Светлана Щелкунова
Зачем ангелам тапочки

© Щелкунова С., 2022

© Камалидинова К., 2022

© Хижа Т., 2022

© «Геликон Плюс», 2022

Сказки для взрослых

Бутафор

– Здрас-с-сьте! Вы Небушкин? Матвей? Я звонил вчера, помните…

– Проходите быстрее, – Матвей нетерпеливо дернул мнущегося на пороге визитера за руку, и тот кубарем влетел в слабо освещенную глотку коридора, – ноги только вытирайте! Роза Арчибальдовна сегодня дежурят! Вот тапочки. Позвольте вашу куртку, – хозяин ловко закинул дубленку на рогатую вешалку и потащил смущенного гостя мимо черно-клеенчатой двери, тщетно пытаясь прикрыть его неширокой грудью. Но окаянная дверь зловеще скрипнула и женщина-гренадер с кавалергардскими усами громогласно рявкнула в дверном проеме: «Значит, так! Вытирайте свои лужи сами! Я к вам в уборщицы не нанималась. Шастают туда-сюда. А у меня, между прочим, два высших образования и один выходной!»

Пробормотав нечто вроде «Неизвольтебеспокоитьсявсебудетвлучшемвиде!», Матвей втолкнул перепуганного гостя к себе и, нашарив коробку спичек, принялся по очереди зажигать одну за другой свечи в массивном подсвечнике.

– Не легче ли лампочку, – боязливо предложил гость.

– Нет, нет! Как можно-с!

Постепенно светлея, комната наполнялась предметами, которые язык не поворачивался назвать хламом. То были пестрые маски с черными глазницами, изящные рапиры, старинные телефоны и платья, удивленные куклы, весомые комоды и шкафы в буковых завитушках, футбольные ворота с покачивающимся вместо сетки гамаком. Осмотрев странное убранство, гость готов был бежать прочь от безумного хозяина, но тот силой усадил визитера в плюшевое кресло со словами: «Вам не говорили, я работаю бутафором в театре?!» Все встало на свои места. Гость, успокоившись, поглядывал на свое благообразное отображение в дружелюбном зеркале напротив. Хозяин включил электрочайник и, плюхнувшись на диван, предложил: «Расскажите о себе. У вас есть рекомендации? Нет? Ну и чудно! А то в последнее время приходят некоторые… А я честно предупреждаю: дело не в связях и даже не во мне. Я не пойму в чем! Просто одному могу помочь, а другому – увольте!»

Как-то сами собой на столике выстроились рядком чайник, чашки, блюдца, аппетитное варенье в тонкостенной вазочке, несколько печений и конфет – в плетеной тарелке. Хозяин и гость смотрели друг на друга. Гость утверждал, что он поэт, называя довольно известное имя, жаловался, что устал, что приходится много работать. Он ведь еще в редакции служит, еще муж и еще отец троих детей. А вдохновение – вещь пугливая. Залетит на минутку в форточку, а тут надо к главному на ковер, или за младшеньким в садик, или за обоями в магазин. Вдохновение раз – и обратно. Догони попробуй! Это раньше он был невесом и прыгуч, его стихи, воздушные, как и он сам, буквально вылетали из-под пера. А теперь…

Матвей слушал, внимательно вглядываясь в говорящего, не перебивая, не спрашивая. Постепенно из невзрачного неприметного человечка он превращался в близкого друга для рассказчика. Куда только подевались сутулость и затравленность.

Поэт заметил, какие необычные у собеседника глаза: серо-голубые с карими брызгами и прозрачной печалью, такие пишут у ангелов на иконах.

Когда гость закончил, хозяин, отставив чашку, слез с дивана, обошел вокруг кресла и замер, прислушиваясь к чему-то, поднеся указательный палец к губам «тс-с» и закрыв глаза. Так он стоял долго, минут пять, не шелохнувшись. Поэту вновь стало неуютно и страшно. Но Матвей встрепенулся по-птичьи и, открыв сияющие очи, заулыбался, как ребенок: «Я помогу вам! Мне разрешили. Вставайте!» Схватив сантиметр, он принялся вдохновенно порхать вокруг визитера (теперь уже клиента), измеряя его шею и спину. «Разведите руки, – шептал он, записывая на бумажке. – Ага! Главное, не ошибиться, ничуть не короче рук! Ни-ни! Посидите, я сейчас». Небушкин зарылся в чертежи, сваленные грудой на диване.

– Мне, м-м-м, сказали, что вы это, бесплатно? Я не ошибаюсь?

– Ну конечно! – изумился сквозь бумаги Матвей. – Конечно.

– У меня есть кое-какие сбережения, и я бы мог…

– Ни в коем случае! Даже и не думайте! Вы все испортите!

Клиент наконец расслабился в кресле, как в шезлонге на пляже, и его окатило теплой волной воспоминаний. Под уютную болтовню Небушкин чертил что-то, изредка бросая на поэта радостные невидящие взгляды. Поэт опять заерзал в кресле:

– А у вас много, э-э-э, заказов?

– Не очень. Сейчас зима. Весной бывает столько, что не успеваю. Приходится на работе больничный брать. Всем, знаете, хочется весной. А чем, спрашивается, зима плоха?! Город белехонек, воздух – что твой хрусталь! И такая тишина, аж в ушах – колокольцы, – Матвей, улыбаясь, запрокинул голову.

– Да! Завидую… – задумался поэт. – Вы вот в любое время можете, как только пожелаете.

Небушкин ссутулился и стал похож на преждевременно состарившегося подростка:

– Нам, мне то есть нельзя!

– Как! Вы разве сами не летаете?

– Моя задача – крылья мастерить.

– А они не подведут? Они у вас, часом, не бутафорские?

– Не извольте беспокоиться! Обязательно полетите. Еще потом за новыми прибежите, если эти потяжелеют. Вот, кстати, ваши, – и Матвей сунул под нос поэту готовый чертеж, на котором изображена была немыслимая конусообразная конструкция.

– Это мои?! Они ни на что не похожи!

– Они ваши! Каждому – свои крылья. Ваш каркас – из дерева. Бывают еще металлические, пластиковые, пробка… Покроем их резаной бумагой, можно добавить немного голубиных перьев. Люди требуют, чтобы непременно были перья. Как будто они ангелы или птицы! Вот недавно одному художнику смастерили из оберток от «Сникерсов» и «Баунти».

– И летал? – не поверил гость.

– А как же! И по сей день летывает. Да из чего угодно можно: из цветов, болтов, гипса, покрышек…

– Разве это может летать? Тяжелое!

– Самолеты вон летают, а они из чего?

– Но там мотор!

Матвей хмыкнул:

– А здесь душа человеческая! Где мотору с ней тягаться!

Он приблизился, доверительно положив руку на плечо поэту, и прошептал:

– Есть, правда, непременное условие. Вы готовы стать другим? Отбросить обиды и прочую чепуху? Готовы полюбить всех и каждого: капризную жену, ноющих детей, соседскую собаку, прыщавого соседа, старушек в очередях – решительно и бесповоротно? Полет может переменить всю жизнь вашу. Вы этого хотите?

– Да.

– Значит, полетите! Я в вас верю.

– Но как? Почему?

Матвей улыбнулся:

– Потому что очень скоро, может, завтра, я найду невидимое перышко из крыла ангела. Оно лежит где-то потерянное на улице или лестничной площадке. Если прикрепить его в центр конструкции, ваши крылья оживут!

– Матвей! Да что вы там, оглохли, что ли? Два звонка! Опять к вам! – соседкин вопль прервал их приятную беседу.

– Ах да! Пора! Прошло уже два часа! Я позвоню, – Небушкин засуетился, вытаскивая поэта из кресла.

– Как! Разве вы торопитесь?! – разочаровался тот. Он бы мог сидеть здесь до вечера в мягком кресле, пить чай и наблюдать, как мастерят крылья. Но хозяин бесцеремонно выпроводил гостя в коридор, нахлобучив ему шапку на лысеющую голову и бережно, как разомлевшего младенца, завернув поэта в дубленку. В дверях выгоняемый столкнулся с уставшей красивой женщиной.

Ее темные волосы были чуть припудрены сверкающим снегом.

– Я, кажется, рано, – вздохнула она.

– Нет, нет, – возразил Матвей, – вовремя, а вот ВАМ, – это он поэту, – пора. До свидания и не обижайтесь, – попросил он, захлопывая дверь.

Через пять минут Небушкин с трепетом показывал гостье чудесные крылья.

Женщина улыбалась одними уголками губ, скрестив на груди тонкие руки. Она решила полететь прямо сейчас. На этот случай у Матвея был припасен дубликат чердачного ключа. Прикрепляя крылья, Небушкин невольно обнял ее за талию и смутился. Сколько людей улетало с этой крыши! Седеющие музыканты, голодные художники, поэты – в погоне за вдохновением, влюбленные доктора наук. Всех не припомнишь. Реже случались журналисты, учителя, даже заведующие магазинами. И совсем не было военных. Разве что один участковый. Его вызвала бдительная соседка года два назад. В те времена Матвей практиковал полеты из собственного окна, для удобства. Обнаружив, что визитеры пропадали бесследно за Матвеевой дверью, Роза Арчибальдовна забеспокоилась и сообщила куда следует. Растерявшийся сержант долго мял фуражку, осторожно задавая вопросы. Лицо участкового показалось Матвею симпатичным, и он признался во всем. Милиционер робко попросил крылья для себя, и ему не отказали. Так что теперь над стрелкой Васильевского острова изредка по ночам пролетает человек в форме МВД.

Приподнявшись на цыпочках у края крыши, она зачем-то вытянула перед собой руки. Рукава пальто распахнулись, обнажив тонкие запястья и полупрозрачные пальцы. Матвей испугался, на мгновение усомнившись в своей работе. Но женщина, оттолкнувшись от ржавой кромки, сделала решительный шаг вперед, словно бросилась в чьи-то объятия. Легко развернувшись в воздухе, будто вальсируя, проплыла над крышами соседних домов. «У нее дар. Летает, словно с рождения умеет,» – порадовался Матвей. Женщина парила. Снежинки преданно вились возле ее ног.

Счастливицы! Если бы и он мог полюбить и вот так вот кружить у милых ног, замирая от восторга. Когда-то он был влюблен в дивную актрису. В седьмом явлении «Грозы» она так искренне хотела улететь, что, еле дождавшись окончания премьеры, Небушкин предложил актрисе настоящие крылья и свою скромную жизнь в придачу. Смывая Катерину с лица, та рассмеялась и выгнала Матвея из гримерки вместе с ненужными крыльями и предложенной жизнью…

– Расскажите, как там? Что вы чувствуете, – кричал Матвей, отгоняя воспоминания.

– Так легко. И ни капельки не страшно! И еще щекотно вот здесь, у горла.

– Да, да, – радостно закивал Матвей. Он ждал лишь подтверждения слышанного уже много раз. В распахнутой тужурке, шароварах и тапочках стоял он на крыше, похожий на доблестного оруженосца. Женщина осторожно спустилась и поцеловала Небушкина в смущенную макушку.

– Никогда не переживала ничего подобного! И никогда не забуду. Вы, наверное, ангел!

– Ошибаетесь. Я всего лишь…

Но она, закрыв теплой ладонью его рот, посмотрела долго и странно в серо-голубые глаза с брызгами. Потом провела рукой по щеке его, гладкой, как у ребенка. Уходя, попросила спрятать на время блестящие крылья.

В комнате задумчиво пахло томительно-нежными духами. Матвей, ссутулившись, качался в гамаке, мечтая о невозможном. Два резких звонка в дверь заставили его вскочить. Удивленно пожимая плечами (кто бы это мог быть?), помчался открывать.

– Я к вам. Она была у вас сегодня. Мне донесли. Где живете? Какая ваша дверь? – не вытирая ног, серьезный мужчина в шляпе и дорогом пальто, схватив Небушкина за шиворот, уверенно понес его по коридору. Бесцеремонно толкнув красную от гнева Розу Арчибальдовну, дотащил жертву до комнаты. Плотно закрыв дверь, уселся на диван и закурил:

– Давно встречаетесь?

С ревнивыми мужьями Матвею уже приходилось сталкиваться. Дело обычно заканчивалось бутафорскими слезами и реальной бутылкой, которую приговаривал сам ревнивец, поскольку Небушкин ссылался на язву. Выслушав путаные объяснения, Серьезный усмехнулся:

– Я что, похож на идиота?

Матвей робко предположил, что не слишком.

– Дура набитая! Что она в тебе нашла?

– Вы ошибаетесь. Мы едва знакомы! Ей просто захотелось полетать. Так бывает. А я лишь делаю крылья.

– Что за чушь?! Какие еще крылья!

– Вот эти! – Матвей схватил с верстака оставленные женщиной крылья и прижал к груди. Тут Серьезный ни с того ни с сего достал пистолет. В театре Небушкину часто приходилось иметь дело с оружием, но этот пистолет не был похож на бутафорский.

– Вот что! Одевай Давай напяливай их на себя!

– Зачем же? – а сам уже покорно закреплял крылья. – Вы мне не поможете здесь и здесь?

– Все? Готов, ихтиандр долбаный?! А теперь, – мужик поднажал, и окно с грохотом отворилось, впустив стайку испуганных снежинок, – теперь лети, козел! А то сам знаешь, что будет.

– Постойте! Вы не понимаете! Мне ее крылья не подходят. Мне нужны свои.

– Ну ты тупой! Лети, тебе говорят!

Небушкин стоял на подоконнике, в глубине души надеясь на чудо. Перекрестившись, приготовился он к прыжку. Серьезный, желая ускорить процесс, ударил Матвея по спине. Что-то хрустнуло, крылья, оторвавшись, со звоном упали на пол, рассыпавшись на тысячи осколков. Они были из стекла. Сколько трудов пропало! Жалко! Жалко и себя, как когда-то в детстве жалко было стрекозу, у которой соседский мальчишка оторвал слюдяные крылышки. Страшным нелепым зверьком ползла она по рукаву.

Не удержав равновесия, Матвей полетел вниз. Спина выпрямилась. Расправляющиеся крылья сделали три глубоких взмаха, и Матвей, поменяв направление, поднялся вверх. Оказывается, он умел летать, просто забыл за давностию лет, как это делается! В распахнутом окне увидел он физиономию ревнивца, а в соседнем – зареванную Розу Арчибальдовну. Помахав обоим на прощанье и сделав круг, Матвей устремился выше. И вот уже дома, как детские кубики, потерялись в густом тумане. Золотая швейная игла Петропавловки, сверкнув сквозь облака, кольнула его в самое сердце. Унося с собой эту пронзительную сладкую боль навсегда, Небушкин продолжил полет. Упала в туман тапочка с правой ноги. Огорченный на мгновение потерей, Матвей рассмеялся и скинул ей вслед другую. Зачем ангелам тапочки?..

Смертушка

Смерть не есть зло, но худая смерть зло есть.

Иоанн Златоуст

Звали ее ласково – Смертушка и не боялись. А чего такую бояться?! Руки нежные, глаза грустные. Сама росточка невысокого, станом гибкая, худющая, а вот ведь – сильная. Бывало, солдатик от пули на землю грудью падет, она ему подможет, перевернет его на спину, лицом в небеса светлые. Он ей:

– Смертушка моя, невестушка, ты, что ли, пришла? Дай водицы испить!

– Я, касатик, я, родной! – поднесет ему в ковшике жестяном воды из ручья.

Пьет солдатик, и хорошо ему, радостно. Она его по голове погладит, всю боль снимет да в глаза поцелует. Он и отходит легко, будто ветерок пробежал.

Не то что сестрица ее, карга старая. Капюшон надвинет на образину безглазую, безносую. За спиной – коса острющая. Идет, костьми гремит, ухмыляется. Тут уж любой за жизнь цепляется. Страшно помирать. Что там впереди – никому не ведомо!

А Смерть торопит, ни минутки ждать не согласна. Не даст с женой проститься. Схватит ручищами за горло и давай душить.

Смертушка с сестрой не спорила. Да и что спорить. Она же – младшенькая. Смерть одна ее растила-воспитывала, без отца-матери, сколько раз, вон, за волосья таскала, да сама же потом и жалела. Зато выросла сестрица умницей, а уж косам ее любая невеста позавидует! Смертушка и сама в невесты рядиться горазда. Платье наденет, фату белую, цветами голову уберет. Явится к старому генералу или к юнцу-гимназисту.

– Ты кто такая? – генерал спрашивает.

– Я – невеста твоя, Смертушка.

– Ах ты! Сколько раз тебя в бою-сражении искал, а теперь и думать забыл! Ну да ладно! Пора мне и честь знать. Дай-ка я на тебя полюбуюсь.

Она фату подымет, подойдет к старику, поклонится. Чего ж не поклониться – спина не переломится!

– Эх, красавица! – крякнет генерал. – А стопку поднесешь?

– Поднесу.

Вот уж и стопка выпита:

– Ну, здравствуй, невестушка! – и нет генерала.

Другое дело – с гимназистом. Ему, бедняге, помирать жутко. Вот Смертушка посидит с ним, подушки поправит, лампадку у икон затеплит погасшую. Все не так страшно! Он ее за рукав тянет, шепчет:

– Ты меня поцелуешь?

– Поцелую, миленький! Ты не бойся. Тебя, поди, в раю бабушка ждет. Помнишь бабушку-то?

Сотрет ему Смертушка пот с лица платком белым и поцелует в самые губы, как жениха желанного.

«И чего ты с ними нянчишься, – пеняет ей сестра Смерть, – все одно – помирают да на тот свет попадают. Только время зря терять. Одному – воды, другому – поцелуй. Эх ты, неразумная! – сама-то знай косу точит, искры летят. – Дай-ка мне табачку!» Смертушка услужить готова, принесет сестре табачку. Та трубку набьет, а Смертушка уж огоньку приготовила. Затянется Смерть, задымит, да как закашляет. Табачок у нее – крепче нет на всем белом свете.

А Смертушка тем временем игрушки шьет-вышивает. Тут бусинка, там бусинка. Вот и глаза! Из ниток косицу сплетет. «Готова куколка!» – радуется.

– Чему, непутеха, радуешься? Опять свое тряпье разложила. Для кого стараешься?

Это она для деток малых старается. Детки часто помирают. Жалко их, да ничего не поделаешь. Вот и удумала игрушки из лоскутков мастерить. Придет, куда ей велено. В доме вой стоит. Мать мечется, бьется. Врачи руками разводят. Дите ревмя ревет. Смертушка подойдет к кроватке, к колыбельке и запоет тихонечко, что твой ручей зажурчит:

Ой, люленьки-люли!
Гули, мои гули!
Прилетайте на кровать,
Мово Ванечку качать.
Там за лесом, за горой,
За калиновой рекой,
Есть дубовый теремок,
На ем новенький замок.
Кто замочек отопрет
Да Ванюшу заберет
В золотые небеса,
Во зеленые леса?
Там все пташки летают,
Херувимскую поют,
Херувимскую поют,
Мово Ванечку зовут…

Никто ее, кроме младенчика, не видит, не слышит. А она уж воркует: «Ну-ка, кто это у нас надрывается, плачет? Не плачь, маленький! Скоро все пройдет. Смотри-ка, что у меня тут для тебя есть!» И протянет Смертушка кому куклу, кому мишку, кому зайку. Зайка занятный! Ушками веселыми машет. Носик – пуговкой. Засмеется дитя, ручки к ней протянет и уснет. Смертушка легкую душу примет и светлым ангелам передаст. Они давно дожидаются. Сколько дитю мучиться!

Никакой работой Смертушка не гнушается. Рубаху чистую поможет надеть. Да и кому еще помочь, коли дом пустой и помирает в нем одна вдовица? Деток нет, разлетелись детки кто куда. Ей помирать, а в избе не мыто, не топлено. Смертушка пожалеет вдовицу, печь затопит. Осень-то нынче холодная! Полы помоет, чтобы дух чище. Вдова видит плохо, глаза все выплакала.

– Степановна, ты что ли?

– Я, я, – отвечает Смертушка, – сейчас тебе подмогну, переодену. Вот только грязь тут приберу.

– Письмо от сына прочтешь?

– Прочту!

Возьмет пустой лист, вроде читает. Сама читать не обучена, да придумает, чтоб поскладнее: «Так, мол, и так… Здравствуй, мама! Хотели приехать к Преображению. Дела не пускают. Но жди, к Богородичному Рождеству непременно будем. Целуем. Сын и внуки».

– Да ты вроде не Степановна? – щурится вдова.

– А тебе не все ли равно? – спросит Смертушка.

– А и правда, все равно! Спасибо, что зашла, письмо вот прочитала.

Смертушка ей постель перестелет, волосы расчешет:

– Вот ты у нас красавица!

– Куда там красавица! Знаешь, какая я в девках ходила?

– Кто ж не знает! Все про тебя баяли, – подыграет Смертушка, – ты ведь и певунья была?

– Ох, была!

– А что, если нам с тобой песню заиграть…

И затянут обе: «Ночка темна-а-ая! Да ночь осенняя-а-а!»

Вдова оттает, отогреется. Глядит с улыбкой:

– Вот ты какая, Смертушка моя! И вовсе не страшная!

– Догадалась, что ли?

– Уж догадалась, – и в лицо Смертушке глядит.

Но не всякий, кто в лицо ей глянет, сразу умрет. Дурачок Андрейка-покойник не раз Смертушку видел, даже спорил с ней. Бывало, днем Андрейка по окрестным деревням Христа ради побирается, бормочет бессвязное, а вечером на кладбище убегает, люди думают – спать, а он всю ночь за покойников молится, лишь под утро на какой-нибудь могилке приткнется. И как не замерзнет?!

«Ты зачем Макариху забрала, детей осиротила? – грозит Андрейка Смертушке из-за креста кулаком. – Как они без матери? Не жалко? Меня забери-и-и…» – летят в Смертушку комья грязи. Но та – успокаивать мастерица. Цветок чудный найдет, занятное начнет рассказывать. Андрейка притихнет, заслушается.

– Еще придешь? – спрашивает.

– Приду.

– Смотри, не обмани! – обижается дурачок.

Дружили они недолго, пока не зарезал его по глупости пьяный купец. После Смертушка сокрушалась: и как она Андрейку своего не уберегла, что сестрица Смерть его раньше подкосила? Даже плакала о дурачке.

А Смерть ухмыляется себе. У той слез отродясь не было, и откуда им взяться, коли глаз нет. Безглазая, а зрячая. Иной человечек себе жизни намеряет аж на сто годов, да чтоб еще в свое удовольствие. Смерть забавляется: «Ну-ну, жируй! Гуляй покамест, человечище!» Да в один распрекрасный день – хвать его за сердце: «Так сколько ты, чудак-человек, жить собрался?!» Дыхнет ему в лицо ледяным холодом, шепнет на ухо слово тайное, тот от ужаса и околеет. Что шепнет – неведомо, но пугать сестрица Смерть горазда. Никто ей в этом не ровня!

Заболела вредная старуха. Всех вкруг себя собрала, ругает да отчитывает, ворчит да плюется. И подушку ей дали каменную, и лекарство – горькое, и перину – чужую. То ей душно, то холодно. То собачку любимую требует, то сына. «Что, – кричит, – не терпится! Хочешь хозяином всему стать? Фигушки! Ничего не получишь. Где мой адвокат? Я, может, завещание хочу пересмотреть!» Сидит паучиха в подушках, таращится, лицо черное. Все только и ждут: «Когда же ты преставишься, ведьма?»

Смерть тут как тут. Больная хрипит: «Нет! Сгинь, уйди от меня! Не хочу! Прочь!»

Смерть как захохочет и ну душу из нее трясти. Старуха криком исходит, за подушки когтями цепляется, гнилая кровь у нее горлом идет. Даже чертям страшно, которые старуху под кроватями караулят!

Нынче-то люди и вовсе помирать разучились, порядок забыли. Живут – торопятся, а пробьет их час, так и Смертушке в глаза посмотреть некогда. Все больше старшая сестра к ним с косой поспевает. Да и какая там коса! У нее теперь, поди, и посерьезней что есть. А Смертушка на лавочке сидит, игрушки мастерит, ждет, прислушивается, кто ее ласково по имени позовет-покличет.

Почтенное семейство

Тупиков состоял из квадратиков. Квадратики были разноцветными; если поворачивать их и располагать соответственно цвету, то из Тупикова получался кубик Рубика. Но сам Тупиков предпочитал походить на квадратообразную постукивающую массу и передвигался дробью. Иногда отдельные составляющие выпадали из него, осыпались на асфальт на радость пробегавшим мимо детям. Дети подбирали квадратики и делали из них маленькие кубики, а из кубиков мастерили башенки, замки и города. Тупиков не сердился. Он вздыхал, сетовал на линьку и отращивал новые квадратики, которые получались почти как старые, только цветом поярче.

Жена Тупикова состояла сплошь из блестящих шариков. То есть какие-то части тела являли собой отдельные крупные шары, а какие-то состояли из множества мелких, при ходьбе они шуршали друг о друга. Когда жена Тупикова передвигалась в пространстве, получалось очень красиво. Она плыла, шурша шариками. Шуршание было похоже на музыку или тихую песню. Мужчины, завидев издали жену Тупикова, замолкали, чтобы получше расслышать эту музыку, чтобы разобрать слова у этой песни. От нахлынувших чувств они буквально прирастали к земле и теряли способность двигаться, провожая жену Тупикова мечтательными взглядами. А если рядом дробью передвигался ее супруг, то посылали ему вслед взгляды завистливые. Взгляды стукались о квадратообразную спину и со свистом съезжали на пол. И получалась такая цвето-звуковая картинка. Жена Тупикова – блестящая и шуршит, он – такой весь пестренький и постукивает дробью. А сзади, за спиной у него, вечно что-то свистит.

Дети Тупиковых состояли из множества крохотных конусов и пирамидок. Они были похожи на ежиков или глубоководную бомбу. И все время взрывались то ревом, то беспричинным хохотом. Во всем виноват переходный возраст. Детей у Тупиковых было двое, мальчик и девочка. Два таких глубоководных тинейджера. Когда семейство выходными шествовало на улицу, получалось так: жена Тупикова – блестящая и шуршит тихую песню. Сам Тупиков – пестрый, квадратообразный, постукивает и с вечным свистом за спиной, и два бомбообразных ежика, взрывающихся то вместе, то попеременно.

Все смотрели на них и завидовали и даже немножко с испугом уважали.

Старушки на скамеечке во дворе при появлении четы Тупиковых широко улыбались вставными челюстями и походили на голливудских неваляшек. Потом, когда семейство удалялось, из неваляшек старушки превращались в змей. Змеи перешикивались, обзывая Тупикова картиной Малевича, а его жену – секс-бомбой. Но это была неправда, потому что на бомбу больше походили дети Тупиковых, только не на секс-, а на обычную, глубоководную. Еще старушки созывали из самих себя консилиум и пытались определить, не беременна ли жена Тупикова, а если беременна, то какие в этот раз получатся детки: квадратные, круглые или пирамидковые. Спорили долго, шипели, норовя укусить друг друга. И в конце концов все-таки кусали, а поскольку челюсти у них были вставные, то старушки оставляли эти челюсти друг в друге. Старушки были старенькие и слабенькие, и сил вытащить челюсти из соседок по скамейке у них не было. Вечером они спешили домой, вполне удовлетворенные, шамкая беззубыми ртами:

– Ну пока, Шеменовна!

– Шпокойной ночи, Лякшандровна!

Спешили, чтобы успеть на любимый сериал – то ли «Богатые тоже скачут», то ли «Следствие ведет лаборант».

Надо ли говорить, что жена Тупикова любила своего супруга нежно и преданно. И даже не смотрела в сторону иных мужчин. Он же звал жену лапусей, носил на руках и собственноручно выносил ведро с мусором. «Ты такая хрупкая! Такая хрупкая! – приговаривал он, – Боюсь, тебя просквозит у помойки!»

Это была идеальная пара во всех отношениях.

Раз как-то супруги спускались по лестнице. Тупиков всегда поддерживал жену под локоток, а тут – надо ж случиться! – на лестнице оказался кот по кличке Муркин. Тупиков обожал котов. Он отвлекся на минуту, чтобы погладить кота, и в эту самую минуту жена его, поскользнувшись на брошенной кем-то банановой кожуре, оступилась и полетела вниз по ступенькам. «Дз-з-зинь! Ж-ж-ж-ж. З-з-з-з-зум!» Шарики, из которых она состояла, посыпались с оглушительным звоном в разные стороны. Застывшие с открытыми ртами Тупиков и Муркин наблюдали потрясающей красоты зрелище. Блестящие шары, шарики и шарипусики скакали, катились по ступенькам, ныряли в лестничные проемы, шуршали, звенели, стучали. Муркин потерся о ногу Тупикова и, с присущей котам бесцеремонностью подцепив лапкой один из шариков, принялся гонять его. Тупиков наконец пришел в себя и бросился за мешками и сумками, чтобы собрать любимую. Он вынимал шарики изо всех щелей, из-под отвратительных батарей и пыльных ковриков. Хорошо еще, что освещение было вполне приличным и жильцы дома не шастали туда-сюда с глупыми вопросами.

Не прошло и двух часов, как Тупиков собрал все шарики или, как ему показалось, все.

Чумазый и пыльный, заперся он в ванной, где вымыл и тщательно высушил каждый шарик.

Скоро ванную стали осаждать бомбообразные тинейджеры. Выдав каждому по двести рублей на развлечения, Тупиков выдворил отпрысков из дома и приступил к сборке.

Собирать любимую было легко. Тупиков знал и любил каждый шарик супруги, даже самый потаенный. Собирая изящные пальчики и пухлые губы, он плакал от умиления, приговаривая: «Какая ты у меня хрупкая!» – вздыхал, повторяя по памяти изгиб ее бедра или округлость колена.

К вечеру жена Тупикова была готова. Ваятель заметил с огорчением, что не хватает трех шариков, трех крохотных, незаметных постороннему глазу шариков! Один из области левой щеки, второй – заменявший собой сосок и третий – с пятки. «Ничего, – бормотал Тупиков, – никто и не заметит. Щека… Да вроде как ямочка получилась. Так даже еще симпатичней стало. Сосок. М-м-м. Ну, это не страшно. Я ее и так любить буду. А с пяткой? Да что пятка – ерунда, останется небольшая вмятина. Главное, что с ней ничего не случилось, Она здесь».

Словно бы в подтверждение его слов супруга сладко потянулась. Шарики привычно зашуршали.

– Я что, вздремнула? – удивилась жена Тупикова, обнаружив себя на кровати. – Что это со мной? – Она подбежала к зеркалу.

– Все хорошо, родная! Просто ты упала и потеряла сознание.

– Я?! Сознание?! – вдруг засмеялась супруга непривычным серебристым смехом. Тупиков поморщился, а она с удовольствием вертелась перед зеркалом, поправляя прическу.

– Немножко. Но теперь все в порядке. Однако впредь будь осторожна!

– Впредь! – фыркнула жена. – Какое забавное слово! – и, улыбнувшись, повернулась к Тупикову, но тут же скривила личико, – Ой! У меня в пятке что-то колется и щекочется! Просто стоять невозможно! И она снова завертелась у зеркала, чуть пританцовывая.

Определенно, эта ямочка на щеке была ей к лицу!

Вернувшиеся дети перемен не заметили, да и сам Тупиков уже было успокоился и решил про себя, что все сделал правильно и все обошлось.

Вечером жена Тупикова, придя с работы, кинулась к зеркалу и, прихорашиваясь, спросила то ли у супруга, то ли у прелестного глиняного котика на трюмо:

– И чего они во мне находят? Вы, говорят, особенная. Вы – муза и валькирия! Кстати, пупсик, что такое валькирия?

Тупиков нервно заерзал на диване, а жена продолжила:

– Ах, эта ямочка вам так к лицу! Вы с ней – царица. Вы Саломея! А кто такая Саломея?

– Это вроде из Библии.

– Фу! Какой ты скучный! Сегодня пойду к Асеньке. Вы тут без меня ужинайте. И не дуйся так, я – на полчасика!

В первый раз со дня основания семейство Тупиковых ужинало без мадам Тупиковой. Сонно и неразборчиво бормотал что-то телевизор. Тупиков греб ложкой в остывшем супе, пытаясь поймать уплывающую звездочку морковки. Звездочка не давалась и ускользала. Даже глубоководные тинейджеры были непривычно тихими и задумчивыми.

– Па, а мама где? – поинтересовалась дочь.

– У бабушки, – ответил за Тупикова сын.

– Ты че! Бабушка в Самаре. Мама что, в Самаре?

– Нет, – Тупиков наконец поймал морковину и, подцепив ложкой, отнес в мусорное ведро. – Пакость какая! Мама не в Самаре. И вообще вам спать пора!

– Не хочу спать! – взорвалась дочь. – И почему суп на ужин?! Не хочу суп!

Но Тупиков был непреклонен.

Супруга явилась под утро, всхлипывающая, зареванная она включила свет и бросилась в объятия мужа.

– Ну-ну! Что случилось? Где ты была? Ну хватит, хватит!

Тупиков долго гладил ее и жалел, повторяя бесчисленное «что случилось». Вид у жены был как у обиженной маленькой девочки.

– Он посмеялся надо мной! Он сказал, что у меня нет соска! Представляешь, этот негодяй смеялся надо мной!

– Кто? – икнул взволнованно Тупиков.

– Да этот, с первого этажа! Глазьев, что ли…

– А как?.. А откуда?.. Как ты могла! – возмущенный Тупиков никак не мог сформулировать вопрос. Но жена уже вскочила и, подбежав к зеркалу, затараторила:

– Я заскочила к нему на минутку. Он давно звал меня. Ну попили мы с ним чаю. А чего такого? И вообще, что за нападки? Что за недоверие, пупсик? О, какие мещанские предрассудки! Всего лишь чашечка чаю! Ну он, конечно, после чая стал ко мне приставать и все такое… Но я была непреклонна. «Я замужняя женщина!» – сказала я ему, а он…

Тупиков схватился за голову. Дальнейшее помнил расплывчато. Кажется, он упал в обморок, а может, просто упал на диван, накрыв голову подушкой, чтобы не слышать откровенного рассказа жены, в котором наглость граничила с детской наивностью.

Дальнейшее стало кошмаром, страшным сном, в который никак не мог поверить Тупиков. К величайшей радости змеиных старушек, мадам Тупикова завела себе сразу двух любовников, причем из собственного же подъезда. Первым стал военный, молоденький красавчик по фамилии Глазьев с первого этажа. Вторым – старый, обрюзгший, толстый ювелир Карл Эмильевич Эдисон с четвертого. Первый мучил ее, издевался, как хотел, выгонял и даже бил, но она неизменно возвращалась к нему, как побитая хозяином собака, поскуливая и выпрашивая прощения. Второй – баловал без меры, дарил колечки, браслетки и кулончики, уговаривая бросить Тупикова и переехать к нему, на четвертый. Дома она бывала теперь крайне редко, и за эти нечастые посещения Тупиков с ужасом обнаружил, что жена его с каждым днем все больше и больше начинает походить на обычную женщину. Она перестала шуршать и блестеть при ходьбе, уплотнилась, обрела нежные кожные покровы и упругие формы. Как обычная женщина жена Тупикова была очень даже красивой, но в ней все же чего-то не хватало: то ли тихого шуршания, то ли плавности. Она стала непривычно стремительной и резкой и все время вертелась перед зеркалом. На детей и мужа глядела теперь тоже только через зеркало.

Как-то ночью, сидя на полупустом супружеском ложе, Тупиков предавался воспоминаниям. Он представлял себе жену такой, какою она была совсем недавно – необыкновенной, кроткой, ласковой, – и сравнивал мысленно ее с кокетливой, истеричной красоткой с ямочкой на щеке. «Ямочка ей к лицу!» – подумал Тупиков, и тут его осенило. Он нашел фонарик и выскочил на лестницу, как был, прямо в пижаме. Включив повсюду свет, он принялся ползать на четвереньках, снова и снова заглядывая во все щели. И как это он его пропустил! Один из потерянных шариков закатился в дыру между подоконником третьего этажа и стеной. Шарик никак не хотел выковыриваться. Тупиков сбегал за ножиком. Подцепив шарик, Тупиков подул на него, вытер пыль и грязь рукавом и опустил в карман пижамных штанов. «Раз!» – сказал он.

С удвоенной энергией принялся Тупиков за дальнейшие поиски, заглядывая под каждый коврик. У дверей Глазьева он задержался и затих. А потом решительно позвонил. Сонный Глазьев в семейных трусах и фуражке, зевая, открыл дверь. Увидев Тупикова, отпрянул и побледнел.

– Тебе чего?

Только тут Тупиков вспомнил, что в руках у него нож.

– Я… Вы не думайте! Я сейчас… Мне бы посмотреть только. Подвиньтесь, пожалуйста, – попросил он тихо, но тот моментально подвинулся, пропустив Тупикова в коридор. Тупиков принялся ползать по полу, умудряясь в одной руке держать при этом нож. Схватив ботинок, перевернул… Так и есть! В рифленой подошве блеснул пропавший шарик. «Два!» И ушел, не сказав изумленному Глазьеву ни слова.

Конечно же, Тупиков сразу бросился на четвертый этаж и принялся звонить и стучать. Он был уверен, что жена находится именно там, но ему не открывали.

– Откройте! Откройте немедленно! Я знаю, что ты там. Вели ему отворить. Мы горим. Пожар!

Ювелир, кряхтя, застучал засовами, загремел замками. Оттолкнув полуголую жену и ее толстого любовника в шелковой пижаме, Тупиков ворвался в коридор, включил свет.

– У него нож! – завизжала жена.

– Успокойтесь, ради бога! Я понимаю ваши чувства. Но давайте поговорим как мужчина с мужчиной!

– Потом, – сухо сказал Тупиков и деловито стал осматривать всю обувь. Он тряс коврик, осмотрел обувной шкафчик. Ничего!

– Может, «скорую» вызвать? – шепотом спросил ювелир у жены Тупикова.

– Но должен же он где-то быть! – в исступлении Тупиков ударил кулаком по вешалке.

– Вы что-то ищете? – поинтересовался ювелир уже больше сочувственно, чем испуганно.

– Да…

– Дорогой! Пойдем домой. Я тебе валерьяночки налью…

Тупиков, разозлившись, ударил еще раз. Попадали шляпы и шапки. И тут… Или ему послышалось?!

– Ну-ка, тихо! – рявкнул он. Жена с любовником затаили дыхание. В наступившей тишине раздалось робкое шуршание. Крохотный шарик катился по коридору. «Вот ты где! – обрадовался Тупиков и схватил шарик. – Три!» Бережно погладил его и пожурил: «И как ты мог оказаться в шляпе! Надо же! Как ты туда забрался?» Каким образом шарик мог оказаться в шляпе ювелира, можно только гадать, но Тупиков сразу отправился домой, ничего не объяснив жене. Жена Тупикова разумно решила остатки ночи провести дома. Что-то она вообще в последнее время плохо себя чувствовала. Глазьев достал ее своими солдафонскими шутками, а ювелир казался гадким стариканом.

Когда она уснула, Тупиков какое-то время смотрел на нее – спящую, чужую, незнакомую. И боялся. А вдруг она уже так изменилась, что никакие шарики не помогут, не вернут ему прежнюю возлюбленную. Или вдруг они не прилепятся, или…

Впрочем, другого выхода не было. Осторожно приложил шарик к щеке. Раз. Щека с готовностью приняла его, и ямочка тут же исчезла. Как и не бывало! Осторожно перевернув спящую на спину, Тупиков раскрыл у нее на груди рубашку. Он так нервничал, что даже вспотел. Два! Розовая, почти детская нежная пятка торчала из-под одеяла. Она словно уже тянулась к шарику. «Три!» – сказал Тупиков и приставил последний шарик. Дело сделано.

Первые два дня жена Тупикова чувствовала себя не очень. Пришлось даже вызвать доктора. Зато она постепенно возвращалась в свое обычное шарикообразное состояние. Тупиков поил ее бульоном и морсом. На третий день любимая встала.

– Как ты себя чувствуешь? – осторожно спросил он.

– Хорошо! Очень хорошо! Только вот щека чешется. Наверное, аллергия. Надо будет с доктором посоветоваться. А ты как? – жена поглядела на Тупикова влюбленными глазами.

С тех пор все пошло по-старому. Тупиков, правда, подозревал, что скорее всего перепутал шарики местами. Потому что щека у жены периодически чесалась, а пятка стала вдруг такой чувствительной, что любое прикосновение вызывало бурю страсти. Но это уже, собственно, их дело, интимное. Ничего менять Тупиков не пожелал – а вдруг сделает хуже? К супруге относился с еще большим трепетом, суетился вокруг нее, словно бы она была сделана из богемского хрусталя.

– Осторожно, милая! Тут так темно и опасно, – бормотал он на лестнице, поддерживая ее по обыкновению под локоток. – Ах! Не торопись так. Здесь очень крутые ступеньки!

К котам и кошкам Тупиков совсем охладел. Завидев котяру, он теперь плевался: «Извини, дорогая! Котов развелось! Несут всякую заразу! А у нас – дети!»

Дворник

Я знаю дворника в доме напротив

он вырвал свои крылья

для уличной метлы…

Халина Посвятовская

Дворник с забавной фамилией Бетховен денно и нощно радел за чистоту вверенного ему двора, часами мел сам двор и прилежащий к нему кусок мощеной набережной. А дали б волю, давно вымел бы всю грязь с ближайшего участка Невы и обязательно оттер бы засаленные пятна мазута на ее спине. Во дворе просто нельзя было окурка бросить в свое удовольствие. Только бросишь, а уже, откуда ни возьмись, колесит Бетховен на своих кривых ногах, как на моноцикле. Колесит, ругается, подхватывает окурок еще тепленький, дымящийся – и в урну, а сам сурово смотрит на нарушителя чистоты, да так, что нарушителю становится не по себе и он буквально сгорает от стыда. Тогда Бетховен аккуратно сметает пепел в совок и прикапывает в клумбу. Из клумбы вырастают по ночам дивной красоты цветы, а уж из них впоследствии выпархивают бывшие испепеленные нарушители. В цветках они чудным образом перевоспитываются, перестают мусорить, курить, пить и даже становятся частыми посетителями музеев и выставок нашего замечательного города.

Дворник Бетховен был глуховат сразу на оба уха и поэтому не обижался, когда мальчишки обзывали его Моцартом и Бахом. Но он не на шутку сердился, если они ломали перевоспитательные цветы на его клумбе, играя в футбол. Уж тогда Бетховен гнался за футболистами с куцей метлой, нарочно пытаясь схватить самого слабого, и страшно ругался. Мальчишки в отместку всячески досаждали дворнику: стреляли по нему из рогатки, пи鲢сали в подворотне, писа鲢ли на стенах дома плохие слова, раскидывали обертки от шоколадок, фантики от конфет и приплюснутые банки из-под пива. Еще они поджигали мусорные баки, и разъяренный Бетховен тушил огонь, таская ведра с водой из раскрытых окон первого этажа, и набирал в рот побольше воды, чтобы выплевывать.

Мальчишки ненавидели Бетховена за злобный нрав и еще за то, что однажды дворник забрал у них футбольный мяч. Возмущенные, с недовольными родителями, явились они в квартиру дворника за конфискованным. Бетховен вынес мяч, в котором футболисты с трудом узнали свой. Из футбольно-двухцветного он превратился в яркое цветастое нечто. Опознание произошло только благодаря ранее выцарапанному «Димон – лох!». Мальчишки мяч забрали и решили все-таки сыграть, но разве можно играть в футбол мячиком, который вдруг зависает в метре от ворот, прямо в воздухе, а потом плывет обратно, разбрасывая за собой крохотные радуги и пуская маленькие дождики.

Оскорбленные футболисты плюнули дружно на только что убранный двор, купили новый мяч и объявили дворнику войну! Слова на стенах день ото дня становились все обиднее, мусор горел все сильнее, а для того чтобы разбрасывать банки и фантики, пришлось опустошать помойки соседних дворов. Дворник тушил мусор, закрашивал слова, собирал без устали фантики и багровел.

Как-то ближе к вечеру, когда Бетховен смотрел любимый сериал, воюющиезлодеи задумали уничтожить клумбу. Пока они стояли и решали, с какой стороны ее лучше уничтожать, дворника перед телевизором стали терзать неясные предчувствия. Он испытал некоторое беспокойство в области левого нагрудного кармана и кинулся к окошку. И, надо сказать, как раз вовремя: футболисты уже занесли над клумбой ноги в лиловых синяках, царапинах, полосатых бутсах и драных носках. С диким криком Бетховен выскочил во двор и успел схватить за ухо одного из обидчиков.

От ярости Бетховен побагровел, потом посинел, а потом и вовсе покрылся мелким зеленым горошком. И ухо противника тоже побагровело, посинело и покрылось. Вид свирепого дворника был страшен. Вампиры, упыри и прочие чудовища на фоне Бетховена просто проигрывали и казались детскими забавными рисуночками. Одна бетховенская борода чего стоила! Она росла из дворника буйно и неаккуратно, топорщилась в разные стороны даже из ушей и ноздрей. Дай ей волю, она, наверное, полезла бы из-под мышек, выросла бы прямо на груди или на спине. А если к бороде добавить багровый в зеленую горошинку нос и сверкающие злобой глаза?! Мальчишки в ужасе следили за происходящим из-за мусорных баков и прикидывали, что же сейчас сделает Бетховен с Димкой Пузыниным по прозвищу Пузо, – испепелит взглядом или отнесет в ближайшее отделение полиции? Дворник тоже на минуту задумался о способе наказания преступника, и вдруг что-то белое, чудное мелькнуло у него перед глазами, вместо запаха помойки повяло ароматом свежескошенных лугов и морским бризом. Какие-нибудь семь секунд держал Бетховен за ухо злодея и нарушителя. И за эти семь секунд Димка Пузынин по прозвищу Пузо вдруг показался ему цветком. Рыжие лохматые волосы напомнили дворнику его любимые ноготки, глаза – васильки, а тонкая шея больше смахивала на стебелек, чем была собственно шеей. Бережно поставил Бетховен мальчишку на клумбу. Тот, воспользовавшись паузой, сбежал, а трепетный дворник, охая, пополз по любимой клумбе, разглядывая, какой урон нанесло ей нападение.

С того самого дня дворник закончил войну в одностороннем порядке. Мальчишки поджигали помойку, но Бетховен запас для тушения бак с водой и провел шланг. Мальчишки раскидывали мусор – Бетховен терпеливо и молча собирал его. Они приклеивали жвачку к скамейке – дворник собирал жвачку и складывал ее в коробку. Не успевали воюющие написать очередное слово, как дворник, посвистывая, закрашивал его свежей краской. Бетховен дежурил день и ночь рядом с клумбой, охраняя цветы. Он ловил возле нее мяч и ловко посылал обратно мальчишкам. И все это без единого слова.

Скоро футболистам надоело воевать, а может, просто у них закончилась краска, чтобы писать слова, и мусор, чтобы раскидывать. Может, у них заболели зубы от шоколадок или от жвачки. К тому же из Бетховена получился неплохой вратарь. Сначала, правда, дело осложнялось его глухотой. Но на помощь пришел оригинальный язык жестов, не похожий на язык глухонемых. Теперь игра шла подальше от клумбы. Огорчало одно – дворник еще и молчал. Они даже подумали, что ко всему прочему бедняга Бетховен онемел. Но один случай развеял их опасения.

Жарким летним полднем мальчишки стали невольными свидетелями ссоры дворника с управдомом. Дворник как раз закончил свою знаменитую скульптуру из собранной жвачки. Это потом уже жильцы дома будут вести долгие споры, на что похожа скульптура: на футбольный мяч или на голову Димки Пузынина из второго подъезда. А тогда скульптура только появилась в чистом аккуратном дворе.

– Слышь, Киреев, выдай новую метлу. Блин. Мать твою…

– Я ведь вам в прошлом квартале две новые метлы выдал и грабли!

– Так, е-мое! Похерилась эта метла! Бля! Не видишь, что ли?! Три прута остались. Чем я, по-твоему, мести буду?!

– А это уже ваши проблемы, товарищ Бетховен! Раз положено по две метлы на два квартала – значит, положено! У жилконторы ресурсов нету на приобретение нового инвентаря!

– Да выдай! Не жмотись, гад! Мне подметать надо. Видишь, как загажено!

– Я тебе русским языком объясняю: нету денег! Научись пользоваться экономно, тогда и будет хватать на подольше! А то машешь метлой почем зря весь день! Сказал, не дам – значит, не дам! – гордо закончил управдом и оставил страдающего дворника посреди двора.

«Экономно! Бля! Смотри, доэкономишься, все грязью зарастем! Сам бы попробовал одну метлу на квартал!»

Бетховен поворчал еще немножко, потом, изловчившись, вырвал у себя из-за спины одно крыло и уселся на скамейку, чтобы привязать его проволокой к метле. До мальчишек, притихших по привычке за мусорными баками, доносились только обрывки его ворчания: «Скажешь тоже… Одна – в квартал! А еще управдом. Какой же ты управдом, блин! Грязью скоро все тут…»

Одиночество

раздели со мною моего одиночества насущный хлеб собою заполни пустоту отсутствующих стен…

Халина Посвятовская

У каждого человека есть свое одиночество. У Милы Травушкиной Одиночество было абсолютно диким. Оно устраивало засаду в самых неожиданных местах, выскакивало внезапно, пытаясь задушить Милу. По ночам протяжно выло из туалета. А когда Мила, проворочавшись по три часа на слишком большой кровати, все же засыпала, оно вспрыгивало ей на грудь и потихоньку скрежетало когтями по сердцу, отчего Миле снились грустные сны; она просыпалась в слезах, кусала подушку и поскуливала, свернувшись калачиком.

Однажды Мила испекла себе на день рождения пирог и хотела его съесть, потаскав себя для порядка за уши. Одиночество высунуло морду из-за кухонных дверей, уставившись на блюдо с пирогом. И тут Миле пришла в голову одна идея. Она отломила кусок пирога и протянула Одиночеству, но то лишь шарахнулось в темноту, испуганно булькая и ворча. Мила от идеи не отказалась, положила кусочек отломленного пирога поближе к двери, а сама отошла вглубь кухни. Одиночество с шумом втянуло носом пироговый запах, злобно булькнуло, медленно выползло из-за двери, дотянулось до пирога и, схватив добычу, моментально растворилось в ночи, сердито поцокивая когтями.

Мила решила не торопиться и не форсировать события. С тех пор она оставляла то кусочек пирога, то томик любимых стихов возле двери, потом под диваном, а после уже и на столе. Одиночество недоверчиво принимало и лакомства, и стихи, каждый раз убегая. Однажды, схватив со стола то ли кусок изысканного штруделя, то ли потертый ароматный томик Бодлера, споткнувшись, Одиночество как бы случайно упало в кресло, да так и осталось сидеть. Мила попыталась было завязать беседу, но без результата. Одиночество глядело исподлобья, напряженно помаргивая левым глазом. Доев штрудель или заложив под мышку книгу, на полусогнутых оно ретировалось к двери, но, уходя, оглянулось и посмотрело на Милу многообещающе.

С тех пор Одиночество, приняв подношение, сиживало в кресле – сначала на самом краешке, а потом уже преспокойно разваливалось в нем, болтая мохнатой то ли ногой, то ли лапой.

Заговорило оно не сразу. С месяц молчало, потом стало отвечать на Милины вопросы односложными фразами тихим, бесцветным голосом. Со временем фразы становились более витиеватыми, а голос – более насыщенным и цветастым.

Да и сама Мила тоже менялась. Раньше Аркадий Петрович никак не мог выгнать ее после рабочего дня домой. Он, как и всякий уважающий себя начальник, уходил с работы последним, распрощавшись со служащими («Идите, идите, а я тут еще за всех потружусь!») и отпустив уставшим голосом секретаршу. Травушкина мешала начальнику выглядеть уставшим и радеющим. Они давно играли в скучную игру «кто кого пересидит». Теперь Мила убегала вместе со всеми подчиненными, лицо ее сияло, из чего коллеги сделали вывод: «Наконец-то наша тихоня кого-то завела себе! Ну слава богу! Смотрите, как торопится к своему!» Мила действительно очень торопилась домой, где ее ждало ее же собственное, уже почти прирученное Одиночество.

Она купила для Одиночества мягкие тапочки, чтобы то не цокало в коридоре, пекла пироги и всегда держала на кухонной полочке конфеты в яркой коробочке из-под нюрнбергских пряников. Часами сидели они за столом, прихлебывая чай из полупрозрачных хрупких блюдец. Мила пересказывала Одиночеству последние новости или читала стихи. Причем из конфет Одиночество отдавало предпочтение «Мишкам на севере», а из поэтов – Пастернаку и Бодлеру.

Вскоре Одиночество приручилось и не выскакивало из-за углов внезапно, а всегда предупреждало хозяйку тихим посвистыванием. По-настоящему победным стал тот день, когда оно дало подстричь себе когти. Мила не без трепета взяла доверчиво протянутую лапу и аккуратно обрезала ногти маникюрными ножницами. Теперь если Одиночество и вскакивало по ночам к Миле на кровать, то грудь не царапало, а лишь деликатно тыкалось в руку спящей влажным сопящим носом.

Прирученное Одиночество выглядело по-домашнему, особенно в тапочках. Счастливая Мила ухаживала за ним, выгуливала белыми ночами в парке, раз в неделю мыла в ванной специальным шампунем, а после терпеливо и долго расчесывало шерсть. Иногда они вместе пели в раскрытое окно, их нестройный дуэт пугал сидящих внизу на лавочке алкашей или тинейджеров. Первые давали другу другу слово никогда больше не пить, а вторые впоследствии становились уравновешенными и сентиментальными.

«Хорошая все-таки идея пришла мне в голову! – думала Мила, сидя рядышком с Одиночеством напротив окна. – Замечательная идея!» Когда-то давно у Милы была подруга и собаки, целых две, а еще до этого жили родственники. Родственники поумирали, а потом поумирали и собаки. А подруга вышла замуж. Вот так Мила осталась одна. Она хотела даже завести себе кошку или рыбок, на худой конец – хомячка или даже, наоборот, покончить жизнь самоубийством. Хорошо, что она этого не сделала. Потому что рыбы и кошки имеют обыкновение умирать, так же как собаки, родственники или, на худой конец, хомячки. Подруги имеют обыкновение выходить замуж, а Милино Одиночество всегда при ней и никогда не выйдет замуж, потому что среднего рода, и умрет только вместе с Милой или не умрет, а потащится вслед за гробом вместе с соседями, но это будет еще очень не скоро.

А пока Мила счастлива. Потому что прирученное Одиночество – не то что дикое, оно как друг, и даже больше. Потому что друг может быть занят, может и вообще запросто уйти, хлопнув дверью, оставив в ванной зубную щетку, а в шкафу – три клетчатые рубашки и четыре пары носков. Одиночество никогда не бывает занято, у него нет ни работы, ни клетчатых рубашек, ни других дел, кроме как быть рядом с Милой. Оно не хлопает дверью, а тихонечко плавает по коридору в мягких тапочках или сидит с Милой на диване, напевает что-то, булькает, глядит в окно, как в большой телевизор.

Окно гораздо лучше телевизора. Через решетки от воров в нем можно увидеть настоящее небо и всамделишные звезды, что мерцают не по-киношному. А белые тюлевые занавески по бокам танцуют так же грациозно, как тюлени в цирке.

Идиот

Идиот Сережа мог бы родиться, к примеру, Эйнштейном или даже Есениным, но почему-то не захотел и родился идиотом. Хотя он и был гением, только наоборот. Ведь гениальность Пушкина или Ньютона – тот же идиотизм, только в другую сторону. Идиотизм и гениальность – две крайности, которые бывают в опасной близости друг с другом.

Так вот, идиот Сережа в детстве не ходил в школу. Он мечтал стать космонавтом, а вместо учительницы его учила мама. Сережин папа сбежал, когда выяснилось, что Сережа – идиот, сбежал от стыда или от ответственности. Так что воспитывала идиота мама. Она была уверена, что когда-нибудь Сережа совершит что-нибудь гениальное: сделает выдающееся открытие или напишет потрясающую картину. Тогда соседи, врачи, и особенно Сережин папа будут кусать друг другу локти, говоря: «Ах! Как это мы могли так ошибиться! С чего мы взяли, что он – идиот? Он же гений! Несомненный гений!» Сережин папа обязательно прочитает в газете о гениальности брошенного сына и, залившись слезами позднего раскаяния, приползет к ним на коленях на третий этаж, а она еще очень даже подумает, впустить ли его в коридор, ведь на улице грязь, а полы вымыты.

Но вот прошло уже тридцать лет со дня рождения Сережи, а его отец так и не приползал, потому что Сережа оставался для окружающих идиотом и открытий не совершал. Зато умел смеяться своим идиотским смехом – он был смешливым. Его могла рассмешить обыкновенная кошка или коробка из-под молока. Еще Сережа перестал хотеть быть космонавтом и теперь хотел быть «крутым бизнесменом». Это потому что мальчишки во дворе за тридцать лет поменялись вместе с мечтами. Сам Сережа оставался таким же, продолжал хохотать, пуская слюни, как и много лет назад, вот только стал подумывать о бизнесе.

Целыми днями с диким гиканьем идиот гонял с мальчишками мяч. Мама приводила его домой, чтобы переобуть, потому что ноги у Сережи всегда были мокрые. Как раз во время этих самых передышек идиот и мечтал о том, как откроет свой маленький бизнес, у них с мамой появится «много бабок, и все телки в округе будут его». Бизнес представлялся Сереже чем-то вроде маминой музыкальной шкатулки, может, чуть побольше. Сережа обожал шкатулку, но мама ее прятала – боялась, что тот неловко сломает механизм, и открывала только в крайних случаях, когда Сережа огорчался. От огорчения идиот размахивал головой и руками так сильно, что мог пораниться. Тогда мама раскрывала шкатулку, из нее неторопливо выкатывалась музыка, Сережа сразу затихал и улыбался. Не хохотал, а именно улыбался, пуская слюни. В такие моменты, глядя на сына, мама снова начинала надеяться, что Сережа все-таки сделает какое-нибудь открытие. Ведь тридцать три – это не возраст!

Так что бизнес представлялся Сереже новой музыкальной шкатулкой. Он мечтал по ночам и в перерывах между футболом, как откроет яркую коробочку и из нее вместе с музыкой красиво посыплются бабки. Собственную бабку Сережа видел только три раза в жизни, но она ему очень понравилась. В первый раз идиот увидел ее, когда его принесли из роддома, но это не считается. Во второй раз бабка приехала на день рождения, когда ему исполнилось пять лет, подарила мячик, угощала конфетами и гладила по голове. Вот тогда-то она ему и понравилась! Сережа не знал, что бабка – мать сбежавшего отца и поэтому он так редко ее видит. Ну а в третий раз он увидел ее в одном очень неприятном месте. Там было много людей в черном и много цветов. Но в тот раз цветы не радовали идиота, как обычно, а некрасиво лежали в большом ящике. Там же, в том же самом некрасивом ящике, лежала и Сережина бабка в черном платье. Мать подвела Сережу поближе к ящику, а сама разговорилась с незнакомыми тетеньками, которые дружно охали, кивали головами, как китайский болванчик на мамином столе, и надавливали красивыми носовыми платочками на глаза. Рядом еще стоял усатый дядька. Сережа не обратил на него внимания, ему ведь не сказали, что это был его отец. Идиот подошел к ящику и попытался поговорить с бабкой. Она лежала грустная, не улыбалась и конфет не давала. Сережа попробовал ее рассмешить, погладил по руке и ласково засмеялся. Но бабка не развеселилась, наверное, потому что глаза у нее были закрыты. Зато подбежала мама вместе с тетеньками и увела Сережу, который хотел было помочь бабке, пытаясь приоткрыть один ее глаз пальцем.

Сережа представлял себе, как скоро возьмет большую такую шкатулку – свой маленький бизнес и оттуда посыплются маленькие бабки, много-много. Они все будут добрыми, с открытыми глазами, каждая подарит Сереже по конфетке и по мячику. Тогда у него сразу станет миллион до неба мячей и конфет, и будет весело. Что такое телки, Сережа представлял себе меньше всего. Конечно, он видел по телевизору коров и знал, что маленькую корову могут называть телкой, но зачем ему столько коров! Они не поместятся в их маленькой комнате и на кухне, а на улице коровы замерзнут. И еще Сережа с мамой покупали молоко прямо в коробках, в большом магазине, где так интересно, но трогать ничего нельзя, потому что Сережа может нечаянно уронить что-то и за упавшее что-то придется платить маме. Так что коровы были Сереже не нужны.

Однажды Сережа сидел один на скамеечке во дворе. Мальчишки были в школе, а в школу его не пускали, хотя там было, наверное, интересно. Из подворотни, с улицы вошла девушка – или женщина, Сережа плохо разбирался кто, – и села рядом. Девушка оказалась очень красивой, в этом Сережа как раз разбирался, он любил все красивое, например шкатулку или цветы. А девушка была похожа на шкатулку и на цветок одновременно. Такая же яркая, как цветок, и чудно пахла. Когда она заговорила, то зазвучала музыка ничуть не хуже, чем из шкатулки. Сначала девушка извинилась, что помешала. От волнения идиот забыл все слова, которым учили его мама и мальчишки, и смог промычать только свое имя: «Се-ре-жа!» Девушка не обиделась и не ушла, а продолжала сидеть рядом, рассказывая о себе. Например, о том, что зовут ее Машей, что она очень устала и что какой-то Гера не любит и бросил ее. Сережа с трудом улавливал ход ее мыслей. Он просто не мог понять, как можно не любить такую красоту. Наверное, это очень больно, когда тебя бросают. Сам Сережа часто падал, играя в футбол, мальчишки толкали его, но не бросали. Должно быть, Гера поднял ее на руки, а после бросил на землю, она сильно ударилась, и ей теперь больно. И тут Маша заплакала. Сережа видел, как плачут женщины, только по телевизору. Маша делала это грустно и красиво. Идиот заревел вместе с ней, сначала тихонько, а потом с гыканьем, сотрясаясь всем телом. Маша испугалась и принялась утешать Сережу, достала из сумочки конфетку и дала ему. Разворачивая конфету, Сережа утешился. На прощанье Маша улыбнулась и помахала рукой.

С тех пор идиот Сережа стал часто встречать Машу во дворе. Наверное, он и раньше встречал ее, но только не помнил. Теперь при встречах идиот радостно гыкал, улыбался и пускал слюни. Маша тоже улыбалась, ласково заговаривала с ним, брала за руку и давала конфетку. Мальчишки сказали про Машу, что она старая дева и уродина, но Сережа им не поверил. С тех пор мама заметила в сыне некоторые перемены. Когда Сережа думал про Машу, он пускал слюни разноцветные, очень красивые, они тянулись, тянулись, превращаясь в радужные нити. И еще Сережа, вспоминая Машу, смеялся. Вместе со смехом изо рта его выпрыгивали, сыпались на пол конфеты в шуршащих диковинных фантиках. Мама догадалась подбирать конфеты, вкус которых оказался еще лучше, чем обертки. Часть высмеянных конфет мама оставляла себе, чтобы кормить потом огорченного сына или своих подруг, часть раздавала на улице мальчишкам, бомжам, старушкам с лавочек, дворнику и даже управдому. Из нитей мама приноровилась вязать вещи. Сначала шарфики, потом шапочки и жилетки. Вещи получались веселые, разноцветные, таких не найдешь ни в одном магазине! Каждый, кто надевал на себя связанную Сережиной мамой шапочку, становился чуточку умнее, кто надевал жилетку – становился красивее, а кто повязывал шарфик, переставал болеть. Какие-то вещи мама дарила, а какие-то продавала. Наконец-то они смогли купить новый телевизор и хорошие ботики для Сережи. Ведь ноги у него всегда были мокрые, даже если на улице сухо.

Однажды Маша по совету соседки заказала у Сережиной мамы платье, шляпку и носки. У самой соседки к тому времени были и жилетка, и шапочка, и она казалась довольной. Платье и шляпка получились такими восхитительными, что Сережина мама подумала, а не стать ли ей известным модельером. Когда Маша, примерив обновки, поглядела в зеркало, то замерла, потрясенная, а потом засмеялась: «Ой, спасибо, Мария Матвеевна! Сколько я вам должна?!» На этот раз Сережина мама просто не посмела назвать цену. К тому же Маша, вероятно, сильно нравилась ее сыну. Сережа без конца улыбался той самой тихой улыбкой, на которую она возлагала когда-то надежды.

– Это подарок, Машенька! Носите на здоровье!

Маша была так потрясена, что даже не стала спорить. Когда она надела носки, то почувствовала странную легкость во всем теле, словно стала моложе лет на десять:

– Вы – волшебница! – обрадовалась Маша, расцеловала Сережину маму, самого Сережу и буквально вылетела из квартиры. Ноги ее почти не касались пола.

Маше захотелось вылететь на улицу. Она пошла по улице своей новой улетающей походкой, в радужном платье и чудной шляпке. И все мужчины бросились следом за ней, предлагая немедленно выйти за себя замуж или по крайней мере стать их любовницею. И Гера, бросивший ее когда-то, совершенно случайно оказался в это время на улице. Он кинулся к ней в ноги, предлагая немедленно ехать на дачу в Комарово. Но Маша теперь была чуточку умнее, потому что на голове у нее красовалась волшебная шляпка. Отвергнув предложение Геры и все другие предложения, принялась ждать единственного принца. В перерывах между ожиданиями тайком полетывала над крышами домов.

А Сережа в перерывах между футбольными матчами думал о Маше. Не мечтал о ней, а просто думал, какая она красивая и как приятно ему, что она есть!

От таких его мыслей или от нового наряда Маша хорошела еще больше, умнела день ото дня и скоро встретила того, о ком мечтала. Сказочно богатого принца звали Карл Свантосон, но Маша полюбила его не из-за денег. Принц был добрый, романтичный и чудный, и плевать на то, что ему под пятьдесят! Принц Карл увез Машу с собой. Мама опасалась, что Сережа расстроится, но он не расстроился, потому что по-прежнему в перерывах между футболом думал о Маше. К тому же Маша писала Сережиной маме письма и слала фотографии. Видимо, догадывалась, что Сережа и его мама сыграли немаловажную роль в ее судьбе. Сережа разглядывал фотографии, пуская еще более радужные слюни. Вот Маша у моря, вот – с мужем во дворе, вот Маша с дочкой и сыном, сына зовут Сережей, какое совпадение! С годами Маша не старела. То есть на фотографиях она менялась, потому что волшебные платья и шляпа поизносились. Маша носила теперь самые дорогие и модные вещи. Но для идиота она оставалась прежней.

Сам Сережа поразительным образом не старел. Его и по сей день можно увидеть с мальчишками во дворе, где он гоняет мяч, носится по лужам, радостно гыкая, и не боится промочить ноги. Ботинки у него теперь добротные, немецкие – Маша прислала. Он ни капельки не изменился, разве что немного поседел и сменил мечту. Теперь Сережа мечтает стать принцем.

Сачок для дамочек

Лемуркин любил чужих жен и терпеть не мог, когда его били. Уж таким он появился на свет. Никто не знал, почему женщины свободные интересовали его меньше замужних. Странная привычка, тем более что он не выносил даже одного вида насилия. Но ничего не мог поделать с собой, такой он уж был противоречивый. Заметив красивую замужнюю даму, муж которой на минуту отлучился, Лемур-кин бил копытом, как бывалый конь. И даже становился выше ростом и шире в плечах, словно кто-то невидимый поддувал его, как мячик. Кругленький и увеличившийся в объеме Лемуркин начинал похаживать возле дамы, бросая пламенные взоры, понтово потряхивая длинной челкой и покуривая дорогую сигаретку.

В детстве отец, который, как оказалось, был из крестьян, учил маленького Лемуркина: «На чужой каравай рот не разевай!» Лемуркин твердо усвоил правило и при виде чужого каравая плотно смыкал губы, сжимал зубы и даже отворачивался. Но при виде чужой жены с гибким станом или пышными формами, отвернуться не мог, губы его распускались, как редкий африканский цветок, челюсть отвисала. Лемуркин пушил невидимый хвост, надувал зоб, топтался возле предмета вожделений, закатывал томно глаза, как ему, во всяком случае казалось, и сыпал комплиментами – гортанно, с придыханием и со знанием дела. Он выпрашивал у дамы номер телефона или одаривал ее своею визиткой. На все про все у Лемуркина выходило минут десять. За это время дама либо давала ему от ворот поворот, либо соглашалась взять визиточку: «Ах! Боже мой! Ну о чем мы будем с вами разговаривать! Мы же совсем не знакомы. Разве что на философские темы?!»

Лемуркин, сладостно урча, ловил у дамочки ручку для чмокания и ретировался, уступая место супругу. Все еще распушенный и надутый мчался домой в томительном предвкушении. Он увлекался вполне искренне каждой новой дамочкой и даже похож был на влюбленного юношу, если бы не порядочная плешь и брюшко.

Увы! Частенько его увлечения заканчивались банальным битьем. Мужья-эгоисты никак не могли согласиться с идеей всеобщей любви! «Собственники! – огорчался Лемуркин. – Разве женщина – вещь?! Разве она носовой платок или зубная щетка? Почему красивая женщина должна принадлежать одному мужчине? Почему?!» – горестно вздыхал Лемуркин, ставя в очередной раз примочку на глаз. Он ложился спать, и снилось ему прекрасное будущее, где нет места такому изжившему себя явлению, как брак. Там красивые женщины носят длинные ноги и регистрационные талоны, разрешающие им принадлежать нескольким мужчинам, а некрасивые выстраиваются в очередь в салоны красоты, чтобы обрести впоследствии вожделенный талон.

Признаться, в последнее время прекрасные замужние дамы заглядывались на Лемуркина все реже и реже, а главное, ни одна из них не заходила к нему на чай дважды. Виной всему были то ли повышение уровня вредности красивых замужних дамочек, то ли сам Лемуркин, который за последние года три не помолодел, а наоборот поистерся как старый коврик и все больше и больше терял товарный вид. Да и дыхалка у того, невидимого, что надувал Лемуркина перед атакой на дамочек, видно, тоже поизносилась. Приходилось выдумывать все новые и новые способы обольщения и заманивания.

Для этих именно целей он свел дружбу с одним Изобретателем, что жил в той же парадной, но на верхнем этаже. Дружба была скреплена бутылкой водки. Лемуркин горько плакал на плече у Изобретателя, сморкаясь в занавеску, и тот обещал подумать. Вскорости был изобретен хитрый сачок для ловли капризных замужних дам, сачок с высоким коэффициентом действия. До завершения работ Изобретатель не раскрывал заказчику, каким образом будет действовать сачок, но заверил, что работа не займет больше двух-трех месяцев, и где-то к весне Лемуркин сможет без особого труда словить на любой вечеринке не одну, а даже две-три дамочки.

О, как тянулись для Лемуркина эти каких-нибудь два-три месяца! Он осунулся, подурнел и каждый вечер звонил Изобретателю, тупо задавая один и тот же вопрос: «Ну, скоро?!» Сначала Изобретатель терпеливо рассказывал Лемур-кину о ходе работ, но потом ему это надоело, и он грубо заявил, что тот отнимает своими звонками драгоценное изобретательское время, и если заказчик все еще хочет получить желаемое, то пусть прекратит звонить. Об окончании работ ему будет сообщено отдельно.

Лемуркин даже заболел от огорчения, еще больше похудел и осунулся, но потом вышел на работу. Ведь нужны же были деньги на приобретение сачка!

Ворочаясь бессонными ночами, он страдал. Он переживал, что Изобретатель передумал делать сачок или попросту забыл о существовании Лемуркина. А когда он все же засыпал, снился один и тот же кошмар. В кошмаре Изобретатель коварно решал сам воспользоваться своим изобретением. Очередь из прекрасных дам выстраивалась к Изобретателю каждое утро, причем хвост очереди спускался до второго этажа, где жил сам Лемуркин, и даже ниже. Лемуркин смотрел на этот хвост в дверной глазок, хватался за сердце и плакал.

Лемуркин престал посещать вечеринки, а сиживал теперь вечерами дома у телевизора в тапочках и стареньком халате, принадлежавшем когда-то маме. Он забирался прямо в тапочках на диван, сворачивался клубком и обиженно сопел, вздыхая на экран, где потрясающие красотки, весело щебеча, показывали ему язык, а их мужья кукиш.

Но вот наконец позвонил Изобретатель, сообщил, что работа почти завершена и дня через три сачок можно будет забрать.

Лемуркин воспрял духом. Побрился, купил модный одеколон, сходил к парикмахеру, сменил занавески и добился приглашения на три вечеринки. Он сделал генеральную уборку. Бокалы в серванте позвякивали, чайничек посвистывал. Посвистывал и сам Лемуркин. Он примечал и записывал в блокнот всех красивых замужних дамочек и даже просто хорошеньких, которых в ближайшее время намеревался словить. Начальник на работе похвалил его, а в транспорте гадкие дети перестали уступать место. Солнце подмигивало Лемуркину. Птицы звенели вместе с трамваями, причем последние ничем не уступали первым, выдавая такие трели, что можно было подумать, будто и у них наступил брачный период. Город, взмахнув многокрыльем улиц, окончательно и бесповоротно ринулся в весну.

Оставался всего один день до получения вожделенного сачка. Лемуркин хотел было провести его дома, но никак не мог найти себе места, нетерпеливо ходил из угла в угол, сучил ножками и пел. А потом решил все-таки отправиться на вечеринку. Забегая вперед, можно только сказать: ах, лучше бы он этого не делал!

Но Лемуркин чувствовал себя в ударе. Искрометный и ухоженный налетел он на вечеринку, как ураган. Засыпал хозяйку анекдотами и новостями светской жизни, был душою компании. А компания оказалась более чем прекрасна. Сколько красивых замужних дамочек в декольтированных платьях глядело на него во все глаза, полураскрыв очаровательные ротики с пухлыми губками. Это всё были сплошь уважаемые дамочки. Всех их, должно быть, дожидались дома малые дети. Брак каждый из них был прочен, как стена, просто все они немножко подустали от мужей, и их милые головки затуманились мечтами о небольшом романтическом приключении, которое скрасило бы однообразную светскую жизнь.

Вот что бы Лемуркину занести дамочек в свой блокнот и потерпеть денек! Так нет! Он выбрал сразу двух из них, самых соблазнительных, и, не задумываясь, кинулся в атаку. Кто-то невидимый опять радостно надул Лемуркина, отчего он сделался выше ростом и шире в плечах. И как шар поплыл по волнам собственной обаятельности и искрометности.

Дамочки, одна – маленькая изящная брюнетка, другая – блондинка с умопомрачительным бюстом, таяли, что не мешало им, впрочем, глядеть друг на друга с ненавистью. Лемуркин без труда всучил обеим визитки. Взгляды дамочек становились все более многообещающими. Началась молчаливая борьба за Лемуркина. Тот, на радостях окончательно потеряв всякую бдительность, не чувствовал приближения грозы! Лемуркин танцевал с брюнеткой, слишком крепко сжимая ее в объятиях, губы его вытянулись хоботком, хоботком он нашептывал даме на ушко что-то щекотное, отчего та хихикала и трогательно выгибала спинку. Увлеченный Лемуркин не заметил мужа брюнетки, вернувшегося из бильярдной. Муж грубо оторвал от Лемуркина брюнетку и стал танцевать с ней сам. Немного огорчившись, но не потеряв боевого пыла, Лемуркин мысленно записал брюнеточку в запас и отправился в курительную комнату, где по странной случайности оказалась блондинка. Посчитав это хорошим знаком, Лемуркин с ходу принялся обнимать блондинку. То ли духи чаровницы на него так подействовали, то ли мысли о завтрашнем сачке – непонятно, но через каких-нибудь пять минут голова его уже покоилась на невероятном бюсте блондинки. Когда в курилку ворвался муж, Лемуркин опешил и сделал вид, что просто что-то потерял, скажем, бумажник или дорогую зажигалку, и принялся судорожно разыскивать это что-то в межбюстье дамочки, но был немедленно схвачен за ухо.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.