# Завещание волхва

Вадим Кучеренко

Олег Засекин работал обыкновенным школьным учителем, зарабатывал гроши, был одинок, влачил однообразное и скучное существование, и даже не надеялся, что когда-нибудь его жизнь изменится к лучшему. Но однажды он узнал, что его дальний родственник, о существовании которого Олег даже не подозревал, умер и завещал ему все свое состояние и кое-что еще

Однако именно это кое-что, а вовсе не деньги, изменили жизнь Олега, как по волшебству, прежде заставив пройти через многие испытания и позволив найти себя, свое место в жизни и свою любовь

Читайте новый бестселлер Вадима Кучеренко, автора увлекательных романов Нежить, Человэльф, Замок Тамплиеров, Любомир и Айи и многих других!

## Пролог. Жрец Велеса

Вечерние сумерки пали на землю, когда на берег лесного озера по едва заметной тропинке, петляющей между деревьев, вышли двое.

Первым шел высокий мужчина в накинутой на голову и плечи бычьей шкуре, что делало его похожим на могучее животное, вставшее на задние ноги, подобно человеку. Еще большее сходство придавали широко расставленные мощные рога, угрожающе покачивающиеся при каждом движении. В одной руке он держал горящий факел, освещавший дорогу, в другой – древний сосуд, изукрашенный таинственным причудливым орнаментом. За ним шла темноволосая женщина в белом платье из тонкого шелка, под которым угадывалось голое тело. Она была встревожена и растеряна, но пыталась скрыть это, следуя молчаливым указаниям своего спутника. Жестом он велел ей остановиться, а сам поднес факел к большой куче валежника, видимо, заранее подготовленного и сложенного неподалеку от кромки воды. Пламя быстро охватило сухие ветки, сумерки вокруг стали еще гуще. Солнце уже зашло, а луна еще не вышла на небо. Лес вокруг притих, затаился.

Быкоподобный мужчина обернулся к женщине и протянул ей сосуд.

– Сделай три глотка, – сурово приказал он голосом, не терпящим возражений. – Не больше и не меньше.

Он придерживал чашу, пока его спутница торопливо глотала темную жидкость, часто и нервно дыша. Но с каждым глотком она становилась спокойнее, страх и неуверенность покидали ее, руки перестали дрожать. Изменился даже цвет ее светло-карих глаз, ставших непроницаемо темными. Мрак расширившихся зрачков прорезывали, как вспышки молнии, блики костра.

– Встань на колени и повторяй за мной все, что я буду говорить, – распорядился мужчина, отнимая у нее сосуд и ставя его на землю. – Не вздумай изменить даже слово, иначе с тобой может случиться несчастье. Я, жрец великого владыки нашего Велеса, предостерегаю тебя ради твоего же блага.

Она послушно выполнила его волю, безропотно опустившись коленями на траву, покрытую вечерней росой. Было мокро и зябко, но женщина не высказала досады или возмущения. Черты ее лица выражали только покорность. Жрец протянул обе руки к пламени костра, словно заклиная его, и глухо заговорил:

– Как огонь горит, как вода течет, как птицы летят, как звери по лесам рыщут, так ты, владыка наш Велес, дороги открываешь, замки отпираешь, преграды с пути убираешь.

Женщина повторяла за ним. Ее голос был едва слышен, заглушаемый мощными раскатами выкриков жреца.

– Ты, чародейство ведущий, за скотами и зверями радеющий, трясовиц прогоняющий, боли и хворобы изгоняющий, жизнь дающий, услышь молитву мою тебе!

Жрец смолк, и во внезапно наступившей тишине прозвучал слабый женский голос, с дрожью произнесший «молитву мою тебе». Качнув рогами, словно порицая ее за этот страх, жрец громко возопил:

– Горе мне, горе!

Его выкрик пронесся над притихшим озером и затерялся в тесно обступивших его зарослях. Гладь воды покрылась рябью, а верхушки деревьев начали клониться под дуновением ветра, как будто пробудившегося от этих слов. Женщина, дрожа всем телом, жалостно повторила дрогнувшим голосом: «Горе мне!» А жрец продолжал:

– Кому я уподоблена? Ни птицам небесным, ни зверям земным: ведь и те приносят плод свой, я же одна неплодна. Я одна, грешная, лишена потомства.

Слезы потоком хлынули из глаз женщины, заливая ее щеки, стекая на платье. Под влажной тканью проступили очертания груди, высоко поднимающейся при каждом вздохе.

– Велес, велемудрый, батюшка наш, призри ныне на меня и услышь молитвы мои! Прекрати печаль сердца моего и отверзи мою утробу, и меня, неплодную, соделай плодоносною. И буду я и потомки мои во веки веков благословлять, воспевать и прославлять твое милосердие.

«Милосердие», – как слабое отдаленное эхо произнесла женщина. Ее голоса почти не было слышно, она едва шевелила губами, повторяя слова за жрецом.

– Ты венец делу всему и жизням земным, Велесе, боже наш! Пусть наполнится сердце мое радостью от сотворенного тобою, ибо молитва моя с сердцем чистым и помыслами светлыми. Благослови, Велесе, пусть будет так!

Последнюю фразу жрец произнес, повысив голос, торжественно и повелительно. Внезапно ветер усилился, и озеро покрылось уже не рябью, а волнами. Вода набегала на берег и откатывала с шипящим, подобно змеиному, звуком. Жрец протянул руку к женщине и властно приказал:

– Сними одежду!

Она безропотно покорилась. Платье упало к ее ногам, обнажив полную грудь и худые бедра молодой нерожавшей женщины. Она попыталась стыдливо прикрыть руками наготу, но жрец недовольно поморщился и осуждающе качнул рогами.

– Не надо стыдиться, – сказал он. – Войди в священное озеро, окунись в его благодатные воды и омой свое бесплодное лоно. А потом произнеси: «Велесе! Лоно мое благослови да посыльников в него пошли».

Когда женщина выполнила его требование и после всего вышла из озера на берег, то ли от холода, то ли от нервного возбуждения дрожа всем телом, жрец снова протянул ей сосуд, который принес с собой.

– Пей, – велел он. – На этот раз до дна.

Женщина начала пить крупными глотками. Вскоре дрожь оставила ее, ей стало тепло и спокойно. После очередного глотка она едва не выронила сосуд из внезапно ослабевших рук. Ноги тоже отказывались ей служить. Женщина хотела что-то произнести, но не смогла. Язык, как и другие члены тела, перестал повиноваться ей. Она почувствовала головокружение и мягко опустилась на землю, словно неожиданно обессилев.

– Ничего не бойся, – произнес жрец, внимательно наблюдавший за нею. –Все то, что сейчас произойдет, свершится по велению владыки нашего Велеса и навсегда останется тайной между ним и тобой. Он услышал тебя и призрел. Твое желание будет исполнено. Но тебе предстоит пройти последнее испытание, дабы проявить полную покорность его священной воле. Будь послушна, и ты обретешь то, что жаждешь!

Произнеся это, он повернулся и скрылся за деревьями.

Женщина, совершенно обнаженная, лежала на спине. Она чувствовала приятную истому во всем теле и странное безразличие ко всему, что с ней сейчас происходило. Незрячими глазами она смотрела в темное небо, казалось, слившееся с землей. Уже взошла луна, превратив сумерки в бледную мглу. Костер догорал, почти ничего не освещая. Лес тихо шумел, навевая сон и грезы. Женщина уже не понимала, где реальность, а где сновидения. Возможно, поэтому она не испугалась, когда из леса вышло какое-то косматое чудовище, похожее на медведя, и даже не вскрикнула. От него исходил резкий непривычный и неприятный запах. Чудище легло на нее сверху, заслонив небо, его густые волосы упали на ее лицо, закрыли глаза. Женщина слабо застонала, сначала от боли, а потом от наслаждения. Вскоре чудовище, удовлетворенно урча, встало с нее и скрылось в лесу, а она осталась лежать, не имея сил ни пошевелиться, ни крикнуть, призывая на помощь. Это состояние длилось долго, целую вечность. Или несколько мгновений. Она не знала. И почти не понимала, что с ней происходит.

А потом женщина погрузилась во тьму, где не было уже ни сновидений, ни сожаления, ни страха, ни стыда, а только тишина и благодатное ощущение покоя. Но перед тем, как кануть в небытие, она вдруг почувствовала, как в ее бесплодном доселе лоне зарождается великое чудо – новая жизнь. Это было необычное, неведомое ей прежде ощущение. И его нельзя было перепутать ни с чем другим.

И это было счастье, равное которому она до этого не испытывала, и даже не знала, что такое возможно…

## Глава 1. Явление Белозара

Сновидение Олега было ярким и пестрым, как лоскутное одеяло, сшитое из множества цветных кусочков материи. Близился закат. Солнце еще не ушло с небосвода, но луна уже вышла с другой стороны, и оба светила, дневное и ночное, делили между собой чернильно-лиловое небо, придавая ему то сапфирные, то индиговые, то ультрамариновые оттенки. На берегу небольшого озера, со всех сторон окруженного высокими тонкими соснами и растопырившими игольчатые ветки елями, горел костер, вокруг которого водили хоровод девушки с венками из полевых цветов на голове. И это было единственное их одеяние. Однако нагота никого не смущала. Они то ходили кругами, держась за руки, а то начинали прыгать через костер, поджимая ноги, чтобы не обжечься языками пламени. Олег наблюдал за происходящим издали, прячась за массивным старым деревом с грубой шершавой корой, пока его не заметила одна из девушек. Она покинула общий круг и подошла к нему. Звонко смеясь, погрозила ему пальцем. Длинные светлые волосы ниспадали на ее тело, скрывая его от нескромных взглядов. Она была красива и очень соблазнительна. Олег вышел к ней из-за дерева, хотел ее обнять. Но она выскользнула из его объятий и пошла к озеру, оглядываясь и маня за собой. Он послушно шел следом, но, дойдя до воды, остановился. Она же зашла в озеро сначала по колени, потом по пояс, по грудь… А потом темная вода с тихим всплеском сомкнулась над ее головой. Разошлись круги, и на поверхности снова начали отражаться деревья и небо, как будто ничего не произошло. Над озером пролетела большая черная птица, издавая печальный крик. Услышав его, Олег вздрогнул от внезапно овладевшего им ужаса, закричал и… проснулся.

Однако пробуждение его было не менее необычным, чем сон. Олег испытывал странное ощущение, что он все еще спит, но в то же время находится уже в реальном мире. Это было некое пограничное состояние сознания между сном и явью. За окном едва забрезжил рассвет, и бледно-молочная дымка окутывала окрестные дома, превращая привычный пейзаж в незнакомый и загадочный. Было непривычно тихо, не раздавалось ни шума автомобилей, ни шагов прохожих, ни пения птиц. Только где-то в отдалении тревожно звонил колокол, чего никак не могло быть в столь ранний час, если только не случилось какой-то неведомой беды.

Не сразу Олег понял, что это был не колокольный звон, а треньканье дверного звонка. Именно эти звуки и пробудили его ото сна. Какое-то время Олег продолжал лежать в кровати, размышляя, кто бы это мог быть. Гости к нему приходили редко, и еще никогда на рассвете. Но звонок не умолкал, и тогда он, откинув одеяло, неохотно встал. Прошлепал босыми ногами до прихожей, чувствуя, что покрывается гусиной кожей от утренней прохлады и начинает злиться.

Громко щелкнул металлическим язычком дверной замок. Олег рывком распахнул дверь, собираясь обрушить град упреков на того, кто стоял за нею. И растерянно замер, увидев на лестничной площадке нежданного раннего гостя.

Это был мужчина средних лет, невысокого роста и могучего телосложения, одетый в длинный плащ из светло-коричневой кожи, наглухо застегнутый. У него были длинные седые волосы, темно-рыжая борода и такие же усы. Он выглядел внушительно и таинственно.

Какое-то время незнакомец и Олег безмолвно смотрели друг на друга. Олег был изумлен представшим перед ним видением до потери речи, а гость выжидал, когда к нему обратятся с вопросом. Наконец, видимо, сообразив, что этого не случится, мужчина первым нарушил молчание, произнеся:

– Олег Витальевич Засекин, я не ошибаюсь?

Голос у раннего гостя оказался властным, он явно принадлежал человеку, привыкшему повелевать другими людьми, а главное, не сомневающемуся в этом своем праве. Услышав его, Олег невольно слегка оробел. Он не знал за собой никакой вины, но мог что-то и забыть из прегрешений прошлого, окутанного туманной дымкой забвения. Однако, поборов мимолетное искушение солгать, он честно ответил:

– Да, это я.

Благоразумие подсказывало Олегу, что лучше всего этим ни к чему не обязывающим подтверждением истины и ограничиться, не проявляя излишнего любопытства, которое может оказаться пагубным. Он с детства помнил печальную историю Варвары, которой оторвали на базаре нос. Но все-таки он не удержался и поинтересовался:

– А вы кто такой, позвольте узнать?

Однако вместо ответа незнакомец спросил:

– Позволите пройти?

И, не дожидаясь разрешения, мужчина сделал шаг вперед. Олег невольно посторонился, пропуская его. Незнакомец вошел и тем же повелительным тоном сказал:

– Закройте дверь. И проявите себя радушным хозяином – предложите мне чашку чая.

– Чая? – глупо переспросил Олег. Он не ожидал подобного и растерялся.

– Ибо были завещаны нам законы гостеприимства во славу владыки живота нашего Перуна. – Во взгляде незнакомца промелькнуло осуждение. – Надеюсь, вы не из орды современных иванов, родства не помнящих, и чтите древние традиции своего народа?

Окончательно ошеломленный Олег ничего не ответил, однако послушно закрыл входную дверь и жестом показал в сторону кухни.

– Прошу вас, – выдавил он из себя, стараясь быть вежливым. – Верхнюю одежду можете снять здесь.

Однако гость только расстегнул плащ, не став его снимать. Одеяние распахнулось, и Олег увидел на груди незнакомца большой овальный диск из чистого золота, свисавший с шеи на массивной и, несомненно, тоже золотой цепи. На диске был отчеканен старинный меч с украшенной драгоценными камнями рукояткой, который пересекали шесть искрящихся лучей. Медальон и глаза мужчины сверкали одинаковым холодным завораживающим блеском.

На этот раз Олег был по-настоящему потрясен. Нечто подобное до этого он видел только в кинофильмах на историческую тему. В них так, как его гость, выглядели рыцари какого-нибудь воинственного ордена, например, тамплиеры, отказавшиеся от общения с людьми и живущие в глухих лесах или пустынях, вдали от суетного мира и его условностей. Но Олега смущал золотой медальон, несомненно, стоивший целое состояние. Он не мог припомнить, чтобы отшельники, как правило, ходящие в рубище и изможденные недоеданием, носили подобные украшения.

«Но, возможно, это сумасшедший отшельник», – промелькнула в голове Олега многое, или даже все объясняющая мысль.

Незнакомец посмотрел на него с нескрываемым возмущением, словно догадался, о чем он думает. Под этим взглядом Олегу стало стыдно за самого себя. И не только из-за терзающих его сомнений. Лишь сейчас он заметил, что стоит перед мужчиной в трусах, в которых обычно спал по ночам. Он забыл о том, что надо что-то накинуть на себя, отправившись спросонья открывать дверь. А когда увидел перед собой таинственного гостя, то уже не мог думать ни о чем другом. Олег смутился и повыше подтянул трусы, пытаясь, насколько это было возможно, придать себе приличный вид.

– Так все-таки чай? Или, может быть, рюмочку коньяка с лимоном? – когда они дошли до кухни, спросил он, решив быть, по крайней мере, радушным и щедрым хозяином. – Конечно, время слишком раннее…

– Раннее? – воскликнул незнакомец. – Но ведь солнце уже давно встало!

Изумление его было таким искренним, что Олег не нашелся, что ответить. Ему и без того казалось, что они говорят как будто на разных языках и потому не понимают друг друга. Не стоило усугублять ситуацию.

– А ведь я, наоборот, боялся опоздать, – продолжал мужчина, не дожидаясь ответа. – И того, что вы, Олег Витальевич, успеете совершить роковую ошибку и тем самым навлечете на себя неминуемую беду.

– Беду? – невольно повторил Олег. Ему опять послышался отдаленный звук колокола, и стало тревожно. Голос незнакомца звучал очень убедительно, и смотрел он с неподдельным сочувствием, как будто знал что-то такое, о чем Олег даже не догадывался. – А вы не ошибаетесь? Или, быть может, с кем-то меня перепутали?

– Беду, – решительно подтвердил мужчина. – И я вас ни с кем не перепутал, как вы изволили весьма неудачно выразиться. Впрочем, все еще поправимо, Олег Витальевич. Ведь вы не успели вступить в права наследства, я полагаю?

Мрак только сгущался. Олег окончательно перестал что-либо понимать и чувствовал себя путником, перед которым возник сфинкс со своими неразрешимыми загадками.

– Наследство? – опять глупо переспросил Олег, искренне недоумевая. – О чем вы говорите? Я вас не понимаю.

Незнакомец с подозрением взглянул на него.

– Не лукавьте со мной, – потребовал он. – Это не в ваших интересах!

– Охотно верю, – пожал плечами Олег. – Но это ничего не меняет.

Его простодушный вид и уверенный тон, видимо, успокоили незнакомца. Недоверие в его глазах исчезло.

– Неужели я поторопился? – произнес он с легкой досадой, адресуя вопрос самому себе. А затем спросил: – А вы давно не заглядывали в свой почтовый ящик, Олег Витальевич?

– Давненько, – подумав, признался Олег. – А что?

– Загляните, – настойчиво посоветовал незнакомец. – Возможно, вы найдете там нечто, что прояснит вам мои слова. И тогда наша беседа будет иметь смысл. А пока же позвольте откланяться. И оставить вам на память о нашей встрече вот это.

Он протянул Олегу визитную карточку, на которой старинной витиеватой вязью крупными золотыми буквами было написано: «Белозар. Потомственный жрец Перуна», а далее шел номер мобильного телефона.

– Позвоните мне, как только узнаете о наследстве, – требовательно сказал он. – И знайте, что я ваш друг. Я не только спасу вас, но и предложу самую высокую цену. Все остальные обманут.

Его глаза яростно сверкнули. Он поднял палец и погрозил им Олегу.

– И помните, Олег Витальевич, что вам грозит беда! Не всякий дар во благо. Ибо сказано: «timeo Danaos et dona ferentes», что означает…

– «Бойся данайцев, дары приносящих», – закончил за него Олег. – Все-таки я учитель истории, и в переводе подобных фраз не нуждаюсь. Вот только бы еще понимать, о чем речь. Ну, да ладно! Я вам обязательно позвоню. Когда все узнаю. Обещаю.

Он чувствовал себя уставшим, и не только физически. Обилие новых впечатлений в это утро изрядно утомило его. Он не выспался. И, кроме того, сильно продрог. А потому очень хотел, чтобы его нежданный таинственный гость ушел как можно скорее. Поэтому Олег решил во всем с ним соглашаться и ни о чем не спорить. В конце концов, это его ни к чему не обязывало. «А там будет видно», – думал он.

Белозар, как звали нежданного гостя, бросил на него проницательный изучающий взгляд, но ничего не сказал. Он снова застегнул наглухо плащ, скрыв под ним золотой медальон, и ушел, молчаливо попрощавшись с Олегом легким наклоном головы. На пороге он обернулся и сделал таинственный знак рукой, словно нарисовал в воздухе вспышку молнии.

И только сейчас Олег вспомнил, что проявил себя не самым радушным хозяином, сбитый с толку более чем странным разговором.

– А чай? – спросил он.

Но Белозар уже скрылся, а дверь за ним словно сама закрылась, причем, вопреки обыкновению, почти бесшумно.

Олег не стал повторять своего предложения, поскольку гость уже не мог его услышать, а с облегчением повернул ключ в замке. Вернулся в комнату. И сразу же лег в кровать, под одеяло, пытаясь согреться. Но дрожь не оставляла его, а спать уже не хотелось. Тогда он поднялся, накинул халат и пошел на кухню. Там он вскипятил воду, налил в чашку горячего чая и, вместо того, чтобы выпить ее, надолго задумался. Мысли в его голове роились, как растревоженные пчелы. И ни одна из них надолго не задерживалась. Что удивительно, он думал о чем угодно, только не о таинственном незнакомце со странным именем Белозар, посетившем его в это утро.

Когда Олег очнулся от своих раздумий, чай уже безнадежно остыл. Оставив чашку на столе нетронутой, он неожиданно для себя направился к входной двери. Отворив ее, вышел на лестничную площадку, спустился на первый этаж, где висели почтовые ящики. Открыв свой, Олег увидел плотный конверт с напечатанным на нем изображением пурпурного щита, внутри которого находились серебряное перо и свиток с гербовой печатью на шнуре. Здесь же располагалась колонна, увенчанная короной и надписью «Закон». Под щитом на пурпурной ленте золотом было написано некое латинское изречение, но и без перевода Олег уже понял, что это письмо прислано ему из нотариальной конторы. Очень солидной нотариальной конторы, судя по конверту. Подниматься в квартиру, чтобы прочитать письмо, Олег не стал. Им овладело нетерпение, которому было невозможно противостоять. Стоя у почтового ящика и чувствуя, как учащенно пульсирует на виске жилка, предвещая головную боль, он вскрыл конверт.

## Глава 2. Оглашение завещания

Кабинет нотариуса был дорого и солидно обставлен антикварной мебелью. Это была не бьющая в глаза роскошь, истинную ценность которой мог понять только тот, кто посвятил коллекционированию или приобретению предметов старины всю жизнь. Даже стул, на котором сидел Олег, был произведением искусства, достойным занять место в Эрмитаже или Лувре. Все предметы интерьера здесь выглядели старомодными, надежными и бесценными.

Сам нотариус, крошечный сухой старичок, одетый неброско, но чрезвычайно презентабельно, казался одним из экспонатов этой лавки древности, отличающимся от остальных тем, что он обладал даром речи. На взгляд Олега, ему было лет девяносто, не меньше. У него были припудренные временем ничего не выражающие глаза, изборожденное глубокими морщинами личико и высохшие ручки, напоминавшие птичьи лапки. Звали его Мстислав Иванович, и когда он не говорил, то напоминал вырезанного из дерева идола, посаженного за массивный стол из драгоценного мореного дуба, чтобы приводить в священный трепет клиентов. В этот кабинет, святая святых нотариальной конторы, допускали, как понял Олег, лишь избранных. Но его провели сразу, как только он представился.

Его, несомненно, ждали, и с большим нетерпением. Но Олег готов был поклясться, что в глазах Мстислава Ивановича, когда нотариус его увидел, промелькнуло изумление, сменившееся разочарованием. Старичок явно был обманут в своих ожиданиях. Невольно Олег почувствовал себя виноватым, сам не зная в чем.

– Так это вы Олег Витальевич Засекин? – с удивлением произнес старичок. И это было единственный раз, когда в его голосе проскользнуло подобие каких-то эмоций. – Наследник по завещанию Святослава Вячеславовича Полоцкого?

Олег дважды молча кивнул. Сначала утвердительно, потом отрицательно. Тем самым он признавал, что является Олегом Витальевичем Засекиным. Но выражал сомнение в том, что может быть наследником совершенно неизвестного ему Святослава Вячеславовича Полоцкого. Ему до сих пор казалось, что это какая-то ошибка, и его просто перепутали с другим человеком. Олег все время ждал, что заблуждение раскроется, и его ославят, как афериста, посягнувшего на чужое имущество. Поэтому, на всякий случай, он держался настороже и старался быть очень осторожным.

Но мысли Олега были противоречивы. В то же самое время он допускал, что именно ему несказанно повезло и на него, как манна небесная, свалилось наследство, о существовании которого он даже не подозревал. Это было сродни чуду, но такое случалось и раньше, о чем даже сообщалось в мировых таблоидах и выпусках теленовостей. Поэтому ему очень хотелось узнать, кто такой этот таинственный Святослав Вячеславович Полоцкий, внезапно решивший его облагодетельствовать без каких бы то ни было, как казалось Олегу, оснований. С человеком с таким именем он никогда в жизни не встречался. Среди родственников, даже дальних и уже совсем отдаленных, что называется, седьмая вода на киселе, его Олег тоже не нашел, хотя и перерыл все семейные архивы, оставленные ему давно почившими бабушкой и матерью. Впрочем, архивы были скудными. Бабушка была сиротой, чему виной оказалась война. В возрасте всего нескольких лет от роду она очутилась в детском доме. И все, что было до этого, скрывала тьма неизвестности.

Быть может, в этом мраке и скрывался некий Святослав Вячеславович Полоцкий. Но это требовало доказательств, которые Олег хотел получить в нотариальной конторе. Ему как-то не приходило на ум, что это его желание переворачивало все вековые традиции с ног на голову, ведь обычно наследникам приходилось доказывать, что они имеют основания претендовать на наследство. Но Олег был совершенно несведущ в этой сфере. Для него это была поистине terra incognita, и потому он сам устанавливал законы – по праву первопроходца и открывателя новых земель.

Нотариус обратил внимание на несоответствие в движениях головы Олега и скрипуче поинтересовался:

– Как вас понять, молодой человек? Вы сомневаетесь в том, что вы – это вы?

– В этом-то как раз нет, – ответил Олег. – А вот во всем остальном…

Старичок был умудрен жизненным опытом. Он понял то, что было не досказано. И, несмотря на свое разочарование, попытался успокоить Олега, сказав:

– Я думаю, что ваши сомнения рассеются после оглашения завещания. И так как мы больше никого не ждем, то, может быть, приступим? Если вы не возражаете, конечно.

На этот раз Олег ограничился взмахом руки. От волнения у него пересохло в горле, и он предпочитал помалкивать. Слова из его рта продирались наружу, словно дикобразы через слишком узкую для них нору, раздирая своими колючими иглами гортань.

Он даже не заметил, как в руках нотариуса появился большой запечатанный пакет, услышал только треск разрываемой бумаги. Внутри пакета лежали два конверта. Старик, воспользовавшись крошечным серебряным ножом для бумаг с ручкой, инкрустированной разноцветными драгоценными камешками, вскрыл один из них.

– Завещание с завещательным возложением на наследника, – произнес нотариус неожиданно звучно, словно подчеркивая этим значительность момента. Но это было мимолетное усилие, стоившее ему, по всей видимости, большого напряжения. Сразу же после этого голос Мстислава Ивановича снова стал тихим и скрипучим, напоминая звуки, издаваемые засохшим от времени деревом под порывами ветра.

Олег слушал, боясь глубоко дышать, чтобы ненароком не заглушить голос нотариуса и не услышать написанного в завещании. Ему почему-то казалось, что переспрашивать будет сродни кощунству – все равно, что наступить, пусть даже ненароком, на могильную плиту.

– Я, Святослав Вячеславович Полоцкий, находясь в здравом уме и твердой памяти, настоящим завещанием делаю следующее распоряжение, – читал нотариус, интонационно выделяя каждое слово. Это было непривычно и мешало восприятию текста, и Олегу приходилось напрягать все свое внимание, чтобы понимать смысл каждой фразы в целом. – Все мое имущество, движимое и недвижимое, какое ко дню моей смерти окажется мне принадлежащим, в чем бы таковое ни заключалось и где бы оно ни находилось, я завещаю…

Нотариус сделал паузу и поднял глаза от бумаги, которую он держал перед собой в подрагивающих от старческой слабости руках, на Олега, словно желая в последний раз удостовериться, что не совершается роковой ошибки и перед ним именно тот человек, о котором идет речь в завещании. В его глазах снова просквозило разочарование, как показалось Олегу. Однако затем их снова затянула бледная пленка, и они стали беспристрастны и непроницаемы, как стальной сейф, надежно хранящий мысли и чувства своего хозяина.

– …внуку своей родной сестры Олегу Витальевичу Засекину, единственному оставшемуся в живых после моей кончины потомку нашего рода.

Нотариус снова смолк и опять взглянул на Олега, словно желая увидеть, какое впечатление произвело на него это сообщение. По всей видимости, увиденное удовлетворило его. Олег выглядел человеком, изумленным до крайности. Тайное стало явным, и произошедшее погребло его под собою, как снежная лавина, спустившаяся с гор в долину, где он до этого жил в счастливом неведении и безмятежном покое.

– Так, значит, Святослав Вячеславович Полоцкий – это родной брат бабы Маши, – пробормотал Олег растерянно, подчиняясь требовательному взгляду нотариуса, который как будто принуждал его высказать свое мнение о новости. – Она никогда не говорила, что у нее есть… то есть был брат. Мы все думали, что она круглая сирота.

– Возможно, у вашей бабушки были причины скрывать этот факт, – равнодушно предположил Мстислав Иванович.

– Или она была так мала, что забыла об этом, – высказал догадку Олег. – Ведь бабе Маше было всего четыре года, когда ее поместили в детский дом. Детская память очень ненадежна.

– Да, дети забывают многое, – подтвердил Мстислав Иванович неожиданно сочувственным тоном. Могло показаться, что была затронута тема, искренне его волнующая. – А порой даже своих родителей-стариков.

Неожиданно в голову Олега пришла мысль, которая поразила его еще больше, чем только что открывшаяся истина.

– Но если он знал о существовании своей сестры, то почему не объявился, когда она еще была жива? – задумчиво спросил Олег вслух, ни к кому не обращаясь. – Баба Маша всю жизнь считала, что война отняла у нее всех родных, и страдала от этого. Представляю, как она была бы счастлива, нежданно-негаданно обретя родного брата…

– Возможно, у Святослава Вячеславовича Полоцкого были свои причины скрывать этот факт, – заявил Мстислав Иванович, не заметив или забыв, что повторяется. Возможно, благодаря своему возрасту он давно уже пришел к убеждению, что бессмысленно осуждать людей за их поступки, какими бы странными или даже чудовищными те не казались. И даже не пытался доискаться до смысла этих поступков, лишь безразлично констатируя сам факт. Однако на этот раз он все-таки не удержался и, невольно выдавая свое критическое отношение к Олегу, нравоучительно заметил: – Не вам судить, молодой человек. И если позволите, то я продолжу чтение завещания вашего, как уже стало понятно, двоюродного деда. А то мы так никогда не закончим.

– Да, конечно, – смутился Олег, уловив осуждающие нотки в голосе нотариуса. И почему-то даже извинился: – Простите меня, пожалуйста. Постараюсь впредь не прерывать вас.

Старичок удовлетворенно кивнул и продолжил чтение.

– Я возлагаю на своего наследника по настоящему завещанию определенные условия, которые он должен неукоснительно исполнить.

Во-первых, он должен развеять мой прах над озером Зачатьевским, находящимся неподалеку от Усадьбы Волхва, как ее называют местные жители, где я проживал до своей смерти.

Во-вторых, он должен разрешить пожизненное проживание в доме, который ему перейдет по наследству, моему старому другу Тимофею, пока тот сам не решит покинуть этот дом и переселиться в другой.

В-третьих, он должен продолжить дело всей моей жизни, а в чем оно заключается, он узнает, прочитав письмо, написанное лично для него, и которое ему будет передано после оглашения завещания…

С каждым новой фразой недоумение Олега только усиливалось. Он едва дождался, пока нотариус закончит чтение завещание. И не успел тот смолкнуть, как Олег буквально возопил:

– И как прикажете все это понимать, уважаемый Мстислав Иванович?!

– Как написано, – невозмутимо ответил тот. – И незачем так волноваться, молодой человек. А тем более кричать. Вы хотите, чтобы ваш дедушка услышал вас там, где он сейчас находится?

– Но ведь это абракадабра какая-то, – пожаловался Олег уже намного тише, признавая правоту старичка. – Прах над озером, старый друг Тимофей, дело всей жизни… – Он помолчал, а затем с сомнением произнес: – И все это, скорее всего, ради какой-то развалюхи с протекающей крышей у черта на куличках, не стоящей даже ломаного гроша?

Олег разговаривал сам с собой. Однако нотариус, решив, что этот вопрос косвенно адресован ему, сухо сказал:

– К завещанию прилагается список движимого и недвижимого имущества, включая банковские вклады, акции и прочее, принадлежащего Святославу Вячеславовичу Полоцкому, заверенный нотариально. Состояние вашего деда на момент его смерти оценивается в пятьсот миллионов рублей. И это по самому скромному счету.

Олег от изумления едва не присвистнул, но вовремя сдержался. Он понимал, что проявить подобную несдержанность в стенах этого кабинета значило окончательно и бесповоротно погубить свою репутацию в глазах человека, который родился в мире, где превыше денег ценили приличные манеры. Это была безвозвратно канувшая в небытие эпоха, и, возможно, Мстислав Иванович остался единственным ее представителем, но это ничего не меняло. Олег не хотел выглядеть в его глазах невоспитанным и вульгарным молодым человеком. Он понимал, что после этого старичок надолго, если не навсегда, закроется от него, как устрица, в своей раковине. А Олегу еще многое хотелось от него узнать, и не в отдаленном будущем, а уже сейчас.

– Впрочем, Олег Витальевич, вы можете отказаться от принятия наследства, если у вас есть сомнения, – сказал нотариус. – Это ваше законное право.

Олег вспомнил ранний визит Белозара и его предостережение. Он с подозрением посмотрел на нотариуса и едва не спросил, не знает ли тот человека, представляющегося жрецом Перуна. Но сдержался. Едва ли этот старичок, стоявший одной ногой в могиле, мог быть замешан в интригах какого-то безумца.

– В завещании говорится о некоем письме, – задумчиво произнес он. – Вы не могли бы… Вернее, не мог бы я… Прежде чем принять решение…

– Разумеется, – кивнул Мстислав Иванович, беря со стола и передавая ему второй конверт, который до этого извлек из пакета вместе с завещанием. – Где вы хотите ознакомиться с ним – в этом кабинете, в моем присутствии, или, быть может, в отдельной комнате, чтобы вам никто не мешал?

– Лучше, чтобы никто не мешал, – подумав, ответил Олег. И спохватился: – Если вас это не обидит, конечно.

– Ничуть, – равнодушно сказал нотариус. – Вас проводит моя помощница.

Он поднял серебряный колокольчик, стоявший перед ним на столе, и позвонил. Звук был слабый, но почти тотчас же дверь распахнулась, и в комнату вошла женщина средних лет с гладко причесанными тусклыми волосами и кислым выражением лица старой девы, одетая настолько же бесцветно, как и безвкусно. Она замерла у порога, глядя на нотариуса преданными глазами собаки, готовой без раздумий и сомнений выполнить любое распоряжение хозяина.

– Эльвира, проводите нашего гостя в комнату для совещаний, – сказал Мстислав Иванович. – И предложите ему что-нибудь выпить.

Женщина кивнула, давая понять, что все будет исполнено.

– Прошу вас, – обратилась она к Олегу. – Пройдите за мной.

Она привела Олега в небольшую комнату, обставленную намного скромнее, чем кабинет нотариуса, но тоже со вкусом и претензией на роскошь. Вокруг стола с мраморными прожилками на столешнице были расставлены мягкие кресла с круто изогнутыми, как лебединые шеи, спинками. На стенах, обшитых темными дубовыми панелями, висели картины с красочными пейзажами, явно подлинники.

– Что будете пить? – спросила Эльвира. – Чай, кофе, горячий шоколад? Быть может, коньяк, абсент или ром?

– Ничего, – ответил он. – И я был бы вам очень благодарен…

Олег не договорил, указав взглядом на дверь. Он хотел как можно быстрее остаться один и приступить к чтению письма. Тонкие губы женщины изогнулись, скрывая за улыбкой обиду. Однако Эльвира не ушла, а неожиданно, понизив голос, словно опасаясь, что ее могут услышать, сказала:

– Я бы вам не советовала.

Олег с удивлением посмотрел на нее. Но ничего не произнес, выжидая, что последует дальше.

– На этом наследстве лежит роковая печать, – продолжала Эльвира все тем же таинственным шепотом. – Оно проклято. Откажитесь от него. Вы еще так молоды! Зачем вам подвергать свою жизнь смертельной опасности?

– У вас есть причины так говорить? – спросил Олег тоном, в котором не было ни тени страха. Если увядшая старая дева думала его напугать, то она просчиталась. По своей натуре он был антагонист и обычно совершал именно те поступки, от которых его пытались отговорить окружающие – близкие, друзья, коллеги по работе. И чем сильнее был натиск, тем крепче становилось его желание сделать все наоборот. Не всегда это шло ему во благо, он и сам это знал. Но ничего не мог с собой поделать. «Натура – дура», – только констатировал он, в очередной раз пожиная горькие плоды своей противоречивости, но по-настоящему не раскаиваясь никогда.

– У меня есть предчувствие, – заявила Эльвира, обидчиво поджимая тонкие губы. Она явно ожидала другой реакции. – И я ему верю. Мои предчувствия никогда меня не обманывают.

Олег снова вспомнил Белозара. Однако предполагать, что эта увядшая старая дева была близко знакома с могучим, полным жизненных соков, жрецом Перуна и действовала с ним заодно, казалось ему противоречащим здравому смыслу. Одна мысль об этом вызвала у него улыбку.

– А вот мне моя интуиция часто морочит голову, – сказал он, не сумев скрыть насмешку. – И не только она. Случайно не знаете, почему так? Неужели я выгляжу таким простаком?

Эльвира поняла его и оскорбилась. Однако ничем не выдала этого. По всей видимости, ее часто обижали в жизни, или она сама обижалась, и женщина привыкла и научилась скрывать свои чувства. Она кисло улыбнулась и вышла.

В комнату не проникало ни звука извне. Было очень тихо, настолько, что Олег слышал биение своего сердца, когда вскрывал конверт.

## Глава 3. Письмо волхва

Гладкий лист бумаги был исписан ровными крупными буквами с витиеватыми завитушками на старинный манер. У того, кто писал это письмо, был почти каллиграфический почерк, свидетельствующий в его пользу. Несомненно, это был человек целеустремленный, с большой силой воли, мужественный, добрый и щедрый. А еще очень консервативный. Олег не был профессиональным графологом, но несколько лет работы учителем в школе научили его с большой долей вероятности определять характер человека по почерку. А еще он сразу понял, что автор письма хотел, чтобы все написанные им слова легко читались и не отвлекали внимания на усилия их разобрать. В этом послании каждое слово имело значение, и лишних не было.

«Мой мальчик, ты читаешь это письмо, значит, я умер, и пришло время тебе узнать о том, что ты не обычный человек, а потомок великого древнего рода волхвов, уходящего корнями во тьму веков. Ты – потомственный волхв по праву твоего рождения.

Твоя бабушка – моя родная сестра скрыла от тебя эту тайну, тем самым надеясь изменить твою судьбу. Точно так же некогда она прокляла наше с ней родство и отреклась от меня, считая противником христианской церкви. Но это не так, поверь мне.

Задолго до того, как Русь приняла крещение, существовала языческая вера, жрецы которой исповедали культ разных богов – Велеса, Перуна, Хорса, Дажьбога, Стрибога, Сварога и многих других. Люди были близки природе, зависели от нее, и потому они поклонялись земле, солнцу, ветру, дождю, грому, прося у них милости и принося им жертвы. Разве можно их за это осуждать?

Но наступили другие времена, и языческую веру объявили вне закона. Волхвы обладали способностью заклинать стихии, прорицать будущее, предсказывать судьбу. Их обвинили в том, что этот дар они получили от врага рода человеческого сатаны, и начали обличать как лжепророков, гнать и преследовать. Капища волхвов разрушались, их самих безжалостно убивали. Пользуясь поддержкой народа, волхвы поднимали восстания, которые жестоко подавлялись. То были смутные времена на Руси, и не надо сейчас искать ни правых, ни виноватых, потому что это не приведет к добру.

Знай, что родоначальником нашего рода был князь Всеслав Полоцкий. Он считался великим кудесником и ведуном – умел излечивать болезни, принимать звериный облик, появляться неведомо откуда и неизвестно куда исчезать, и совершал, с точки зрения современного человека, много других чудес. О нем слагал песни Боян, вещий внук бога Велеса. Славен князь Всеслав Полоцкий в веках и поныне. И ты, как и я, его потомок.

Да, я жрец Велеса по имени Ратмир. Вернее, был им. А теперь, после моей смерти, ты должен продолжить служение нашему древнему языческому богу. Именно это твоя судьба, а не жалкое бесцельное существование, на которое тебя обрекли. Но я никому не судья. Не суди и ты никого.

Бог не дал мне жены и законных наследников. Я завещаю тебе все, что имел. Свое имущество и свое служение. Прими от меня этот дар и используй во благо. И будь достойным потомком нашего славного древнего рода.

Прощай, мой мальчик! И до встречи в лучшем из миров, где нет ни невзгод, ни ненависти, ни бед, и где, быть может, мы не узнаем друг друга.

С любовью и верой в тебя,

твой дед, Святослав Вячеславович Полоцкий,

жрец Велеса волхв Ратмир».

Олег успел прочитать письмо дважды – сначала бегло, снедаемый нетерпением, а потом медленно и вдумчиво, прежде чем буквы начали бледнеть, становиться прозрачными, а потом и совсем исчезли, словно по волшебству. Перед ним лежал совершенно чистый лист бумаги, как будто на нем никогда ничего не писали. «Чертовщина какая-то», – пробормотал он и даже перекрестил бумагу. Но ничто не изменилось. Текст не вернулся.

Вероятно, волхв Ратмир не хотел, чтобы кто-нибудь еще, кроме внука, прочитал его послание, и наложил на него заклятие, подумал Олег и невольно усмехнулся. Он не верил в колдовство и чудеса, считая это суеверием и мракобесием. Более вероятным он счел то, что чернила, которыми писал дед, становились невидимыми при ярком свете, но это было не чудо, а определенная химическая реакция, точный расчет ученого, а не магия. Если существуют чернила, которые проявляются только после того, как бумагу нагреют, то почему бы не быть обратному процессу, когда они исчезают при определенных химических или физических условиях…

Придя к такому выводу, Олег успокоился и смирился с потерей послания. Впрочем, беда была невелика – обладая хорошей памятью, он запомнил текст наизусть, почти слово в слово. И теперь начал размышлять над прочитанным письмом.

В одном дед был, несомненно, прав – жизнь Олега нельзя было назвать интересной и занимательной, он и в самом деле жил скучно и, в общем-то, бессмысленно, не имея определенной цели. «Существование» было наиболее точным словом, характеризующим его жизнь. И он не помнил времени, когда бы это было иначе. В детстве он был лишен многого из того, что имели и чем жили другие дети. Он жил в семье, непререкаемой главой которой была бабушка, а тихая, покорная мама Олега во всем ей подчинялась. Отца он не знал, на памяти Олега его никогда не было, и это служило поводом для постоянных упреков, которыми бабушка держала свою «распутную», как она выражалась, дочь в повиновении, словно накинув на нее узду. Но главное, бабушка была очень религиозна. Это началось после того, как умер ее муж, еще молодым, от инсульта. Посчитав это божьей карой за ее атеизм, она начала часто ходить в церковь, а когда внук немного подрос, стала брать его с собой. Первые детские впечатления Олега были неразрывно связаны с запахом ладана, заунывными молитвенными песнопениями и холодными каменными плитами храма. Веселыми эти годы назвать было никак нельзя. Кроме того, бабушка неукоснительно и строго соблюдала все посты, предписанные церковными канонами, а иногда, по собственной инициативе, вводила дополнительные, принуждая себя и остальных членов семьи отказываться от скоромной пищи – быть может, еще и потому, что денег им катастрофически не хватало. И маленький Олег, часто недоедая, испытывал постоянное чувство голода. Он чувствовал почти физическое отвращение к постной пище, которую обычно обильно приправляли дешевым, дурно пахнущим подсолнечным маслом. По этой ли, или по другой причине, он рос худеньким и низкорослым мальчиком, которого обижали сверстники, потому что он не мог дать им сдачи. Учился Олег в православной гимназии, и не миновать бы ему семинарии, если бы бабушка к тому времени не умерла. Но даже после этого их жизнь с мамой не стала веселее или сытнее. Теперь уже его мама зачастила в церковь, привычно считая себя виноватой во всех смертных грехах, к которым прибавилась преждевременная, как она считала, смерть матери по ее вине. Но зато она не настаивала на том, чтобы ее единственный сын избрал церковное поприще. Она вообще ни на чем и никогда не настаивала, и казалось, что была безразличной ко всему миру, погрузившись с головой в пучину раскаяния. Она угасла, как свеча, тихо и незаметно, как и жила.

К тому времени Олег успел закончить исторический факультет местного университета и начал работать в школе учителем. Он выглядел молодым человеком среднего роста, узкоплечим и костлявым, а еще, воспитанный двумя очень своеобразными женщинами, нерешительным и слабовольным, что, разумеется, было очень далеко от общепринятых представлений о настоящем мужчине. А потому, даже на фоне повального дефицита представителей мужского пола в учительской среде, он не пользовался особым интересом женщин, которые в массе своей воспринимали его как коллегу, но не объект матримониальных притязаний. А те редкие женщины, которые обращали на Олега внимание, не вызывали интереса у него. Как правило, они были некрасивы и озлоблены на жизнь, которую винили во всех своих неудачах.

Так он и существовал до этого дня – в одиночестве, в том числе душевном. Скучал, не видя радости в рутинной работе в школе. Не находил в себе силы восстать против привычного порядка вещей. А главное, не верил, что его жизнь может измениться в лучшую сторону, и потому не предпринимал никаких попыток, чтобы это случилось. В общем-то, Олег и сам понимал, что к своим тридцати годам он стал законченным неудачником. Но он не понимал, почему это произошло. Он был неглуп, что доказывал университетский диплом с отличием, трудолюбив, как муравей, настойчив в достижении цели. Он мог добиться многого в жизни, если бы захотел… Но в этом-то и была главная закавыка. Олег не испытывал сильных желаний, которые мотивировали бы его. Даже в юности Олега не терзали страсти, не мучило самолюбие. То, что для других было пределом стремлений и вожделений, ему казалось незначительным и не стоящим усилий. Он был созерцатель, а не практик. Жил в реальном мире, но зачастую ему казалось, что он словно спит и все, что происходит вокруг него – это лишь сновидения, редко цветные и радостные, а чаще черно-белые и скучные. Если бы он проснулся, то, возможно, все было бы по-другому. Но он не хотел просыпаться, по крайней мере, не испытывал к этому позыва.

Так что дед был в чем-то прав, думал Олег. Он действительно влачил жалкое бесцельное существование. Но с одной поправкой – не его обрекли, а он сам себя обрек на него, не желая тратить сил на жизнь, в которой он не видел и не находил, потому что не искал, цели и смысла. Это и была горькая правда.

Но посвятить свою жизнь служению какому-то языческому божеству казалось Олегу еще более странным и не стоящим занятием. Религиозного фанатизма он досыта нахлебался ребенком. Когда вырос, в бога верить не перестал, но храмы обходил стороной, испытывая те же чувства, что человек, в детстве испугавшийся темноты и с тех пор испытывающий невольный страх перед комнатой, в которой не горит свет. То, что он оказался потомком какого-то волхва, пусть даже великого и прославленного в прошлом, Олега не вдохновило. Это было умозрительное знание, навязанное ему, а не прочувствованное. Он привык к мысли, что генеалогическое древо его семьи начинается с бабушки, а дальше простиралась тьма, из которой оно произрастало. Впустить в свое сознание одного деда, о существовании которого он даже не подозревал, было еще куда ни шло, но запустить туда же целую ораву предков – это было выше его сил. До этого дня он чувствовал себя сиротой, таким хотел и остаться, чтобы не тратить душевных сил на неожиданно обретенных родственников, к тому же давно уже мертвых. Горизонты его знания расширились, а души – не успели. Она оставалась все такой же скукоженной и жалкой, как когда-то его детское тельце, не получающее достаточного пропитания. Для того, чтобы его душа увеличилась в размере, нужно было время и вволю пищи, которой она могла бы питаться. Олег был еще не готов.

– Извини, дед, – произнес он вслух, желая нарушить гнетущую тишину в комнате, в которой был заперт, как его душа – в маленьком и худосочном теле, и где им обоим было тесно. – Но вынужден буду тебя разочаровать. На мне древний род волхвов прервется. Не повезло князю Полоцкому с потомком. Мог бы и предвидеть, кстати, если умел прорицать будущее.

Олег пытался шутить, но на душе у него было пусто и гадко, как в детстве в желудке, когда он, принуждаемый бабушкой, наполнял его скудной невкусной пищей, обильно приправленной дешевым подсолнечным маслом.

Он вышел из комнаты, взяв зачем-то чистый лист, на котором прежде было написано письмо, адресованное ему дедом. За дверью он увидел Эльвиру. Она терпеливо дожидалась его, стоя у стены. А, быть может, приникнув ухом или глазом к замочной скважине, внезапно подумал Олег. Но отмахнулся от этой мысли, потому что она противоречила выражению лица старой девы, на котором, словно вырезанная резцом по камню, навечно застыла гримаса отвращения ко всем земным слабостям, включая любопытство. Не проронив ни слова, она провела Олега к нотариусу, но на этот раз не вышла из кабинета, словно дожидаясь дальнейших распоряжений.

Перед Мстиславом Ивановичем на письменном столе лежали какие-то бумаги, которые он изучал до того, как вошел Олег. Опустив на них свои крошечные птичьи ручки, он равнодушно произнес:

– Так какое решение вы приняли, молодой человек?

Неожиданно Олег спросил, как будто это имело для него значение:

– А что бы вы мне посоветовали?

Старичок нотариус оглядел его критическим взглядом, прежде чем ответить.

– На вашем месте я бы отказался, – проскрипел он с легкой ноткой презрения в голосе. – Учитывая условия, изложенные в завещании.

– Хотите сказать, что не по Сеньке шапка, – усмехнулся Олег. – Всяк сверчок знай свой шесток.

Мстислав Иванович ничего не ответил, но его взгляд был намного красноречивее. И он говорил, что Олег не ошибается в своих предположениях.

Олег перевел взгляд на Эльвиру, застывшую, как изваяние, у двери кабинета. Кислое выражение на лице женщины не изменилось ни на йоту, но она едва заметно качнула головой, словно китайский болванчик.

В памяти Олега всплыл недавний ранний утренний гость Белозар со своим грозным предостережением.

Он вспомнил, что и сам только что принял то же самое решение, не прошло и пяти минут…

– Я принимаю наследство, – внезапно услышал Олег свой собственный голос. И поразился тому, как ровно и спокойно он звучал, словно в то же самое время здравый смысл не рыдал и не бился в истерике, напрасно взывая к его разуму.

От двери, где стояла Эльвира, раздался короткий сдавленный стон разочарования, в присыпанных пеплом глазах Мстислава Ивановича промелькнула тень сочувствия. Но сам Олег испытал неожиданную радость, словно он выиграл в лотерею или вытянул на экзамене билет, ответы на вопросы которого знал назубок. Радость была мимолетной, но очень сильной, подобной Олег не испытывал давно, быть может, никогда в своей жизни. Весь мир, казалось, был против него, он восстал – и теперь чувствовал себя победителем, не задумываясь о последствиях и жертвах, которыми предстояло оплатить свой бессмысленный бунт. Таков уж был его характер, который и до этого приносил ему немало проблем.

Стараясь, чтобы его голос предательски не дрогнул, он вслух спросил:

– Что надо подписать?

Когда все необходимые бумаги уже были подписаны, Олег поинтересовался:

– А где находится это озеро, над которым я должен развеять прах?

Мстислав Иванович велел принести географическую карту, и когда Эльвира выполнила его распоряжение, разложил ее на своем столе. Своей крохотной птичьей ручкой нотариус провел невидимую линию от точки, которой на карте был отмечен их город, до центра пятна, похожего на большую зеленую кляксу.

– Вот здесь, – сказал он. – Несколько часов на поезде до станции Глухомань, затем на автобусе до поселка Кулички, и еще два-три километра до усадьбы, в которой жил ваш дед. А там уже недалеко и до озера Зачатьевское. Думаю, где оно находится, вам подскажут местные жители. Так что найдете.

Последнюю фразу старичок произнес таким тоном, словно сам не был уверен в своих словах. Во взгляде, который он бросил на Олега, также читалось сомнение. Вероятно, поэтому нотариус счел необходимым добавить после короткой паузы:

– Если захотите, конечно.

Олег предпочел промолчать. Совершив один необдуманный поступок, он не видел причин, по которым должен был отказаться от других. Это был так называемый принцип причинности, когда одно явление неизбежно вытекает из другого и закономерно рождает следующее. Одно время Олег увлекался изучением философии Аристотеля и понял из него только то, что ни к чему хорошему это не приведет, поскольку с определенного момента от самого человека уже ничего не зависит, и он становится жертвой обстоятельств. Однако отвечать за последствия ему все равно приходится. Это было несправедливо, и Олег разочаровался и в Аристотеле в частности, и в философии в целом. Однако это разочарование не могло ему помешать совершить это путешествие, которое выглядело логично неизбежным после того, как он согласился стать законным наследником своего деда.

– Назвался груздем – полезай в кузов, – произнес он с поддельной улыбкой. – Ступил на лед – скользи.

Была у Олега такая привычка – обосновывать свои действия с помощью пословиц и поговорок. В результате даже самые глупые поступки выглядели уже не так глупо, подкрепленные народной мудростью. А, быть может, это ему только так казалось, и он пытался обмануть самого себя.

– Вот и хорошо, – сказал старичок с легкой ехидцей в голосе. Он был стар и мудр, и его обмануть напускной бравадой было невозможно. – Только не забудьте урну с прахом. А то придется возвращаться.

– И где мне ее взять? – деловито поинтересовался Олег. – В крематории?

– Мы уже позаботились об этом, – невозмутимо ответил Мстислав Иванович. – Ваш дед заранее оплатил все услуги, связанные с его смертью.

Старик повернулся к сейфу, находившемуся за его спиной, открыл его и извлек небольшую по размеру золотую чашу в виде бычьей головы.

– Прошу принять от меня под расписку урну с прахом Святослава Вячеславовича Полоцкого, – произнес он официальным тоном.

Теперь уже Олег недоверчиво смотрел на чашу, как до этого нотариус на него.

– И это урна с прахом? – растерянно спросил он.

– Да, – кивнул нотариус. – Как я уже говорил, ваш дед заранее позаботился обо всем. Эту чашу он прислал нам заранее.

– Но ведь она, кажется, золотая? – неуверенно произнес Олег.

– Из чистого золота, – подтвердил Мстислав Иванович.

Олегу понадобилось время, чтобы осмыслить этот факт.

– А это не чересчур? – спросил он осторожно.

– Ваш дед был великим человеком, – возразил нотариус. – Так считали все, кто был с ним знаком. И я в том числе. Он заслуживает того, чтобы его прах покоился в золотой урне.

– Так вы его знали? – еще больше удивился Олег. – И ничего не сказали мне об этом!

– Только по рассказам жены, – произнес тот с таким видом, словно его уличили в чем-то. – Ваш дед излечил ее от бесплодия, когда мы уже ни на что не надеялись. Я искренне благодарен ему. Он принес в наш дом счастье. Правда, вскоре после рождения дочери жена ушла от меня…

Старик смолк, видимо, посчитав, что излишне разоткровенничался.

– Но ведь это не его вина, – сказал он уже своим обычным тоном.

Олег взял урну с прахом в руки и, рассеянно попрощавшись с нотариусом, направился к выходу.

– Может быть, заказать вам такси? – спросил Мстислав Иванович, с некоторым удивлением наблюдая за ним.

– Нет, спасибо, я пройдусь пешком, – рассеянно ответил Олег. – Это пойдет мне только на пользу.

Нотариус не нашелся, что возразить. Его беспокоила золотая урна, а не Олег. Но сказать об этом он счел бестактным. Пока он раздумывал, Олег скрылся за дверью.

## Глава 4. Предательство Эльвиры

Мстислав Иванович растерянно посмотрел на Эльвиру, все это время бывшую немым свидетелем их разговора.

– Я думаю, все будет хорошо, – поняв его невысказанный вопрос, сказала она. – Вы заметили на чаше шестиконечную пентаграмму, символ объединения мужского и женского начал? Это знак Велеса. Едва ли этот языческий бог допустит, чтобы с прахом его жреца случилась какая-нибудь неприятность.

Эльвира говорила с сарказмом, но старик не уловил насмешки в ее голосе и успокоился.

– Откуда ты все это знаешь? – спросил он.

Эльвира смутилась.

– Так, – неопределенно ответила она. – Даже сама не помню.

В любое другое время Мстислав Иванович заметил бы ее смущение, заинтересовался и продолжил расспрашивать. Однако в этот день старик сильно устал, и его проницательность притупилась.

– Иди, – махнул он рукой. – Мне надо еще поработать.

Однако, оставшись один, нотариус не вернулся к просмотру бумаг, а задумался над словами Эльвиры о Велесе. По вере своей старик был православным, а по убеждениям и привычкам – язычником. Этот осуждаемый церковью дуализм пустил глубокие корни в его душе, но сам он этого даже не замечал и доживал свой век, не мучаясь сомнениями, а тем более раскаянием. Но размышлял он недолго и вскоре безмятежно задремал, уютно устроившись в своем мягком кресле.

А Эльвира, выйдя из кабинета нотариуса, сразу достала мобильный телефон. Ее звонка, видимо, ждали и ответили уже после первого гудка.

– Это я, – произнесла она голосом, услышав который старый нотариус, считающий свою помощницу убежденной старой девой, сильно бы удивился. – Ты узнал меня, милый?

– Да, – сухо ответил мужской голос. И нетерпеливо поинтересовался: – Есть новости?

Женщина разочарованно вздохнула, но все же ответила:

– Плохие. Он принял наследство.

Ее собеседник со злостью воскликнул:

– Но ведь я же тебя просил!

– Я сделала все, что было в моих силах, – попыталась она оправдаться. – Слово в слово повторила то, чему ты меня научил. Но он не послушал меня. Подписал документы, забрал урну с прахом и ушел.

Какое-то время они молчали. Наконец Эльвира робко спросила:

– Мы встретимся сегодня?

– Едва ли, – раздраженно ответил мужчина. – У тебя был шанс помочь. Ты его упустила. Теперь мне потребуется много времени, чтобы решить эту проблему. Так что вини во всем себя.

Эльвира всхлипнула. По ее щекам потекли слезинки, одна за другой.

– Прости меня, – почти взмолилась она. – Приходи! Я расскажу тебе все, что узнала. Тебе будет интересно. Может быть, еще не все потеряно.

Мужчина не сразу ответил, видимо, обдумывая ее слова. Затем неохотно произнес:

– Хорошо, встретимся через десять минут в кафе рядом с твоей конторой. – И с угрозой добавил: – Но если ты меня обманываешь, это будет наша последняя встреча. Не прощаю тех, кто мне врет.

Эльвира счастливо рассмеялась, вытирая слезы.

– Ну что ты, ми…

Однако в трубке уже звучали короткие гудки, раздражающие и болезненные. Грустно вздохнув, Эльвира свернула географическую карту, которую вынесла из кабинета нотариуса, и положила в свою сумочку. Она не понимала, зачем ее возлюбленному все это нужно, но безропотно подчинялась, потому что любила его. Любила как никогда и никого в своей жизни, полной редких очарований и неизбежно следующих за ними разочарований. Но на этот раз, надеялась Эльвира, все будет иначе, и после долгих поисков она наконец-то обретет свое женское счастье. Ее новый возлюбленный был необыкновенно добр и мил, он так красиво ухаживал за ней, дарил цветы и конфеты, так настойчиво добивался ее любви, в его глазах было столько нежности… И у него было такое романтическое имя – Алехандро. Он был похож на испанского тореадора – черноволосый, тонкий в талии, резкий в движениях, грубый и ласковый одновременно. Эльвира сначала не могла поверить, что такой мужчина всерьез увлекся ею, сомневалась в искренности его чувств. Но Алехандро убедил ее, что она – женщина его мечты, которую он часто видел во сне и желал встретить наяву. Это было как в сказке. Или в одной из тех мелодрам, которые Эльвира любила смотреть по телевизору, проводя одинокие вечера дома. Но ведь сюжеты этих фильмов взяты из жизни, подумала она после очередной встречи с Алехандро, мучаясь ночной бессонницей в своей пустой и холодной кровати. И на следующий день она сдалась…

Эльвира уже выходила из конторы, когда неожиданно зазвонил колокольчик. Это Мстислав Иванович, очнувшись от дремоты, призывал ее. Эльвира растерянно оглянулась. Разум приказывал ей вернуться, но душа протестовала. Нотариус мог задержать ее надолго, а возлюбленный не стал бы ждать. И впервые в ее жизни чувства Эльвиры взяли верх над долгом. Эльвира почти выбежала наружу, преследуемая настойчивым призывом колокольчика. Ей было стыдно за саму себя. Но на алтарь любви она была готова принести любые жертвы.

Посетителей в кафе было немного. Алехандро сидел за столиком у окна и со скучающим видом наблюдал за прохожими через тусклое, с грязными потеками после дождя, стекло. У него были некрасивые и несоразмерные черты лица – крупный нос и тяжелый подбородок противоречили узкому лбу, тонким губам и крошечным торопливым глазкам, спрятанным в глубоких впадинах глазниц. Только пылкое воображение исстрадавшейся от одиночества женщины могло поэтизировать эту топорно сделанную маску, придав балаганному Петрушке черты героя-любовника. Когда подошла Эльвира, он равнодушно взглянул на нее и даже не встал. И это было впервые, когда он не поцеловал ее руку при встрече. Счастливая улыбка Эльвиры медленно увяла, вернув лицу привычное кислое выражение. С видом побитой собаки она присела на стул напротив.

– У меня мало времени, – отрывисто произнес мужчина. – Что ты мне хотела сказать?

Эльвира достала из сумочки карту, развернула и положила на столик, сдвинув на край стакан, из которого пил Алехандро до ее прихода. При этом она с обидой отметила, что он ничего не заказал для нее, но не решилась сказать об этом, чтобы не спровоцировать ссору.

– И зачем мне это? – спросил он, без всякого интереса глядя на карту и презрительно изогнув узкие губы. – Лучше расскажи, о чем говорили этот наследник и твой старик.

Эльвира послушно начала рассказывать, ожидая каждое мгновение, что ее прервут, и потому торопясь произносить слова. Выходило скомкано и неубедительно, губы Алехандро кривились все сильнее, он явно скучал. Неожиданно его глазки блеснули, в них появился интерес. Это произошло, когда Эльвира упомянула о том, что урна с прахом изготовлена из золота.

– Из чистого золота? – недоверчиво переспросил мужчина. – И какого она размера?

Эльвира показала. Это произвело впечатление на Алехандро.

– А знаешь, ты не так бесполезна, как мне показалось вначале, – покровительственно сказал он. – Пожалуй, от тебя есть толк.

Эльвира радостно улыбнулась, поняв, что Алехандро сменил гнев на милость.

– Так, говоришь, он ушел из конторы с золотой урной и без охраны? – задумчиво произнес Алехандро. – И давно?

– С полчаса тому назад.

– И куда он направился?

Эльвира снова почувствовала себя виноватой. Она растерянно пожала плечами.

– Не знаю.

– Так узнай, – потребовал Алехандро.

– Но как? – удивилась она. – Я же не ясновидящая, как эти волхвы.

– Разумеется, нет, потому что ты просто дура! – рявкнул Алехандро. – У тебя есть номер его телефона?

Эльвира молча кивнула, обидчиво поджав бескровные губы.

– Позвони ему под каким-нибудь предлогом, – велел Алехандро. – И спроси, где он сейчас находится.

– Зачем тебе это? – спросила Эльвира, готовая расплакаться. Но это была ее последняя попытка противоречить возлюбленному. Алехандро посмотрел на нее такими злыми глазами, что ей показалось – он сейчас ударит ее. И она поспешила достать телефон и набрать номер.

– Олег Витальевич?… Представляете, я не дала вам на подпись один документ… Ничего важного, но вы же понимаете, в этом деле важна каждая мелочь… Вы далеко ушли от нашей конторы?

Зажав трубку рукой, она сказала Алехандро, который внимательно прислушивался к телефонному разговору:

– Он направляется к школе, где работает. Это на другом конце города. Говорит, что пробудет там полчаса или час, а потом может снова зайти в нашу контору.

– Нет, скажи ему, что отправишь к нему посыльного, – распорядился Алехандро. Эльвира попыталась что-то возразить, но он зло прикрикнул на нее: – Ну же!

И она, едва сдерживая слезы, смирилась. Сказала в трубку:

– Нет, нет, вам не надо беспокоиться. Это моя вина, поэтому я пришлю курьера… Да-да, я настаиваю!.. Значит, до встречи!

Вид у Эльвиры был жалкий. Не спрашивая, она взяла стакан, из которого пил ее любовник, и отхлебнула из него. Жидкость обожгла ей горло. Это была водка. Она закашлялась.

– Умница, – милостиво обронил Алехандро, вставая. В его взгляде, несмотря на похвалу, читалось презрение. – Хорошая девочка. Ты заслужила награду. Я позвоню тебе вечером.

Он ушел из кафе легкой поступью тореадора, покидающего арену, где он только что провел победную схватку. Глядя ему вслед, Эльвира чувствовала себя поверженным быком. Ей было больно и обидно. Но даже сейчас, поняв, что он использует ее в какой-то своей игре, она не могла возненавидеть Алехандро. И была готова на любые новые жертвы ради него, стоило ему только потребовать. Эльвира чувствовала это, и слезы невольно капали из ее глаз в пустой стакан. Это были слезы бессилия, жалости к себе и одновременно радости. Алехандро не бросил ее, он обещал позвонить…

В смятенных чувствах и с подтеками косметики на лице Эльвира вернулась в контору. В кабинете нотариуса было странно тихо. Подойдя к двери, она прислушалась. Изнутри не раздавалось ни звука, словно старик снова задремал. Это бывало с ним нередко, но обычно в таких случаях слышалось его легкое похрапывание. Она осторожно приоткрыла дверь и заглянула в кабинет.

Мстислав Иванович сидел в кресле в неудобной позе. На его посиневшем лице застыла гримаса боли. В руке, бессильно лежавшей на столе, старик продолжал сжимать колокольчик. Видимо, он звонил, пока не обессилел, призывая ее на помощь. Это был инфаркт, внезапный сердечный приступ.

Эльвира хотела броситься к старику, но почувствовала, что у нее отнялись ноги. Скользя по стене, она мягко опустилась на пол. А потом дико закричала, как смертельно раненый зверь, словно этот крик мог что-то изменить…

## Глава 5. Отпуск в связи с похоронами

Олег шел по людной в этот предвечерний час улице, бережно прижимая урну с прахом деда к груди, и не замечал ничего вокруг. Он шел как сомнамбула, погруженный в свои мысли. Удивленные прохожие обходили его стороной, некоторые оглядывались. Он сам не знал, куда идет, пока не позвонила Эльвира. На ее вопрос Олег ответил первое, что пришло в голову. А потом подумал, что ему и в самом деле надо зайти в школу и написать заявление на краткосрочный отпуск, сославшись на смерть близкого родственника.

Был июнь, учебные занятия в школе закончились, но положенный ему по закону ежегодный отпуск начинался только через месяц. Наверное, по здравому размышлению, можно было бы и подождать. Но одна только мысль, что все это время ему придется хранить урну с прахом деда в своей квартире, вызывала у Олега ужас. У каждого свои фобии. Некоторые страшатся змей или крыс, другие призраков, а кто-то «черной» пятницы, выпадающей на тринадцатое число. Он же почти панически боялся мертвецов. Конечно, прах – это не совсем то же, что мертвое тело, но, по сути, урна с прахом – тот же гроб, в котором хранятся останки человека. Превращать свою квартиру в кладбище Олег не собирался. Можно было, конечно, на несколько ближайших недель сдать урну в камеру хранения на вокзале или арендовать ячейку в депозитарии какого-нибудь банка. Но он предпочел бы взять несколько дней отгулов и совершить небольшое путешествие к озеру, упомянутому в завещании, тем самым избавив себя не только от праха, но и от порождаемого им суеверного страха.

Придя к такому выводу, Олег направился в школу. Он пытался обосновать свои действия практической необходимостью, не решаясь признаться самому себе, что был в них и другой смысл. Его мучило любопытство. Он хотел узнать, кто же был на самом деле его дед, называющий себя Ратмиром, волхвом и жрецом языческого бога Велеса – талантливым от природы знахарем-самоучкой, помогающим людям, или обыкновенным шарлатаном, зарабатывающих себе на жизнь на их суевериях и невежестве. А, может быть, и тем и другим одновременно, Олег допускал даже это. Эмоции, нахлынувшие на него сразу после прочтения завещания, постепенно схлынули, и теперь он уже мог оценивать происходящее, как ему казалось, хладнокровно и критически. Волхвы, колдуны, оборотни, языческие боги были для него мифическими, почти сказочными персонажами. В реальной жизни они не существовали, во всяком случае, в жизни Олега им не было места. Признать, что в современном обществе существуют волхвы, значило для Олега ступить на путь безумия, по которому, возможно, так далеко зашел его дед. Ведь не случайно же от него отреклась родная сестра, а сам он обратился к внуку только после своей смерти, словно опасаясь, что при жизни их встреча не приведет ни к чему хорошему. Олегу все больше мнилось, что дед хотел навязать ему роль, которую сам играл всю свою жизнь. По какой причине неизвестно, быть может, просто из прихоти.

«Или потворствуя своему безумию», – снова подумал о том же Олег. В самом деле, ну как поверить, что он – потомок легендарного князя Всеслава Полоцкого, имя которого упоминается в таких древних русских летописях, как «Повесть временных лет» и «Слово о полку Игореве»? Почему бы уж тогда заодно не признать прославленную в веках безутешным плачем по мужу княгиню Ефросинью Ярославну своей теткой?! Ведь она была не только женой князя Игоря, но и дочерью галицкого князя Ярослава Осмомысла, а все древнерусские князья, как известно, были родственники, происходя из династии Рюриковичей…

Олег даже рассмеялся при этой мысли. Так, с улыбкой на губах и урной с прахом в руках он и вошел в здание школы, непривычно пустое и безмолвное без детей, отпущенных на летние каникулы. Не было даже дежурного охранника, обычно сидевшего за столиком у входа. Только из спортзала, дверь которого была распахнута, периодически раздавались женские вскрики. Заинтригованный Олег заглянул внутрь и увидел Ирину Владимировну, которая в одиночестве играла в баскетбол. Она кидала мяч в кольцо и каждый раз, когда попадала, громко кричала от радости. Только год назад она окончила институт и пришла работать в школу учителем физкультуры. У нее было очаровательное личико, сногсшибательная фигура и веселый беспечный нрав. Многие старшеклассники выглядели ровесниками молоденькой учительницы, но ее это не смущало.

Заметив Олега, она помахала ему рукой и крикнула:

– Идите сюда, а то мне скучно одной!

Олег знал, что ее часто подвозили к школе на разных автомобилях различные мужчины. Ирина Владимировна и сама не скрывала, что находится в активном поиске будущего мужа, который смог бы удовлетворить ее как физически, так и материально. Поэтому обычно Олег сторонился ее, понимая, что у него нет никаких шансов. Но если бы даже таковые и были, то он бы все равно не увлекся ею, потому что она курила, а одна только мысль, что ему придется целоваться с курящей женщиной, вызывала у него отвращение. А еще его раздражала татуировка на шее молодой женщины в виде крылатого дракона, который, казалось, с интересом заглядывал в вырез ее кофточки, словно размышляя, не будет ли ему уютнее там. Олег не удивился бы, если бы однажды не увидел дракона на шее, потому что на его месте и сам охотно переселился бы в ложбинку между грудей, имей он такую возможность. Груди, как и ножки Ирины Владимировны, были очень хороши. Но этим и ограничивались достоинства молоденькой учительницы в его глазах.

Поэтому сейчас на ее призыв Олег сухо ответил:

– Не могу.

Но Ирина Владимировна уже сама подошла к нему. Заметив чашу, она отбросила мяч в сторону и, протянув руку, восторженно произнесла:

– Какая прелесть! Можно потрогать за рога?

Но Олег отступил на шаг назад и отрицательно покачал головой. Ирина Владимировна с удивлением посмотрела на него. Однако это не произвело на него никакого впечатления. Вопреки ожиданию, Ирина Владимировна не стала настаивать. Ей надо было от Олега другое. И, забыв о чаше, она взяла быка за рога, но только в переносном смысле.

– Представляете, меня внесли в график дежурств по школе, и сегодня мой черед, – пожаловалась она голосом несправедливо обиженной маленькой девочки. – И, как нарочно, на этот вечер я купила заранее билет на концерт симфонической музыки. – Она подняла умоляющие глаза на Олега и попросила: – Вы не могли бы подменить меня, если уж все равно пришли в школу? А уж как я вам буду благодарна!

У нее был искренний тон и очень честные глаза, однако Олег ей не поверил.

– На концерт? – с недоверием переспросил он. – Симфонической музыки?

Видимо, у него был такой изумленный вид, что молодая женщина не выдержала и рассмеялась.

– Ну, хорошо, вы меня раскусили, – весело завила она. – Сегодня вечером я иду в ресторан. Но что это меняет?

– В общем-то, ничего, – пожал плечами Олег. – Но я действительно не могу сегодня. Мне надо срочно ехать. Я и в школу-то зашел только затем, чтобы выпросить отпуск за свой счет по семейным обстоятельствам.

Лицо молодой женщины выразило недоумение.

– Уж не жениться ли вы собираетесь, коллега? – спросила она. И, не сдержавшись, воскликнула: – А мы-то все считали вас женоненавистником!

– Нет, – без тени улыбки ответил Олег. – В связи с похоронами.

– И кто умер? – попыталась с сочувствием спросить Ирина Владимировна, однако это ей не удалось. У нее был слишком жизнерадостный нрав, и ей еще было очень мало лет, чтобы горевать из-за чьей-то смерти, тем более не имеющей к ней никакого отношения. – Близкий родственник?

– Дед, – сказал Олег. И зачем-то добавил, словно желая смягчить горечь утраты в глазах своей собеседницы: – Двоюродный.

– А-а, – протянула она, заметно теряя интерес к разговору. – Но все равно примите мои соболезнования.

Сказав это, молодая женщина быстро отошла, словно она уже израсходовала весь запас своего сочувствия и опасалась, чтобы этого не заметили. Когда Олег выходил из спортзала, за спиной у него снова раздавались радостные крики, издаваемые молоденькой учительницей после каждого удачного броска. И Олег мог бы поклясться, что она уже забыла о их разговоре.

По гулкой каменной лестнице с выщербленными ступенями он поднялся на второй этаж, где находился кабинет директора. Школа существовала более века. Среди учителей, особенно молодых, ходили слухи, что все это время ее бессменным руководителем была Галина Павловна Волчок. Никто не знал точно, сколько ей лет. Это была рослая тучная женщина, с высоты своего роста, положения и авторитета снисходительно взирающая не только на учеников, но и на учителей, и, казалось, всех их считающая детьми, требующими неусыпного надзора и наставления на путь истинный, а если надо, то и исправления. По строгости и безапелляционности суждений ей не годился в подметки сам Антон Макаренко, признанный всем миром одним из величайших педагогов двадцатого века. Но Галина Павловна критически относилась и к этому прославленному человеку, и к его «Педагогической поэме». У нее была слишком добрая душа, и она решительно восставала против «варварских», по ее мнению, методов воспитания Макаренко, наказывающих своих воспитанников «завтраком в ужин». У Галины Павловны были другие методы, более гуманные, но не менее действенные, как считала она сама.

Олег, однако, придерживался другого мнения. Он охотно отказался бы и от завтрака, и даже от ужина, лишь бы не выслушивать нотации Галины Павловны, которые она методично, и даже не повышая голоса, обрушивала на его голову, словно он был крепостью, а она – осадным орудием. После таких бесед Олег чувствовал себя боксером, получившим жестокую трепку на ринге, а иногда и нокаут. Обычно он всячески избегал общения с Галиной Павловной и обходил ее кабинет стороной, словно тот, по меньшей мере, был рассадником чумы. Но сегодня их встреча была неизбежна, поскольку заявления своих сотрудников на внеплановый отпуск Галина Павловна подписывала лично. Входя в кабинет директора, Олег чувствовал себя безмозглым, утратившим инстинкт самосохранения кроликом, добровольно прыгающим в пасть удава.

Директор сидела за небольшим столиком, стоявшим в углу комнаты, и пила чай в одиночестве. Перед ней лежала открытая полупустая коробка шоколадных конфет. Он сразу понял, что Галина Павловна находится в добром расположении духа. Она не встретила Олега, как обычно, печальным вздохом и грустным взглядом, а снисходительно улыбнулась в ответ на его невольно заискивающую улыбку и спросила:

– Что это у вас в руках, Олег Витальевич? Покажите-ка!

Олег, растерявшись, опустил урну с прахом на столик, рядом с сахарницей, чтобы Галина Павловна могла лучше ее рассмотреть.

– Какая оригинальная чаша! – воскликнула Галина Павловна почти тем же тоном, как до этого молоденькая учительница физкультуры. – А какие рога! Неужели это подарок на мой день рождения? Как мило, Олег Витальевич, что вы вспомнили о нем!

Но Олег после всего пережитого в этот день был неспособен понимать шутки и принял ее слова всерьез.

– Что вы, Галина Павловна, – произнес он почти с ужасом. – Как вы могли такое подумать!

– И действительно, – насмешливо ответила та. – Кто я такая, чтобы дарить мне подарки. Вот было бы мне двадцать лет, и имей я такую же фигурку, как наша Ирина Владимировна, тогда другое дело.

– Галина Павловна, вы меня не правильно поняли, – попытался оправдаться Олег. – Я совсем не то…

Однако директриса повелительно махнула рукой, останавливая его.

– Вот уж не думала, Олег Витальевич, что вы лишены чувства юмора. Раньше этого за вами не замечалось. – И, желая сменить тему, она спросила: – Хотите чаю с конфетами?

– Нет, – честно ответил он.

– А что же тогда вы хотите? – задумчиво произнесла Галина Павловна. – Только говорите правду. Сомневаюсь, что вы пришли, не имея никакой цели, кроме как скрасить мое одиночество. Я пожилая женщина. И уже давно мужчины проявляют ко мне только корыстный интерес.

В любой другой день Олег стал бы отрицать это провокационное утверждение, но сейчас, под проницательным взглядом Галины Павловны, он был вынужден признать ее правоту. У него не было ни времени, ни желания на обман.

– Мне нужен отпуск, – сказал он. – Дня на три. Может быть, на пять. А лучше на неделю.

Возможно, он продолжал бы набавлять, поощряемый молчанием Галины Павловны, но та, наконец, прервала его, с насмешкой сказав:

– А еще не забудьте потребовать премию и почетную грамоту.

– Но ведь я же не дурак, – возразил Олег.

– Зато я дура, как вы, уважаемый Олег Витальевич, судя по всему, думаете, – сказала уже с возмущением Галина Павловна.

– Но это вовсе не так, – запротестовал он.

– Тогда идите и подумайте над тем, стоит ли злоупотреблять моим терпением, – потребовала директриса. – У вас есть совесть? На носу выпускные экзамены, а вы единственный в школе учитель истории. И кем прикажете вас заменить – Ириной Владимировной с ее дракончиком?! А вам самому не будет жалко своих учеников?

– Но мне очень надо, – сказал Олег. – А к экзаменам я вернусь. Обещаю, что не подведу вас.

Его необычная настойчивость произвела на Галину Павловну впечатление. Обычно Олег смирялся, стоило ей только нахмуриться и бросить на него грозный взгляд.

– И какова причина? – спросила она, невольно заинтересованная. – Неужели вы решили всех нас удивить и тайно сочетаться законным браком?

– И вы туда же, – грустно вздохнул он. – Мне надо похоронить деда. Кроме меня, других родственников у него не осталось.

Взгляд директрисы мгновенно смягчился.

– Похороны – это святое, – уже миролюбивым тоном произнесла она. – И я очень рада, что вы такой заботливый внук. Вот уж, признаться, не ожидала от вас! То есть не то, чтобы от вас лично, Олег Витальевич, вы не подумайте. Просто современная молодежь…

Она не договорила. Сейчас, когда Галина Павловна не улыбалась, а печалилась, было хорошо заметно, что ей уже очень много лет.

– Я бы очень хотела, чтобы у меня был такой внук, как вы, Олег Витальевич, – сказала она. – Тогда я могла бы умереть спокойно.

Все знали, что у Галины Павловны не было не то что внуков, но даже детей. Олег почувствовал себя виноватым. Заметив это, Галина Павловна перевела все в шутку.

– Поэтому я все живу и живу, – с деланной веселостью сказала она. – Так что не надо меня жалеть, Олег Витальевич. Во всем есть свои плюсы и минусы. Как говорится, нет худа без добра.

Олег кивнул, соглашаясь. Его всегда поражало, как парадоксально мыслила Галина Павловна. Он не успевал за ходом ее мысли. И за сменой ее настроения. Он все еще чувствовал себя неловко, а она уже была настроена по-деловому и решительно.

– Пять дней я вам дам, – заявила она безапелляционно. – И даже выпишу пособие на погребение. Это небольшие деньги, но все же. В наше время похороны могут разорить. Один только приличный гроб, мне говорили, стоит целое состояние.

– Гроб не нужен, – сказал Олег почти машинально.

– А как вы собираетесь хоронить своего деда? – возмущенно спросила директриса. – Зароете в землю, как собаку, в картонном ящике?

– Не зарою, – возразил Олег. – Развею по ветру.

Директриса посмотрела на него с таким видом, будто сочла, что он сошел с ума. Заметив это, Олег счел нужным пояснить:

– Дед предпочел крематорий кладбищу. Мне осталось только выполнить его последнюю волю.

В глазах Галины Павловны появилась заинтересованность. Видимо, была затронута тема, на которую она сама много размышляла, и теперь ей неожиданно представилась возможность обсудить ее с другим человеком.

– Это, конечно, не мое дело, – сказала она, – но мы все-таки живем не в Индии, где покойников принято сжигать на костре. Как быть с православными традициями?

– Православные традиции, – эхом повторил Олег. И неожиданно даже для себя самого спросил: – Галина Павловна, а что вы думаете о языческой вере? Это хорошо или плохо?

Директриса заметно удивилась вопросу, но все-таки ответила:

– А что я могу думать плохого? Наши предки были язычниками. Я не могу осуждать их за это. Не реши князь Владимир взять в жены сестру византийских императоров, быть может, все мы до сих пор поклонялись бы языческим богам. Как англичане были бы католиками, не будь Генриха VIII и его желания иметь законного наследника престола.

Галина Павловна сокрушенно покачала головой.

– Признаюсь – иногда мне даже кажется, что оставайся Русь языческой, не стремись она стать частью христианского мира, для нее это было бы лучше. Она шла бы своим, особым путем. Была бы не Азией и не Европой, а – Русью. И кто рискнет сказать, что это плохо?

– Только не я, – сказал Олег. – Но вы же знаете, что церковь придерживается других взглядов. После принятия христианства языческие жрецы подвергались жестоким преследованиям, и как быть с этим?

– А никак, – решительно заявила Галина Павловна. – Эти жрецы были теми еще прохиндеями. Уверяли, что обладают мистическими способностями и умеют предсказывать будущее. Враждовали друг с другом, отстаивая верховенство того бога, которому поклонялись. Устраивали заговоры против князей и народные смуты. Без них на Руси стало спокойнее. Как говорится, поделом вору и мука.

Олегу вдруг стало обидно за деда.

– А волхвы? – спросил он. – Как быть с ними? С Вещим Бояном, астрологами, врачевателями. Они творили благое дело. Развивали на Руси искусство, науку, медицину. А их тоже – анафеме. Разве это справедливо?

– Насколько мне помнится, Даль в своем словаре утверждает, что справедливость – это когда все по правде и совести, – назидательно произнесла Галина Павловна. – Неужели вы, Олег Витальевич, всерьез думаете, что существует одна для всех правда? Я прожила достаточно много лет, чтобы понять и принять простую истину – у каждого правда своя. Вот, например, вы считаете нашу учительницу физкультуры чуть ли не жрицей любви, а она себя – очень даже нравственной особой. Я разговаривала с ней, и Ирина Владимировна мне призналась, что мужчин она перебирает вовсе не из-за своей распущенности, а желая не ошибиться и найти того единственного, с которым могла бы прожить счастливо всю жизнь и умереть в один день. Вот так-то! А с совестью еще того запутаннее. Иногда мне кажется, что ее просто не существует в природе, она как гомункулус, искусственно создана философами.

Олег возмущенно покрутил головой.

– Вот уж не ждал от вас такого цинизма, уважаемая Галина Павловна!

Директриса грустно улыбнулась.

– Утомили вы меня, Олег Витальевич, – сказала она. – Сказали, что пришли за отпуском, а сами принуждаете старуху философствовать. Я вам что – мудрец? Я всего лишь директор школы. За ответами на свои заумные вопросы обратитесь к кому-нибудь другому. А еще лучше – перестаньте умствовать и начинайте просто жить. Найдите жену, заведите детей, сделайте карьеру…

Олег не стал с ней спорить. Галина Павловна направила их разговор в привычное русло, и ему стало скучно.

– Извините, но я спешу, – перебил он директрису не совсем вежливо. – Так что насчет отпуска?

– Пишите заявление, – сказала она, тяжко вздохнув.

Тут же, не выходя из кабинета, он написал заявление, директриса подписала его, и Олег ушел, едва не забыв на столике урну с прахом деда. Вспомнил Олег о ней, уже выйдя из кабинета. Чертыхнулся и вернулся. Уже взяв чашу в руки, он подумал, что это плохая примета – то, что ему пришлось возвращаться. Олег хотел трижды сплюнуть через левое плечо, чтобы избежать возможных неблагоприятных последствий, но Галина Павловна не сводила с него глаз, и он не рискнул. Своенравная старуха была бы шокирована его дурными привычками, и ему пришлось бы долго оправдываться, как нашкодившему школяру. А это было для него уже непосильно.

Олег вышел из здания школы с таким чувством, будто снял с плеч груз, до этого пригибающий его до земли. Теперь ничто не мешало ему рассеять прах деда над озером со странным названием, которое он никак не мог запомнить. А потом разобраться со всем остальным, о чем говорилось в завещании. Но с этим уже можно будет не спешить. У него появилось время все обдумать и принять верное решение. Пять дней – это очень много. Это целая вечность, когда ты вырвал эти дни из бесконечной цепи однообразных буден, и можешь прожить их так, как тебе заблагорассудится. Это все равно что стоять на перекрестке и выбирать одну из множества дорог, которые простираются перед тобой, зная, что в любой момент можешь вернуться и выбрать другую. Это как оказаться в сказке, потому что в реальной жизни так не бывает. Причем эта сказка со счастливым концом.

Эти мысли для Олега были необычны и волнительны. К ним еще надо было привыкнуть. Но на это тоже требовалось время.

## Глава 6. Алехандро действует

Алехандро оставил автомобиль в тихом безлюдном переулке недалеко от школы. Пешком дошел до школы, но внутрь заходить не стал. Надвинув кепку на глаза, чтобы скрыть лицо, он закурил и начал дожидаться появления наследника волхва, прохаживаясь вдоль школьной ограды.

Ждать Алехандро не любил, но это был особый случай. На кону стояла его судьба. Если все закончится удачно, Белозар, возможно, посвятит своего послушника в жрецы Перуна. В ожидании этого он уже три года безропотно служит Белозару, выполняя все приказы. Пора вознаградить его за это. Когда он принесет золотую чашу, у Белозара не останется выбора, ему придется выполнить свое обещание. При этой мысли лицо Алехандро озарила радостная улыбка, сделав его еще более жестоким и отталкивающим, чем обычно.

Он искурил полпачки, прежде чем его ни о чем не подозревающая жертва вышла из школы. Это был худой, чуть сутуловатый человек среднего роста и ничем не примечательной внешности, но с умным лицом и выразительными глазами, которые удивительно красили его, отвлекая от недостатков фигуры. Он бережно прижимал к груди чашу в виде бычьей головы. Рога сияли на солнце, разбрасывая вокруг светлые блики.

По этой чаше Алехандро и признал его. Он никогда прежде не видел Олега и теперь презрительно усмехнулся. При желании он мог бы поместить его на одну ладонь, а другой прихлопнуть, как комара, оставив только мокрое пятно. Он даже испытал некоторое разочарование. Это будет слишком просто. Ему нечем будет гордиться, отняв чашу у такого заморыша. Да и Белозар может посчитать это легкой победой, не заслуживающей щедрого вознаграждения. Алехандро нахмурился, подумав об этом. И грубо окликнул Олега, словно заранее виня того в будущей неблагодарности жреца.

– Эй, постой!

Олег остановился и с удивлением, но без страха в глазах оглянулся на него. Это вызвало у Алехандро еще большее раздражение. Ему нравилось, когда его боялись и трепетали перед ним. Он испытал желание встряхнуть свою жертву за шиворот и отнять чашу без всяких прелюдий. Но могли вмешаться случайные прохожие. Поэтому следующую фразу он произнес, сделав над собой усилие, уже другим, более благожелательным тоном.

– Меня послала Эльвира.

– Ах, да, – кивнул Олег. – А я уж было подумал, что вы собираетесь меня ограбить или того хуже.

Алехандро криво усмехнулся, давая понять, что принимает его слова за шутку.

– Так что надо подписать? – поинтересовался Олег. – Эльвира что-то объясняла по телефону, но я ничего не понял.

– Вообще-то мне велено вас доставить в нотариальную контору, – сказал Алехандро. – Там все и подпишите.

– Ох, уж эти женщины! – улыбнулся Олег. – Всегда у них семь пятниц на неделе. А, впрочем, я и сам это предлагал.

– Вот и хорошо, – произнес Алехандро. – Идите за мной. Моя машина здесь рядом. – Он не удержался и протянул руку к чаше со словами: – Могу помочь донести, если тяжело.

– Нет, спасибо, – ответил Олег, невольно сильнее прижимая к себе урну с прахом. – Своя ноша, как известно, не тянет.

Алехандро хмыкнул, но возражать не стал. Когда они подошли к автомобилю, он незаметно огляделся. В переулке никого не было. Никто не мог ему помешать. Опустив руку в карман, он нащупал casse-tete, который всегда носил с собой. Не доставая, на ощупь надел его на пальцы. В рукоять кастета был вделан нож, который он иногда пускал в ход, если жертва оставалась на ногах после удара. Это было коварное орудие убийства, которое не раз сослужило ему верную службу в уличных драках в молодости, а потом и в более серьезных делах. Вынув руку из кармана, он повернулся к Олегу, который, ничего не подозревая, шел за ним, и, не произнеся ни слова, нанес ему удар в живот. От боли тот согнулся вдвое. Тогда Алехандро ударил его по шее. Олег ничком упал на землю. Но, даже потеряв сознание, он не выпустил урну с прахом из рук.

Алехандро перевернул его на спину. И попытался взять чашу. Но едва мужчина притронулся к ней, как из центра пентаграммы сверкнула короткая молния. Алехандро почувствовал боль и, вскрикнув, отдернул руку. Это было похоже на то, будто его поразило разрядом электрического тока. Он ничего не понял и взялся за чашу уже двумя руками, обхватив рога. На этот раз вспышка и удар были такой силы, что его отбросило в сторону, почти парализованного и ослепленного. Он долго не мог сделать вздох, судорожно открывая и закрывая рот, как лишенная воды рыба. Сердце стучало с перебоями, разрывая грудь. После этого Алехандро уже не пытался завладеть чашей. Жалобно стеная, он забрался в автомобиль и трясущимися руками долго не мог всунуть ключ в замок зажигания. Едва мотор заработал, он вдавил педаль газа до упора, и машина сорвалась с места, визжа тормозами на поворотах и дымя колесами.

Алехандро испытывал жуткий страх. В его жизни случалось всякое. Его жестоко били и раньше, иногда даже до потери сознания. Но впервые он столкнулся не с человеком, а с чем-то сверхъестественным, и это было намного ужаснее. Он не знал, на что способны силы, нанесшие ему увечье. Быть может, пробудив их, он нажил себе врага в лице самого Велеса, который будет преследовать его, пока не убьет. Подумав об этом, Алехандро заскулил, как перепуганный щенок. Он не хотел умирать.

Мысли метались в его голове, как затравленные крысы в ловушке, не находя выхода. Наконец он вспомнил о Белозаре и злобно выругал себя за то, что не подумал о нем сразу. Сверхъестественному могло противостоять только сверхъестественное, жрецу Велеса – жрец Перуна. Белозар был его единственной надеждой на спасение.

Подумав об этом, Алехандро круто повернул руль и направил автомобиль к офису Белозара, расположенному в одном из престижных бизнес-центров в деловом квартале города. Это было современное многоэтажное здание, где в пентхаусе Белозар принимал клиентов. На двери его кабинета была размещена солидная табличка, на которой золотыми буквами по черному фону было написано: «Белозар. Архимагистр в области Белой и Черной магии. Потомственный жрец Перуна». А чуть ниже и мельче: «Прием только по предварительной записи».

Алехандро повезло. Когда он пришел, никого из клиентов не было. Сам Белозар отдыхал, сидя в мягком кресле напротив огромного, во всю стену, окна, из которого открывался прекрасный вид на весь город. Но Белозар не любовался им, как могло бы показаться, а сидел, утомленно закрыв глаза. У него был отрешенный вид человека, погруженного в раздумья или медитацию. Он был одет в длинную черную шелковую мантию, которую украшал неизменный золотой медальон с изображением меча, одного из символов Перуна.

Войдя, Алехандро в нерешительности замер на пороге, боясь окликнуть архимагистра. В это мгновение тот мог общаться с самим Перуном, и прервать его было бы кощунством. Прошло несколько томительных минут. Неожиданно, не открывая глаз, Белозар раздраженно произнес:

– Соблазнил глупую одинокую женщину, и решил, что ты всемогущ? Можешь посягнуть на вещь, защищенную пентаграммой самого Велеса?

Алехандро затрепетал. Он и раньше знал, что жрец Перуна обладает даром ясновидения, а сейчас получил еще одно подтверждение. Он не обмолвился ни словом, а Белозар неведомым образом уже знал о том, что с ним произошло.

– Какой же ты идиот, Сашка! – произнес Белозар с чувством.

– Простите меня, – покаянно сказал Алехандро, падая на колени и протягивая к жрецу руки. – Это было затмение разума.

Он терпеть не мог, когда его называли Сашкой, а не тем красивым именем, которое он сам себе придумал. Имя Алехандро облагораживало его, возвышало в собственных глазах, а Сашка, наоборот, унижало, напоминая, из какой грязи он выбрался. Но он и не подумал протестовать, как часто это делал при других обстоятельствах, когда Белозар был в добром расположении духа. Когда жрец Перуна был в гневе, то следовало только каяться и взывать к его милосердию. В его арсенале было оружие намного страшнее, чем испускающая молнии чаша. В иерархии языческих богов Перун-громовержец стоял выше Велеса-скотовода, и не раз одолевал его, если верить древним сказаниям. А жрец – представитель бога на земле, и его могущество пропорционально могуществу высшего существа, который ему покровительствует. Именно поэтому он, Алехандро, желал быть жрецом Перуна, а не какого-нибудь другого второразрядного божества.

Услышав раскаяние в голосе послушника, Белозар смягчился. Грех, совершенный им, был не так уж и велик, особенно если учесть, что он согрешил против Велеса. Белозар снисходительно относился к человеческим слабостям, считая, что именно они и приводят человека к богу, принуждая обращаться к нему и умолять о помощи. Будь человек сильным, зачем ему был бы нужен Перун? Он сам бы решал свои проблемы.

– Перун милостив, – произнес Белозар уже не таким суровым тоном. – Но для этого ты должен будешь кое-что сделать.

– И я буду прощен? – с радостной надеждой спросил Алехандро. – Моей жизни ничто не будет грозить?

Белозар наконец открыл глаза и повернулся к нему.

– Помни, Сашка, – назидательно произнес он. – С тобой ничего не случится, пока ты верой и правдой служишь всемогущему владыке нашему Перуну. А, значит, и мне, его высшему жрецу.

– Прикажите мне умереть за вас – и я исполню, – сказал Алехандро, глядя на жреца преданными глазами. – Клянусь Перуном!

Белозар удовлетворенно улыбнулся. И жестом велел, чтобы он поднялся с колен и приблизился. Однако Алехандро не встал, а на коленях преодолел это расстояние и замер перед жрецом в униженной позе.

– Ты сделал ошибку, – сказал тот со вздохом. – Теперь наш противник настороже и озлоблен. Нам будет труднее достичь своей цели. Но все еще можно исправить.

– Скажите мне как, и я исполню, чего бы мне это ни стоило, – снова заверил его Алехандро. Но на этот раз он не стал клясться Перуном, а наклонился и припал губами к руке жреца, лежавшей на ручке кресла.

Белозар не сразу отнял свою руку.

– Слушай меня внимательно и запоминай, – сказал он. – Ты поедешь в поселок Кулички, найдешь дом, в котором до своей смерти жил жрец Велеса, волхв Ратмир. Он находится километрах в двух или трех от поселка. Местные жители называют его Усадьбой Волхва. Под покровом ночи проникнешь в дом, даже если дверь заперта. Ты меня понимаешь?

Алехандро кивнул.

– В доме ты найдешь книгу, носящую название «Волховник».

При этих словах жрец погрозил послушнику пальцем.

– Но не вздумай ее открывать! Не забывай, что случилось сегодня. То, что с тобой может произойти, если ты прочитаешь хотя бы одну строку из этой книги, намного страшнее. И ни я, ни даже сам Перун уже не сможем тебя спасти.

Алехандро в ужасе содрогнулся.

– Заверни ее вот в этот платок, – сказал Белозар, протягивая ему кусок красной ткани, покрытый изображениями мечей, щитов, стрел и секир. Центральное место занимал цветок папоротника. Все это были языческие символы Перуна. – Он обезопасит тебя от чар, которые, возможно, наложены на эту книгу. Принесешь ее мне.

Алехандро с благоговейным трепетом взял платок, бережно сложил его и положил за пазуху, ближе к сердцу.

– Когда мне ехать? – спросил он, вставая с колен.

– Немедленно.

Когда Алехандро, отвесив земной поклон, ушел, Белозар снова повернулся к окну и неподвижно замер в кресле, словно каменный истукан. Но на этот раз его глаза были открыты. С высоты птичьего полета он смотрел на город, населенный миллионами людей, и думал о том, что придет время, когда он сможет ими всеми повелевать. Для этого требовалось только одно – завладеть книгой, носящей название «Волховник». Она могла дать могущество, равного которому не было на земле со времен сотворения человека. До этого книгой владел глупец, который не мог или не хотел правильно ею распорядиться. Но он умер, и теперь все будет иначе.

Что там город – весь мир будет у его ног!

И тогда он повернет время вспять. Он, Белозар, вернет на Землю благословенные времена язычества, когда все было просто и ясно. И люди поклонялись солнцу, земле, дождю, грому и молнии, ветрам и прочим божествам, существующим не в воображении, а в природе, их породившей. А над всеми богами и людьми властвовал Перун, бог-громовержец, карающий неправедных, хранитель клятв, образец чести, достоинства, мужества, верности и прочих лучших качеств, грозный, но одновременно милостивый. Перун обитал в алмазном дворце, расположенном на высочайшей земной горе, под сводами которого сияли Солнце и Луна, и зорко следил за тем, чтобы все сущее пребывало в гармонии и порядке. Он был мудр. Поклоняться ему – великая честь. А встать рядом с ним в пантеоне языческих богов…

У Белозара даже дух захватило при этой мысли. Раньше это казалось ему невозможным. Но теперь, после смерти волхва Ратмира, он думал иначе. Между его офисом в пентхаусе и алмазным дворцом преградой была всего одна книга. Ничтожное препятствие.

– Я верну тебе былое могущество, Перун, – хриплым от волнения голосом произнес Белозар. – А ты поделишься со мной своим.

И Перун не поразил его молнией, чего Белозар втайне боялся. А это значило, что сделка была заключена.

## Глава 7. В Усадьбе Волхва

Уезжая из города, Алехандро даже не вспомнил о том, что обещал позвонить Эльвире. Он не питал к ней никаких чувств, кроме презрения. А соблазнил ее, выполняя приказ Белозара, который хотел использовать в своих интересах старую деву. Та работала в нотариальной конторе, где хранилось завещание жреца Велеса, волхва Ратмира, и Белозара интересовало все, что было с этим связано. Алехандро не спрашивал, зачем это было ему нужно, с привычной покорностью выполняя его волю. Он подошел к Эльвире в кафе, где она обычно обедала, присел за ее столик, познакомился с ней, договорился о новой встрече. Это было не трудно. А на следующий день еще несколько комплиментов, букет цветов, коробка конфет в подарок – и бастион пал, а его гарнизон сдался на милость победителя. Эльвира была хорошим источником информации. Она рассказывала все, что знала, ему, а он – Белозару. Но теперь надобность в Эльвире отпала, и Алехандро забыл о ней, словно ее и не существовало. Это было прошлое. А он всегда жил только настоящим.

Сегодня Белозар отдал ему новый приказ, и Алехандро спешил его выполнить. Он гнал машину на предельной скорости, пользуясь тем, что ночная трасса была почти пуста и хорошо освещалась фонарями, стоявшими вдоль обочин. Узкую полоску шоссе обступала тьма, из которой свет фар изредка выхватывал то указательный знак, то строение или дерево, напоминавшее неведомое чудовище. Алехандро каждый раз вздрагивал при этом. Он боялся подобных фантомов. Этот страх зародился в детстве, когда однажды в темной комнате, где он спал в своей кровати совершенно один, мальчик вдруг почувствовал прикосновение чьей-то мягкой мохнатой лапы к своему лицу. А затем эта лапа закрыла его рот и нос, лишив возможности дышать. Будь он более напуган или слаб, все было бы кончено. Но он начал отбиваться руками и ногами, а когда хватка ослабла, закричал. Это спасло его. Распахнулась дверь, вбежали люди, вспыхнул свет. Никого, кроме него, в комнате не было. Все подумали, что это был сон. Лишь кто-то сказал, что это мог быть домовой, за что-то обидевшийся на мальчика и решивший ему отомстить. Но его высмеяли, заявив, что домовых не существует, и незачем пугать ребенка страшными сказками. С той ночи подобного не повторялось. Происшествие забылось, стерлось в памяти. Но страх остался, затаившись где-то в потемках сознания, как дикий зверь, который, подкарауливая свою жертву, терпеливо дожидается удобной минуты, чтобы броситься на нее. Иногда Алехандро мог испугаться даже тени, мелькнувшей за приотворенной дверью, и тогда он, как в детстве, начинал задыхаться, у него учащалось сердцебиение, а руки и ноги становились словно ватными. Однажды он обратился к врачу, и тот сказал, что в современной медицине это называется паническими атаками, и существует множество патентованных лекарств, призванных их отражать. Одна беда – все эти таблетки, микстуры и инъекции имеют побочные эффекты, способные вызвать еще более страшные последствия, вплоть до комы. Алехандро подумал и решил не рисковать. Лечить одно и калечить другое казалось ему глупым. Он заменил лекарства более простыми и привычными методами лечения. Стакан водки был хорошим антидепрессантом. И он не вредил здоровью, а шел только на пользу, улучшая сон и поднимая настроение. Это посоветовал Белозар, и Алехандро был искренне благодарен ему за это. Языческий жрец и сам никогда не прибегал к помощи традиционной медицины, предпочитая народную, основанную на опыте многих предыдущих поколений…

Машина вильнула на дороге, наскочив на камень, и Алехандро, ударившись грудью о руль, очнулся от своих мыслей, неясных, как мохнатые тени на обочинах, и почти усыпивших его. Ночь пролетела незаметно, близился рассвет. До конечно пункта было еще несколько сотен километров и полдня пути. Он почувствовал потребность взбодриться, чтобы ненароком не заснуть за рулем. Вскоре Алехандро увидел небольшое придорожное кафе, в окнах которого горел тусклый свет. Свернул к нему и, оставив автомобиль у двери, вошел.

В кафе в столь ранний час было тихо и сумрачно. Несколько расставленных вдоль стен столиков пустовали. За барной стойкой клевал носом мужчина лет двадцати пяти, рыжеватый, с веснушчатым лицом и большим кадыком на тощей шее. Он приоткрыл глаза, когда Алехандро вошел, и выглянул в окно, словно желая убедиться, что тот приехал на автомобиле, а не пришел пешком. От этого мог зависеть его будущий заработок. Увидев большой черный джип, молодой мужчина завистливо присвистнул и произнес хрипловатым от сна голосом:

– Шикарная у тебя машинка, приятель! Не заносит на скорости?

Алехандро сразу не понравились его большие, чуть навыкате, черные глаза. А услышав вопрос, он пришел в ярость. Его рука сама собой привычно опустилась в карман и нащупала стилет. Одним прыжком он оказался рядом с барной стойкой и приставил лезвие к шее мужчины.

– Сглазить хочешь?!

У рыжеволосого парня была светлая кожа, однако он заметно побледнел, даже его веснушки почти пропали. Вид у Алехандро был устрашающий – узкие губы злобно кривились, как две змейки, и брызгали слюной, лицо исказила ненависть. Он был похож на безумца, на которого внезапно и без всякой причины нашел приступ ярости.

– Прости, прости! – повторял молодой мужчина, не решаясь шевельнуться, чтобы не спровоцировать еще большую агрессию. Только его кадык лихорадочно двигался вверх и вниз, словно перепуганный зверек. – Я же не знал! Честное слово, не знал!

Чего он не знал, рыжеволосый не говорил. Вероятно, это и ему самому было неведомо, он просто произносил первые попавшиеся слова, не вникая в их смысл.

– Ты не знал, что у тебя дурной глаз? – скрипнул зубами Алехандро. В том месте, где нож прикасался к шее, появилась капелька крови. – Брешешь, пес! Сколько людей уже сглазил, признавайся?!

Парень не отвечал, сообразив, что его оправдания лишь разжигают ярость незнакомца. От страха он даже закрыл глаза. Теперь Алехандро видел перед собой только белую маску, в которую превратилось лицо. Неожиданно это успокоило его. Он почувствовал себя в безопасности. Сглаз ему уже не грозил.

– И не вздумай открывать глаза, пока я здесь, – потребовал он. – Или выколю тебе оба глаза этим ножом, чтобы ты уже никому не мог причинить вреда.

Было не понятно, слышит ли его рыжеволосый и доходит ли до его сознания то, что говорит Алехандро. Но глаз он не открывал.

– Кофе есть? – спросил Алехандро уже почти обычным голосом.

Молодой мужчина протянул руку к полке за своей спиной и на ощупь снял с нее запечатанный стакан с кофе, протянул его, ориентируясь на голос. Алехандро взял стакан свободной рукой.

– Я ухожу, а ты сиди, не открывая глаз, еще пять минут, – приказал он. – И знай – если со мной на трассе случится какая-нибудь неприятность, я вернусь и накажу тебя. Так что подумай, прежде чем попытаться меня сглазить. Если ты понял, то качни головой.

Рыжеволосый покорно кивнул.

– Молодец, – похвалил его Алехандро. – И смотри, чтобы даже веки не дрожали. Прощай!

Он ушел, не сводя глаз со своей жертвы. Но мужчина и не думал нарушить его запрет. Он сидел, неподвижный и бледный, как гипсовая статуя, и, казалось, даже не дышал. Когда раздался звук закрываемой двери, его веки чуть дрогнули, но сразу же опустились. Ему казалось, что безумный незнакомец наблюдает за ним через окно, чтобы вернуться и наказать за непослушание. Когда раздался шум двигателя отъезжающей машины, он бросился к двери, закрыл ее на засов, затем опустил на окна жалюзи. С его трясущихся губ, словно с заевшей грампластинки, срывалась одна и та же фраза:

– Чтоб ты сдох!

А Алехандро, который был уже далеко от кафе, чувствовал себя прекрасно. Он глотками попивал кофе и с радостью думал о том, как ему только что удалось избежать беды, которая могла произойти с ним, если бы он не заметил, что у человека в кафе дурной глаз. Конечно, было бы лучше наказать этого глазливого парня, который со временем, если он поймет свою силу и войдет во вкус, может стать злым колдуном. Следовало все-таки выколоть ему хотя бы один глаз, чтобы оставить на его лице отметину, каинову печать. Но это не понравилось бы Белозару. Жрец Перуна обязательно узнал бы об этом происшествии, как узнавал все и всегда неведомо как. И уж на этот раз точно наказал бы его за непослушание. Подумав об этом, Алехандро похвалил себя за то, что вовремя справился с гневом. Когда приступ ярости прошел, он снова начал мыслить здраво.

Вскоре Алехандро забыл о том, что случилось в придорожном кафе. Весь остальной путь он проделал, размышляя, как выполнить задание Белозара и при этом не попасться. В уголовном кодексе его будущие деяния квалифицировались как кража со взломом и грозили несколькими годами заключения. Причем не только ему, но и Белозару, если в случае неудачи он расскажет в полиции, кто его послал. Алехандро казалось странным, что жрец рискует своей репутацией и даже свободой из-за какой-то книги. Но Белозар часто удивлял его своими поступками, а еще больше – отношением к жизни. Он казался несовременным человеком, что называется, не от мира сего. Отвергал то, что было привычным и общепринятым, и подчинялся правилам, о существовании которых Алехандро даже не подозревал, настолько они были архаичными, покрытыми пылью времен. Но на то он и был жрец Перуна, служитель культа языческого бога, давно забытого и отринутого народом, который некогда поклонялся ему. Придя однажды к такому выводу, Алехандро уже не пытался оценивать приказы жреца с точки зрения современной морали или даже логики. Он выполнял их, не раздумывая. А с собственной совестью он всегда мог найти общий язык, не испытывая никаких затруднений.

Следуя указаниям автомобильного GPS-навигатора, Алехандро свернул с трассы. Сначала дорога, по которой ему теперь приходилось ехать, была асфальтированной, затем покрытой крупным гравием, а после перешла в грунтовую, изобилующую ухабами и ямами. Ехать по ней можно было только со скоростью пешехода, к тому же автомобиль немилосердно трясло. Алехандро ругался сквозь зубы. К поселку он подъезжал уже в вечерних сумерках. Он охотно объехал бы Кулички стороной, чтобы не попасться никому из местных жителей на глаза, но GPS-навигатор не знал другого пути, да его и не было. Удивительно, подумал Алехандро, что существовал еще и этот. В осеннюю распутицу или зимний снегопад поселок, вероятнее всего, оказывался отрезанным от внешнего мира, и добраться до него можно было бы только на вертолете. Но это было слишком дорого, и едва ли вертолеты сюда летали. Только теперь Алехандро сообразил, почему деревня называлась Кулички. К ней как нельзя более подходила фраза «у черта на куличках». Это был затерянный мир, со всех сторон окруженный непроходимыми лесами и болотами, в котором, тем не менее, жили люди, вопреки всему упорно цепляющиеся за свои дома и образ жизни. Это было необъяснимо, с точки зрения Алехандро. Сам бы он не смог прожить в этой глухомани и одного дня, если бы не знал, что уже назавтра навсегда покинет это место. Тем не менее, в поселке была даже небольшая церквушка, крышу которой венчал православный крест, позолоченный последними лучами заходящего солнца. Проезжая мимо нее, Алехандро привычно перекрестился. Служение Перуну для него не отвергало веры в Христа. Он был язычник и христианин одновременно и не видел в этом никакого противоречия.

Дома, расположенные то ли живописно, то ли хаотично – это зависело от того, в каком настроении смотреть, – скоро закончились. Проселочная дорога, изрытая копытами коров, довела его до глубокого оврага, через который был перекинут хлипкий деревянный мостик с прогнившими перилами. По нему могли перебраться люди, но не автомобиль. Проклиная все на свете, Алехандро оставил джип у оврага и дальше пошел пешком, не забыв прихватить фонарь.

Сумерки уже превратились в полумрак, который подсвечивало только бледно-синее небо с белыми перистыми облаками, низко нависшее над землей. Луна не спешила подниматься над верхушками деревьев, и серебристая мгла окутала окрестности, придавая им чудесный, почти сказочный вид. Или зловещий. Алехандро, не любивший темноты, был склонен видеть все в мрачном свете. Он был настороже и шел, чутко прислушиваясь. Но кроме его шагов ничего не было слышно, даже ночных птиц. Для него, городского жителя, тишина была непривычной и казалась жуткой. Его окружали густые заросли. За каждым деревом мерещилась угроза. Кусты цеплялись колючками за одежду, словно пытаясь удержать. Совсем рядом хрустнула ветка, словно кто-то, притаившийся во тьме, неловко переступил с ноги на ногу. Алехандро включил фонарь. Клочковатые тени метнулись во все стороны, где-то осуждающе ухнул филин. Подгоняемый страхом, Алехандро ускорил шаг. Он часто спотыкался, и каждый раз чертыхался, а потом суеверно крестился. Путь до Усадьбы Волхва показался ему бесконечно долгим. И он с облегчением перевел дух, когда почти наткнулся на ограду из толстых, заостренных вверху, бревен, которая окружала дом.

Вскоре Алехандро убедился, что в плотно пригнанных бревнах не было ни единой, даже крохотной щели, через которую можно было бы заглянуть внутрь. Сам частокол в несколько раз превышал человеческий рост. Перелезть через него без лестницы было невозможно. Да и с лестницей тоже, заостренные колья выглядели непреодолимой преградой, одно неловкое движение – и человека ждала мучительная смерть. После недолгого раздумья Алехандро решил обойти усадьбу кругом в надежде найти ворота или калитку. Это был самый простой и, вероятнее всего, единственный способ проникнуть за ограду, которую при жизни волхв Ратмир возвел вокруг своего жилища, превратив его в почти неприступную крепость.

Алехандро не удивился бы, если бы ничего не нашел. Однако ему повезло. Калитка была, причем совсем рядом. И, что его изумило и даже насторожило, она оказалась не запертой. Когда Алехандро, ни на что не надеясь, толкнул ее, она неожиданно со скрипом отворилась, словно приглашая его. Это походило на ловушку, рассчитанную на простаков. И он долго не решался пройти через калитку, воображая всяческие ужасы, которые могли ожидать его по ту сторону ограды. Но наконец прошел. И ничего не случилось. От калитки к дому вела выложенная каменными плитами дорожка, вдоль которой были высажены густые кусты, аккуратно подстриженные. Сам дом, выстроенный из бруса, с низкой покатой крышей, словно вросший в землю или, наоборот, выросший из нее, как гриб, выглядел мрачным и необитаемым. Впрочем, как и любое другое жилище, хозяева которого покинули его надолго или навсегда, подумал Алехандро. В доме явно никто не жил после смерти волхва. От него веяло запустением и заброшенностью. Но Алехандро это не пугало. Как раз то, что дом был необитаем, облегчало ему задачу.

Он прошел по каменной дорожке, поднялся на крыльцо, взялся за ручку в форме медвежьей головы, уже почти не сомневаясь, что дверь в дом тоже окажется не запертой на замок. Так и оказалось. Все было намного проще, чем он ожидал. Подвох мог таиться внутри, но кто бы стал устраивать ловушку в доме, позволив вору беспрепятственно войти и услужливо оставив открытыми калитку и дверь? Подумав об этом, Алехандро усмехнулся. Волхв так заботился о недоступности своего жилища при жизни, а после смерти все его старания пошли прахом. Обычная история. В этом вся тщетность человеческой жизни. С собой в тот мир ничего не унесешь. И все, что было нажито, не имеет никакой цены на пороге смерти.

Но это для мертвого. Он, Алехандро, был жив. И знал, что для него имеет ценность. Это была книга с чудным названием «Волховник», за которой его послал Белозар. Но ее надо было еще найти в этом большом опустевшем доме, где, без всякого сомнения, имелось множество укромных, скрытых от глаз, закутков и тайников. Книга могла оказаться где угодно. От спальни, если волхв любил почитать перед тем, как уснуть, до скрытого где-нибудь в стене сейфа, если хозяин считал ее, как жрец Перуна, очень ценной. Поиски могли затянуться надолго. Однако Алехандро верил в свою счастливую звезду. Пока что ему феноменально везло, так почему бы удаче вдруг изменить своему любимчику?

Для начала Алехандро решил осмотреться в доме. Он прошел по комнатам, освещая их фонарем. Здесь были спальня, кабинет, кухня, столовая. Стены еще одной комнаты, дверь в которую он заметил почти случайно, украшали символы Велеса, вырезанные из дерева или вытканные на холсте. В ней не было привычной мебели, а в углу находился огромный камень, обломок горной породы серо-желтоватого цвета, бугристый, с неровными краями, напоминающий изрытую кратерами поверхность луны, какой ее видно с земли по ночам в ясную погоду. Алехандро мог бы подумать, что это гигантский золотой самородок, если бы такие существовали в природе. Вероятно, это был своеобразный алтарь, на котором приносились жертвы языческому богу. А сама комната служила капищем, где волхв Ратмир совершал религиозные обряды в честь Велеса.

Велес был чуждый Алехандро бог, конкурент Перуна, которому он служил. Однако не стоило вызывать его гнев, проявляя неуважение. Алехандро решил, что будет осматривать эту комнату последней, если в других ничего не найдет. Тогда уже у него не останется иного выхода, и это станет для него оправданием.

## Глава 8. Проклятие сбывается

Внезапно за спиной Алехандро раздались шаги. Они были едва слышны, словно тот, кто их издавал, надел мягкие тапочки и ступал осторожно и мягко, как крадущаяся кошка. Сердце Алехандро замерло. Он обернулся, но никого не увидел. Звуки стихли. И он решил, с облегчением вздохнув, что ему почудилось.

Осмотр он решил начать с кабинета. Крошечная комната была обставлена крайне скудно. Кроме письменного стола, явно самодельного, в ней находились только грубо выструганные из дерева полки с книгами. В основном это были старинные фолианты с толстыми твердыми переплетами, корешки которых украшали надписи на незнакомых Алехандро языках. Но встречались и небольшие издания, размером в половину машинописного листа и даже меньше. Немало было ветхих книг, которые, казалось, могли рассыпаться в прах при малейшем к ним прикосновении. Отдельно стояли книги, написанные от руки. Буквы в них почти стерлись от времени и плохо читались. Сколько веков назад их написали, было невозможно понять.

Алехандро ничего не говорили названия многих книг – «Arbatel De Magia Veterum», «Pseudomonarchia Daedonum», «Liber Juratus Honorii». Немного проще было с древнеславянской вязью. Он сумел разобрать некоторые, в которых речь шла, несомненно, о птицах – «Воронограй», «Куроглашенник», «Птичник», и удивился, зачем они были нужны волхву. «Сновидец» и «Мысленник» вызвали у него мимолетный интерес, а на «Звездочетие» он взглянул равнодушно.

А затем от корешков у Алехандро начало рябить в глазах, и он понял, что беглый осмотр ничего не даст. Он мог пропустить ту единственную книгу, которая ему была нужна, если бы вздумал только осматривать стеллажи. Надо было действовать руками. Он взял одну из книг, стоявшую на краю полки, прочитал название, убедился, что оно не имеет ничего общего с «Волховником», и пренебрежительно бросил ее на пол. Книга упала с громким стуком, заставившим его вздрогнуть при мысли, что кто-то может услышать, войти и помешать ему. Но он тут же рассмеялся над собственным страхом, вспомнив, что в доме никого, кроме него, нет.

Вскоре Алехандро почувствовал азарт и уже не обращал внимания на шум. У некоторых книг при падении отлетали корешки и рвались страницы, но он не замечал этого. Для него имела ценность только одна книга, все остальные не стоили ломаного гроша. Он мог бы сложить из них костер, чтобы осветить комнату и этим облегчить себе задачу, если бы не боялся поджечь дом. Скудный свет фонаря раздражал его, но другого освещения не было, словно волхв жил в другом веке, когда еще не знали о существовании электричества. На столе стоял старинный серебряный канделябр, но спичек или зажигалки, чтобы зажечь свечи, у Алехандро не оказалось. Он выругал себя за то, что не подумал об этом раньше, и продолжил поиски.

Вдруг одна из книг с верхней полки слетела вниз и упала ему на голову. Это был массивный фолиант, удар едва не лишил Алехандро сознания. Придя в себя, он подумал, что слишком увлекся и нечаянно качнул полку, на которой стояла книга. После этого он начал действовать осторожнее. Но это не помогло ему. Вскоре еще одна книга покачнулась и застыла, словно в раздумье, а затем все-таки слетела с полки и только по счастливой случайности пролетела в опасной близости от его головы. У этого фолианта были толстый кожаный переплет, окованный по углам железом, и он был похож на пушечное ядро, с легкостью способное проломить человеческий череп. Алехандро грозила смертельная опасность. Почти инстинктивно он отскочил и наткнулся на стол. Тот перевернулся, и Алехандро, потеряв опору, упал. Серебряный канделябр свалился ему на ногу, больно ушибив колено. Алехандро поднялся, проклиная все на свете. Большинство книг уже были сброшены на пол, и полки походили на старческий рот с выпавшими зубами. Но вид у них был не жалкий, а угрожающий. Алехандро почувствовал, что по его спине пробежал холодок. Вдруг ему показалось, что кто-то стоит за его спиной и пристально смотрит. Ему снова стало страшно. Он резко обернулся, но никого не увидел.

– Нервишки шалят, – пробормотал он с кривой усмешкой только ради того, чтобы нарушить гнетущую его тишину, царившую в доме. Но вышло только хуже. По комнатам словно пронеслось эхо, и долго еще в его ушах звучал шелестящий отголосок, похожий на злобное змеиное шипение. Алехандро решил впредь молчать, чтобы невзначай не напугать себя самого собственным голосом.

Издали он еще раз оглядел книжные полки. Книг на них оставалось уже мало, и он мог с легкостью прочесть название каждой из них. «Волховника» среди них явно не было. И он решил не испытывать судьбу. Несколько фолиантов находились почти под потолком, и любой из них, слетев вниз, был способен изуродовать или даже убить его. Алехандро не хотел думать над тем, может ли это случиться, исходя из теории вероятности или любой другой. Он знал, что в жизни бывает всякое, а порой даже такое, что и представить было невозможно до того, как это произошло. Недаром говорится, что иногда стреляет даже незаряженное ружье.

Неожиданно Алехандро вспомнил парня с дурным глазом из придорожного кафе. И даже зарычал от ненависти. Вероятнее всего, тому все-таки удалось сглазить его. Отсюда и все неприятности, которые случились с ним в доме. Алехандро мысленно пообещал себе на обратном пути снова заехать в кафе и привести в исполнение свою угрозу. Зло должно быть наказано. Не говоря уже о том, что только так можно было снять сглаз.

Приняв это решение, Алехандро даже повеселел. Он был суеверен. И в том, что ему пока везло, несмотря на сглаз, он увидел несомненное доказательство того, что Перун, которому он служит, выполняя приказы Белозара, взял его под свое незримое покровительство. Находясь под такой зашитой, можно было ничего не бояться, а даже наоборот. И, подойдя к стеллажам, он сильным рывком обрушил их на пол вместе с книгами. Сведя счеты с неведомой силой, угрожавшей ему, Алехандро, прихрамывая, направился в другую комнату, чтобы продолжить поиски «Волховника».

Это была спальня. Но она походила на монашескую келью. Узенькая кровать у окна, шкаф для одежды, несколько стульев, на полу медвежья шкура. Еще несколько шкур висели по стенам, словно заменяя привычные гобелены или картины. В углу стоял массивный старинный сундук с потайным замком. Увидев его, Алехандро сначала обрадовался. Именно в нем мог быть спрятан «Волховник». Но тут же он нахмурился. Крышка сундука была приоткрыта. А внутри ожидаемо оказалось пусто. Если здесь что-то когда-то и лежало, то оно досталось тому, кто побывал в доме раньше. Утешало только то, что сундук не был взломан – его открыли ключом. Это мог сделать сам волхв перед своей смертью. Он мог перепрятать книгу, зная, что сундук будет первым местом, куда ее кинутся искать, придя в дом после его смерти. Возможно, он, как и Белозар, обладал даром предвидения, и знал все заранее. Но тогда жрец Велеса должен был знать и то, что все это напрасно. Если книга в доме, то он, Алехандро, найдет ее, даже если для этого придется разрушить само строение, перебрав его по бревнышку. Подумав так, Алехандро злобно усмехнулся.

Неожиданно за его спиной раздались невнятные звуки, словно кто-то раздраженно засопел. Алехандро резко обернулся и ожидаемо никого не увидел. Но вдруг крышка сундука пришла в движение и со всего размаха прищемила его руку, которую он не успел убрать. Алехандро взвыл от боли. Только чудом его пальцы не отрубило тяжелой крышкой, превратившейся в гильотину. Этому помешала кисть, принявшая на себя основной удар, но она тут же распухла и посинела, к ней было невозможно прикоснуться. Алехандро остался с одной рукой, да и та была занята тем, что придерживала покалеченную. Он снова вспомнил придорожное кафе и все понял. Теперь он уже не сомневался в том, что его беды будут продолжаться, пока он не выколет глазливому парню зрачки.

Но лучше – вырезать сердце из его груди и съесть, чтобы снять с себя сглаз. Это было бы уже наверняка, подумал Алехандро. А все остальное – только полумеры, которые его все равно не спасут.

Алехандро, скрипя зубами от ненависти, без труда убедил себя в том, что продолжать поиски книги в его состоянии – только даром тратить время и силы. Сначала следовало обратиться в травмпункт, где ему подлечили бы руку. Потом он вернется в этот дом. А в промежутке между этим у него появится возможность обезопасить себя на будущее, ликвидировав причину своих бед. Это было бы только разумно. Иначе бедствия будут только нарастать, как снежный ком, и, в конце концов, так или иначе, он погибнет. Умереть самому или убить другого – такого выбора перед ним даже не стояло. Он не сомневался ни мгновения. Участь парня из придорожного кафе была решена.

Алехандро почти выбежал из комнаты, а затем из дома. Когда он оказался на крыльце, дверь с грохотом захлопнулась за его спиной.

– Я еще приду, – злобно сказал он, обращаясь неизвестно к кому. – Рано радуетесь!

Колено болело все сильнее, каждый шаг давался с трудом. Алехандро прошел по двору, вышел за ограду. И замер в нерешительности. От калитки вели две тропинки, но он забыл, по какой из них пришел. Они были одинаковы с виду и, извиваясь, словно змеи, исчезали в сумраке, расходясь в противоположные стороны. Алехандро попытался вспомнить, но вскоре понял, что это ему не удастся. Надо было положиться на авось или ждать рассвета.

Однако его терпения, как обычно, хватило ненадолго. Одна из тропинок показалась ему знакомой, и Алехандро пошел по ней, подумав, что если ошибся, то вернется к калитке и пойдет по другой, на этот раз верной. Если бы не покалеченная рука и ноющее колено, то прогулка была бы пустяковой и даже приятной после душной затхлости заброшенного дома. Только пройдя несколько десятком метров и споткнувшись о камень, лежавший на тропинке, Алехандро вспомнил, что забыл в доме фонарь. Но возвращаться за ним не стал. Луна светила достаточно ярко, чтобы освещать путь вместо фонаря. А он все равно еще вернется в дом, чтобы закончить начатое дело.

«И на этот раз никто мне не помешает», – подумал Алехандро со злобой.

Внезапно ему в голову пришла мысль, что было бы неплохо – после того, как он найдет книгу, – поджечь этот проклятый дом. Пусть сгорит вместе с капищем Велеса и всей чертовщиной, которая в нем творится. Идея понравилась Алехандро, и он даже рассмеялся, предвкушая, как претворит ее в жизнь. Это была прекрасная месть, и, обдумывая ее, он на время забыл и о мучившей его боли, и о Белозаре, который, конечно же, не одобрил бы этого.

Тропинка уводила Алехандро все дальше от усадьбы и заводила в лес, оставаясь все такой же проторенной. А потом она внезапно резко вильнула в сторону, но он, размечтавшись, прошел достаточно далеко, прежде чем заметил это. А когда захотел вернуться, то не смог ее найти. В этом месте луну скрывали верхушки густо растущих деревьев, и тропинка будто затерялась в обступившей его тьме. Алехандро раньше никогда не бродил по лесу, тем более, ночью. Ухоженные городские парки отличались от лесных зарослей настолько же, насколько домашняя кошка – от своего дикого сородича рыси. Он что-то слышал о поросших мхом с северной стороны деревьях, которые могли стать ориентиром для того, кто заблудился, но это едва ли могло помочь ему сейчас. Даже если бы Алехандро определил, где север, а где юг, он все равно не знал, откуда и куда он шел – с севера на юг, или с юга на север. А, может быть, это были восток и запад. Алехандро знал одно – он находился в незнакомом ему лесу, и где-то была тропинка, которую он потерял. А еще он догадался, что это была не та тропинка, по которой он дошел до Усадьбы Волхва. Она вела в лес, а не к оврагу, где он оставил свой автомобиль. И он бы давно заметил это, если бы не размечтался о том, как спалит дом. Эта фантазия сыграла с ним злую шутку. И как все это можно было объяснить, если не тем же сглазом?

Алехандро струсил. Наведенный на него сглаз одолевал его, он чувствовал себя бессильным перед ним. Ему стало жалко себя. Возможно, он бы даже заплакал, если бы вдруг что-то не блеснуло между деревьями. Это мог быть отблеск костра, однако запаха дыма он не ощущал. Тем не менее, Алехандро направился в ту сторону, ведомый внезапно проснувшейся надеждой.

Неожиданно деревья расступились, словно пропуская его, и он вышел к небольшому озеру, затерявшемуся среди леса. На небе снова появилась луна, и в ее бледно-желтоватом свете Алехандро увидел картину, которая потрясла его. Сначала он даже не поверил своим глазам, настолько видение было необычным. На берегу озера, наполовину уходя в воду, лежал огромный валун, а на нем сидела обнаженная девушка с коротко подстриженными волосами зеленоватого оттенка и что-то тихо напевала, глядя на луну. Алехандро невольно прислушался, стараясь разобрать слова, и вот что до него донеслось:


На душе печаль,

Над землей туман.

Ничего не жаль,

Словно дух мой пьян…


Внезапно у него под ногой хрустнула ветка, и девушка, сразу замолчав, обернулась. Она не вскрикнула и не испугалась, увидев незнакомого мужчину, а только звонко рассмеялась, словно ее насмешил его изумленный вид.

– Что, никогда не видели голой женщины? – спросила она чуть глуховатым, но от этого не менее манящим голосом.

Алехандро не нашелся, что ответить. Действительно, такого он не видел никогда в своей жизни. Впрочем, все, что с ним происходило в эту ночь, можно было назвать непривычным. А если быть более точным, то необыкновенным. И к этому еще надо было привыкнуть. Но на это требовалось время. А события происходили так стремительно, что он не успевал даже осмыслить их, не то чтобы свыкнуться. Поэтому он стоял растерянный и молчал.

Девушка нетерпеливо плеснула опущенными в воду ногами.

– Вы так и будете стоять столбом и пялиться на меня? Ну, подойдите хотя бы ближе!

Подчиняясь ее завораживающему голосу, Алехандро подошел к валуну. Она похлопала ладонью по камню рядом с собой и потребовала:

– Садитесь! Я не укушу вас, не бойтесь.

Он присел на валун. Теперь Алехандро мог хорошо рассмотреть девушку. Она была красива. Но от нее веяло каким-то холодом, словно она долго купалась в озере и еще не успела согреться. Даже несмотря на то, что она была голой, Алехандро не чувствовал желания прикоснуться к ней. Она сама взяла его за руку и приложила к своей груди.

– Слышите, как бьется мое сердце? – спросила она, заглядывая ему в глаза. – Вы встревожили его. И теперь должны успокоить. Поцелуйте меня!

Алехандро ощущал под своей рукой ее мягкую грудь, но не слышал, вопреки утверждению девушки, биения сердца. Однако он подчинился ее то ли просьбе, то ли приказу, и поцеловал ее в губы. Губы девушки были влажными и холодными, как и она сама. Словно пытаясь продлить поцелуй, девушка обняла его. Ее руки обвили Алехандро, как лианы, сковали движения. Губы стали жесткими. Внезапно она опрокинулась спиной в озеро, увлекая его за собой. Но, даже оказавшись в воде, она не выпустила Алехандро из объятий, наоборот, обхватила еще и ногами. Он попытался вырваться, но его ноги и руки словно зажали в тисках. Девушка нырнула, и Алехандро ушел в глубину вместе с ней. Он попытался закричать, но в открытый рот хлынула вода, и крик захлебнулся. А затем его грудь пронзила боль, какой он еще не испытывал, легкие наполнились водой, и Алехандро уже не сопротивлялся, когда его повлекли на дно…

Только луна равнодушно взирала на происходящее. Поверхность воды при лунном свете казалась серебристой, и ничто не нарушало покоя озера, даже легкая рябь.

## Глава 9. Ночной разговор в поезде

Вагон покачивало, словно колыбель. Колеса поезда мерно и усыпляюще постукивали на стыках рельсов. Но сон не шел. Олег сидел на нижней полке и смотрел в окно. Ему было как-то неспокойно и даже тревожно. Он понимал, что его жизнь меняется, и что бы ни случилось в будущем, но такой, как прежде, она уже никогда не будет. Он, Олег Витальевич Засекин, тридцати двух лет от роду, школьный учитель истории, не имеющий ни жены, ни детей, словно рождается заново. И видит окружающий его мир совсем другими глазами. Даже небо за окном вагона выглядело иным, чем еще вчера. Накануне его застилали тучи, а сейчас оно было ясным, безоблачным и каким-то бесконечным. При взгляде на него не хотелось думать, что жизнь человеческая всего лишь суета сует, и «нет смысла жить, любить и верить». Однажды Олегу довелось прочитать стихотворение, которое начиналось с этих строк, и оно запомнилось ему, потому что как нельзя более точно соответствовало состоянию его души на тот момент и показалось пророческим. Полностью оно звучало так:


«Нет смысла жить, любить и верить…

Но все ж, рассудку вопреки,

Я в мир распахиваю двери,

Живу, люблю и слепо верю,

Что счастье ждет нас впереди,

И Вечность распахнет объятья,

Все люди будут словно братья,

А мы с тобою – не враги.

О, Господи, благослови!»


Сейчас, глядя в окно вагона, Олег пытался вспомнить, как давно уже он не смотрел в небо? Не затем, чтобы узнать, что его ожидает, когда он выйдет из дома – дождь или снег, а просто так, без всякой практической цели, думая ни о чем и в то же самое время обо всем на свете. И не мог. Возможно, в последний раз это было в детстве. Но это тоже была другая жизнь, забытая, а, быть может, даже и преданная со всеми ее идеалами, мечтами, надеждами…

Олег печально вздохнул. И, как заклинание, вслух повторил:

– О, Господи, благослови!

– И тебя благослови Господь, – вдруг раздалось над его головой, и на верхней полке послышалось сопение и шум, словно кто-то тяжело и неловко повернулся с бока на бок. – Хотя ты и не даешь спать добрым людям по ночам.

– Я не хотел, – повинился Олег. – Простите, батюшка.

– Бог простит, если тебе так уж приспичило посреди ночи получить его благословение, – ответил невидимый собеседник.

– Спите спокойно, батюшка, – попросил Олег. – Я больше вас не потревожу, обещаю.

– Прогнал ты уж мой сон, – грустно произнес красивый могучий баритон, привыкший, по всей видимости, сотрясать стены храма, а теперь вынужденный смирять свою мощь. – Чайку если только попить. Чай-то у тебя имеется? Или идти будить еще и проводницу, подвергая себя опасности анафемы?

– Имеется, батюшка, – улыбнулся Олег, доставая термос из дорожной сумки. – Спускайтесь.

Он чуть было не добавил «с небес на грешную землю», но вовремя прикусил себе язык, подумав, что это могло показаться насмешкой. А обижать батюшку он не хотел. Тот был славный, несмотря на свое ворчание и брюзжание.

– Только телеса прикрою, чтобы не срамиться, – послышалось в ответ. И на полке снова раздался шум, словно там завелась большая мышь.

– Мертвые сраму не имут, – машинально произнес Олег по своей неискоренимой учительской привычке приводить точные цитаты.

Шум над его головой ненадолго стих, а затем послышался изумленный голос:

– Эк, тебя, человече, понесло! С чего бы?

– Да это не я, – смутился Олег. – Это князь киевский Святослав обратился к своим воинам с такими словами перед сражением под городом Доростол. Полностью его фраза звучала так: «Да не посрамим земли Русской, поляжем костьми тут – ибо мёртвые сраму не имут!» Об этом упоминает Нестор Летописец в «Повести временных лет». А произошло это в девятьсот семидесятом году от Рождества Христова.

Батюшка опустил ноги с верхней полки, а затем осторожно спустился и сам. Накануне он садился в поезд в черной рясе с золотым крестом, положенным ему по сану, но затем переоделся в длинную домотканую рубаху и спортивные брюки, став похожим на простого сельского жителя. Теперь его принадлежность к церкви выдавала только борода, густая и окладистая, как у постоянного клиента барбершопа, модной и очень дорогой парикмахерской для мужчин. Борода значительно старила батюшку. Ему едва ли было больше пятидесяти лет, но выглядел он почти стариком.

– Я погляжу, мудр ты не по летам, – с ноткой уважения произнес он.

– Это не мудрость, а образованность, – со вздохом ответил Олег. – Я учитель истории. Много лишних знаний, только и всего. Вот бы обменять знания на ум, было бы неплохо.

– Зовут-то тебя как, многознающий, но малоумный отрок? – спросил батюшка, насмешливо блеснув глазами.

– Будете поминать меня в своих молитвах? – спросил Олег, немного обидевшись. – Но ведь Бог должен знать, о ком речь, и без имени.

– Так я не Бог, – отпарировал батюшка. – Зови меня отцом Климентом. И не богохульствуй… Как, бишь, тебя?

– Олег Витальевич Засекин, – представился Олег официальным тоном. – Прошу любить и жаловать.

– Бог есть любовь, – сказал отец Климент. – Так что любить буду. А вот жаловать – это мы еще посмотрим. – Он пригладил пятерней бороду и благодушно спросил: – Так будем чай пить или только байки травить?

Олег налил ему из термоса в стакан, потом себе. Они пили, отхлебывая чай маленькими глоточками, и смотрели друг на друга. Только во взгляде Олега сквозило недоверие, а в глазах отца Климента – умиротворенность. Батюшка был рад поговорить со случайным попутчиком без всякой цели, чтобы не скучать, у Олега же цель была.

– Так как вы думаете, отец Климент, – спросил он, когда стаканы наполовину опустели, – есть-таки смысл жить, любить и верить?

– А то как же, – охотно ответил тот. – На то человек и создан был по образу и подобию божьему и получил в дар душу бессмертную.

– Это все софистика, – отмахнулся Олег. – Искусство красноречия, зародившееся еще в Древней Греции. А вот как вы сами думаете, не мудрствуя лукаво и не прячась за слова?

– Так и думаю, как говорю, – ответил отец Климент. – Не двоедушничал никогда.

– Так-таки и вправду? – с сомнением произнес Олег. – Хорошо, тогда небольшой тест на правдивость. Какие мысли приходят вам в голову, когда вы смотрите на небо? О чем вы думаете – о Боге или о том, что может пойти дождь и замочить вашу рясу?

Отец Климент не замедлил с ответом.

– Если сие будет позволительно в нашем ученом диспуте, я выскажусь стихами. Они точно выражают мое жизненное кредо, выражаясь светским языком. Или, другими словами, которые мне больше по душе, основу мировоззрения.

Олег кивнул. Но отец Климент и не ждал его позволения. Закрыв глаза, словно заглядывал себе в душу, он произнес:


Я в небе вижу ангелов, не птиц;

И Бога взор сквозь сомкнутые веки

Свинцовых туч; и сполохи зарниц

Как жизнь на миг – и тихий сон навеки.


Они помолчали, глядя во мрак за окном, изредка прорезаемый светом фонарей.

– Завидую вам, – наконец сказал Олег. – А вот мне все видится иначе.

– Сочувствую тебе, человече, – сказал, вздохнув, отец Климент. – Я и сам, пока не пришел к Богу, мучился сомнениями и страдал.

– Получили ответы на все вопросы? – усмехнулся Олег. – Вот уж не поверю!

Отец Климент взглянул на него с укоризной и кратко спросил:

– Почему?

– На то есть причины, – неопределенно ответил Олег. – Вот, например, как быть с язычниками? Ведь они не ведали о существовании вашего Бога, если верить историческим источникам.

– Нашего Бога, – мягко поправил его отец Климент.

– Ну, пусть будет нашего, – не стал спорить Олег. – Они молились своим языческим богам, в существование которых искренне верили. Такая уж у них была тогда жизнь, всецело зависела от природы. Какая жизнь – такие и боги. Но если языческие боги – ересь, то, следовательно, и сами язычники должны быть искоренены из будущей жизни вечной. Так ведь, батюшка?

– Вот и ты, отрок, грешишь софистикой, – снисходительно улыбнулся отец Климент. – Приводишь доказательства, основанные на нарушающих формальную логику доводах. А отсюда и неверные выводы делаешь. Ибо сказано в евангелии от Иоанна: «В доме Отца моего обителей много». Найдется, думаю, и для тех язычников, которые жили до Спасителя.

– А как быть с современными? – настойчиво спросил Олег.

Отец Климент внезапно рассердился.

– Гореть им в геенне огненной, – рявкнул он, ударив кулаком по столу. Жалобно зазвенели ложечки в стаканах, словно маленькие колокола, растревоженные бурей. – Неоязычество – то же самое, что терроризм и другие губительные явления нашего времени. А неоязычники – пособники сатаны, призванные искушать человека, чтобы сбить его с пути истинного. Нет им прощения! И ныне, и присно, и во веки веков!

Олег почувствовал, как в нем разгорается дух противоречия. До этого он и сам думал почти так же, как отец Климент. Но после его слов захотел возразить. Однако не успел. Дверь в купе неожиданно распахнулась и появилась дородная женщина в форме проводницы. У нее было заспанное лицо.

– Что шумим? – спросила она возмущенно, однако не повышая голоса. Было видно, что ей это стоило больших усилий. Ее взгляд остановился на стаканах с остатками чая и выразил понимание. – А, коньячок… Постыдились бы! Вроде приличные люди.

– Храни тебя Господь, дщерь неразумная, – негодующе ответил отец Климент. – Чай мы пьем, не коньяк. И ведем споры богословские. А что пошумели немного, так на то была причина. Сам Господь прогневлялся деяниями нечестивых. Как сказано в евангелии от Матфея, греховен только напрасный гнев. И святые апостолы говорили: «гневаясь не согрешайте». И потому не согрешил я, что гнев мой праведный.

Проводница была явно ошеломлена потоком слов, которые обрушил на нее отец Климент. Она не поняла из них и половины, но переспрашивать не стала.

– Так ведь ночь, батюшка, – сказала она почти извиняющимся тоном. – Спят все пассажиры. Понимать бы надо!

– И то правда, пора и нам на покой, – произнес отец Климент. Его раздражение схлынуло, уступив место обычному снисходительному благодушию. – Вот только чай допью. А то от разговоров в горле пересохло, яко в пустыни, где Спаситель наш провел сорок дней и ночей без пищи и воды и был искушаем от диавола. Верно сказано, что во многом глаголании нет спасения. Иди с Богом, матушка!

Проводница ушла, ничего не сказав и осторожно прикрыв за собой дверь. Отец Климент обратил свой взор на собеседника, но в нем уже не было прежней ярости, вызванной вспышкой гнева против неоязычников.

– Благословенной тебе ночи, человече, – произнес он если и не кротко, то беззлобно. – Спи с Богом в душе и не греши даже в помыслах своих.

– Спасибо, батюшка, на добром слове, – ответил Олег. Он тоже не хотел продолжать их разговор, понимая, что ни к чему хорошему это не приведет. Тема неоязычества явно была болезненной для священника. – И прощайте – на тот случай, если с утра будете спать, когда я сойду с поезда.

Однако утром неожиданно выяснилось, что они выходят на одной станции.

– Подъезжаем к станции Глухомань через полчаса, – сообщила бортпроводница, заглядывая в купе и подозрительно оглядывая его, словно пытаясь отыскать следы разрушения после ночного чаепития. – Стоянка всего две минуты, так что готовьтесь заранее. Не забывайте свои вещи!

И они оба одновременно начали собираться.

– Так вы тоже выходите, отец Климент? – спросил Олег почти радостно. – Может быть, подскажете, как добраться до поселка Кулички?

Услышав это, отец Климент, успевший одеть рясу и крест, с удивлением воззрился на Олега.

– Каким ветром занесло тебя в наши края? – спросил он, не сумев сдержать любопытства. – В Кулички мужчины редко приезжают. Уж не в поселковую ли школу учителем послан, на подмогу Марине Викторовне?

– Дед у меня здесь помер, – не стал скрывать правды Олег. – А я, выражаясь юридическим языком, приехал вступить в права наследования.

Во взгляде отца Климента появилось еще больше заинтересованности.

– Не слыхал я, чтобы в поселке кто-то недавно умер, – сказал он. – Как звали дедушку?

– Святослав Вячеславович Полоцкий, – ответил Олег. – А не слышали, возможно, потому, что он жил не в самих Куличках, а поблизости. В Усадьбе Волхва. Вы сами, батюшка, в поселке наездами или постоянно живете?

– Служу Господу, – с достоинством ответил отец Климент. – Настоятелем церкви святых мучеников Феодора Варяга и сына его Иоанна. – И после небольшой паузы он многозначительно добавил: – Почитаемых Русской Православной Церковью в сонме святых первыми мучениками за святую православную веру в Русской земле.

– Вот как, – неопределенно произнес Олег. Он заметил, что глаза отца Климента снова начали разгораться, как минувшей ночью, когда они заговорили о язычниках. И, желая избежать новой вспышки праведного гнева, никак не прокомментировал его сообщение.

Однако его сдержанность батюшку не остановила.

– В хрониках преподобного Нестора Летописца говорится об этом, – сказал он назидательным тоном. – Случилось это злодеяние в десятом веке от рождества Христова в Киеве. Когда языческие жрецы избрали в кровавую жертву своим богам сына Феодора Варяга, принявшего христианство, старый воин ответил: «Не боги это, а дерево. Нынче есть, а завтра сгниет». И отказался отдать сына своего бесам. За что и были они оба убиты толпой, подстрекаемой жрецами. – Произнеся это, отец Климент с осуждением спросил: – Или не учат этому в школах?

– Увы, – вздохнул Олег. И счел за благо перевести разговор на другую тему. – Так как добраться от станции до поселка, батюшка?

– На автобусе, – неохотно ответил отец Климент. Было видно, что он был бы рад не отвечать на этот вопрос, если бы на то была его воля, и это не противоречило бы христианской морали. – Я покажу, где остановка. Рейс один раз в день. Отправляется через полчаса после прибытия поезда.

Уже когда они вышли из вагона, на перроне, он сказал Олегу, не сумев или не захотев скрыть порицания в голосе:

– А деда твоего я знал. И мой тебе, человече, совет – держись подальше от путей, которыми он шел. А от наследства его богопротивного откажись. Ибо сказано: какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит…

После этого батюшка, пока не подошел старенький дребезжащий автобус, не промолвил ни слова, сколько Олег ни расспрашивал его. Только хмурился, качал головой и, словно воздвигая преграду между ними, часто осенял себя крестным знамением. И в автобусе он сел поодаль от Олега, отвернулся и начал сосредоточенно смотреть в окно. По дрожащим губам и благочестивому виду отца Климента можно было понять, что всю дорогу он читал молитвы.

## Глава 10. Встреча с Мариной

Автобус, устало пыхтя и поднимая за собой облако густой пыли, двигался между вросшими в землю деревянными домами под темными крышами. Это и был поселок со странным названием Кулички.

– Конечная остановка – Центральная площадь, – объявил водитель, мужчина средних лет в матерчатой кепке, на которой был вышит красными нитками вставший на задние лапы медведь. – Когда-то здесь паслись коровы, затем начали собираться местные жители, чтобы сообща решать жизненно важные для поселка вопросы.

Сказал это он тоном экскурсовода исключительно для Олега, в котором признал приезжего.

– Куличковое вече, – произнес тот. И по школьной привычке все разъяснять, добавил: – Народное собрание в древней и средневековой Руси до образования государственной власти. Люди собирались с целью обсуждения общих проблем и вопросов политической, духовной и экономической сферы.

– Точно, – кивнул водитель. – Все так и было. Только в нашем поселке это называлось сходкой. Спорили до хрипоты, иногда доходило даже до драки. Помню, дед мой рассказывал…

Водитель был словоохотлив. Звали его Георгий, и всю дорогу он не закрывал рта, нимало не заботясь о том, слушают ли его пассажиры. Тех было всего двое – Олег да отец Климент, но батюшка все время хмуро молчал, и Олегу волей-неволей приходилось поддерживать разговор одному, из вежливости изредка вставляя реплики, чтобы показать, что он заинтересованно слушает. Но это было не так. На самом деле он обдумывал слова отца Климента, сказанные на перроне, и причины его странного поведения, так разительно изменившегося после того, как они сошли с поезда.

Автобус, натужно взревев, свернул с узкой улочки и выехал на Центральную площадь поселка Кулички. Если та и была когда-то цветущим пастбищем, то за много лет стада коров превратили землю в твердую, как камень, поверхность. Вероятно, точно так же изжили себя и народные сходки. Теперь в центре площади возвышался сложенный из бревен храм с куполообразной маковкой, увенчанной позолоченным крестом. В таких же бревенчатых домиках по окружности располагались поселковая администрация, почта, школа и универсальный магазин. А во все стороны от площади расходились кривые ответвления улиц с хаотично расположенными домами. Все постройки казались заброшенными. Никто не выглядывал в окна, не ходил по улицам. На площади тоже было пусто. Могло показаться, что накануне над поселком пронесся смерч и, подхватив, унес всех жителей с собой. Олег помнил, что современное слово «смерч» произошло от древнерусского «мерк», означающего «мрак». Что-то подобное он испытывал, глядя из окна автобуса на поселок. В душе у него царили сумерки и, пугаясь их, энергично скребли кошки.

– А что же у вас так безлюдно? – спросил Олег. – Говоря по правде, аж жуть берет!

– Такие времена настали, – грустно вздохнул водитель. – Приехали бы вы к нам прошлым летом…

– Георгий! – резко, как удар хлыста, прозвучал предостерегающий голос отца Климента. – Или забыл, что при многоглаголании несть спасения, а сдерживающий уста свои разумен?

Водитель вздрогнул, насупился и до окончания поездки не проронил уже ни слова.

Автобус остановился напротив храма. Раскрылись дверцы. Выходя, отец Климент на прощание молча кивнул Олегу с таким видом, будто сердился на него за что-то. Георгий, наложив одну ладонь на другую и склонив голову, смиренно произнес:

– Благословите, батюшка!

В ответ отец Климент гневно пророкотал:

– Я говорил, тебе, Георгий, чтобы ты снял эту богопротивную кепку? Пока не исполнишь, не будет тебе моего благословения, так и знай!

Он ушел в сторону храма, от негодования забыв приподнять полы рясы и оставляя за собой шлейф пыли. Олег с удивлением взглянул на водителя и спросил:

– Какая муха его укусила?

– Не муха, а медведь, – неохотно ответил тот. Сняв кепку, он пытался ногтем поддеть нитку, которой была вышита эмблема. Но нитка не поддавалась, и Георгий хмурился.

– И чем это ему медведь не угодил? – с улыбкой поинтересовался Олег.

Вместо ответа Георгий раздраженно буркнул:

– Выходить будете или обратно поедете?

– Буду, – кивнул Олег, поняв, что от водителя он ничего не добьется. Всю словоохотливость и приветливость Георгия как ветром сдуло после того, как он получил нагоняй от батюшки. – Не подскажете, как мне отсюда добраться до Усадьбы Волхва? Меня уверяли, что все местные жители знают к ней дорогу. Там жил Святослав Вячеславович Полоцкий.

– Это тот, который языческий колдун? – спросил Георгий. И в его голосе промелькнул почти суеверный страх.

– Я бы сказал, жрец, – поправил его Олег. – Так вы знаете, где это?

– Ничего я не знаю, – ответил Георгий, отводя глаза. – И знать не хочу. У меня и без того проблем хватает из-за моего языка. Того и гляди, батюшка анафеме предаст… – И неожиданно он зло рявкнул: – Выходи из салона!

Едва Олег спрыгнул со ступеньки, как дверцы с металлическим скрежетом захлопнулись, едва не прищемив его дорожную сумку, в которой находилась урна с прахом. И автобус уехал, не став дожидаться пассажиров. Возможно, кому-то в этот день не повезло.

Подумав об этом, Олег сочувственно покрутил головой. Но намного сильнее его беспокоила реакция Георгия на невинный, казалось бы, вопрос. Если все местные жители будут реагировать так же, то едва ли он доберется в обозримом будущем до Усадьбы Волхва, где жил его покойный дед. Помянув недобрым словом нотариуса, который уверял его в обратном, Олег направился к школе, которую заметил из окна автобуса раньше. Он сам был учителем и теперь понадеялся на цеховую солидарность.

– Ворон ворону глаз не выклюет, – привычно утешал он себя по пути. – С пчелой поладишь – медку достанешь, с жуком свяжешься – в навозе окажешься.

Он не был уверен, что последняя пословица подходит к его ситуации, однако не мог вспомнить ничего более подходящего. На ум пришло только «в семье не без урода», но это показалось ему и вовсе несуразным. Во всем сомневаясь, он подошел к дому, на дверях которого висела скромная табличка с лапидарной надписью под стеклом «Начальная школа №1313 п. Кулички». Стекло было покрыто пылью и засижено мухами. Сам домик, казалось, был готов рассыпаться, стоило ветру подуть сильнее. Бревна цеплялись одно за другое словно из последних сил. Олег с некоторой опаской взошел на крыльцо и вошел в дом.

Однако внутри школа выглядела не такой запущенной, как снаружи. Ощущалось присутствие женщины, которая когда-то старалась создать здесь уют. У входа лежал половичок, о который Олег тщательно вытер подошвы башмаков. На стенах висели нарисованные от руки плакаты, призывающие к чистоте и порядку, и глиняные горшочки с засохшими цветами. Ошибиться в том, что это сельская, а не городская, школа, было невозможно. Однако Олегу понравилось то, что он увидел. От убогого, с городской точки зрения, интерьера веяло какой-то неподдельной душевностью, далекой от казенной формальности. Но он не хотел бы здесь работать.

И дело было даже не в школе. Он был житель мегаполиса, с головы до ног, и даже в душе. Жизнь в деревне не привлекала его. В Куличках было слишком пыльно, много мух и мало людей. Олегу уже было скучно и тоскливо, а он не провел в поселке и получаса. Три предстоящих дня казались ему вечностью, которую он опасался не пережить, не потеряв здравого ума и оптимизма. Он рассчитывал уже этим вечером развеять прах своего деда над озером с диковинным названием, которое никак не задерживалось в его памяти, и на следующее утро навсегда покинуть этот забытый богом поселок. Но для этого ему надо было, как минимум, добраться до Усадьбы Волхва, а это оказалось не так просто, как он думал. Прибыв в Кулички, пока что он не увидел никого, кроме отца Климента и Георгия, да и те шарахались от него, как от чумного. Ему, как древнегреческому философу Диогену, для начала нужно было найти человека. И желательно такого, который мог бы послужить ему поводырем, как для Данте в его «Божественной комедии» – Вергилий. Сравнение поселка Кулички с адом было, пожалуй, слишком преувеличенным, но в эту минуту Олег думал иначе. Он был готов отдать несколько лет своей жизни, чтобы вычеркнуть ближайшие сутки из этой самой жизни.

Вестибюля в этой крошечной, словно игрушечной, школе не было, сразу за дверью начинался коридор, по обе стороны которого располагались двери с табличками, нарисованными, как и плакаты на стенах, от руки. Олег огляделся вокруг, но никого не увидел. Тогда он прислушался. И ему показалось, что из-за двери с надписью «Учительская» доносятся какие-то звуки. Он, тихо ступая, подошел к двери и замер, будто опасаясь кого-то спугнуть. Звуки стали более явственными. Теперь уже можно было разобрать, как женский голос грустно напевал:


На душе печаль,

Над землей туман.

Ничего не жаль,

Словно дух мой пьян…


Олег осторожно приоткрыл дверь и заглянул внутрь.

В комнате у подоконника, спиной к нему, на стуле сидела молодая женщина и тихо напевала, глядя в окно, в которое была видна все та же площадь с храмом в центре. Лица женщины нельзя было рассмотреть, но по ее безвольно опущенным плечам и голосу можно было догадаться, что она страдает или, по меньшей мере, печалится. Олегу невольно вспомнилась княгиня Ефросинья Ярославна, тоскующая по своему мужу. Он почувствовал себя неловко, будто ненароком подсмотрел чужую тайну, которую ему никто не доверял, а, быть может, даже хотели скрыть ото всех. Он решительно и громко постучал костяшками пальцев о дверь, привлекая к себе внимание. Женщина обернулась с легким вскриком. Олег увидел смущенное личико, обрамленное каре черных, коротко подстриженных волос, которое показалось ему необыкновенно красивым, а почему, он и сам бы не мог объяснить. Но таким было первое впечатление, а именно оно остается в памяти как самое верное и устойчивое.

– Я не хотел вас напугать, – сказал он почти виновато.

– Вы бы не напугали меня, если бы постучали чуть раньше, чем открыли дверь, – сказала женщина с укоризной. – И уж тем более не застали врасплох.

Ее голос был так же красив, как и лицо. По крайней мере, так показалось Олегу. Впервые он смотрел на женщину не критически, а изначально восхищаясь ею, и в этом ослеплении не замечая ее недостатков. Даже если бы Олегу и обратили на них внимание, он посчитал бы их за достоинства. У женщины оказались не совсем правильные черты лица, немного длинноватый нос с легкой горбинкой, не симметричные губы – нижняя больше, чем верхняя, и по всем общепризнанным канонам красоты она не могла бы претендовать на звание писаной красавицы. Но ведь кто-то считает Мону Лизу кисти Леонардо да Винчи самой красивой женщиной в мире. Так же и Олег счел незнакомку идеальным образчиком женской красоты, в сравнении с которой померкла бы сама Елена Прекрасная, ставшая причиной раздора троянцев и древних греков. Он не мог отвести глаз от ее рассерженного лица и молчал, забыв, ради чего пришел. Ей было лет двадцать пять или чуть меньше. Когда она поднялась со стула, то стала заметна ее фигура вполне сформировавшейся женщины, в которой не было и намека на рафинированную утонченность, но, тем не менее, она была соблазнительной – пышная и тонкая именно в тех местах, где должно быть, чтобы вызывать восхищение у мужчин. И даже у Олега, который до этой минуты имел репутацию женоненавистника, им справедливо заслуженную.

Видимо, у него был такой очарованный вид, что женщина, невольно почувствовав себя польщенной, улыбнулась.

– Если бы вы извинились, то я простила бы вас, – сказала она.

Намек был настолько прозрачен, что Олег не понял его.

– Вы никогда меня не простите, я знаю, – грустно сказал он. – Но попробуйте хотя бы понять. Я захожу в школу, никого нет, слышу какие-то звуки, иду на них, открываю дверь, не зная, что я увижу за ней – и…

– И на этом достаточно, – потребовала женщина. – Что вы увидели – забудьте, по крайней мере, держите в тайне от всех. Это была минутная слабость, не рассчитанная на чье-то внимание. Иногда человеку бывает грустно и одиноко настолько, что он готов выть, как волк на луну. С вами так никогда не бывало?

– Я тоже человек, и ничто человеческое мне не чуждо, – выспренно ответил Олег, желая произвести впечатление на свою собеседницу.

– Насколько мне помнится, в комедии древнеримского писателя Теренция так отвечает один из соседей, когда другой упрекает его за сплетни и вмешательство в чужие дела, – не скрывая насмешки, сказала она. – Надеюсь, вы тоже осуждаете его, как и я?

Олег был потрясен. И не смог этого скрыть.

– Впервые в своей жизни я встречаю женщину, которая утерла мне нос, показав более основательное, чем у меня, знание исторической литературы, – произнес он с восхищением. – А ведь я по образованию – историк.

– Если это вас утешит, то я – учитель литературы, – сказала она. – И сразила вас не историческим фактом, а литературным. Так что не впадайте в отчаяние и пессимизм. Кулички – не то место, где может выжить отчаявшийся человек.

Она замолчала с таким видом, будто проговорилась и сказала то, что хотела скрыть. И поспешила сменить тему.

– И, кстати, что вас-то сюда занесло? – спросила она. – Я видела в окно, что вы приехали в одном автобусе с отцом Климентом. Сначала я даже подумала, что батюшка привез долгожданного нового звонаря для храма. Потому что другие мужчины к нам не приезжают. Только женщины, и то ненадолго. Впрочем, некоторые остаются. Вот как я, например. Но это исключительный случай, только подтверждающий правило.

Она улыбнулась, показывая, что шутит. Но улыбка получилась грустной. Вероятно, почувствовав это, внезапно она почти гневно произнесла:

– Я все говорю и говорю, чтобы скрыть свое смущение, а вы молчите и молчите, как истукан, повергая меня в еще большее смущение. Вы что, хотите, чтобы я сгорела со стыда?

– Нет – честно ответил Олег.

– Тогда рассказывайте, – потребовала женщина. – И начните со своего имени.

– Олег Витальевич Засекин, – представился он. – Работаю учителем истории в школе, ваш коллега. Тридцати двух лет от роду. Холост. Детей не имею. Что еще вы хотите обо мне знать?

– Для первого знакомства достаточно.

– А теперь ваша очередь.

– Меня зовут Марина. И я тоже учитель, как уже говорила, но только более широкого профиля, чем вы. Учитель начальной школы – это и швец, и жнец, и на дуде игрец. А зачастую по совместительству еще и мама. Так что у меня много детей, и это несмотря на то, что замужем я ни разу не была и даже не предвидится. Вас это не смущает?

– Только радует, – ответил Олег.

И это было правдой.

## Глава 11. Знакомство с Тимофеем

Неожиданно раздался приглушенный звук колокола. На лицо Марины, только что оживленно-светлое, словно набросили тень. И оно как будто сразу постарело.

– Вечевой колокол? – улыбнулся Олег, вспомнив рассказ водителя автобуса.

– Это в храме, звонят к службе, – сказала она каким-то безжизненным голосом. – Простите, но мне надо идти.

– Это так обязательно в Куличках? – удивился Олег. Ему показалось странным, что молодая женщина настолько набожна. Она не производила впечатления религиозной фанатички. – Отец Климент будет недоволен, не увидев вас, и откажет вам в своем благословении?

Марина взглянула на него с невысказанным укором, и Олег смутился.

– Простите, я не хотел вас обидеть, – сказал он. И неожиданно для самого себя спросил: – Я могу пойти с вами?

– Не надо, – возразила она. – Ведь вы же не за этим сюда пришли. А, кстати, зачем? Вы так и не сказали.

Олег сокрушенно покачал головой.

– Увидев вас, я забыл обо всем на свете, – признался он. – Я хотел узнать, как добраться до Усадьбы Волхва. На улице было не у кого спросить, поселок будто вымер, и я наудачу зашел в школу.

Лицо Марины выразило неподдельное изумление.

– Зачем вам это?

– Что это? – переспросил он, не поняв вопроса.

– Усадьба Волхва, – пояснила она.

Но он по-прежнему ее не понимал.

– А что в этом такого удивительного?

Но снова раздался звук колокола, напоминая, и Марина не стала ничего объяснять.

– Пойдемте со мной, я покажу улицу, по которой вы выйдете на дорогу, ведущую к Усадьбе Волхва. К сожалению, не смогу вас проводить. Впрочем, даже если бы и могла…

Но она снова не договорила. А Олег не стал расспрашивать. Он уже стал уставать от той таинственности и недоговоренности, которая сопровождала каждое упоминание Усадьбы Волхва в разговоре с местными жителями. В конце концов, подумал он, не все ли равно. Ему надо только развеять прах деда над озером, а потом он сможет вернуться в город и забыть обо всем. И пусть обитатели этого богом забытого поселка носятся со своими тайнами, как курица с яйцом. Ему-то что за дело?

Они вышли из школы. На улице Марина накинула на голову темный платок и словно постарела еще на несколько лет. Зато теперь она ничем не выделялась в толпе. Безлюдная прежде площадь кишела народом. И это были не только старики и старухи, как сначала показалось Олегу. Мелькало немало молодых лиц. Встречались и дети, которых вели за руку или даже несли на руках. Проходя мимо, люди здоровались с Мариной и бросали неодобрительные взгляды на Олега.

– А чужих здесь не любят, – с удивлением заметил он. – Почему?

– Это обманчивое впечатление, – сказала Марина. – В поселке живут очень доброжелательные люди, поверьте.

Но в ее голосе Олег не расслышал уверенности, способной переубедить его.

– Только не говорите никому, что вас интересует Усадьба Волхва.

Произнеся это, Марина взглянула на него почти с мольбой.

– Это еще почему? – уже по-настоящему возмутился Олег. – Чем она вам всем не угодила?