей. Управляющий госпиталем рассылал сборщиков подаяния, и они каждодневно ходили по улицам, прося деньги на нужды Колома; здесь трудились добровольцы-миряне, посвятившие себя уходу за больными, а о младенцах заботились няни и кормилицы. Эти люди и составляли общину госпиталя Колом, устройство которого повторяло устройство городских больниц. «А где же врачи?» – спросил Уго, выслушав рассказ мисера Арнау. «Там нет врачей, – пояснил старик. – Зато все барселонские медики обязаны бесплатно и поочередно работать в больницах, где лечатся бедняки. Так повелел много лет назад король Педро. А те, кто откажется, лишаются дозволения заниматься медицинской практикой».

А еще Арнау рассказал, что Колом не бедствует, что там всегда достаточно хлеба и его раздают беднякам. Уго еще раз взглянул на собравшихся у дверей госпиталя и почувствовал, как рот его наполняется слюной. В тот день из-за торжественной процессии на верфи мальчик остался без обеда. Он пристроился в задних рядах, а вскоре услышал, что и за его спиной тоже дожидаются голодные люди. Оборачиваться Уго не стал. Может быть, ему здесь и дадут хлеба… а что потом? Будет ли у него пропитание вечером… и на следующий день? Холодный пот заструился по его спине, ладони противно взмокли. Мальчик не знал, что ему делать, чем зарабатывать на жизнь.

Но Уго тотчас позабыл о своих печалях, когда двери госпиталя раскрылись и на пороге возникли двое служителей с тяжелой корзиной. В ту же секунду мужчины и женщины, старые и молодые, вступили в борьбу за место в первых рядах. Уго оказался зажатым среди этой толчеи… Крики, тычки, подножки, а кое-где и кулаки – все пошло в ход, когда дарители приступили к раздаче хлеба. Уго терпеливо сносил толкотню, ему осталось продвинуться лишь на несколько шагов, и он был бы рад получить даже черствую краюху. Голод терзал его невыносимо, и в какой-то момент мальчик перепугался, что хлеб в корзине вот-вот кончится. По толпе прошел ропот, общее беспокойство сделало бедняков еще агрессивнее. Уго без зазрения совести распихивал тех, кто стоял на его пути. Мальчик как мог протискивался вперед, и тут его схватили за левое плечо. Уго ткнул кулаком назад – сильно, не глядя. Он никому не уступит своего места! Другая рука потянула за правое плечо. Уго это предчувствовал. Руки были большие и сильные, таких не могло быть ни у кого из горемык, пришедших в Колом за хлебом. Мальчик не стал оглядываться. Он бросился на землю, и это позволило ему вырваться. Раздался громкий вопль. Уго слышал над собой команды (их, несомненно, отдавал слуга молодого Пуча), а сам на четвереньках полз между чьих-то ног, ускользая от преследователей. Оставшиеся позади бедняки тоже кричали: всем показалось, что слуга Рожера Пуча решил проскочить без очереди и отобрать их хлеб.

– Прочь отсюда, собака!

– Разбойник!

– Проси еду у своего господина!

Несмотря на многочисленные пинки и шлепки по голове, Уго продолжал ползти вперед, извиваясь и вонзая зубы в икры тех, кто не желал посторониться. Таким образом он достиг переднего ряда и служителей с корзиной. Бедняки, ждавшие своей порции хлеба, пытались остановить мальчика, но он все-таки сумел просочиться мимо них к дверям госпиталя. Один из служителей проследил взглядом за мальчиком, скривился, пожал плечами и вернулся к раздаче хлеба. Больше Уго препятствий не чинили.

Он бежал без оглядки, пока не оказался в центре длинного зала. Здесь он перегнулся пополам, упер ладони в коленки и остановился, чтобы перевести дух. Оглянулся на двери – никого. Происходившая снаружи потасовка как будто не могла проникнуть под эти своды. Вдоль стен стояли ряды кроватей, на некоторых лежали сразу по два человека. Почти все молчали или же издавали жалобные стоны. Мальчик глубоко вздохнул. К нему приближалась полная женщина.

– Тебе нельзя здесь находиться, – тихо, но сурово сказала она. – Если ты хочешь хлеба…

– За мной гонятся.

Даже эти слова дались Уго с трудом. А перепалка за дверью вспыхнула с новой силой.

Женщина секунду поразмыслила, прислушиваясь к крикам.

– Ладно, ступай за мной, – велела толстуха.

Они вышли из зала через боковую дверь и оказались во дворе, где играли дети. Пересекли его торопливо, причем женщина приложила к губам палец, призывая к молчанию кормилиц с младенцами на руках. Открыла дверь в противоположной стене, воспользовавшись одним из ключей, звякавших в огромной связке у нее на поясе, и позвала мальчика внутрь.

«Винный погреб», – определил Уго в потемках, ощутив характерный запах. Скрип ключа в замке отозвался внутри гулким эхом. Почему она его заперла? Единственным источником света в помещении служило окошечко в закрытой двери.

Уго подкатил старую бочку, залез на днище и приник к окошку. Толстая ключница, бурно жестикулируя, что-то объясняла хорошо одетому мужчине. Оба посмотрели на дверь, а потом скрылись в госпитале.

– Нет! – закричал пленник.

Он попробовал открыть дверь – ничего не получилось. Выглянул во двор – одна из кормилиц, поймав его взгляд, покачала головой.

– Не может быть! – заскулил Уго.

В полутьме он разглядел несколько чанов и выдолбленных в каменном полу ям, дальше стояли бочки. Ни другого окна, ни второй двери в винном погребке не было. Мальчик убедился в этом, шаря вслепую, сначала чертыхаясь, потом поскуливая, а потом пиная ногами бочки. Он заперт! Уго снова выглянул в окошко в тот самый момент, когда ключница, управляющий госпиталем и слуга Рожера Пуча решительным шагом направлялись к его тюрьме. Попался! Уго слез с бочки и принялся искать. Вот он нашарил крепкую палку – не хуже добротного весла. Сгодится. Мальчик просунул палку в железную ручку на двери. «И что теперь?» Скрежет ключа в замке и стук палки, не дававшей открыть дверь, смешались с криками и проклятьями слуги Пуча, которые тот извергал в день казни Арнау, – теперь они эхом отзывались в памяти Уго. Да, скоро он снова окажется в этих жестоких руках.

– Мальчик! Открой! – донеслось через окошко. – Мы не сделаем тебе ничего плохого.

Эти слова произнес не слуга. Уж его голос мальчик узнал бы даже в преисподней.

И вскоре из окошка послышались совсем другие звуки.

– Я убью тебя!

А вот это точно слуга! Уго содрогнулся. Несомненно, он именно так и поступит. Убьет его. Никто об этом не узнает, и… Уго подобрал с пола еще одну палку – потоньше, но не менее прочную – и в кромешной тьме упер один ее конец о выступ на двери.

– Чем дольше ты нам не открываешь… – грозился через окно слуга.

«Пора», – решил Уго.

Он просунул палку в окошко и навалился изо всех сил. Дерево в его руках задрожало, хрустнула кость. «Хорошо бы глазница, – подумал Уго, – ведь удар был направлен снизу вверх». Пока снаружи раздавались крики и стоны, мальчик успел освободить дверь, распахнул ее одним рывком и выскочил во дворик, перепрыгнув через тело распростертого на земле слуги. Мельком увидел, что между пальцами, которые раненый прижимал к лицу, обильно сочится кровь. Он уже готов был пробежать через двор, но обернулся посмотреть на управляющего и ключницу. Оба они опустились на колени рядом с раненым и взирали на мальчика так, будто он привидение.

– Гадина! – выкрикнул Уго тоненьким, будто проволока, голоском, выплескивая в оскорблении все накопившиеся страхи.

А потом Уго побежал. Пронесся через дворик, через зал с больными и, не останавливаясь, припустил по Госпитальной улице прочь от города, до самого госпиталя Сан-Лазаро. Мальчик свернул, только завидев впереди новую стену и ворота Сант-Антони: у ворот могли стоять стражники.

Местность вокруг беглеца снова сделалась необитаемой: рядом с госпиталем для прокаженных не было даже лачуг. Убедившись, что никого рядом нет, Уго забрался в чей-то огород и вытащил из земли две еще зеленые луковицы. Мальчик знал, что за такой проступок полагается наказание, а денег, чтобы заплатить установленный штраф, у него не было. Но он отбросил опасения, почувствовав горький вкус и жесткую плоть луковицы. Ну какой штраф возможно наложить за поедание таких отбросов? Уго шел, не разбирая дороги, с трудом пережевывая кусочки, которые приходилось отрывать зубами. Уго думал о матери, об их разговорах украдкой возле Святой Марии у Моря после окончания мессы. Когда сын излагал Антонине свои планы на будущее, она улыбалась и крепко обнимала его, очень крепко. «Я плачу от радости, – говорила мать. – От радости, сынок». И снова обнимала его так крепко, что у мальчика перехватывало дыхание, но он никогда не жаловался: ему нравилось. И как теперь признаться матушке, что все его мечтания рассеялись. Такая новость привела бы ее в отчаяние. Она бы снова плакала… но в этот раз от горя. И виноват был бы он, Уго. Теперь Антонина состарится простой служанкой в доме у перчаточника.

Мальчика душили слезы. Он нашел себе укрытие под дощатым навесом, который, вероятно, когда-то являлся частью бедняцкой лачуги, ныне покинутой. Уго сел на пол и уже поднял руку, чтобы выбросить остатки второй луковицы, словно желая избавиться от всех своих невзгод, но в последний момент передумал и отложил луковицу в сторону. Он подумал о сестре. Арсенда тоже опечалится; впрочем, ее чувства никоим образом не отразятся на размере приданого, которым обеспечит девушку эта паскудная монахиня, чье имя Уго никак не мог запомнить. Арсенда выйдет замуж за хорошего человека.

Темнело в апреле медленно. Как же красиво такое вот розоватое свечение над морем! Уго попробовал отыскать нечто подобное среди огородов и возделанных полей. Но что может быть прекрасного в закатном свете над грядками лука? Впервые за долгое время мальчик улыбнулся, и улыбка его переросла в хохот. Лук! На сей раз Уго зашвырнул остатки своего ужина как можно дальше. Потом вздохнул, и вскоре сон положил конец этому дню, причинившему Уго столько тревог.

Мальчик проснулся с первыми лучами зари и обнаружил, что ноги его босы. Ночью у него украли его великолепные абарки с кожаной подошвой, а он даже не почувствовал! Уго оглядел свое пристанище и попробовал вспомнить: а вдруг он сам разулся перед сном? Нет, он точно этого не делал. Зато рядом с собой Уго обнаружил луковицу. Его сандалии поменяли на лук! Вероятно, за ним вчера следили и видели, как мальчик ее выбросил…

– Подонки! – крикнул Уго, выходя из-под навеса и грозя мирозданию луковкой в воздетой руке.

– Чего орешь, парень? – Голос прозвучал у него за спиной. «Видимо, старик работает здесь, на огородах», – догадался Уго. – Чем это ты там машешь? – Старик застал его врасплох, с поднятой рукой. – Вот! – заорал огородник, увидев лук. – Держи вора!

Уго бросился бежать. Не успев сделать и двух шагов, напоролся на камень. Ступню пронзила резкая боль, мальчик упал. Старик приближался, хромая, с мотыгой в руке, хватая ртом воздух, которого ему не хватало, чтобы позвать на помощь. Мальчик поднялся. И все ради такого жалкого трофея! Он взглянул на луковицу, предъявил ее старику с мотыгой и аккуратно положил на землю. Уго молился небесам, чтобы огородник удовлетворился возвратом похищенного. Воришка склонился в низком поклоне, как когда-то во время прогулок с мисером Арнау, потом выпрямился.

– На что старому Нарсису луковица, вырванная из земли и облапанная вором?

Мальчика сграбастали двое мужчин – так крепко, что Уго решил, что руки вот-вот оторвутся.

– Я не… – только и успел пролепетать несчастный, а его уже подтащили к старику; как только мальчик оказался в пределах досягаемости, Нарсис черенком мотыги что есть силы ударил его по спине.

– Только не убивайте его, Нарсис. Он сослужит нам хорошую службу в виде примера для других сопляков, которые шастают по нашим огородам.

– Есть у тебя деньги, чтобы расплатиться за весь украденный тобой лук?

Один из державших грубо встряхнул Уго. Он наклонил голову к самому лицу пленника, будто собираясь его укусить, и злые слова вырывались у него изо рта вместе с густым зловонием.

– Я и взял-то всего две, – оправдывался Уго.

– Брехня! – вмешался второй мужчина. – Где твои дружки? Бросили тебя одного?

– Ты и за них заплатишь!

– Деньги есть?

И мальчика снова затрясли.

– Нет! – раз за разом выкрикивал Уго.


Процессия вышла из Городского Дома, в котором размещался зал Совета Ста и где вершилось правосудие, обогнула Дом и остановилась на площади Сант-Жауме. Уго так и не признал за собой краж, в которых его обвинили облыжно, но сразу же сознался в том, что вырвал две луковицы, которые даже не успел доесть, поэтому трое городских советников вынесли приговор молниеносно. Обвиняемого, одетого только в истрепанные штаны, с голой спиной и связанными спереди руками, усадили на осла и подготовили к порке.

– Не переусердствуйте, – уже неофициально напутствовал городской советник альгвасила.

А Уго тем временем вспоминал о наказании, которое город наложил на одного сквернослова, в жаркой перебранке изрекшего хулу на Господа Иисуса Христа; если бы он нанес оскорбление преднамеренно, его бы приговорили к смерти без всякого снисхождения. В тот раз богохульнику пронзили язык железным прутом, связанным посадили на ослика (быть может, того же самого, на котором сейчас восседал Уго) и провезли по всему городу: под крики глашатая барселонцы ругали его, оплевывали, забрасывали камнями, а еще хлестали бычьими кишками, набитыми экскрементами. Перед Уго вновь возник образ этого человека с разинутым окровавленным ртом, с лицом, заляпанным калом. Провезя бедолагу по улицам, его приковали к позорному столбу на площади Сант-Жауме. «А если меня тоже решили выпороть не кнутом, а бычьей кишкой с какашками?» – встревожился Уго. Мальчик сгорбился на неоседланном ослике, костистый хребет скотинки врезался ему в промежность, он был напуган воспоминанием о богохульнике, который захлебывался собственной кровью и экскрементами, попадавшими в разинутый рот, и тут его хлестко ударили по спине. Уго обернулся. Пеньковые веревки! Мальчик возблагодарил милосердных судей, и тут же раздался крик: «Луковый вор!» Публичное глумление началось.

Почти все утро мальчика под весенним солнцем возили по улицам города. От площади Сант-Жауме к собору. Оттуда на площадь Блат и к церкви Святой Марии. Площадь Борн, церковь Святой Клары, берег, торговая биржа с Морским консульством, монастырь Фраменорс, городские верфи…

Двое солдат прокладывали ослику путь и громогласно призывали горожан полюбоваться позором Уго, как будто для этого было недостаточно ватаги оголтелых мальчишек, бежавших по сторонам и улюлюкавших вокруг осла. Мальчика продолжали пороть веревками, и на детской его спине уже прорвалась кожа, а сам преступник сделался мишенью для ругани и плевков, совсем рядом пролетело несколько камней, однако альгвасилы немедленно пресекали такие попытки.

Где-то на улицах Риберы, за церковью Святой Марии, где селились люди моря, когда процессия уже приближалась к кварталу Комтал, злобные лица мужчин и женщин – орущих, хохочущих, тычущих пальцами – превратились в мутную расплывчатую массу. Уго почти перестал ощущать, как, рассекая плоть, хлопает по спине веревка, и перестал бояться, что его увидит Рожер Пуч или кто-то из его прислужников. Ему уже было все равно. Он закрыл глаза и посреди гомона и суматохи стал молиться. Он взывал к Деве Марии, умоляя, чтобы матушка не узнала, какая с ним приключилась беда.

– В следующий раз ты попробуешь добротного кожаного кнута, – предупредил альгвасил, снимая Уго с ослика по возвращении к Городскому Дому. Он развязал веревки и вернул мальчику рубашку. – Сначала ступай обмойся, – посоветовал страж порядка, увидев, что Уго собирается одеваться. Мальчик ошалело помотал головой. – В море. В твоем распоряжении целое море.

Злоумышленнику пришлось вытерпеть еще немало оскорблений по дороге от Городского Дома к берегу, однако теперь – без альгвасилов, без осла и веревок, с окровавленной спиной – мальчику больше сочувствовали, нежели глумились над ним.

– Замолчи! Оставь бедняжку в покое! – выговаривала немолодая женщина своей товарке возле пекарни на улице Регомир. – Он уже искупил свою вину. Это ведь голод заставляет их воровать лук. Возьми, паренек.

С этими словами женщина оторвала изрядный кусок от еще горячей буханки хлеба.

Хлеб из гороха с чуточкой белой муки. Уго проглотил кусок только что из печи, не успев даже ощутить вкус. Затем вышел на берег и под взглядами матросов и рыбаков пробрался между лодками к самой его кромке, где лениво плескались волны. Погода стояла хорошая: тепло, солнечно, безветренно. Несмотря на ясный денек, вода показалась холодной, так что, не войдя еще по пояс, Уго окунулся, и спину ожгло страшной болью. Мальчик сидел в воде, пока жжение не прекратилось. «Мне повезло», – еще недавно, на верфи, радовался Уго, когда не попал в темницу замка Пучей. В Равале он сильно засомневался в своем везении. Но теперь… За каких-то два дня его мир рухнул. И все-таки Пучи до него не добрались: естественно, им было бы сложно узнать его на низкорослом ослике, со склоненной головой, между двумя рядами злобных зрителей. И матушка его тоже не видела, в этом Уго был уверен. Мальчик устремил взгляд к горизонту, далекому и бескрайнему. «Луковка!.. Ха-ха!»

Уго вылез из моря с мурашками по всему телу и стал поскорее натягивать рубаху.

– Сначала оботрись, парень, – посоветовал приземистый бородатый конопатчик, на ходу бросая тряпицу. Потом осмотрел раненую спину. – Повезло тебе, – добавил он. – Стегали без злости.

– Повезло? – вырвалось у Уго.

– Конечно. Это ведь ты полез в драку, когда казнили мисера Арнау? – Вопрос больше походил на утверждение. – Смело. Неразумно, но смело. Вступиться за справедливость перед придворными полагалось городским советникам, но их больше интересует дружба с власть имущими, чем судьба горожан, а теперь, без короля Педро… – Конопатчик прищелкнул языком и, не закончив фразу, громко позвал какого-то Андреса, каковой вскоре высунул голову из-за лодки. – Принеси снадобья от ран, – велел бородач.

Барселонский берег разделялся столбами, отмечавшими зоны, где можно вытаскивать на берег рыбацкие лодки, и зоны, предназначенные для строительства судов под открытым небом. Перед старинными римскими воротами Регомир располагалась старейшая в Барселоне площадка для корабелов. Рядом со стеной стояло небольшое здание под названиемVoltes dels Fusters[10] – здесь хранились паруса, мачты, реи и другие детали оснастки, но корабли строили прямо на берегу; этим ремеслом и занимались Андрес, паренек чуть постарше Уго, и Бернардо, его отец: первый был подмастерьем, второй – мастером-конопатчиком.

Бернардо сам обработал раны мальчика: от его мази спину снова ожгло, как при погружении в соленую воду. Пока он это делал, подошли другие работники. Все знали, что Уго провезли по улицам на осле, а еще, кажется, всем было известно, что произошло в день казни мисера Арнау.

– Ты ведь сын Матиаса Льора? – спросил сгорбленный мастер, морщинистый и загорелый. – Его еще прозывали Свистун. Твой отец всегда что-то насвистывал. – Старик закаркал – такой у него был смех. – Очень его было жалко. Как твоя мать поживает?

– Хорошо… – промямлил Уго.

– Красивая женщина, – добавил старик.

– А ты? – вмешался еще один. – Тоже будешь моряком?

Моряком? Уго помотал головой, словно не отваживаясь произнести вслух. Батюшка… тот всегда говорил, что море чудесно. «Оно как прекрасная женщина, на которой ты покачиваешься, – объяснял он. – Море – вот мое лучшее наслаждение… после тебя», – поправлялся отец, если Антонина слышала его речи и недовольно морщилась. А когда отец с сыном оставались наедине, Матиас заводил настоящий мужской разговор: «Уго, нет на свете девки такой капризной, так умеющей тебя выбесить, как море. Держись от него подальше». Мальчику не довелось узнать, каким капризным оно может быть. «Обещай мне, Уго, что ты никогда не уйдешь в море, как ушел он», – умоляла Антонина в день похорон, указывая на гроб. И Уго пообещал.

– Знаешь, где улица Регомир?

Вопрос человека, который, судя по теслу в руке, являлсяmestre d’aixa, пробудил Уго от грустных воспоминаний. Мальчик растерянно помотал головой.

– Да знаешь, знаешь! Ты же по ней на берег спустился! – подсказал Андрес.

– Ах да!

– Ну так ступай туда и отыщи кузницу Сальвадора Виньолеса, – велелmestre d’aixa. – Скажешь кузнецу, что пришел от меня, от Жоана Пужоля, и пусть он отдаст тебе гвозди, которые я ему заказывал. Ну и чего застыл, постреленыш? – поторопил он Уго.

Эта партия гвоздей и еще два поручения, которые Уго исполнил для конопатчиков, доставили ему краюху хлеба, миску куриной похлебки с овощами и полный стакан вина – Андрес принес новому знакомцу ужин прямо на берег. А еще мальчику позволили ночевать внутри корабля, который постепенно разбирали на доски.

Так Уго стал жить среди людей моря и спать под кораблями; он прятался, едва завидев блеск дорогих одежд или заслышав звуки приготовлений, всегда предшествовавших появлению вельмож. Навестил Арсенду. Уго не отважился признаться сестре, что больше не работает на верфи. Пришлось объяснять, почему он босой: просто забыл прихватить сандалии. «Однажды ты их где-нибудь вот так оставишь, вернешься – а их уже и нету…» – предупредила сестра.

Со временем страхи перчаточника после стычки Уго с семейством Пуч поутихли, и мать с сыном снова могли обмениваться парой слов по воскресеньям, выходя из церкви Святой Марии у Моря. Антонине мальчик тоже ничего не рассказал о происшествии на верфи. Он не мог найти нужных слов. Угрызения, терзавшие его, однако, утихали при встрече: ни мать, ни сестра не задавали вопросов, хотя Уго все-таки расплатился за молчание, когда руки Антонины, которая обнимала его и гладила по спине, снова пробудили жгучую боль.

Несколько раз Уго подходил к верфи. Работы велись безостановочно, и деревянная загородка, поставленная перед морским фасадом для защиты от волн, то стояла на месте, то убиралась, чтобы открыть проход к берегу. Бастайши перетаскивали древесину и инструменты. Моряки и мастера снаряжали галеры. Генуэзца нигде не было видно. Уго не разглядел ни его, ни других пленников с ядрами. Зато издалека узнал Жоана Наварро. Взгляды их встретились, и оба улыбнулись.

Уго подошел к помощнику управляющего.

– А где генуэзец? – поздоровавшись, спросил мальчик.

– Он теперь свободен.

И они посмотрели на море, как будто могли увидеть Доменико Блазио там, вдалеке.


Однажды Андрес предупредил Уго, что о нем расспрашивают в Равале. «Слуга знатного сеньора, – ответил, когда Уго спросил, кто именно. – Это правда, что ты продырявил ему голову?» Они вместе посмеялись над недавним происшествием, однако Уго воспринял новую угрозу всерьез и перестал появляться в этой части Барселоны. Но даже такая предосторожность не пошла ему впрок. Да, Уго старался не попадаться на глаза сеньору и его слуге, рыскавшим по кварталу Раваль, зато сеньоры и их слуги сами появились на верфи Регомир. Уго уже не однажды видел такое, он даже ходил вместе с отцом, когда тот вербовался на корабль; поэтому мальчика не удивило то, что произошло в следующее воскресенье, после объявления об отплытии королевской армады на Морею.

Корабелы выходили с мессы в церкви Святой Марии, а из собора под звуки труб выступала целая процессия: король и его местоблюститель на Востоке виконт де Рокаберти, епископ и другие священники из собора, рыцари и придворные под должным образом освященными штандартами, городские советники, знатные горожане, прочая свита, а следом – простой барселонский люд, к которому примкнули и прихожане Святой Марии у Моря. Пока глашатаи во весь голос призывали записываться в королевскую армаду, Уго заметил Рожера Пуча – тот шествовал рядом с дядюшкой, графом де Наварклес, в самых первых рядах. Уго поискал среди свиты знакомого слугу, и узнать его не составило труда: половину его лица скрывала повязка. Мальчик изо всех сил старался, чтобы матушка не заметила, как все его тело трясется мелкой дрожью.

– Помни о своем обещании, – сказала Антонина, неправильно расценившая волнение сына. – Ты не должен вербоваться в матросы.

Процессия миновала церковь Святой Марии и вышла на площадь перед биржей, у самого берега с верфью Регомир, на которой теперь работал Уго. И там, усевшись за подготовленный заранее стол, покрытый алой скатертью, сам король призывал горожан вербоваться в его армаду.

Тысячи горожан стеснились вокруг солдат, оберегавших монарха и придворных. Уго тоже пробился поближе. В такой толчее он не опасался, что его узнают. Король Хуан завершил свое воззвание, и толпа беспокойно зашевелилась. Глашатаи превозносили короля, виконта де Рокаберти, адмирала и капитанов армады; их крики воспламеняли толпу и побуждали простых горожан, арбалетчиков, гребцов и солдат приобщиться к славе, которая ждет их в далеких краях. Зазвучали трубы, барабаны и волынки. Всеобщее возбуждение нарастало, король с приближенными наслаждались произведенным эффектом. Из тысяч глоток вырвался крик:

– Долгих лет королю Хуану!

Уго стоял на цыпочках, зажатый среди взрослых, стараясь ничего не пропустить. Он увидел довольную улыбку на лице короля Хуана. Монарх наслаждался рукоплесканиями и приветственными криками. Желал их все больше и больше, и ликующие подданные его не разочаровали. В конце концов, когда солдаты уже едва сдерживали напирающую толпу, король протянул правую руку к одному из приближенных, и тот сразу наполнил ее монетами. Уго, казалось, слышал, как люди затаили дыхание в тот краткий момент, когда дождь из монет радугой засверкал над головами барселонцев; а потом тишина взорвалась неразберихой, давкой и борьбой за монеты, которые горстями швыряли король, виконт де Рокаберти и адмирал. Уго бросился на землю, как и другие мужчины и женщины вокруг него. Он ползал и шарил, то слыша ликование нашедших и кривясь от зависти, то жмурясь от солнечного света, – мальчику приходилось задирать голову, чтобы увидеть, куда упадут очередные монеты, упорно не дающиеся ему в руки.

Наконец он заметил блестящий кружок неподалеку. Пронесся на четвереньках, перемахнув через неуклюжую толстуху. Уго уже протянул руку, но его опередил лысый парень, крепкий и проворный… Откуда он взялся? Уго застыл на месте. Лысый даже не обернулся и пополз дальше в поисках новых сокровищ. Уго проводил удачливого соперника обескураженным взглядом. Тот был похож на собаку: возбужденно принюхивался и рыскал, ни на кого не обращая внимания. И вел себя как на охоте. Искал монеты, точно преследовал добычу, толкался без всякой жалости, обходил стороной более сильных; упирался ногами в землю… Ногами? Вот в чем дело: лысый был обут в его абарки! Уго погнался за ним. Мальчик торопился, не обращая внимания на золотой дождь, из-за которого возникали все новые перебранки и стычки, даже не представляя, как будет разбираться с похитителем сандалий. Лысый был старше Уго, детская обувка была ему мала, кожаные ремешки едва не лопались. К тому же вскоре, когда король и свита уже возвращались во дворец, к лысому присоединилась целая стая пацанвы разных возрастов. Уго заметил, как Лысый Пес отвесил подзатыльник малышу, который, мотая головой, показывал пустые ладони. Уго осторожно прошел мимо.

Собравшиеся на берегу барселонцы уже расходились по домам, у многих был довольный вид. Люди кричали и размахивали руками, гордо показывая добытые монеты. У вербовочного стола остались только чиновники и очередь из мужчин, пожелавших записаться в королевскую армаду и сразу же получить свое первое жалованье. Каждый из желающих завербоваться должен был представить одного поручителя и принести присягу на Библии; после этого завербованные убегали тратить деньги. Позже некоторым придется пожалеть о своем решении, однако договор вступал в силу немедленно.

Уго следовал за шайкой юнцов, осмотрительно держась на расстоянии. И вовсе не удивился, когда они направились в Раваль. В мальчике закипала ярость, стоило только вообразить, как они, тоже все вместе, шли в тот день – хохотали, орали, перебивая друг друга, насмехались над простачком, у которого стащили сандалии, а он даже не проснулся. «А луковица!..» – наверняка насмехался кто-то из них, возможно Лысый Пес. «Его провезли по всей Барселоне, всю спину исполосовали!» – добавлял кто-то другой, и смех того дня горьким эхом отозвался в мальчике рядом с воротами Бокерия, когда стервецы действительно расхохотались, похлопали друг друга по спине и разошлись в разные стороны. Лысый Пес поднимался по Рамбле в компании двух пареньков – один из них был тот самый побитый малыш. Все трое вошли в дом на улице Тальерс. В этом районе на окраине Барселоны, возле новой стены, было много мастерских по выделке кирпича, а еще здесь селились мясники.

На следующий день, в понедельник, Уго, выполняя поручение, данное ему на верфи Регомир, сделал крюк, чтобы найти своего обидчика. Лысый Пес работал вместе с огромным мужиком на бойне за воротами Бокерия; там же на грубо сколоченных прилавках продавалась козлятина, свинина и баранина – мясо, торговля которым в черте города была запрещена. Уго переживал, что кровь, стекающая с фартука злодея, может заляпать его сандалии… От злости мальчик даже рассмеялся: он не знал, что предпринять. Лысый был выше на голову, силен и напорист, а может быть, еще и опасен… Но абарки до сих пор на нем! Уго сжал зубы, кинул последний взгляд и побрел прочь, обманывая себя тем, что его ждут на верфи Регомир.

Несколько дней Уго приглядывался и выслеживал. Будние дни у ворот Бокерия ничем не отличались один от другого; рабочая рутина нарушалась лишь тогда, когда парень вместе с отцом ходил в церковь своего прихода, Святой Марии у Сосны. На открытом пространстве между кладбищем и церковью мясник вставал на ходули и весело вышагивал в компании мальчишек, покрикивая и гоняясь за друзьями сына. Толпа зевак, стеснившаяся полюбоваться великаном на ходулях, позволяла Уго подобраться ближе, не боясь, что его узнают. Тогда-то следопыт и выяснил, что отец Лысого Пса выступает в роли великана на празднике Тела Христова, а в свободное время упражняется. «Когда он идет в процессии, на нем одежды до самой земли», – поведала какая-то женщина. Когда гигант слезал с ходуль, сорванцы принимались за игру: хватали деревяшки и пытались повторить трюки мясника, а тот вместе с соседями хохотал над их прыжками и падениями. Церковь Святой Марии у Сосны, а особенно ее недостроенная башенка, в которой хранились ходули, видимо, служила любимым прибежищем для лысого и его дружков: в праздничные дни, вдоволь наслонявшись по Барселоне, они собирались в этой пустующей пристройке. Уго следил за ними, спрятавшись на близлежащем кладбище.

Лысого Пса звали Жоан Амат. Он был сыном мясника из Бокерии. И да, он был опасен. Все это Уго узнал от Андреса, когда, не придумав, как заполучить обратно свои абарки, отказался от бесполезного преследования и решил спросить совета у подмастерья-конопатчика.

– Во всей Барселоне нет уголка, где бы его не знали. Лучше бы тебе с ним не связываться, – прибавил Андрес, тем самым давая понять, что и сам он, хотя и старше годами, не отважится встать на дороге у Жоана.

– Мне говорили, что я не должен склоняться ни перед кем.

Андрес широко улыбнулся:

– Рискованный совет. А тебе не говорили, как этого добиться?

– Нет, – нехотя сознался Уго еле слышным шепотом.

Андрес успел разглядеть печаль во взгляде товарища, прежде чем Уго отвернулся в сторону моря.

– Это и есть самое главное в жизни: унижение и принуждение никому не по вкусу; штука в том, чтобы научится этого избегать. Будь очень осторожен с Жоаном Аматом, – еще раз предупредил Андрес.

Глядя на море тихими весенними вечерами, опираясь спиной о вытащенную на берег лодку, Уго задавался вопросом: как бы поступил на его месте мисер Арнау? Не находя ответа, принимал решение отказаться от слежки, – в конце концов, это всего лишь сандалии… Его сандалии! Эти слова всегда отдавались эхом в голове мальчика, да таким громким, что пойти на попятный было просто невозможно. К тому же оставалась еще и подброшенная луковица, и поездка на ослике, да и раны до сих пор жгли его спину. Эти негодяи вдоволь над ним поиздевались!

И все-таки Уго не осмеливался подойти к Лысому Псу.


Наступил май, прошло больше месяца с вербовки моряков у биржи, и Уго вместе с другими барселонцами, снова столпившимися на берегу, с радостью наблюдал за отплытием королевской армады. Мальчик знал, что вместе с армадой на Морею отбывает и одна из его главных проблем, облаченная в роскошный серебристый доспех. Накануне вечером люди моря «провожали» галеры песнями и тостами, а теперь, когда дюжина кораблей готовилась на веслах проходить черезтаски — опасные отмели, закрывающие барселонский порт, горожане криками прославляли королевский флот. Уго старался не меньше остальных. Он уже видел, как Рожер Пуч горделиво прошел по деревянному помосту, который мальчик сам помогал сколачивать, – это делалось для того, чтобы знатные рыцари не испортили свои дорогие наряды и с удобством переместились в лодки, которые переправят их на галеры. Уго узнал и слугу Рожера Пуча, охранявшего его багаж; правый глаз у него был залеплен пластырем.

Крики еще не успели отзвучать над берегом, штандарты короля и виконта, капитанские вымпелы и флаги со святым Георгием до сих пор расцвечивали горизонт, когда в порт вошла маленькая шестнадцативесельная галера под мальоркским флагом. Лодочники и бастайши позабыли об армаде и приготовились встречать очередное судно, пришедшее в барселонский порт: ведь именно морские перевозки больше всего обогащали город и его купцов.

Уго подошел к группе бастайшей: здесь паренек неизменно встречал радушный прием, и помощь его всегда так или иначе вознаграждалась. Уго не имел права разгружать товары – цеховое братство этого не дозволяло, однако он мог бегать по городу с поручениями от чиновников и торговых людей. К тому же ему просто нравилось находиться рядом с мужчинами, переносившими грузы с кораблей на берег. Уго услышал, что маленькая галера называется «Санта-Фелипа», а еще на берегу взволнованно судачили о том, как корабль отбился от нападения алжирских корсаров.

– Конечно, он был гораздо больше, – рассказывал один из купцов, имея в виду корсарский корабль. Уго подобрался как можно ближе, глаза его от любопытства широко распахнулись. – Как нам удалось уйти? Ясное дело, помогла скорость и хорошее снаряжение. Шестнадцать скамей дали нам такую ловкость, такую свободу маневра, какой не бывает у больших кораблей, а к этому добавились еще и два выстрела из бомбарды, угодившие точно в палубу корсарам, да под конец мы еще и обрушили на них ливень стрел. Увертливость, быстрота и хорошее снаряжение – вот что позволяет малому судну драться и побеждать, – назидательно закончил купец.

Уго спросил себя, сможет ли он соперничать в увертливости и быстроте с Лысым Псом. И этот вопрос преследовал его целый день. Уго вспоминал, как Жоан Амат вынюхивал монеты и рыскал среди толпы. Он очень быстр и очень верток! А ведь, по словам купца, залог победы – еще и хорошее снаряжение. Хорошее снаряжение…

В ту же ночь, когда Уго только собирался свистнуть у стены, ограждавшей двор королевской верфи, он расслышал беготню и глухое поскуливание собак с другой стороны. Они его почуяли заранее! Уго все-таки посвистел, прежде чем забраться на стену и спрыгнуть. Во дворе поиграл с собаками, которых давно уже не видал. Псы угадали его печаль, накинулись и принялись облизывать, а Уго и не думал уклоняться; потом дворовые сторожа проводили своего друга к оружейному складу.

Уго подождал, пока глаза не привыкли к темноте, нарушаемой лишь отблесками горящего во дворе факела. В последний раз, когда мальчик сюда заходил, пустого пространства на складе почти не было; определенно, армада забрала с собой бóльшую часть арсенала. Но и теперь дрожащий свет факела поблескивал на отточенных лезвиях топориков. Именно такое оружие Уго и искал – и вот на столе лежит целая груда! Мальчик подошел и провел рукой по металлу. Один из псов заскулил, как будто предупреждая.

– Замолчи, – перебил его Уго. – Ты ничего не понимаешь. Эта штука нужна, чтобы вернуть мои сандалии.

Уго взял топор, который посчитал самым маленьким. Но его вес удивил мальчика: раньше, когда Уго заходил на этот склад, он только мечтал о морских баталиях, а теперь… ему предстояло использовать топорик в деле.

Собаки никак не желали угомониться, но Уго приказал им помалкивать. В наступившей тишине мальчик резко взмахнул своим оружием. Острие запело, разрезая воздух.

Уго знал, что Жоан Амат поднимается на рассвете и спешит к мясному прилавку в Бокерии, чтобы почистить и приготовить ножи и другую утварь до прихода отца. А еще Уго знал, что возможность напасть на Лысого Пса и отобрать сандалии может представиться как раз по дороге с улицы Тальерс к воротам Бокерия; туда-то он и направился. Уго трясся мелкой дрожью в предрассветных сумерках. Хотя мальчик и не услышал шагов лысого, он точно угадал момент его появления.

– Отдавай мои сандалии, разбойник, сукин сын! – закричал Уго, преграждая ему дорогу.

Этот приказ выскочил у Уго сам собой: не зря же он всю ночь тренировался. Однако с голосом своим мальчик совладать не сумел – вместо угрозы прозвучал испуганный взвизг.

– Ага, луковый вор! – Оправившись от удивления, Лысый Пес расхохотался. – Снова хочешь прокатиться на ослике? И как же ты собираешься отнять у меня сандалии, мелюзга?

С этими словами Жоан Амат занес руку, чтобы влепить мальчику затрещину. Но не успел, потому что увидел грозный блеск топора. Сын мясника сделал шаг назад, оценивая ситуацию, но Уго предвидел и это: он знал, что лысый отступит… и если окажется на безопасном расстоянии… Уго бросился ему в ноги. Нельзя было также допустить, чтобы лысый перехватил его правую руку: если у Амата получится такой захват, Уго долго не продержится. Лысый Пес упал на землю и тут же попытался вывернуться, но, когда он дернулся, Уго уже прижимал острие топорика к его мошонке.

– Отрежу яйца! – завопил храбрец.

Жоан Амат перестал дергаться.

– А я тебя убью, – пригрозил он в ответ. – Как только ты перестанешь…

Уго надавил сильнее. Лысый умолк.

– Руки за голову. Живо!

Уго снова надавил – теперь самым краем острия. Лысый Пес охнул и повиновался.

– Теперь согни левое колено.

Не ослабляя давления на мошонку, мальчик свободной рукой развязал кожаные ремешки – сначала на левой лодыжке лысого, потом на правой. Оставалось самое сложное. Уго действовал без колебаний: подхватив свои абарки, он врезал деревянным топорищем по пальцам на левой ступне Амата, подскочил с земли и бросился наутек, пока Лысый Пес завывал от боли.

– Я тебя найду! – услышал победитель уже издалека. – Я тебя убью! Я тебе…

4

– Их утащили и спрятали собаки, которые стерегут верфь… Только представь себе! Поиграться со мной решили, – вот какое объяснение выдал Уго сестре, когда та заметила возвращение сандалий.

Дети сидели, прижавшись друг к другу, на плоской крыше монастыря Жункерес, под ясным звездным небом.

Арсенда подняла голову и слегка улыбнулась. Девочка больше не смеялась, как раньше. Она как будто… как будто подросла. С каждым днем Арсенда выглядела все взрослее. И держалась с братом серьезно и отстраненно.

– Ты больше не хочешь, чтобы я приходил?

Легкая улыбка как будто застыла на лице сестры.

– Не говори ерунды, – ласково ответила девочка. – Ты и наша матушка… Конечно! Ты всегда будешь для меня самым любимым… в этом мире.

– В этом мире? – переспросил брат.

– Уго, ты не можешь тягаться со Всевышним.

Уго не мог тягаться даже с бондарем из Сиджеса, укравшим у них мать.

– Пойми же наконец, Уго, – в следующее воскресенье пыталась объяснить Антонина, встревоженная тем, как побледнел Уго, услышав от нее новость: матушка собирается снова выйти замуж. – У вас у обоих теперь своя жизнь. Арсенда в монастыре, а ты на верфи… и у вас есть надежда на будущее. Я еще молода… – Антонина говорила прерывисто, короткими фразами. – Все устроилось через священника церкви Святой Марии. Он знал… он понимал… В общем… Он добыл для меня приданое! Так ведь бывает: богачи отписывают в завещании приданое, чтобы бедолаги вроде меня могли выйти замуж. Тебе больше не придется за меня тревожиться. Послушай, его зовут Ферран, и он хороший человек, понимаешь? Он недавно овдовел и живет в Сиджесе с двумя маленькими детьми, которым…

Антонина не успела договорить. Уго пошатнулся, и мать подхватила его за плечи. Мальчик был весь холодный, Антонина уложила его на землю.

– Сынок! – Антонина хлопала его по щекам.

Горожане, выходившие с мессы, столпились вокруг матери с сыном, но вскоре разошлись по своим делам, увидев, что Уго приходит в себя и пробует подняться.

– Уго… – Антонина вздохнула с облегчением. – Ты не…

– Сиджес? – перебил мальчик.

Он никогда не слышал о таком месте – Сиджес.

– Это поселок на побережье, где…

– Мы не сможем видеться.

– Мы что-нибудь придумаем, обещаю.

– Как? Это далеко от города?

– В шести лигах.

Уго застонал.

– Обещаю, мы будем видеться.

– Не…

Уго замолчал. «Не обещайте, матушка, – вот что он собирался сказать. – Да разве вы оставите тех двух детишек, чтобы пройти шесть лиг? Ваш новый муж такого не позволит». Антонина расплакалась.

– Сынок, я тебе обещаю, – прошептала она.

Бог забирает у него сестру, а бондарь из Сиджеса мать – вот о чем думал мальчик, освобождаясь от слез и объятий Антонины и покидая площадь Санта-Мариа. Женщина ничего не сделала, чтобы удержать сына: она смотрела ему вслед, понимая, что, очень возможно, они никогда больше не увидятся. Прощальные слова застряли у матери в горле, она только робко подняла руку, но Уго этого уже не увидел.

«Если бы я признался, что не работаю на королевской верфи, что никакой надежды на будущее у меня нет…» – грыз себя мальчик, уйдя подальше от церкви и слоняясь среди кораблей. Может быть, тогда матушка осталась бы служанкой перчаточника. Но зато не променяла бы его на детей бондаря.

А у него остался бы любимый человек, за любовь которого не нужно состязаться с Богом: ведь даже Андрес перепугался и отстранился от Уго, после того как мальчик появился на берегу в своих кожаных сандалиях. Больше того, подмастерье не дал ему возможности рассказать, каким образом он получил обувку назад: когда гордый собой Уго подбежал, чтобы поведать о своих подвигах, Андрес замахал руками, будто заранее вынося приговор, так что пришлось отступиться.

Невысказанное предсказание Андреса сильно повлияло на жизнь Уго: мальчик сам себя убедил, что его преследуют и выслеживают. Лысый Пес так просто о нем не забудет. Однажды Уго показалось, что он заметил того мальчонку, которому Жоан Амат отвесил подзатыльник. Уго зашагал быстрее, свернул за угол на улице Мар, выскочил на площадь Блат и попробовал затеряться в толчее покупателей зерна. Он то и дело озирался по сторонам, потому что не был уверен, действительно ли встретил того мальчонку, или ему показалось. Ведь Лысый Пес предупреждал: «Я тебя найду». Уго прошиб холодный пот, он бросился бежать. Вернулся на верфь Регомир, не выполнив порученного, и вместо оправдания промямлил что-то невразумительное.

«Я тебя найду…» Эта угроза иглой сверлила его мозг и превращала его сны в кошмары. Уго ночевал в одной из лодок, которую рабочим предстояло разобрать на части; здесь же, между досками, он хранил и топорик. По вечерам мальчик доставал свое оружие и валился спать, сжимая его в руке. Усталый, рассеянный, издерганный, Уго перестал справляться и с работой. Он чуть было не испортил целый котел вара, потому что размешивал плавящийся состав без должного усердия. Мальчик слишком медлительно исполнял поручения в городе, потому что отвлекался на тени, шаги, шорохи и недобрые взгляды за спиной. И получил не один заслуженный нагоняй. Война избавила Уго от Рожера Пуча и его слуги, однако Лысый Пес ни с какой армадой не уплывет; к тому же он располагает собственным войском – ватагой парнишек, которые ему подчиняются и которых – в этом Уго ни капельки не сомневался – он выпустил на барселонские улицы на поиски злодея.

– Господи, господи, господи, господи!

И кажется, это было только начало. Потом на Уго обрушились истошные воплиmestre d’aixa, который принялся заклинать беду, когда из дрожащих пальцев Уго несколько гвоздей выпали прямо на песок. Мальчик хотел их подобрать, но мастер ему запретил.

– Выкинь их! О господи боже! – Мастер стал истово креститься. – Такие гвозди не могут крепить мой корабль! Они теперь прокляты!

Этотmestre d’aixa был человек склочный и неуживчивый, грубый и с придурью, однако никто не осмелился бы оспорить дурное предсказание мастера. Большинство людей моря, работавших поблизости, предпочли отвести взгляд. Спорить с этим человеком не имело никакого смысла. Даже короли и священники верили в сверхъестественное, в колдовство, в светила, в демонов, магию и ведьм! Многие рассуждали так: конечно же, корабль может потерпеть крушение, это будет не первый и не последний случай, а если корабль потонет, кто же сможет отрицать, что это произошло из-за гвоздей? Уго так и стоял с железками в руках, а mestre d’aixa уже требовал новых гвоздей у своего подмастерья – тот, незаметно пожав плечами, молча заступил на место Уго.

Мальчик так и не узнал, потерпел тот корабль крушение или нет. Что действительно потерпело крушение, так это репутация Уго. Вскоре после происшествия с гвоздями один плотник обвинил беднягу в том, что в шпангоуте завелась гниль. Плотник высказался наобум, не имея в виду ничего плохого, это было всего-навсего замечание, от которого он мог бы и воздержаться, однако многие корабелы его услышали. «Может быть, это из-за мальчишки?» – громко вопросил плотник. И после этого Уго перестали подпускать к строящимся кораблям. Такие, как Андрес и Бернардо, отгоняли его скрепя сердце; другие – без всякой жалости.

– Прочь отсюда, демон! – выкрикнул один из гребцов.

Уго не запретили и дальше спать в полуразобранной лодке: эти доски больше никто не брал. Опустошенная посудина сделалась его главным прибежищем, потому что Уго теперь боялся высунуть нос в Барселону, чтобы не повстречаться с Лысым Псом и его шайкой. На площади Вольтес-дел-Ви бил родник – там горемыка утолял жажду, а кто-то – мальчику хотелось верить, что это был Андрес, – иногда оставлял в его лодке немного еды.

Не было больше и воскресных встреч с матушкой в церкви Святой Марии: Антонину забрал к себе бондарь. Преклонив колени на каменном полу, Уго, чувствуя себя совсем маленьким под величественным сводом, молился Деве Марии и просил Ее о заступничестве. Какое зло он причинил, какой грех совершил, за что его называют демоном? Почему Мария разлучила его с матушкой? Несмотря на все заверения мисера Арнау, Дева так и не улыбнулась Уго, Она оставалась недостижимой и не снисходила к своим прихожанам. Зато Арсенда пыталась подсказать брату путь: наставляла его рассказами о Божественном и чудесном и выспрашивала, хорошо ли он себя вел. Уго своих секретов не открывал, а Арсенда поучала его так, как то делали монашки, и уговаривала вести себя как подобает доброму христианину. «Грешил ли ты гордыней? – допытывалась девочка. – Тщеславием либо какими иными пороками?» Уго все отрицал, но… разве может нищеброд и подонок (именно так выразился виконт) жить, не склоняясь ни перед кем?

Вот о чем в очередной раз думал Уго, стоя на рассвете рядом с улицей Тальерс, снова босоногий, с абарками в руках. Наконец он увидел Лысого Пса. Уго удалось избежать тюрьмы замка Наварклес, однако удача отвернулась от него из-за пресловутых сандалий: сначала их украли, потом его арестовали и выпороли, а теперь повсюду преследуют, и он не может спать. Его называют демоном, и даже матушка его покинула.

Уго бросил сандалии Лысому Псу.

Жоан Амат в изумлении остановился. Сначала ему пришлось в потемках разбираться, что это упало ему под ноги, потом – почему это случилось и кто мог это сделать.

– Все, между нами мир, – сказал Уго.

Не было нужды повышать голос. В тишине слова отозвались гулким эхом. Уго стоял в начале улицы и был готов к стремительному бегству, если сын мясника на него нападет.

Так прошло несколько секунд.

– Никакого мира, – ответил Амат, подбирая сандалии и швыряя их обратно хозяину. – Мне не нужны тапки, мне нужен топор.

Уго задумался.

– Если я принесу топор, у нас будет мир? – наконец спросил он.

– Да.

– Клянешься?

– Клянусь, – торжественно подтвердил Жоан Амат.

– Я принесу.

Уго не знал, стоит ли ему подбирать абарки. Лысый Пес не шевелился. Глубоко вздохнув, мальчик наклонился за ними. Лысый смотрел, не сходя с места. Уго решил не испытывать судьбу и пошел прочь, не обуваясь, сдерживая себя, чтобы не броситься наутек.

Вскоре мальчик принес Амату и топорик. Ему почему-то хотелось подойти ближе и передать оружие из рук в руки. Его защищала торжественная клятва. Лысый Пес провел пальцем по лезвию топорика:

– Где ты его раздобыл?

– Он принадлежал моему отцу, – соврал мальчик.

– А теперь что, отец умер?

– Да.

– И ты готов отказаться от отцовского топора?

– Когда-нибудь ты мне его вернешь.

Уго сам не ожидал от себя такого ответа, не понимал, с чего это ему пришло в голову огрызаться.

– Ага, в грудь тебе воткну! – выкрикнул Амат и взмахнул топориком.

Уго едва успел нагнуться и прикрыть голову руками. Только услышав хохот подлеца, он вновь открыл глаза: Амат ему не угрожал.

– Сегодня это было в шутку, – предупредил лысый, резко переходя от веселья к угрозам. – Но не слишком-то рассчитывай на мою клятву. Если отныне и наперед ты меня разозлишь, никакого мира не будет.


Уго смотрел на море. Летними ночами под сверкающей луной оно превращалось в огромное складчатое одеяло, поблескивающее в такт мерному колыханию волн. Прошло почти два месяца со дня примирения с Лысым Псом. Уго безбоязненно ходил по Барселоне и крепко спал, а вдобавок его положение среди корабелов изменилось с тех пор, как на берег явился священник и громко воззвал к Святой Троице.

Пастырь кропил все вокруг и молился, чтобы любая вещь, на которую упадут капли святой воды, освободилась от мерзостей, скверны, демонов и тлетворного духа. Окропил он и лодку – ночное пристанище Уго. Хозяева старой лодки не хотели, чтобы полезная древесина пропала втуне.

– Благословите и меня, отче! – выпалил Уго, когда разобрался, что происходит.

Священник взглядом посоветовался с мастерами, призвавшими его на берег, и тут же, на месте, произвел обряд экзорцизма.

Уго удалось отделаться от Рожера Пуча, от Лысого Пса и даже от одержимости бесами, однако на верфи Регомир и теперь не хотели давать ему работу.

– Для тебя же и лучше, – утешил его Андрес, который вновь сделался другом Уго, когда услышал рассказ о примирении с Жоаном Аматом. – Иначе тебя и дальше бы обвиняли во всех несчастьях, и ты бы снова превратился в демона. Такие штуки всегда начинаются одинаково, а закончиться могут как угодно.

– Ты тоже считал меня демоном? – напрямик спросил Уго.

Андрес смутился.

– Нет, – помолчав и не слишком уверенно ответил подмастерье. – Лучше послушай! – торопливо заговорил он, опережая упреки, готовые на него излиться. – У меня для тебя есть предложение…

В ту ночь, сидя на берегу перед умиротворяющим, почти гипнотическим морем, Уго едва сдерживался, чтобы не расчесывать царапины, покрывавшие его тело с ног до головы. Зуд немного унялся после долгого купания в соленой воде, раны подсохли и зарубцевались. Тогда Уго обдумал предложение Андреса: работать вместе со знакомым его отца, по имени Ансельм, которому платили деньги за поставку котов в особняки, церкви, часовни и монастыри, где хозяйничали крысы.

При встрече Ансельм ничуть не испортил тот образ, который заранее сложился в голове Уго: это был тощий дядька, такой же недоверчивый, шустрый и увертливый, как и животные, с которыми он имел дело. Кошатник согласился кормить Уго за вот какую работу: ловить котов; держать их полуголодными; натаскивать на ловлю мелких зверьков; науськивать и натравлять на крыс – иногда таких же больших и крепких, как и сами охотники; забирать котов обратно по завершении работы и добивать тех, которые слишком пострадали в битве с грызунами. Уго почти не успевал разглядеть, что происходит во время схваток: то была куча-мала из шерсти, когтей, зубов и клыков, которые взлетали, опускались и вертелись с головокружительной быстротой. Мальчик, вооруженный крепкой дубинкой на случай нападения, с ужасом созерцал эти баталии; волосы его вставали дыбом от визга крыс и шипения котов – эти звуки страшили его больше, чем вопли и стоны преисподней, которыми так любили запугивать прихожан священники.

– Уго?

Мальчик оглянулся, ему пришлось задрать голову, чтобы увидеть рядом с собой худощавого юношу, который не показался ему знакомым – тем более при свете луны.

– Что у тебя с лицом? – даже не поздоровавшись, спросил ночной гость.

– Не любят меня коты.

Юноша сел рядом на песок. Уго обратил внимание на его добротную одежду.

– И много у тебя котов?

– Они не мои, я с ними работаю.

– Думаешь и дальше продолжать?

– Разве что ты мне предложишь другое занятие…

– Извини. Ничего такого у меня нет. Но если бы было, я бы предложил именно тебе. Не сомневайся. Денег у меня тоже нет. Были б деньги… – (Уго бросил на незнакомца вопросительный взгляд.) – Меня зовут Бернат Эстаньол, я сын Арнау Эстаньола. – Оба улыбнулись, как будто давно ждали этой минуты. – Матушка мне рассказывала, как ты защищал…

Мальчик прервал эту речь взмахом руки:

– Как поживает сеньора Мар?

– Мечтает о смерти.

– Больно это слышать.

– Я навсегда перед тобой в долгу.

– Арнау подарил мне…

Откуда взялся ком в горле? Прошло уже несколько месяцев после смерти мисера Арнау. Уго замолчал и показал на лежащие на песке сандалии.

– Даже не сравнивай какие-то абарки с жизнью, которой рискуешь ради защиты человека!

– Твой отец меня любил. И хорошо со мной обходился.

– Я знаю.


Бернат узнал о казни отца, когда остановился в Мессине, на Сицилии, по пути из Александрии, пройдя уже Родос и Сиракузы. Каталонский консул в Мессине рассказал о случившемся владельцу судна, капитану и купцам, возвращавшимся в Барселону с богатым грузом пряностей (перец, имбирь, ладан и корица), а также с деньгами и дамасским шелком. Бернат не мог поверить сказанному в письмах, которые разослали по заморским консульствам Каталонии во исполнение королевского указа о реквизиции всего имущества Арнау Эстаньола.

– Изменник? – спросил юноша дрожащим голосом. Консул только кивнул в ответ. Он и сам знал немногим больше. – И казнен? Вы уверены, что все так и было?

– Так мне рассказал чиновник, доставивший письма на корабль. Эстаньолу отрубили…

– Где этот человек?

– Уже отплыл.

Бернат наблюдал, как консул от имени короля принимал товары, принадлежавшие Арнау Эстаньолу, а также отчуждал отцовскую долю во владении кораблем. Возник спор, но не из-за имущества Арнау, а из-за денег, которые Бернат имел при себе. Юноша считал эти деньги своими; консул же возражал, что, поскольку Бернату всего шестнадцать лет, все его деньги принадлежат Арнау. Эстаньол, все еще не пришедший в себя после трагических известий, ни в какую не желал уступать: ему нужны были деньги, чтобы скорее попасть домой, потому что у этого корабля, только что реквизированного в пользу короля, до прибытия в Барселону предполагались еще стоянки в Палермо, в Кальере и на Мальорке. Победителем из спора вышел Бернат – но не потому, что ему удалось убедить консула, а благодаря активной поддержке других купцов; они же помогли юноше и спланировать дальнейшее путешествие: для него наняли рыбацкую лодку, которая каботажем шла к Палермо, а уж там, заверили купцы, Бернат без труда найдет корабль, идущий прямиком на Барселону.

Однако же все соболезнования, изъявления дружбы и поддержки разом иссякли, как только юноша завел речь о верительном письме для судовладельцев, с которыми ему предстояло договариваться в Палермо. Никто не желал подписывать рекомендации для сына изменника. Точно с таким же отношением Бернату пришлось столкнуться и в Барселоне полтора месяца спустя: немногочисленные горожане, рискнувшие открыть перед ним двери своих домов, делали это лишь для того, чтобы просить, умолять и заклинать юношу не впутывать их в эту историю, хотя бы даже в память об Арнау Эстаньоле, которого они так ценили, не заставлять противиться властям.

В свои шестнадцать лет Бернат был юношей образованным: умел читать и писать, знал латынь, а на улицах Александрии начал постигать еще и арабский. Бернат имел познания в математике и в счетном деле, прекрасно разбирался в законах, в правилах и обычаях торговых людей. И все-таки никто не взял его на работу. «Жалованье? Я и так уже передавал немало денег твоей матери, – ответил Франсеск Бойшадос, последний компаньон его отца. – Кто, по-твоему, содержал ее все это время? И насколько я вижу, мне и дальше придется ее содержать», – добавил купец, смерив юношу недобрым взглядом.

Бернат поблагодарил Франсеска за оказанную помощь и пообещал со временем вернуть долг. Матушка уже рассказала ему, как обстоят дела.

– Бернат, у нас ничего нет. Совсем ничего. – Мар яростно махала руками, как будто это помогало объяснить отсутствие денег. – Если бы не Франсеск, я не знаю, на что бы я вообще жила.

Бернат обнял мать, плакал вместе с ней, слушал, как она сетует и призывает смерть. Сын устыдился, что потратил все деньги на возвращение в Барселону, – в пути он платил не торгуясь, преследуя лишь одну цель: как можно скорее добраться домой. Именно так и обстояли дела: в Барселоне у них ничего не осталось, они больше ничем не владели. Король забрал у Эстаньолов все имущество. Прежде чем Мар успела хоть что-то предпринять, армия писарей и солдат взяла приступом и дом, и контору Арнау. Чиновники вступили во владение недвижимым имуществом, конфисковали все движимое, включая деньги и драгоценности, и рылись в счетных книгах до тех пор, пока не докопались до последней монетки, которой Арнау мог владеть как в Барселоне, так и на любом из рынков Средиземноморья.

– Мы всегда можем рассчитывать на Жусефа…

Бернат хотел утешить мать и напомнил о еврее, которому Арнау еще ребенком спас жизнь, когда во время великой чумы барселонцы громили еврейский квартал.

– Да, Жусеф ко мне приходил. – Мар продолжала всхлипывать и обнимать сына. – И он действительно предлагал мне помощь. Жусеф – хороший человек. Но я отказалась. Ты ведь помнишь, отец не хотел, чтобы нас снова заподозрили в связи с евреями и инквизиция опять занялась нашей семьей. И нашими друзьями. Тогда конец и нам, и им. Забудь про евреев, сынок.

И Бернат про них забыл. Но он не мог забыть про Элисенду. Молодой человек несколько дней боролся со своим страхом: а вдруг и эта улыбчивая белокурая девушка, обещавшая дождаться его возвращения с Востока, – вдруг и она от него откажется? Бернат повторял себе, что из Александрии он вернулся жалким изгоем. И все-таки отправился к Элисенде: он должен был попытаться. Дверь ему открыла старая рабыня-мусульманка, а потом, к стыду Берната, она сама и вытолкала гостя прочь. Смех, доносившийся из внутренних комнат, терзал юношу еще много дней.

Удача не улыбнулась Бернату и с теми, кто называл себя его друзьями. Да, нашелся один смельчак, который после нагнал Берната на улице. «Я хочу и дальше быть твоим другом, – заверил парень по имени Педро. – Но только…»

Бернат не дослушал.

Все это юноша пересказал Уго на ночном берегу. Когда наконец наступила тишина, ученик кошатника в шутку предложил:

– Ну, если ты не прочь вместе со мной заняться кошачьим промыслом…

Стояло лето, но у берега было прохладно. Луна успела пройти свой путь по ночному небу, пока Бернат рассказывал, а Уго слушал.

– Тебя кто-нибудь называл наглецом? – проворчал Бернат полушутя-полувсерьез. – Сколько тебе лет? Тринадцать?

– Двенадцать… вроде как.

– Ну так вот: ты наглец.

– Ну а ты – что ты собираешься делать?

– Что делать? Я намерен убить графа де Наварклес. И короля тоже, если он вздумает вмешаться. Я отомщу за отца!

После этих угроз прибой как будто сделался громче.

Уго сомневался, что Бернат, такой молодой и тощий, сумеет предать смерти Первого капитана Каталонии, у которого столько солдат и столько оружия…

– Как ты собираешься это проделать?

– Я очень хороший арбалетчик. Батюшка… батюшка научил меня управляться с арбалетом. На последнем турнире, в День святого Иоанна, я превзошел всех. А еще батюшка обещал научить меня биться ножом. У него был боевой трофей, добытый…

Голос его задрожал.

– Ты не имеешь права ходить с арбалетом по Барселоне, – предупредил Уго.

– Мне нужно только дождаться, пока этот ублюдок распоследней шлюхи выйдет из своего дворца на воскресную мессу или куда-нибудь еще, – процедил сквозь зубы Бернат, не вняв предостережению Уго.

– Ты не должен ходить по городу с оружием, – не отступал мальчик.

– Это самая мелкая из моих проблем, дружок. Для начала мне требуется раздобыть арбалет и несколько стрел. И надеяться, что человек, у которого я достану оружие, не догадается, для чего оно мне понадобилось, и не донесет на меня.

Уго помолчал несколько секунд. Потом нахально окинул юношу взглядом с ног до головы, и Бернат показался ему еще более худеньким. Такому книгочею с арбалетом точно не управиться.

– Чего пялишься?

Уго снова посмотрел на море, и взгляд его потерялся в потемневших волнах. «Ну, раз он говорит, что сумеет…» – допустил мальчик. Он вспомнил, как ласково обходился с ним мисер Арнау… Арнау помог всей его семье. Воспоминание о Рожере Пуче и о трепке, полученной возле эшафота, развеяло последние сомнения. Мисер Арнау заслуживает отмщения.

– Я могу достать для тебя лучший арбалет в Барселоне, – предложил Уго. – И сохраню в тайне все твои замыслы.

– Ты сможешь?..

– Ну я же сказал.

– Когда?

Уго посмотрел на небо. До рассвета оставалось несколько часов.

– Прямо сейчас.


– Зачем ждать?

Таков был ответ Берната на вопрос Уго, когда в руках у юноши оказался великолепный арбалет, предназначенный для солдат, которые выходят в море вместе с армадой, – один из тех, что хранились на складе королевской верфи, куда Уго снова проник, задавшись целью вооружить старшего товарища. Мальчик выбрал наилучший, как ему показалось, арбалет: не самый большой, зато очень крепкий. Сложнее выбрать стрелы, поскольку на складе хранились самые разные: тонкие и потяжелее, с оперением и без, с коническим и пирамидальным острием, трехгранные и четырехгранные… Собаки поскуливали, чувствуя растерянность мальчика. «Ну так я и наберу всяких, – заявил он четвероногим сторожам, подыскивая мешок. – Неужели проще выбрать арбалет, чем подходящие стрелы?»

– Но ведь тебе нужно подготовиться? – изумился Уго, вспомнив дни, когда сам изучал каждодневные передвижения Лысого Пса.

– У меня уже все продумано: я прячусь за каким-нибудь углом поблизости от Малого дворца, где живет граф при короле, а потом, как только Наварклес выходит, вставляю стрелу и стреляю ему в сердце… или в горло. – Бернат показал, как он будет это делать, и, когда воображаемая стрела попала в цель, у юноши заблестели глаза. – Просто, правда? У меня было много недель, чтобы обдумать месть. Не хватало только арбалета, и вот благодаря тебе… Уго, я хочу сказать тебе…

«Вставляю стрелу и стреляю». Он что, сумасшедший?

– А потом? – испуганно спросил мальчик. – Как ты скроешься?

– Вот об этом я и хотел тебе сказать: я не знаю, что будет дальше. Так что, если хочешь покончить с ремеслом кошатника, отправляйся в еврейский квартал и спроси Жусефа Крескаса. Скажешь, что пришел от меня. Он – надежный друг…

– Он еврей?

– Он хороший человек.

Уго замотал головой, не желая даже думать о помощи еврея.

– Но все-таки, как ты скроешься? Это будет непросто.

– Единственная моя цель – расквитаться за отца.

– Ну если так, кому-то придется расквитаться за тебя.

– Я говорил тебе, что ты наглец?

– Говорил. Сразу же, как только мы познакомились.

Парни переглянулись. Они снова сидели на берегу, неподалеку от королевской верфи. Солнце уже заливало светом город и пляж.

– Батюшка слишком милостиво обошелся с семейством Пуч, – нарушил молчание Бернат. – Если бы он уничтожил их всех до единого, ничего подобного бы и не случилось.

– Как это связано с тем, что ты не будешь убегать?

– Я не хочу попадаться им в руки, но я точно не упущу свой единственный шанс из-за излишних предосторожностей.

Бернат поднялся и собрался уходить, спрятав арбалет и стрелы в пеньковом мешке за спиной. Подумав, он остановился:

– Спасибо тебе, Уго. От меня, от моей матери… и от моего отца.

– Я подожду тебя здесь, – солгал мальчик.

– Послушай моего совета и ступай к еврею.


Малый дворец, пристроенный к старой городской стене, располагался недалеко от побережья. Он также был известен под названием Дворец королевы, поскольку король Педро Третий когда-то подарил его своей третьей супруге, Леонор Сицилийской, матери короля Хуана. Это был целый комплекс больших и малых зданий, включавший церковь, несколько садов, круглую башню на углу и зоосад, за которым традиционно присматривали евреи. Сюда, в Малый дворец, перебралась королевская семья, оставив Большой с его пышным залом Тинель для проведения торжественных церемоний.

Насколько сложно оказалось для Берната спрятаться на узких извилистых улицах внутри римских стен, настолько же сложно для Уго было не терять его из виду: Бернат не мог нигде задерживаться, чтобы не вызвать подозрения у солдат и альгвасилов; Уго раз за разом терял след своего нового товарища в уличной толпе. По барселонским улицам и без того было трудно ходить, поскольку товары из мастерских и лавок выставлялись наружу, а в июне 1387 года толчея значительно усилилась, и не только потому, что в город прибыл и там проживал двор короля Хуана, но еще и из-за созванного королем совета: Хуан желал прояснить вопрос, какому папе должно повиноваться – авиньонскому Клименту Седьмому или же римскому Урбану Шестому. Раскол в Западной церкви длился уже восемь лет, и единственным христианским монархом, не принявшим чью-либо сторону, являлся Педро Церемонный, который поддерживал то одного, то другого папу, исходя из собственных интересов. Однако, несмотря на этот хитрый курс, в своем завещании Педро под угрозой проклятия распорядился, чтобы сын созвал церковных иерархов и ученых мужей и они вместе решили, кто же является законным папой.

Вот почему между Уго и Бернатом – помимо горожан и придворных – толклась целая армия священников и юристов, собравшихся на совет со всего королевства, вместе со слугами и рабами. Среди этой суматохи, среди чужих запахов и прикосновений Уго, без успокоительного шелеста волн и уверенных речей Берната, начинал понимать, что план совершенно безрассуден. Как он зарядит арбалет в такой давке? Да, Бернат сумеет вытащить оружие из мешка, вот только потом ему придется положить его на землю, чтобы вытащить и стрелу. Зарядить, прицелиться и выстрелить. Да это просто безумие!

Уго снова потерял товарища из виду на Львином спуске, где люди стеснились перед входом в Малый дворец. Мальчика успокоило, что среди собравшихся нет графа де Наварклес, но он тут же задался вопросом: что же в этом хорошего? Да разве они с Бернатом не собирались отомстить? А потом Уго увидел младшего Эстаньола на спуске Эссе-Хомо. Бернат с мешком за спиной проталкивался сквозь толпу; продвигаясь от двери к двери, он обходил дворец по кругу, готовясь к появлению Первого капитана и к суматохе, которая начнется после его выхода.

Известно было, что граф находится во дворце, рядом с королем, который снова занемог, но в тот день Наварклес так и не вышел. Бернат отказался от своего намерения, когда солнце начало садиться, а горожане расходились по домам. Он решил спрятать арбалет в лодке Уго, от которой с каждым днем оставалось все меньше.

– Если моя матушка найдет арбалет, она мне не позволит отомстить Пучу, – пояснил Бернат.

– Кто тебе не позволит, так это солдаты, – скептически уточнил Уго. – Тебя наверняка уже запомнили даже камни на фасаде дворца, тебя и твой мешок, – ты сегодня столько раз проходил мимо!

– Тогда им еще больше надоело смотреть, как за мной увивается какой-то наглый сопляк, – раздраженно ответил Бернат.

– Ну уж нет, наглым меня не назовешь. Лучше уж скажи «любопытный». Я просто хочу посмотреть, как тебе удастся вытащить арбалет из мешка, вставить стрелу…

– Хочешь посмотреть?

– …и все это так, чтобы на тебя не навалились солдаты…

– Ну так и смотри.

– …и не накостыляли тебе, прежде чем поведут…

Тут Уго замолчал. Бернат за это время успел поставить свою котомку на песок и, не доставая арбалета, помогая себе зубами, натягивал тетиву. Оружие так и не появилось на виду, когда Бернат выпустил стрелу в один из стоящих на берегу кораблей. Стрела прошла через конопляное полотно, даже не разорвав его, а лишь проделав маленькую дырочку, просвистела в воздухе и глубоко вошла в борт намеченного Бернатом судна.

– И учти: там расстояние будет меньше. Я не промахнусь.

«А ведь это возможно, – признал Уго. – У него может получиться».

– Поздравляю.

– Поздравишь, когда я убью этого сукина сына.

Следующий день начался похоже на вчерашний: яркое солнце, теплынь, горожане на улицах, среди них много рыцарей и придворных, а еще больше священников и их слуг. Для Уго переменилось лишь одно обстоятельство: он решил покончить с кошачьим промыслом и не отозвался на вызов Ансельма, который за ним посылал. Мальчик предчувствовал, что жизнь его вскоре переменится. Его влекла за собой фигура Берната с мешком за плечами. Умный парень. И у него в достатке решительности и ловкости. Осталось только узнать, хватит ли ему отваги.

День тянулся точно так же, как и вчерашний: люди то и дело входили и выходили из дворца, однако ничто не предвещало, что появится граф де Наварклес. Когда дело близилось к полудню, Уго совсем заскучал, позабыл про свои обиды и рассеянно разглядывал людей перед дворцом, одетых то пышно, то буднично, перехватывал обрывки разговоров, то подпирая стену, то протискиваясь между собеседниками. А потом мальчику почудилось, что он видит Лысого Пса, идущего с берега по Львиному спуску. Уго не придал этому значения, но вот их взгляды встретились, и мальчик даже издали заметил лихорадочный блеск в глазах лысого. Жоан Амат решительно направлялся в его сторону, с каждым шагом лицо его все больше хмурилось. Что бы ни было причиной его раздражения, Уго совсем не желал этой встречи, поэтому резко развернулся и поспешил прочь. Добраться бы до спуска Эссе-Хомо, а оттуда… И вдруг он заметил приятелей Лысого Пса. Они двигались вниз по Львиному спуску и тоже его заметили. Уго обернулся – уж не ловушка ли это? Да, так оно и есть! Вместе с лысым шагали еще двое. У Амата было достаточно времени, чтобы выследить жертву, обложить и… «Вот идиот!» – обругал себя Уго.

– Ну и куда ты собрался? – Жоан Амат с двумя дружками перегородили мальчику дорогу, устроив затор на и без того запруженной улице.

– Разве у нас не мир?

Лысый издевательски фыркнул:

– У нас был бы мир, если бы топорик и правда принадлежал твоему отцу.

– Что?

– Это собственность короля!

– Я не знал… – попробовал отвертеться Уго. – Мой отец…

– На рукоятке вырезан крест святого Георгия. Что тут можно не знать?

– Я думал…

Уго никак не рассчитывал, что Амат начнет бахвалиться топориком на всех углах. Молва разлетелась, и вот кто-то (возможно, мастер или чиновник с верфей, слышавший брань Жоана Наварро при очередной проверке склада) заявил на парня. Помощник управляющего отказался принимать на веру объяснения Амата, а тот быстро перестал хорохориться и свалил вину на другого, мальчонку в на редкость хороших сандалиях – он якобы и отдал Амату топорик. «А почему этот малец отдал тебе такую ценную вещь?» Жоан Амат, видимо, пробормотал какое-то невразумительное оправдание, а вот Наварро для себя запомнил: «Хорошие сандалии». Кто это может быть, если не Уго? Помощник управляющего сделал все, чтобы замять это дело, а спустя недолгое время ему пришлось тормозить ход нового расследования, когда обнаружилась недостача арбалета. Жоан, скрипя зубами, пообещал себе, что третьего раза не допустит. Первое дело о краже завершилось возвращением топорика и штрафом, который отец Лысого Пса выплатил из своего кармана, а потом сполна рассчитался с сыном, пустив в ход тумаки и плетку.

Эта взбучка до сих пор пылала в памяти Амата, и вот теперь он наконец-то заполучил в свои руки ее виновника – перепуганного и загнанного в угол.

– Я… – замямлил Уго.

Дальнейшие оправдания оборвала затрещина. А потом дружки Амата сомкнули круг, закрывая от посторонних удары, которыми Амат осыпал Уго. Мальчик поначалу защищался и давал сдачи, он привык драться с мальчишками на верфи, однако после третьего удара просто прикрывал лицо и голову.

– Дети, прекратите! – вмешалась какая-то женщина.

– Ступайте играть в другое место! – прикрикнул писарь, которому тоже пришлось обходить плотную группу.

Третий прохожий тоже хотел прикрикнуть, но тут в тесный круг ворвался Бернат и принялся работать кулаками.

– Что вы творите! – кричал он. – Оставьте его в покое!

Опомнившись от изумления, друзья лысого накинулись и на Берната. Круг сделался шире. Прохожие останавливались, кто-то ругался, кто-то пытался вмешаться, отчего сумятица только возрастала. Заплечный мешок Берната долго не продержался – после особенно резкого рывка ткань порвалась, и арбалет со стрелами вывалился на землю как раз в тот момент, когда для наведения порядка подоспели солдаты.

Зеваки и драчуны сразу же отшатнулись от арбалета со стрелами, как будто на них лежало проклятие. Лысый Пес и его шатия бросились прочь даже раньше, чем оружие коснулось земли, пихаясь локтями и просачиваясь сквозь толпу. На месте остались только Бернат, застывший при виде оружия, которое должно было послужить его возмездию, и Уго, прижавшийся к стене, задыхающийся и дрожащий, с кровью на губе и рассеченной бровью.

– Чей это арбалет? – вопросил солдат.

Бернат промолчал. Кто-то выскочил вперед:

– Его, его! – (Собравшиеся вокруг закивали.) – В мешке у него лежал.

– Взять парня, – распорядился солдат. – А этот? – добавил он, указывая на Уго.

– Этот вообще ни при чем, – заступилась немолодая женщина. – Его тут избивали…

Женщина огляделась по сторонам, но ни Жоана Амата, ни его шайки поблизости уже не было.

– Улепетнули.

– Так оно и было, – подтвердил из толпы священник. – Еще и меня толкнули.

Обвинение в адрес Берната было поддержано многими, и объяснения насчет Уго – тоже, хотя лишь та женщина поняла, что на самом деле происходило внутри кружка ребятни.

– Ну ладно, – принял решение солдат. – Этого отведите в дворцовую тюрьму. А ты, – он перевел взгляд на Уго, – не стой тут столбом.

5

Мар крепко держала его и тянула за собой, как маленького несмышленыша. Уго больше не осмеливался вырываться, так крепко держала его эта рука, пусть худая и костистая. Да, вначале он попытался – по пути с площади Блат к еврейскому кварталу, но женщина его выбранила и еще крепче сдавила запястье, ведь она была гораздо моложе Арнау, за которого вышла замуж, несмотря на разницу в двадцать лет. Двигаясь таким образом, они добрались до площади Сант-Жауме.

Пройдя еврейский квартал и спуск Презó, они оказались на площади Блат. Уго встретился с вдовой Арнау возле тюрьмы барселонского викария: женщина принесла еду для своего сына, чтобы он не умер с голоду. Мар расплакалась, увидев синяки, которые Бернат безуспешно пытался скрыть от матери, – парня в тюрьме пытали, и Мар дала альгвасилу два суэльдо, умоляя обходиться с Бернатом помягче. Женщина знала, что впредь не сможет давать стражникам много денег, потому что Бойшадос, бывший компаньон Арнау, разразился бранью, когда ему доложили о приходе вдовы.

Торговец даже не позволил ей пройти в дом:

– Твой сын признался, что хотел убить графа де Наварклес…

– Его пытали! Он бы никогда…

Бойшадос вообще не стал ее слушать:

– Он собирался убить не кого-нибудь там, а самого Первого капитана нашего короля! – Купец выпалил это скороговоркой, но тихо, стоя на пороге своего дома и озираясь по сторонам.

– Нет!

– Он что, свихнулся?

– Франсеск…

– Ты не должна больше здесь появляться! Ни ты, ни твой сын… если даже однажды он и выйдет из тюрьмы.

– Франсеск, пожалуйста…

– Ты хочешь моей погибели?

Два жалких суэльдо да немного еды – вот и все, что Мар получила от Франсеска Бойшадоса в обмен на обещание больше не возвращаться.

– Я сделал все, что было в моих силах, – объявил купец и захлопнул дверь прямо перед носом у вдовы своего бывшего компаньона.

Мар никогда не бывала в еврейском квартале и не знала людей, к которым ее покойный супруг испытывал такое уважение. После смерти Арнау женщина следовала совету мужа: никаких сношений с евреями. Однако в нынешних обстоятельствах… Бернат нуждался в помощи, хотя бы даже и в помощи евреев, и этому сопляку, который только и умел, что попадать в драки и передряги, тоже следовало помочь. В тюрьме Бернат расспрашивал об Уго так, как будто судьба мальчишки была для него важнее собственной. «Его выгнали с верфи по нашей вине, – объяснял он матери то, что она и так знала от Жоана Наварро. – Я ему посоветовал отыскать Жусефа Крескаса. – И Бернат со смехом добавил: – А больше никто не шевельнет и пальцем ради этого… наглеца».

И Мар взяла с собой мальчика в качестве предлога. Приведя Уго, она познакомится с Жусефом. И если Жусеф снова предложит помощь, она не колеблясь ее примет, будь он хоть трижды еврей… Это нужно Бернату.

Мар и Уго остановились перед маленькой площадью рядом с церковью Святого Жауме: ее готический портал состоял из пяти стрельчатых арок по центру и еще двух по бокам. На Уго пялились мужчины и женщины, болтавшие в тени под портиком. Двинувшись дальше, мальчик и женщина миновали задний фасад Городского Дома и вышли к большому вязу, временами исполнявшему роль позорного столба для приговоренных к публичному глумлению; пространство вокруг вяза предназначалось еще и для публичных распродаж – здесь по свободной цене раскупалось имущество банкротов и покойников; здесь же располагались и конторы писцов – маленькие домики, прилепившиеся к городской стене: тут на заказ составлялись и переписывались документы и письма горожан.

Просочившись сквозь уличную толпу, Мар и Уго оказались перед воротами в еврейский квартал, рядом с которыми бил родник и стояла сторожевая башня.

– Ты знаешь Жусефа Крескаса? – без обиняков спросила Мар у привратника. – У нас к нему дело.

– Как же мне его не знать?

Привратник велел игравшему рядом мальчонке проводить пришедших. Жусеф жил в доме, принадлежавшем когда-то его отцу, – это было трехэтажное здание с садом позади. Дом стоял на улице Каль, как называли ее христиане (для евреев это была просто «та, что выходит на площадь Сант-Жауме к новым стенам»), немного не доходя до перекрестка с улицей Банис-Ноус. Жусеф унаследовал не только дом Хасдая Крескаса, но и его профессию: он был меняла.

Еврей вышел навстречу гостям в вышитой тунике и с широкой открытой улыбкой на губах. Как только они вошли в дом, хозяин приказал служанке отвести Уго на кухню и накормить, вот почему мальчик не узнал, о чем Мар и Жусеф разговаривали в их первую встречу. А говорили они о деньгах, необходимых, чтобы нанять адвоката, который возьмется защищать ее сына, а еще о том, что и свободу Берната, возможно, придется покупать за деньги…

– Пучи ни за что этого не допустят, – перебила Жусефа Мар.

Еврей не стал даже слушать: они должны бороться.

– В чем ты сама нуждаешься?

– В покое, – без колебаний ответила женщина. – Узнаю, что с сыном все хорошо, и спокойно соединюсь с Арнау.

– Соединить тебя с Арнау не в моей власти. А что до твоего сына – тут мы попытаемся, – пообещал меняла. – Вот только никто не должен знать, что в этом деле замешаны евреи.

# Примечания

1

Бастайши — цеховая организация портовых грузчиков в средневековой Барселоне. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Мастера-корабелы (кат.; буквально – мастера тесла).

3

Пойдем(кат.).

4

Мисер – уважительное обращение к взрослому мужчине.

5

Эти события изложены в первом романе об Арнау Эстаньоле «Собор у моря» (2006).

6

Местоблюститель короля – официальный титул в Арагоне и Каталонии XIV–XVIII веков: человек, наделенный властными полномочиями в одном из королевств во время отсутствия короля.

7

Маленький, маленький, маленький(лигур.).

8

Так же поступил Арнау с семейством Пуч в романе «Собор у моря».

9

Морея – средневековое название полуострова Пелопоннес.

10

«Своды плотников»(кат.).