Иннокентий А. Сергеев
Костры

1

Костры на улицах ночного города.

Я иду, подбирая с холодного, сырого асфальта фантики и набиваю ими карманы.

Кто эти люди, что жгут костры и сжигают портреты? Я никого не ищу среди них. Я уже давно заблудился в этом городе на этой планете.

Немного надежды или немного сна – разве это не одно и то же? Я хочу лишь немного надежды, но не найду её здесь, и я собираю фантики, веря, что собрав достаточное их количество, смогу купить на них билет, чтобы уехать отсюда.

Я знаю, что поезда давно ржавеют в депо. Но может быть, это всё неважно.

Одна надежда – что это всё неважно.

Что всё как-нибудь само собой образуется. Или кончится, всё наконец кончится, и станет светло, и я буду не здесь.

Где я тогда буду?

Не здесь – это где? На какой планете?

Солдаты варят кашу на походных кухнях как в разрушенном городе – солдаты, призванные защитить горожан от войны.

От дыма першит в горле, и трудно дышать. Но я смеюсь, потому что пьян, и потому что мне ничего здесь не нужно.

Девушка, что сидит у меня на спине, обвив шею руками, смеётся и машет рукой людям у костров, и они приветствуют её и называют по имени,– каждый раз по-другому.

 А та, другая, что не устанет каждый день пересчитывать пустые бутылки под моим столом, кто она?

Это всё та же ночь, и количество никогда не перейдёт в качество. Разве что она уйдёт от меня, или эта девушка, наконец, спрыгнет с моей спины, и тогда я смогу увидеть её лицо.

Ведь я даже не знаю, красива ли она.

Поначалу я почти не чувствовал её веса, а теперь мне становится всё труднее и труднее сгибаться, наклоняясь к асфальту, и делать каждый следующий шаг.

За тем перекрёстком я упаду, и она спляшет на мне лихой танец. И эти люди будут хлопать ей в ладоши, сидя вокруг своих костров, и подбадривать её криками.

А мои фантики снова окажутся сором. Или, как сказал апостол Павел, дерьмом.

Но, в отличие от дерьма, они не пахнут, и только это делает их похожими на деньги. А ещё, кто-то сказал мне, что на них можно будет купить билет, нужно только заново отстроить вокзал и починить паровозы, но для этого тоже нужны деньги…

А ещё…

Я падаю.

Я лежу на асфальте, и на мне сверху лежит девушка, которую я ещё не видел в лицо, а вокруг меня горят дымные костры.

Я неудачно упал – кажется, у меня вывихнута лодыжка, и выбито два зуба. А ещё осколок стекла вонзился мне в щёку, но я не могу высвободить руку, чтобы вытащить его.

Сверху на мне что-то происходит, но я не вижу, что.

Я пытаюсь подняться. Я должен дойти до дома, чтобы под моим столом стало на одну бутылку больше, чтобы в моей памяти стало больше женщин, я должен пойти к стоматологу и вставить новые зубы, когда-нибудь количество перейдёт в качество, и фантики превратятся в деньги.

Я стаскиваю в память образы прошлого как обезьян в зоопарк, но кто-то портит клетки, груз вины оказывается неподъёмным, и я снова и снова падаю и каждый раз неудачно.

Я пренебрёг народным искусством этого города – падать так, чтобы не ломать кости и не захлебнуться грязью. Я всегда чувствовал себя здесь чужим.

Я поднимаюсь на ноги. Я иду.

Я иду в кромешной тьме – никаких костров не было.

Я извлекаю из щеки осколок стекла. В детстве мы играли в фантики, воображая, что это деньги.

Но теперь в это уже никто не верит.

Я отстал от времени.

Или эта женщина на моей спине и есть Время?

Дымные костры осенних рассветов… Безмолвие вечной зимы… Моя нация истекла слезами и кровью.

Стоило вспомнить о тяжести, как она вернулась, но теперь эта женщина,– или уже другая?– гладит меня по голове и не смеётся больше. Она сидит у меня на плечах, и я сжимаю руками её лодыжки.

Она всегда за моей спиной, но мне никогда не увидеть её, обернувшись.

2

Её зовут Таня, ей 25 лет, и она очень красива. Мне повезло.

Мне везёт на красивых женщин, жаль только что они уходят прежде, чем я успеваю затащить их в постель.

Кроме той одной, которая занята подсчётом пустых бутылок. Но и она уйдёт, как только они перестанут прибывать. Потому что ей больше нечего будет делать там, где я живу.

В этом городе, где холодные костры рассветов обозначают прошедшие ночи.

Или это всё та же ночь?

Теперь я вспомнил – я познакомился с этой девушкой на вечеринке, но я всё ещё не могу понять, зачем она притворяется моим прошлым. У меня нет прошлого в этом городе, ведь я пришёл сюда всего на одну ночь.

Или это ночь императора Отона, что длится дольше чем век?

Римляне понимали в смерти больше. Или просто меньше боялись её?

Или это одно и то же?

Ведь это всё та же ночь, и это всё те же костры.

И историю придумали лишь затем, чтобы научить нас ненавидеть своих врагов?

Что же мне делать с моей ношей? Она так сексуальна.

Впрочем, она уже слезла с моих плеч и теперь идёт рядом со мной, украдкой потирая ягодицы. Мы давно уже прошли мимо моего подъезда и, если я захочу вернуться до завтрака, мне придётся долго идти обратной дорогой.

Но её это нисколько не заботит. Она весело болтает, а у меня слезятся глаза от дыма, но она уверяет меня, что это аллергия на тополиный пух, потому что никаких костров не было. Я всё придумал, и ей было очень смешно.

"Но ведь никакого пуха нет",– возражаю я.

"Конечно",– говорит она и снова смеётся.– "Это потому что сейчас ночь".

У меня нет денег отправить её домой на такси, и я боюсь спросить её, где она живёт.

Как странно, я едва увидел её, а уже боюсь её потерять.

Хотя знаю, что она всё равно уйдёт – они все уходят, как только выясняется, что карманы у меня набиты фантиками, а не деньгами.

Но если нет вокзала, и нет вокзальной кассы, то некому сказать мне, что это не деньги, и меня обманули. Кроме этих глупых женщин.

И я могу жить надеждой.

Да и поезда давно заржавели и продолжают ржаветь.

И всё же, мозги тех облысевших сурков, что спят в своих глиняных склепах, отправив с вечера самолёты, чтобы убить побольше детей в стране, которую они видели по телевизору,– ведь они не могут уснуть без телевизора,– заржавели ещё больше.

Но может ли это быть утешением?

Моя нация истекла кровью, а Европа всё ещё кровоточит.

Кто растопит жир их мозгов, которые были созданы чтобы мыслить? Кто разбудит их этой ночью, чтобы они вспомнили, что когда-то родились людьми!

Или вчерашней ночью. Или завтрашней ночью. Ведь это всё та же ночь.

И расстрелянные теперь города – это новые Герника и Ковентри.

Но этой девушке, что, весело болтая, идёт рядом со мной, всё это безразлично.

И наверное, я должен стараться стать похожим на неё, как она старается быть похожей на моё прошлое, которого не было, стать похожим на отсутствие себя самого!

Но она – моя принцесса, и за неё я умру. Если бы только она захотела меня убить… Но она весело смеётся и вспоминает общих знакомых.

И я думаю, зачем я так долго нёс её на своей спине, когда это так приятно идти с ней рядом.

Я больше не смотрю под ноги, ведь фантики – это всего лишь фантики.

А завтра она научит меня делать из них деньги.

3

Она ушла.

Она сказала, что я навожу на неё тоску, и ей со мной скучно, и что я пугаю её, а до этого весело смеялась. Но вдруг умолкла и сказала: "Спасибо, что проводил".

И я остался у подъезда.

Нужно было сделать это самому, но они всегда опережают меня. Я расслабился и вновь поверил в чудо, хотя столько раз уже обещал себе ни во что больше не верить.

И в первую очередь женщинам.

И вот я иду, и ничто не клонит меня к земле, и плечи мои свободны.

Я присаживаюсь на скамейку, но тут же встаю, чтобы проверить задний карман джинсов – нет ли там денег, ведь на фантики пиво мне не продадут. И тогда замечаю, что на скамейке кто-то сидит.

– Здравствуйте,– говорю я.

Сидящий на скамейке человек молча кивает мне.

Я продолжаю поиски. Денег нет.

Но зато ещё есть сигареты. Я могу, наконец, закурить, ведь эта девушка, которой так не нравилось, когда я курил, ушла и, наверное, больше не вернётся.

Сейчас она ляжет в свою постель, а за стеной её комнаты будут спать её родители, и больше она не вспомнит обо мне.

Как это столько уже раз было, и я столько уже раз обещал себе не начинать всё сначала…

– Напрасно,– говорит человек, сидящий рядом со мной на скамейке.

– Что?– вздрогнув, говорю я.

– Она ещё не весь мир,– говорит он.

– Это я знаю,– отвечаю ему я.– Но от этого не веселее. Остальной мир ещё хуже.

– Это зависит от того, что вы от него ожидаете.

– Скоро начнёт светать. И будет рассвет.

– Да. Летом ночи недолги.

– Слишком поздно, чтобы начинать дискуссию. Давайте лучше покурим.

– Спасибо, я не курю.

Я смотрю на него с неприязнью.

– И вы тоже?

– Что?– говорит он.

– Так озабочены своим здоровьем, что боитесь закурить сигарету?

– Нет,– говорит он.– А впрочем, едва ли я смогу доказать вам обратное.

Я усмехаюсь.

– И напрасно,– говорит он.– Напрасно вы усмехаетесь. Между прочим, если бы сейчас был день, вы бы заметили, что я намного старше вас…

– Я слышу это и по голосу.

– Но это ещё не всё.

– А мне всё равно,– говорю я.– Едва ли вы сможете сказать мне что-то, что поможет мне смириться со всей той мерзостью, что творится в этом мире, и с тем, что творится вокруг.

– И с тем, что от вас ушла ещё одна девушка?

– Та, что устроит мне сцену, когда я вернусь домой, ничем не хуже каждой из них.

– Пожалуй,– соглашается он.– Но что же такого творится вокруг? Я знаю страны, где дела обстоят ещё хуже.

– Даже не начинайте перечислять.Знаете историю Игнатия Лойолы? Он был светским щёголем, и вообще, человеком далёким от религии, и знаете, что отвратило его от мира? Он был страстно влюблён в одну женщину, она же избегала его. Он, не теряя надежды, продолжал её преследовать и добиваться, и вот однажды… Она распахнула перед ним платье, и он увидел раковую опухоль, разъедающую её грудь. Россия… Или эта девушка Таня, двадцать пять лет, хочет стать богатой и уехать в Италию или в Москву, или остаться здесь, неважно…

– Зачем же вы так глупо влюбились,– говорит он.

– Да ну вас!– я выбрасываю окурок и встаю со скамейки.– Пойду-ка я лучше домой.

– Осталось только выяснить, где он, ваш дом,– говорит он.

– Я имел в виду ночлег.

– В таком случае, спокойной ночи,– говорит он.– Встретимся завтра на том же месте.

– Не думайте, что так просто сможете меня смутить.

– Вам некуда ехать,– говорит он.

И говорит что-то ещё, но, зажав уши, я бегу от него прочь.

4

Я возвращаюсь к скамейке, но человек, сидевший на ней, исчез.

Всё бессмысленно, как если бы я напился, а я до обидного трезв. Но даже трезвый, я не хочу возвращаться к той женщине, которая готова меня терпеть.

Мне не нужна её жертва.

Я не хочу терпеть этот мир, я хочу любить его, но как мне объяснить это тем, кто от рождения умеют лишь жрать, как слепые черви во тьме земли!

Или любить их такими?

Я задаю слишком много вопросов.

Сейчас должно что-то произойти, эта ночь не может кончиться так.

И, конечно же, происходит. Я заметил, что этот город услужлив как слуга-идиот. И так же идиотичен.

Напротив скамейки, через улицу, на полной скорости врезается в столб большая машина.

Внезапная тишина и эта неподвижность металла кажутся пугающе торжественными.

Я раздумываю, стоит ли мне подходить, но тут в машине начинает кричать женщина. Я подхожу.

Из машины выходит мужчина.

– Вы видели?– говорит он мне.

– Что?

– Этого столба здесь не было,– убеждённо говорит он.– Вы свидетель.

– Что?– снова говорю я.

– Его здесь не было,– говорит он и, обхватив голову руками, садится на тротуар.

Я открываю дверцу машины. Женщина, сидящая на заднем сиденье, бьётся в истерике.

Я закрываю дверцу.

– Его здесь не было,– продолжает бессмысленно повторять мужчина.

– Встаньте,– говорю ему я. Он не сразу, но повинуется.

– Сейчас мы поедем ко мне домой. Ничего страшного не произошло, так только, слегка помяли крыло. Мы попьём кофе на кухне и вместе встретим рассвет. Для меня это будет повод избежать скандала, а вам… Да не всё ли равно!

Едва ли он меня слышит.

– Вы слышите меня?

Он смотрит на меня отсутствующим взглядом.

– Вы понимаете, о чём я говорю?

– Его здесь не было.

– Да, да, его здесь не было. Сейчас мы поедем и выпьем кофе.

Женщина в машине перестала кричать, и стало тихо.

– Вы слышите меня?

Он кивает.

Я обхожу машину и сажусь за руль.

Он продолжает сидеть на тротуаре.

– Идите, чего вы ждёте?

Он садится рядом со мной на переднее сиденье. Захлопывает дверцу.

Я поворачиваю ключ зажигания, осторожно сдаю назад и, переключив скорость, выруливаю на проезжую часть.

5

– Вы удачно врезались,– замечаю я.

Он молчит. Женщина на заднем сиденье продолжает всхлипывать.

– Да?– наконец, говорит он.

– Да,– говорю я.– Вы могли повредить мотор. А ещё хуже, если бы разбились насмерть.

Женщина плачет. Я оборачиваюсь, чтобы попытаться как-то утешить её, но она с безумным ужасом вскрикивает – я отвернулся от дороги.

– Да,– говорю я, вернувшись за руль.– Чувствую, меня ждёт беспокойная ночь.

– Вы можете отвезти нас домой,– разрешает мужчина.

– Ну уж нет,– решительно возражаю я.– Я не намерен менять своё решение – в этом городе и так слишком много неразберихи. Никто не знает, что ему делать и кем быть, или хотя бы, кем притвориться, а между тем мир катится в пропасть.

– Он из неё и не поднимался,– возражает мужчина.– А этот город не хуже других.

– Вы родились здесь?

– Нет.

– Я тоже.

– Но он не хуже других.

– И не лучше.

– И не лучше,– соглашается он.

– И что же? Вас это не тревожит?

– Если бы меня это могло тревожить, вы бы не затеяли этот разговор, не так ли? Ведь вы, насколько я понимаю, пытаетесь отвлечь меня от тягостных мыслей?

– Как зовут вашу спутницу?

– Елена.

– Лена,– говорю я.– Мою первую жену тоже звали Лена.

– Да?– говорит он.

– Да,– говорю я.– Ничего, успокоится. Скоро приедем.

– А где вы живёте?– спрашивает он.

– Да мы бы уже давно доехали,– отвечаю я.– Мы несколько раз проехали мимо. Но я никак не могу попасть на правильную сторону улицы.

– Не понял,– нахмурившись, говорит он.

– Что же тут непонятного,– нервничая, говорю я.– Мы проезжаем мимо, но по другой стороне улицы.

– Так вы… Это что, нельзя?

– Что?

– Ну, просто подъехать к подъезду.

– Ну конечно можно,– говорю я и подъезжаю к подъезду.

Мы выходим из машины.

Лену мне приходится взять на руки, у неё подкашиваются ноги, и она не может идти.

Мы поднимаемся пешком на третий этаж, и, осторожно опустив Лену на пол, я звоню в дверь.

Ждать приходится долго.

Наконец, дверь открывается, и из темноты прихожей раздаётся недовольный и хриповатый, так хорошо знакомый мне голос:

– Кто это ещё с тобой?

– Минуту терпения,– говорю я, поднимая с пола Елену и входя с ней в квартиру.– Эти люди – жертвы автомобильной аварии.

Происходит знакомство. Оказывается, моего спутника зовут Евгений.

Женщина, с которой я живу, встала из постели, мы разбудили её, и она смотрит на нас заспанными глазами.

– Идите на кухню,– говорит она.– Поставьте чайник. Мне нужно одеться.

Мы проходим на кухню.

– Может быть, лучше кофе?– предлагаю я.

– Я бы выпила водки,– тихо просит Елена.

Я киваю и достаю из холодильника бутылку.

– А вы?– спрашиваю я Евгения.

– Я как все,– говорит он.– Только мне ещё ехать домой, поэтому лучше кофе.

– Да бросьте,– говорю я.– Никто не остановит.

– С помятым крылом могут и остановить,– возражает он.– А впрочем, если вы разрешите нам заночевать у вас, то я выпью со всеми.

– Значит, кофе,– заключаю я.

Мы смотрим на друга и начинаем смеяться.

Я обрываю смех, а он продолжает смеяться, и по его глазам я вижу, что он не может остановиться. У него истерика.

Я набираю в рот воды из-под крана и брызгаю ему в лицо. Получается плохо, но смеяться он перестаёт.

– Спасибо,– говорит он.

И тут начинает смеяться Елена.

– Ничего,– говорит Евгений, заметив моё движение в сторону мойки.– Я сам.

Он бьёт её наотмашь по щеке ладонью.

Она перестаёт смеяться и изумлённо смотрит на него. Он на всякий случай бьёт её ещё раз. Потом ещё. Кажется, он вошёл во вкус. Я бью его кулаком в поддых, и мы все успокаиваемся.

На кухню входит женщина, которую мы подняли из постели – её зовут Катя.

Она смотрит на бутылку водки на столе, потом на меня.

– Это для гостей,– объясняю я.– Можешь выпить и ты с нами.

– Спасибо,– саркастическим тоном говорит она.– Без твоего разрешения я бы не осмелилась.

Я приношу из комнаты рюмки и наливаю всем.

Мы выпиваем.

Потом выпиваем ещё.

Потом мы с Евгением закуриваем и начинаем решать, кому идти за бутылкой. И тут я вспоминаю, что у меня есть ещё одна, спрятанная в фортепиано – мне очень не хочется снова выходить на улицу.

Я приношу бутылку, и мы снова пьём.

Елена, сославшись на тяжёлый вечер, уходит в комнату, и мы остаёмся на кухне втроём.

– Значит, так и живёте?– говорит Евгений.

– Да,– говорю я.– Так и живём. Только это не моя квартира.

– Это моя квартира,– объясняет Катя.– А зачем я живу с этим алкоголиком, знает, наверное, только он один.

– Я тоже не знаю,– говорю я.

Евгений вежливо улыбается и наливает всем ещё по одной.

– Ой, нет, я не буду,– с нарочитой решимостью говорит Катя.– Хотя, раз уж вы уже налили…

– Вы хоть понимаете, что происходит сейчас в мире!– говорю я.

– Да,– говорит Евгений, поднимая свою рюмку и подавая мне мою.– Ночь.

Катя смеётся.

– Вы такой остроумный,– говорит она.

– Да,– скромно говорит он.

– Вы что, и правда, ничего не понимаете, или только разыгрываете из себя идиотов?– возмущаюсь я.

Евгений кивает мне на мою рюмку.

Они с Катей выпивают.

– Ведь это конец мира, прежнего мира!– не сдаюсь я.– Отныне всё будет диктовать сила, закон растоптан, человеческая жизнь больше не стоит ничего!

– Да ладно,– отмахивается Евгений.– Так всегда и было. Кто сильный, тот всегда был и прав.

Катя смеётся.

Я смотрю на неё. Потом на него.

– Значит, это конец только моего мира,– заключаю я, поднимаясь из-за стола.– И вообще, я вам не мешаю?

– Мешаешь,– говорит Катя, глядя на Евгения.

Они придвигаются ближе друг к другу.

6

"Смешно, что всегда есть мужчины, которые вожделеют женщину, которую ты уже не хочешь. И хорошо, что есть женщины, которых они уже не хотят",– думаю я, выходя с кухни и прикрывая за собой дверь.

Я иду в комнату, где на расстеленном диване лежит Елена и молча страдает в одиночестве.

Я опускаюсь на пол подле неё.

– Ты не спишь?– говорю я.

Она не отвечает, но я знаю, что она не спит.

– И ты тоже?– говорю я.– Ты тоже не видишь ничего страшного в том, что бомбы убивают детей?

– Это ужасно,– говорит он.– Мне очень жалко детей.

– А взрослых?– спрашиваю я.

Она некоторое время молчит. Потом говорит: "И взрослых тоже. Всё это ужасно".

– Почему люди не видят того, что очевидно?– сокрушаюсь я.– Вот это-то и позволяет всяким шарлатанам изображать из себя пророков, изрекая прописные истины и, даже не понимая их, поучать других.

– Истина не может быть прописной,– неожиданно серьёзно возражает она.

Я вздрагиваю. Неужели?..

– Что?– с замиранием спрашиваю я.

– Истина всегда одна,– говорит она и приподнимается с постели.

– Ты понимаешь это?– говорю я, чувствуя, что сейчас расплачусь.

– Да,– говорит она.

Я бросаюсь к ней, и мы начинаем целоваться.

– Я нашёл тебя, я нашёл тебя…– безумно шепчу я, покрывая её лицо поцелуями.

– Молчи, молчи,– шепчет она.

У неё мягкие губы и большие глаза, которые кажутся огромными в полутьме.

За дверью кухни свет.

– Что они там делают?– спрашивает она.

– Твой спутник соблазняет мою женщину,– шёпотом отвечаю я.

– Ты любишь её?– спрашивает она.

– Нет,– говорю я.– И никогда не любил.

– Не ври мне,– предостерегает она.

– Это правда.

– Тогда зачем ты с ней живёшь?

– А зачем ты ехала в этой машине?– парирую я, и мы снова начинаем целоваться.

– Чтобы встретить тебя,– шепчет она.

– Чтобы встретить тебя,– шепчу я.

– Нет, нет, не здесь, не в этой постели,– шепчет она, сопротивляясь.

Я отступаю.

Она ложится головой на подушку, а я сижу на полу подле неё и поглаживаю её руку.

– Я не думал, что останусь здесь так надолго,– говорю я.– А теперь уже поздно пытаться что-то изменить.

– Ты не можешь знать этого,– говорит она.– Ты можешь только пытаться или не пытаться.

– Пытаться?..

– Уехать. Или остаться.

– Выбор сделан давно и не мной,– возражаю я.

– Конечно,– говорит она.– Но мы встретились, а могли и не встретиться.

– Ты думаешь?– говорю я.

Мы целуемся.

– Да,– говорит она.– Если только что-то можно изменить.

– Что?– говорю я.

– Не знаю,– говорит она.– Не спрашивай меня ни о чём. Когда я ещё училась в школе, я слушала группу "Пинк Флойд", и мне казалось, что раз уже есть такая музыка, то значит, вот-вот наступит рай.

– То же самое было и со мной,– говорю я.– Только я слушал группу "Queen".

– А он не наступил.

– Не наступил.

– Но ведь мир не изменился. Просто мы стали видеть больше и узнали что-то ещё. Что-то, чего мы раньше не знали.

– Дрянь,– говорю я, отпуская её.– В мире есть много вещей, которые нам не следовало бы знать.

– А мы всего и не знаем,– говорит она, снова ложась на подушку.

Мы молчим.

– Ты не пустишь меня к себе?– говорю я.

– Нет,– твердо отвечает она.

– Полежать рядышком.

– Нет,– снова говорит она.

– Почему?

– Потому что сюда могут войти.

– Они только и ждут, когда можно будет это сделать.

– Но ведь это невозможно, пока здесь мы.

– Вот и решение проблемы,– говорю я.– Нужно сделать так, чтобы нас тут не было.

– И ты уже придумал как?

– Ну конечно,– говорю я.

Она отрывает голову от подушки и вопросительно смотрит на меня.

– Мы просто должны уйти.

– Да,– соглашается она.– Но куда?

– У нас есть машина,– говорю я, поднимаясь с пола.– А колёса лучше чем ножки кровати.

Она садится на диване.

– Ты это серьёзно?

– Как видишь,– говорю я и направляюсь в прихожую.

Я жду её.

Она поднимается и идёт за мной.

– Только тихо,– приложив палец к губам, говорит она.

– Да они и так уже всё поняли,– говорю я.– Тем более, что они только того и ждут.

Она пожимает плечами.

Мы одеваемся.

На кухне притихли. Я выключаю свет и открываю входную дверь.

Мы выходим, и я закрываю дверь.

7

Она садится на переднее сиденье рядом со мной.

– Заводи,– говорит она.– Чего ты ждёшь?

– Подожди,– говорю я.– Посмотри, горит ли ещё окно на кухне.

– Зачем?– непонимающе говорит она.

– Мы поедем только тогда, когда оно погаснет.

Она смотрит.

– Погасло.

– А ты уверена, что смотришь именно на то окно?

– Да,– говорит она.

– Поехали,– говорю я и поворачиваю ключ зажигания.

– Но включился свет в комнате.

Я выключаю двигатель.

– Тогда подождём,– говорю я.

– Понятно,– говорит она, откидываясь на сиденье.

– Что?

– Ты хочешь только реагировать на события, не принимая никаких решений.

– Моя судьба давно решена, и я могу лишь следовать ей,– говорю я.

– Ты говоришь так, как будто читаешь вслух книгу.

– Ты это заметила?

– Что, правда?– говорит она, повернувшись ко мне.– Ты пишешь книги?

– Да,– говорю я.– И по-моему, в словах есть смысл.

– В словах?– говорит она.– Но ведь ты даже не знаешь, кто их придумал такими.

– Ну и что. Это неважно. Шедевры всегда анонимны. Извини, что я произношу прописную истину, но…

– И много ты пишешь?

– Меньше, чем мне хотелось бы.

– Значит, ты живёшь не в полную силу?

– Да, но лучше уж оставаться самим собой, не имея возможности жить в полную силу, чем работать в полную силу, изображая из себя кого-то другого…

Она выглядывает из машины.

– Свет в комнате погас,– сообщает она.

– А на кухне?

– А на кухне он уже давно не горит.

– Значит, мы можем ехать,– говорю я и завожу машину.

– Это так важно, соблюсти приличия?– говорит она.

– Но ведь ты не забыла пристегнуться, хотя вряд ли нас кто-нибудь остановит.

– Привычка,– говорит она и отстёгивает ремень.

Я нажимаю на педаль, и мы трогаемся.

– Вот и для меня тоже,– говорю я.– А иначе, почему я всё ещё здесь?

– Вот как,– говорит она.– Но мы только сегодня встретились, и я ещё не могла превратиться для тебя в привычку.

– Прости,– говорю я.– Я сказал глупость.

Она молча кивает.

Мы выезжаем на улицу. Я давлю на газ и переключаю скорость.

8

Я не рассчитал – до рассвета было ещё далеко, и ничего другого не оставалось, кроме как бессмысленно колесить по улицам города, знакомым до тошноты, чтобы как-то протянуть время. Наконец, я сдался и, остановив машину, сказал: "Подождём".

Мне не хотелось выезжать из города затемно.

Это должно произойти торжественно, и лучи восходящего солнца должны приветствовать нас, а вокруг нас будет звучать гимн пробуждающейся жизни… Вот как это должно быть, если я хочу заняться с ней любовью по-настоящему, как только я один и умею.

Может быть, так умеет и ещё кто-нибудь, но не придумано ещё такого клуба, где бы мы могли поспорить, кто из нас более прав.

А потому, ждём.

Ждём, когда кончится эта ночь. Ждём, чтобы явиться миру, ждём, чтобы мир явился нам, ждём, дожидаемся, ждём… А где-то бомбят города, и в зоопарке звери бьются в агонии в лужах крови, бессильные спасти своих детей, и их большие глаза истекают слезами… Те, кто столько лет били себя в грудь и клялись в верности принципам гуманизма, нагло глумятся над самой идеей человечности и мстят беззащитной стране за убогость своего сознания и немощность мысли.

А мы сидим в машине и ждём, когда наступит рассвет. Я курю, а женщине, что задремала рядом со мной, безразлично, что где-то падают бомбы. Она улыбается во сне, и не стоит её будить, а то она снова заплачет.

И так ли уж она отличается от других? Нет! Я не должен так думать, а то конец всем сюрпризам.

Мне давно уже некуда ехать, а я всё ещё собираю фантики и набиваю ими карманы, я всё ещё жду рассвета. Каждую новую ночь. Или это всё та же ночь?

И это всё та же женщина?

Пожалуй, стоит её разбудить, чтобы проверить.

Я бужу её. Она недовольно бурчит что-то и трёт глаза.

Смотрит на меня непонимающим взглядом.

– Сколько времени? – это её первые слова.

– Солнце ещё не взошло,– отвечаю я.

Она встряхивает головой и оглядывается по сторонам.

– Мы что, в машине?

– Вот именно,– говорю я.– Извини, что разбудил,– если, конечно, тебе снились приятные сны,– но мне нужно было убедиться в том, что ты не такая, как все остальные женщины.

– Да?– говорит она.– Убедился?

– В чём?

– Не знаю,– говорит она, пожав плечами и, положив голову мне на плечо, снова засыпает.

И я снова остаюсь один.

Нет, нужно ехать. Нельзя оставаться на одном месте, а то я тоже усну, и кончится тем, что мы проснёмся, проспав до обеда, в машине, стоящей на кирпичах, с которой сняли колёса. Да ещё и сольют бензин из бака, и хорошо, если не придумают какую-нибудь пакость похуже.

Надо ехать. Я со вздохом убираю голову женщины, что спит рядом со мной, со своего плеча и завожу машину.

Мы едем дальше, и снова по тем же самым улицам. Я не хочу покидать этот город раньше, чем наступит утро. В конце концов, пока она спит, время не имеет никакого значения. Я могу кружить так, сколько угодно, а на выезде из города обязательно будет бензозаправка, и у меня в карманах ещё остались какие-то фантики… тьфу-ты, деньги! Что-то должно было остаться.

Держа одну руку на руле, я проверяю другой карманы.

Денег нет.

Ну, вот те здрасьте. Как это, нет денег?

Я останавливаю машину и обыскиваю карманы более тщательно. Так и есть – денег нет, одни только бесполезные фантики, которые я зачем-то продолжаю собирать каждую ночь, повинуясь однажды заведённой привычке.

И тут мне приходит в голову неожиданная мысль. А что если поехать к девушке Тане и захватить её с собой?

Вот удивится эта женщина, что спит рядом со мной, когда, проснувшись, она обнаружит, что она уже не единственная женщина в этой части Вселенной. Это будет злая шутка, я понимаю, но ведь так интересней.

Или нет?

Я смотрю на Елену. Она кротко улыбается во сне кому-то. Может быть, мне.

И почему нас не может быть трое?

Женщины не очень-то любят друг дружку, но всё же предпочитают не оставаться наедине с малознакомым мужчиной.

Или эта женщина не похожа на других даже в этом?

Как бы то ни было, вряд ли стоит её будить ещё раз, чтобы это проверить.

Но возникла проблема – я забыл адрес девушки, которую зовут Таня, и которой 25 лет. А если даже я его и вспомню или просто увижу её дом, колеся по улицам этого мерзкого города с отвратительными дорогами и разбитыми как после бомбёжки тротуарами, я всё равно не запомнил номер кода подъезда, да и вряд ли она откроет вот так запросто дверь мужчине, с которым только вчера познакомилась. Когда человека внезапно поднимают из постели, вспоминает ли он предыдущий вечер как вчера или как сегодня? Неважно. Я думаю не о том. Значит, я тоже хочу спать. Нужно взбодриться. Если бы у меня были деньги, я бы заехал куда-нибудь выпить кофе, если только в этом вражеском городе работает в столь ранний,– или столь поздний?– час хоть какая-нибудь кофейня, и если здесь умеют варить кофе так, чтобы меня не вырвало с первой же чашки. Этот город тоже бомбили, правда, полвека назад, но последствия до сих пор заметны.

Например, эти кошмарные тротуары.

Или эти ужасные дома, построенные на месте тех, что были уничтожены. Женщинам и городам перемены не всегда идут на пользу.

Зато я помню её телефон. Он начинается на цифру три, а заканчивается цифрой два. Между этими цифрами чередуются пять и один. Значит, так: три-пять-один-пять-один-два. Иными словами, тридцать пять – пятнадцать- двенадцать. Или так: триста пятьдесят один – пятьсот двенадцать.

Я завожу машину, но тут же снова останавливаю её – вот и телефон-автомат. И даже не оторвана трубка.

Я шарю по карманам в поисках монетки, забыв о том, что совсем недавно шарил по ним в поисках денег. Конечно, никакой монетки у меня нет, и мне приходится будить Елену.

Она просыпается, недовольно бормочет что-то и вопросительно смотрит на меня заспанными глазами.

– У тебя нет монетки?– спрашиваю я.

– Зачем?– с неожиданным испугом говорит она и, стряхнув сон, озирается по сторонам.

– Не бойся,– успокаиваю её я.– Я всего лишь хочу позвонить.

– А,– говорит она.– Понятно.

– Есть?

– Что?

– Монетка.

– А,– говорит она и задумывается.

Я жду.

– Где моя сумочка?– говорит она.

Я пожимаю плечами. Потом оглядываюсь на заднее сиденье.

– Здесь её нет,– говорю я.

– А где она?

– Не знаю.

– Она была со мной вечером.

– Весь вечер?– уточняю я.

– Да,– уверенно говорит она.

– Значит, ты её где-нибудь оставила.

– Где?– спрашивает она.

– Не знаю,– говорю я.– А где ты была сегодня вечером?

– А откуда мы едем?– спрашивает в ответ она.

– Просыпайся скорее,– нетерпеливо говорю я.– Наш разговор становится всё более бессмысленным.

– Я поняла,– кивает она.– Я оставила её в гостях.

– У меня?

– Нет. В другом месте. Поехали.

– У нас осталось мало бензина. Ты знаешь дорогу?

– Да,– говорит она.

9

Мы останавливаемся у подъезда, в котором она узнала нужный.

– Иди,– говорит она, выталкивая меня из машины.– Я туда больше не пойду. Только недолго!

– Ладно,– говорю я, захлопывая дверцу.

Я вхожу в подъезд и поднимаюсь по лестнице.

На полпути я вспоминаю, что забыл спросить номер квартиры, и возвращаюсь.

Елена уже спит. Я стучу в стекло. Она, проснувшись, открывает мне дверцу.

– Ну что ещё?– недовольно говорит она.

– Ты так любишь спать?

– Нет. Просто у меня был тяжёлый вечер, а завтра мне вставать на работу.

– Забудь об этом,– говорю я.– Завтра уже наступило.

– Да?– говорит она.– А сколько сейчас времени?

– Не знаю. Но завтра уже наступило, хотя пока это ещё незаметно. Между прочим, у тебя есть зеркальце?

– Есть, – говорит она.– В сумочке. Ты принёс её?

– Нет. Я забыл узнать у тебя номер квартиры.

– Восемнадцать,– говорит она и захлопывает дверцу машины.

Я возвращаюсь в подъезд.

Поднимаюсь по лестнице и, найдя нужную дверь, нажимаю звонок.

Дверь открывает женщина.

– Доброе утро,– говорю я.– Извините, если разбудил вас. А если вы ещё не ложились, то добрый вечер. Можно сказать и так.

– Вы кто?– спрашивает она, внимательным взглядом изучая моё лицо.

– Мы с вами незнакомы… Дело в том, что… Одна женщина забыла у вас сумочку. Её зовут Елена…

– Какой ужас,– тихо говорит она.– У вас щека кровоточит.

– Ужас не в этом,– отвечаю я.– Ужас в том, что кровоточит Европа.

– Может быть,– соглашается она.– Но это тоже не дело. Может быть, вы пройдёте?

– Спасибо,– говорю я и вхожу в прихожую.

Она закрывает дверь.

– Кто там?– спрашивает мужской голос откуда-то из недр квартиры.

– За сумочкой, которую Лена оставила!– отвечает женщина и, повернувшись ко мне, говорит: "Можете не разуваться. Только вытрите, пожалуйста, обувь тряпкой".

Она даёт мне тряпку, и я вытираю подошвы своих ботинок.

– Пойдёмте.

Она ведёт меня в ванную.

– Нужно обработать вашу рану.

Я присаживаюсь на край ванны. Она выходит, но тут же возвращается, неся вату и початую бутылку водки.

– Очень кстати,– говорю я, кивнув на бутылку.– У меня сегодня бессонная ночь, а если меня остановят, то мне всё равно не избежать неприятностей, потому что прав у меня нет.

Она строго смотрит на меня.

– Это для дезинфекции.

– Ну да,– соглашаюсь я.

Она смягчается.

– Ну разве что по одной… Но не больше. Договорились?

Я киваю.

Она уходит.

Возвращается, неся две рюмки.

– Ну, давайте,– говорит она, протягивая их мне.– За знакомство.

Я отвинчиваю крышку и наливаю.

Мы выпиваем.

– Хорошо,– говорю я. Она кивает.

Я наливаю ещё по одной.

– А как же уговор,– с укоризной напоминает она.

– Так ведь всегда так,– пожав плечами, говорю я.

Она, махнув рукой, выпивает. Я выпиваю и наливаю снова.

– Не слишком ли в быстром темпе мы продвигаемся?– с опаской говорит она.

– Ничего,– беспечно говорю я.– Будем отпивать маленькими глотками.

– Ладно,– соглашается она.– Но всё остальное – для дезинфекции.

– За дезинфекцию,– я поднимаю рюмку. Она кивает, и мы отпиваем по маленькому глоточку.

– А теперь давайте знакомиться,– говорю я.– Как вас зовут?

– Оля,– говорит она.– Но только это не настоящее моё имя.

– Хорошо,– киваю я.– Можно я буду называть вас Олей?

– Можно,– разрешает она.– А как вас зовут?

– Меня зовут Шурик,– отвечаю я.– А теперь давайте перейдём на ты.

– Давайте. Только за это принято пить на брудершафт.

Мы пьём на брудершафт.

– Это твоё настоящее имя?

– На дезинфекцию уже не осталось,– говорю я, разливая остатки.

– Ты не ответил.

– Нет. А теперь откровенность за откровенность – у тебя есть ещё водка?

– Есть,– говорит она и, поставив свою рюмку на кафельный пол, уходит.

Возвращается она с бутылкой.

– Мой муж уснул,– шёпотом сообщает она.– Сегодня был такой вечер, столько гостей…

– Я догадываюсь,– говорю я, закрывая дверь на шпингалет.– Елена тоже всё время засыпает.

– Ленка? Да она, вообще, соня. А где Евгений?

– Он соблазняет сейчас мою жену, – говорю я, поднимая её рюмку с пола и подавая ей.– Или уже соблазнил, что скорее всего.

– Твою жену?– удивлённо говорит она.

– Тебя удивляет, что я женат?

– Да нет,– говорит она.– Скорее, то, что ты говоришь об этом так спокойно.

– Ну конечно,– говорю я.– То, что где-то под бомбами гибнут люди, нас, в общем-то, нисколько не волнует, это нормально, а вот то, что кто-то может соблазнить чью-то жену… Да она, по существу, и не жена мне.

– А кто?

– Не знаю… просто женщина. Почти такая же, как ты. Но в чём-то вы, конечно, не схожи. У тебя рыжие волосы, а у неё – чёрные. У тебя красивые губы, а у неё – обычные. Ты миниатюрнее её, а она почти такого же роста, как я. И глаза у вас разные – у неё не такие густые ресницы, но зато гуще брови.

– Я их прореживаю.

– Ну да. Но всё равно.

– Понятно, – говорит она.

– А тебя, правда, зовут Оля?

Она смеётся.

– Думай, как хочешь. Давай лучше выпьем?

Я киваю, и мы выпиваем.

Я открываю новую бутылку и наливаю снова.

– Нужно произнести тост,– требует она.

Я оглядываюсь по сторонам.

– Что ты смотришь?– говорит она.– Ищешь тему?

– Да нет, просто смотрю, как у вас тут уютно.

– Это потому что ты выпил.

– Нет, это потому что я с тобой.

– Это признание?– говорит она, помолчав.

– Да,– говорю я и притягиваю её к себе.

Она отвечает моим губам.

– У тебя мягкие губы,– говорит она.

– У тебя тоже,– говорю я, и мы снова целуемся.

Она ставит свою рюмку на пол, и я ставлю свою, и мы целуемся.

Я обнимаю её и ласкаю её грудь. Она вздыхает. Я покусываю её ушко, ласкаю губами шею, поглаживаю её ноги, забираясь всё дальше под юбку.

Она учащённо дышит.

– Всё. Не надо,– шепчет она.– Не надо…

Я расстёгиваю на ней платье…

10

Она встаёт первой и, подняв с пола рюмку, протягивает её.

– Наливай.

Я не двигаюсь. Она тихонько пихает меня ногой.

– Это было что-то,– тяжело поднимаясь с пола, говорю я.– Жаль, что я не умею писать порнуху. Получилась бы потрясающая сцена.

Я наливаю ей, пролив немного – руки почти не слушаются.

– А ты попробуй,– советует она, отпивая.– Может быть, ты умеешь, просто не знаешь об этом?

– Я уже пробовал,– говорю я.– Ничего не получилось.

– Может быть, ты просто не знал, что такое настоящий секс?

– Да нет, почему же,– говорю я,– знал. Но только понаслышке.

– Давай выпьем, – предлагает она.– А потом пойдём покурим. Так ты пишешь книги?

Мы выпиваем.

– Удивительно, как быстро ты соображаешь,– говорю я.– Слушай, я снова тебя хочу. Это безумие какое-то.

– Давай сделаем паузу,– шепчет она, приблизив своё лицо к моему лицу.– Я хочу курить.

Мы выходим из ванной. В квартире темно.

– Иди за мной,– тихо говорит она, взяв меня за руку.

Я иду за ней.

Мы входим на кухню, и она включает свет.

– Ну конечно,– говорит она, увидев в моей руке бутылку и рюмки.– Это ты не забыл. А зачем нужна водка, ты помнишь?

Я молчу, задумавшись. Потом говорю:

– Для того чтобы её пить.

– Неправильный ответ, – говорит она и хлопает меня ладонью по лбу.– Для того чтобы продезинфицировать твою рану! Марш за ватой!

Я иду в ванную и возвращаюсь.

Она сидит на табуретке, прислонившись спиной к стене, и курит.

– Вот,– я протягиваю ей вату.

Она кивает.

–Положи пока.

Я сажусь на табурет и беру сигарету.

Мы молча курим.

Потом она гасит окурок и, оторвав кусок ваты, пропитывает его водкой и прикладывает к моей щеке.

Я наполняю рюмки.

– Пьянствовать, так пьянствовать,– говорю я, завинчивая крышку.

– Сиди спокойно, не дёргайся!– говорит она.

– Ну всё, хватит!

– Нет ещё. Сиди спокойно!

Я терплю ещё несколько секунд.

– Ну всё!– отняв у неё вату, я выбрасываю её в раковину.

– Ну, что это за лечение!– сердится она.

– Пей лучше,– говорю я, кивнув на её рюмку.

– Может быть, ты хочешь поесть?

И, не дождавшись ответа, она достаёт из холодильника салатницу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.