Корабль теней
Алексей Сергеевич Гуранин

© Алексей Сергеевич Гуранин, 2023

ISBN 978-5-0060-0784-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

– На прошедшем сегодня заседании Центрального комитета КПСС утверждены новые меры по укреплению трудовой дисциплины на производстве. Согласно опубликованным нововведениям, у борьбы с тунеядством и прогулами теперь появится надежная законодательная база. Так, например, за каждый пропущенный без уважительной причины рабочий день у сотрудника будет вычтен день из трудового отпуска, а опоздание на три и более часа – считаться прогулом. Руководители на местах считают, что эти меры будут способствовать росту социалистического…

– Толя, выключи ты эту балабольню! – раздраженно фыркнул белобрысый матрос, копошащийся около недокрашенного противопожарного щита. Высокий и худой Анатолий, чуть поморщившись, отложил швабру, потянулся к черному, блестящему на солнце «Альпинисту», стоящему на балке у переборки, и крутнул верньер настройки. «Альпинист» взвизгнул, зашипел, затрещал; гулкий, тягучий голос диктора программы новостей сменился музыкой – пела какая-то француженка. Анатолий глянул на белобрысого, тот поднял вверх перемазанную красной краской руку с оттопыренным большим пальцем – отлично!

На море сегодня было особенно тихо. Грузовое судно ТК-17, старое, послевоенной постройки, поржавевшее и заметно ободранное, побитое временем, двигалось прямым курсом на базу 03—11. Сверху лупило северное солнце, обычно скупое зимой и неожиданно такое щедрое сейчас, во время августовских штилей. Анатолий задрал голову вверх, выставив острый как костяшка кадык: на небе ни облачка. Загремело ведро с грязной водой, и за борт хлынул мутный поток.

– Кирюх, чего ты там возишься с этой краской? Раз-два мазнул, и дело в шляпе… – Анатолий подошел к белобрысому, все еще ковыряющемуся около противопожарного щита. Багор, ведро-конус и прочие причиндалы были сняты с крючьев и валялись поодаль, чуть перекатываясь туда-сюда в такт движению судна.

– Ох, и разгильдяй же ты, Толян, – хмыкнул Кирюха, выпрямляя спину и с хрустом потягиваясь. – Ведь чтоб покрасить, того-этого, надо сначала старую краску ободрать. Шпателем или ножиком. А то получится еще хуже, чем было: глянь, тут же все в лохмотьях.

– Да какой смысл красить эту старую лайбу! Ее давно в утиль надо списать. На металлолом. Одна ржавчина вокруг, даже бабе своей показать стыдно…

– Старпом сказал, что в конце квартала выделят средства на покраску вкруг. А ржавчина – она на любом судне есть, того-этого, куда же без нее.

– Знаешь, Кирюх, сколько консервную банку ни крась, она от этого «Москвичом» не станет. Старпом наш еще с прошлого года всех завтраками кормит, а как до дела – «нет снабжения»…

– Чем трепаться, – перебил Кирилл, – лучше собери-ка вон тот мусор да выкинь.

Анатолий, недовольно поморщившись, сходил за совком. Сметая в него просыпавшийся песок и мелкие ошметки некогда красной, а теперь уже давно побуревшей краски, он неожиданно застыл на месте, вглядываясь куда-то вдаль, вперед по курсу.

– Кирюх… Гля-ка, чего это?

– Ну, что еще? Ты так и будешь тут, того-этого, ворон ловить? – недовольно пробурчал Кирюха, выглядывая из-за переборки в направлении, куда показывала тощая как палка рука напарника. – Е-кэ-лэ-мэ-нэ, что это за…

Над водой, прямо по курсу ТК-17, лежала шапка какого-то рыхлого белесого то ли дыма, то ли тумана. До его кромки было около трех сотен метров. Туман простирался вширь, насколько хватало глаз, и определить размер этой шапки было сложно. Кирюха закинул кисточку в ведерко с краской, – на выскобленную палубу брызнули алые кровавые капли, – и метнулся в рулевую.

– Тащ старш… – начал было он, запрыгнув в проем настежь распахнутой двери.

– Вижу, вижу, Полыхаев, не слепой. – Коренастый, приземистый рулевой недовольно махнул ладонью в сторону двери. На его почти наголо выбритом загривке мелко блестели бисеринки пота – в рулевой рубке было жарко, а насквозь проржавевшие механизмы откидных окон, по-видимому, не работали. – Что это? Дым?

– Никак нет. Запаха гари не чувствуется, – ответил Кирилл, переводя дыхание. – Скорее всего, это какой-то туман.

– Туман? – вскинул редковатые брови рулевой. – Откуда взяться туману здесь, над водой, в это время и при такой погоде?

– А я знаю? – выпалил Кирилл, и тут же исправился: – Данных нет.

– «Данных нет», – устало передразнил рулевой, вытирая лоб тыльной стороной ладони. – Тоже мне, «Дым над водой» Дип Пурпле. – Он умолк и продолжил, чуть касаясь ходового рычага, вглядываться в грязноватое стекло, пытаясь разобрать, что за диковина встретилась им на пути.

Кирилл обвел глазами тесную рубку. Масляная краска, которой когда-то давно были покрыты стены, теперь пошла буграми и кое-где отслаивалась, на переборках и в районе заклепок виднелись желтые ржавые потеки, и завершал картину потрепанный деревянный стул с почти отломанной спинкой, держащейся, по-видимому, на единственном болте. За спиной рулевого висели две репродукции – цветной портрет Андропова, вырезанный, по-видимому, из «Огонька», во всю страницу, и какая-то глазастая бабенка с призывно оголенными плечами и спиной. Сочетание этих ужасающе разных по смыслу картинок было настолько неестественным и абсурдным, что поневоле вызывало раздражение. Кирилл попытался отвести глаза в сторону, чтобы не видеть соблазнительные плечи, и наткнулся на сердитый взгляд рулевого:

– Чего стоишь-то, Полыхаев? Иди работай дальше, нечего тут доступ воздуха перекрывать. Жара-а…

Кирилл небрежно козырнул и вышел обратно на палубу. Здесь стало заметно свежее, и чем ближе подходил ТК-17 к туманной шапке, тем ощутимее холодало. «Ишь ты, «жара-а», – неприязненно поморщился Кирилл, вспомнив потный загривок рулевого. – «Будет тебе прохлада, хоть залейся».

Он еще раз внимательно всмотрелся в непроглядную бело-серую дымку, но, не найдя там, по-видимому, ничего примечательного, решил вернуться обратно на бак, к недокрашенному противопожарному щиту. Какая-то странная тревога одолевала матроса, покалывая в затылок. «Хрен знает, что это за облако, или дым, или пар, или черт-те что», – пробормотал он, не решаясь повернуться к туманной шапке спиной и почти пятясь в сторону кормовой палубы.

Возле ведерка с алой краской, на ящике с песком, широко расставив ноги в коротковатых, не по росту, форменных брюках, сидел долговязый Толик и курил. Увидев Кирилла, он быстрым движением выщелкнул недокуренную сигарету за борт.

– О, так вот кто тут все задымил! – усмехнулся Кирилл, вновь берясь за кисть; он, похоже, хотел спрятать волнение, но получилось не очень убедительно.

– Это американцы! – выдал Толик. Для пущего эффекта он звонко хлопнул ладонью по полупустому ящику, на котором сидел.

– Что ты несешь, того-этого, при чем тут американцы? – поморщился Кирилл, орудуя кистью.

– Я те точно говорю! – не унимался тот, потрясая поднятым вверх указательным пальцем, как древком флага. – Эта пигалица-то, Саманта Смит, это все из-за нее! Привезла тут… как его… метеорическое оружие, вот и начались у нас туманы и всякие извержения, да метеориты посыпались.

– «Климатическое», – на автомате поправил Полыхаев.

– Да хоть истерическое! – хмыкнул Толик. – И «спит» тоже американцы открыли. Я не удивлюсь, если и «спит» этот она к нам сюда завезла!

– Балда ты, Толик, – вздохнул Кирилл, – СПИД половым путем передается.

– Чего?

– Ну, переспать надо… Подружиться, так сказать, организмами. Трали-вали на сеновале… А она ж козявка еще, эта Саманта. Какой тут СПИД. Кстати, – он круто поменял тему, стараясь отвлечь не в меру болтливого товарища от конспирологических теорий, – что за картинка у рулевого за спиной висит?

– Да этот, новый-то, Андропов…

– Да не он! Рядом.

– А, голая девка? Терехова. Актриса. Баская бабенка, ага. Че, понравилась? – Толик плотоядно хохотнул.

– Да как-то не к месту она там…

– Кирюха, голая девка – она везде к месту, – авторитетно начал Толик и внезапно осекся.

– Ты чего?

– А туман-то, гля.

Да, он уже окружил ТК-17 со всех сторон – плотный, слоистый, белесовато-розоватый сверху и серый снизу, он словно всосал судно и заполнил собой все углы и закоулки. Корабль вошел в туман, как десертная ложка в плотный кисель; леера, битенги и другие металлические предметы на палубе мгновенно покрылись мелкими каплями росы. Даже звуки, которые еще минуту назад были хорошо слышны, – плеск легких волн, скрип снастей и урчание дизеля, – теперь звучали как-то приглушенно, словно через верблюжье покрывало, какие выдавали морякам Севморфлота в холодное время года.

– Ладно, черт с ним, с туманом. Тарасенко пойдет по приборам. Надо работать, Толян.

– Поработаешь тут, – проворчал Толик. Он собрал все ошметки старой краски в ведро и побрел, подволакивая ноги, к борту, чтобы незаметно выбросить их вон. «Альпинист» по-прежнему что-то неразборчиво курлыкал, но французская певица уже давно уступила место какому-то унылому актеру, который, по-видимому, почти засыпая от скуки, начитывал радиоспектакль; голос актера едва прорывался через шипение и треск, – то ли батарейки садились, то ли качество радиосвязи внезапно ухудшилось. Кирилл макнул было кисть в ведерко, чтобы пройтись по щиту на второй заход, как неожиданно послышался топот, и из тумана выскочил Толик. Глаза его были вытаращены, костлявые кулаки сжимались и разжимались, а худая грудь под тельником шумно ходила ходуном.

– Кирюх… Там, за бортом… Три… Три трупа! – выпалил он.

– Что ты несешь, какие трупы? – вскинулся Полыхаев.

– Я те зуб даю! Там, у правого борта… Катер… А на палубе три тела лежат… Мертвые, не шевелятся.

Кирилл, не ответив, вновь бросил кисть и метнулся к правому борту. Ухватившись запачканными краской ладонями за мокрые от росы леера, он осторожно выглянул наружу, словно опасаясь, что из воды и взаправду выскочат трое мертвецов и набросятся на него.

– Вон там, ближе к носу, – жарко пропыхтел Толик в ухо. Кирилл присмотрелся. На волнах, почти вплотную к борту, покачивался маленький бело-синий катерок-полуглиссер. Он был весь в пятнах ржавчины, зарос какими-то водорослями, кормовые банки частично разломаны. На палубе катера лицом вверх лежали трое мужчин.

– Трупы, – гробовым шепотом выпалил Толик.

– Эй вы, на катере! – выкрикнул Кирилл и замахал рукой. – У вас все в порядке?

Ему никто не ответил. Тела на палубе так и остались неподвижны.

– Ну, точно трупы, – уверенно констатировал Толик.

– Да что ты заладил «трупы, трупы». Гони к старшому, доложи, того-этого. А я попробую их сострунить да пришвартовать как-то.

* * *

– Начбазы на связи. Слушаю! – Худой, словно высушенный степными ветрами человек в аккуратно выглаженном кителе с тремя звездами на погонах ухватил трубку задребезжавшего телефона и прижал ее к уху.

– Это Тоня. Тут такое дело… Я даже не знаю, как сказать. – Голос связистки звучал растерянно и чуть дрожал.

– Говори, как есть, Тонечка.

– Григорий Юрьевич… Они, кажется, нашлись.

– Нашлись?! – Четко очерченные седоватые брови на лице капитана взметнулись вверх; он сразу понял, о ком речь.

– Нашлись, – повторила Тоня. – На катере. На том самом. Грузовое судно ТК-17 взяло его на буксир, и идет к нам. Я… Я… – Она осеклась.

– Живые? – коротко спросил Григорий Юрьевич. Вместо ответа Тоня чуть всхлипнула.

– Так, Антонина. А ну-ка соберись. Тебе сейчас нельзя волноваться.

– Но ведь они же нашлись, Григорий Юрьевич! Нашлись! Надо позвонить Сергею Ивановичу и Володиной жене… А что до меня, – зачастила Тоня, – у меня ведь всего лишь третий месяц срока, не беспокойтесь, все норма…

Начбазы, не дослушав, рявкнул «Я сам!» и хлопнул рукой по рычагу телефона. В наушнике что-то захлебнулось, пискнуло и мерно загудело. Григорий Юрьевич с полминуты постоял, глядя на черную телефонную трубку, подстреленной вороной лежащую на лакированном столе возле небольшой рамки с фотографией улыбающейся женщины с учебником немецкого языка в руках.

Капитан шумно вздохнул и с силой потер лицо руками. Правая ладонь оказалась увечной, похожей на клешню, с тремя пальцами вместо пяти.

– Н-да-а… Вот черт… Вот ведь черт! – выпалил он и в сердцах саданул ботинком по тяжелому стальному ящику-сейфу, стоящему подле стола. Солнечный свет заливал полупустой кабинет начальника базы, печатая желтые квадраты на давно не крашеном полу. Григорий Юрьевич вновь потер лицо и, открыв старую потрепанную записную книжку, нашел нужную страницу. Хлопнув по рычагу телефонного аппарата, он накрутил «восьмерку» и, после гудка, – уже давно забытый номер.

– Добрый день. Столовая? Можно, пожалуйста, Юлию, э-э-э, Федотову. В бухгалтерии работает. Да-да, она самая. По личному. – Он шумно сглотнул, отведя трубку от лица, и принялся ждать. В наушнике слышался какой-то дребезг, по-видимому, шум столовых приборов, но усталому капитану казалось, что это лязг снастей какого-то очень старого корабля.

– Алло! Юлия Петровна? Это Юркаускас. Как какой?… С базы 03—11. Да-да. – Он чуть помолчал. – Помните, я вам говорил, что они обязательно найдутся? Да… Это было давно. И я тоже потерял надежду, но… Но мне вот буквально только что сообщили. Они нашлись.

– Живые? – чуть слышно прошептала трубка.

Григорий Юрьевич закрыл глаза и беззвучно вздохнул.

Глава 1
Мария Селеста

– Эй, Петрович! Сигаретка есть?

Шершавый, некогда покрашенный синей масляной краской металл парапета приятно холодил ноющий локоть правой руки мичмана. Когда-то, в годы послевоенной молодости, Иван Петрович на спор нырял с борта сторожевого катера Севморфлота СССР в ледяные воды сурового Белого моря; из всей компании таких же сорванцов-юнг, служивших тогда срочную, только ему одному посчастливилось раскроить локоть и почти все предплечье о торчащий из борта катера какой-то обломок болта или заклепку, и теперь, спустя почти тридцать пять лет, травма давала о себе знать, – впрочем, как и всегда в межсезонье или при перемене погоды. Но сентябрьское небо сегодня было на редкость чистым и пронзительно-голубым, как бывает только ранней осенью, когда большинство лесных пожаров уже отгорели, а местные угольные ТЭЦ еще не пущены.

Иван Петрович, облокотившись о парапет причала военно-морской базы Севморфлота 03—11, молча глядел в серо-зеленые, сегодня почти малахитовые воды Баренцева моря. Этот неспокойный, мятежный пейзаж уже давно стал для него ежедневной рутиной, и когда пришло время уйти на заслуженную флотскую пенсию, Иван Петрович, крепко подумав, все же отказался, несмотря на бурные возражения жены Натальи – «А на даче-то кто копать будет – Брежнев, что ли?». Здесь, на пирсе технического причала Морских частей погранвойск, мичман чувствовал какую-то щемящую родственность, какую-то общность с бескрайним океаном, как Крис Кельвин с его Солярисом, чувствовал пульс, дыхание воды, ее бессонную, бесконечную, безграничную то ли любовь, то ли умиротворение; это внезапное родство не отпускало его, тянуло сюда каждый день, и Иван Петрович совершенно точно знал – он любит свою работу.

«Нынче почти штиль», – привычно отметил для себя мичман. Все так же поскрипывал пирс, все так же тихонько шипели гребни мелких волн, разбиваясь о камни, все так же гортанно вскрикивал в настежь открытом окне узла связи динамик рации, и прибывшая в начале лета по распределению из института связистка Тонечка привычно отвечала «Это три-одиннадцать, прием». На горизонте, сегодня поразительно чистом, ясно-синем, как Натальины глаза, серебрилась какая-то легкая пелена – то ли тучки, то ли дым.

– Петрович! Закемарил, что ли?

Мичман досадливо поморщился. Витек, грузчик-разнорабочий, слегка раздражал его – то ли своей вечной хитрой ухмылочкой, то ли масляно блестящим левым глазом, который, в отличие от правого, желтоватого и испещренного красными прожилками, никогда не двигался, то ли бледными наколками на беспокойных пальцах левой руки, складывающимися в слово «ВИТЯ».

– Угомонись, Витек. Чем вымачивать якоря, лучше бы набросы с пирса убрал. Как на прошлой неделе штормило – насыпало водорослей, мусора всякого, уже сколько дней лежит. – Иван Петрович достал из кармана слегка помятую пачку «Памира». Сам он курил в последние годы очень редко: Наталья со свойственным ей усердием принялась за его здоровье, стоило только перешагнуть пятидесятилетний рубеж, и Иван Петрович смирился – ему была приятна такая активная, хоть порой и докучающая забота. Сейчас, почти год спустя после смерти жены, он по-прежнему выкуривал едва ли пару сигарет в день, – то ли из уважения к ее памяти, то ли, стыдно признаться, из опасения, что, встреться они, когда придет время, на том свете, Наталья хорошенько пропесочит его, как нередко бывало за тридцать лет брака.

– Да почищу я, почищу! Че ты заводишься, мичман? У меня еще в доках работы невпроворот. Как разгрузили «пять-ноль-восемь», так и минуты присесть нет, носишься, как савраска без узды.

Иван Петрович не ответил, вновь отвернувшись к парапету и примостив больной локоть так, чтобы касаться им холодного металла поручня. Заявления Виктора Малых о трудовых победах можно было смело делить на два, а то и на три. Володя Горбунов как-то заметил, что в один из дальних складов Витек ныряет уж чересчур часто. Беглый осмотр выявил, что горе-работяга организовал там «шхеру», тайный штаб – Володя обнаружил лежанку из списанных морфлотских матрацев, банки из-под консервов и початую бутылку водки. Был большой шум, начбазы в очередной раз грозился уволить Витька по статье, но ограничился выговором, после которого Витек три недели ходил как шелковый – начальник базы Юркаускас, по-армейски жесткий, прошедший почти всю войну от Ворошиловграда до Варшавы, мог пригвоздить человека к стене одним взглядом.

– А кстати, Петрович. Тоня-то наша, она ж незамужняя? – Витек, смоля сигарету короткими, суетливыми затяжками, тоже пристроился на парапет. Ветер донес запах легкого перегара, и мичман инстинктивно поморщил нос, шевельнув седыми усами.

– Тебе-то что с того, Витек?

– Ну, как «что». Я мужчина свободный, – Витек дурашливо приосанился, – Антонина тоже, что ж нам мешает-то?

– Вроде есть у нее какой-то ухажер, – задумчиво протянул Иван Петрович, пригладив редеющие волосы на висках; на затылке давно уже блестела лысина, но мичман отказывался брить голову наголо «под фантомаса», с пренебрежением отзываясь о современной моде: «Словно какие-то бильярдные шары на плечах».

– Да ну? Видел его?

– Ну, видеть не видел… Так, разговорились с ней как-то, да сама и рассказала. Хорошая она девушка, Тоня. Куда тебе, обалдую, до нее. – Мичман слегка улыбнулся, одними лишь глазами: Тоня ему нравилась; в минуты, свободные от работы, они иногда болтали обо всяких мелочах, и Иван Петрович полушутя-полусерьезно называл ее дочкой. Тоня смеялась и картинно отмахивалась: «Иван Петрович, если я ваша дочь, то тогда ваш неуловимый Сережка – мой брат, получается? Не-не-не, не в этой жизни, упаси боже!»

– Вода, вода, кругом вода-а… Да не, брешет она, – убежденно констатировал Витек. – Что это за хахаль такой, что даже ни разу к подруге на работу не заявился.

Иван Петрович вновь поморщился.

– Хорош балагурить, Витек. Докурил – иди дело делай, нечего время тянуть. Тоже мне, герой-любовник.

Витек, что-то обиженно бурча себе под нос, ушел в сторону доков. Из окошка кабинета узла связи вновь донесся выкрик рации и легкий, ясный, как велосипедный звонок, голос Тонечки: «Это три-одиннадцать, прием».

* * *

– Иван Петрович!

– Да, Тонечка, бегу!

Стукнула рама, и в окно кабинета связи выглянула Антонина – худенькая, черноволосая, улыбчивая, с ямочками на щеках и модными нефритовыми клипсами на мочках ушей. Бело-голубое легкое платье в легкомысленную полоску не скрывало округлостей ее фигуры. Тонины темные, слегка раскосые глаза, казалось, ничего не отражали, – ни синевы осеннего неба, ни малахитовой глади волн. В таких глазах и утонуть недолго, порой ловил себя на мысли мичман. Из белого пластикового ящика радиоточки на стене Тониного кабинета слышалась приглушенное пение – «я был словно мальчишка глуп, мне казалось, что схожу с ума-а».

– Тут Григорий Юрьевич Вас вызывает.

– Ох ты ж. Хорошо-хорошо, передай, уже бегу.

Из окна послышалось Тонино «Да, он сейчас подойдет» и стук трубки телефона, положенной на рычаг. Тоня вновь выглянула в окошко. Отошедший было от окна мичман, вдруг что-то вспомнив, обернулся:

– Кстати, Серега не звонил?

– Нет, Иван Петрович.

– Вот ведь обалдуй, – он досадливо сморщился. – Совсем запропал, ни ответа, ни привета. – Сергей, сын Ивана Петровича и Натальи, после смерти матери перестал выходить на связь с отцом; пара звонков из Ленинграда и Куйбышева – и с тех пор уже почти полгода тишины, ни письма, ни телеграммы.

А репродуктор все выводил: «без тебя, без твоей любви богатства всей земли мне будет ма-ало-о»… «Эх, Наташенька», – тихонько вздохнул мичман, слушая песню, словно вплетавшуюся бронзовой магнитофонной лентой в синеву тихого сентябрьского дня над мелкими барашками волн студеного Баренцева моря.

* * *

– Поступил сигнал о постороннем судне в непосредственной близости от транспортных линий нашей базы.

Григорий Юрьевич Юркаускас, уперев серые, жилистые руки в большой, по-довоенному массивный письменный стол, внимательно разглядывал пожелтевшую от времени бумажную карту. На ней тонкими карандашными пунктирами когда-то красного, а теперь бледно-кирпичного цвета были нанесены размашистые линии. Форменный китель с двумя звездами на погонах – капитан второго ранга – болтался на высоком, под два метра, худом, каком-то словно высушенном теле Григория Юрьевича как на вешалке. Письменный стол был почти пуст, не считая карты, черного телефона с затертым диском и селектора связи, монотонно помигивающего двумя желтыми лампочками по очереди. Почти пуст был и сам кабинет капитана – кроме огромного стола, пары старых, видавших виды деревянных стульев и окрашенного тусклой серо-синей краской железного ящика-сейфа можно было отметить разве только портрет Ленина на стене да репродукцию Айвазовского напротив окна, – впрочем, такие портреты и репродукции украшали почти все кабинеты здания управления.

– Что за судно?

– Нет информации. Вот в этом секторе, – капитан указал пальцем в левый верхний край карты, – борт 12—07 попал в туман.

– Туман? Сейчас? В сентябре? – Мичман, подняв очки на лоб, внимательно изучал карту.

– Да, именно сейчас. Я сам удивляюсь. Не должно быть там никакого тумана. Но оснований не доверять полученной информации нет, – сухо отчеканил Григорий Юрьевич. – Двигаясь в условиях недостаточной видимости, борт 12—07 едва не наткнулся на незнакомый корабль.

– Опознавательные знаки?

– Надписи на борту есть, но прочитать их не удается. Кормового флага нет. На радиовызовы по гражданским и военным каналам судно не реагирует, молчит.

– Чертовщина какая-то, Гриша, – хмыкнул Иван Петрович.

– Есть немного, – выдохнул капитан, проведя ладонью правой руки по жесткой щетине на подбородке. На кисти не хватало двух пальцев, отчего она слегка напоминала скрюченную инопланетную клешню. – Ребята с 12—07 сообщают, что корабль… Как бы это сказать… Странный.

– Странный?

– Незнакомый. Мы, говорят, таких не видели. И это не какое-то современное советское или там, к примеру, норвежское судно, а что-то более старое. Ну, конечно, не парусник Петра Первого, но… 12—07 сообщает, что на борту много различных надписей на неизвестном языке. Абракадабра какая-то. Ни на латиницу, ни на русские буквы не похоже. И корабль такой… Ободранный. Потрепанный. Как будто в сотне штормов без ремонта побывал.

Иван Петрович пригладил волосы на висках. Юркаускас негромко кашлянул и вновь перешел на официальный тон.

– 12—07 задерживаться не стал, пошел прежним курсом. Твоя задача – взять малый патрульный катер, выдвинуться в сектор Б-114, – капитан вновь направил палец на карту, – и выяснить, что это за «Мария Селеста» такая. Лейтенант Горбунов выведет «Аист». Я уже распорядился, чтобы снабженцы заправили его топливом и наполнили запасные канистры. Бери своего подшефного Малых и приступай. Постарайтесь вернуться до темноты. Экипируйтесь потеплей – мало ли что. Оружие на всякий случай тоже возьмите, две единицы, тебе и Горбунову. И держите связь с базой.

– Добро.

Мичман вышел. Юркаускас проводил его настороженным взглядом, устало опустился на шаткий стул, жалобно застонавший под его весом, зажмурил глаза, потер виски. Свалиться с приступом гипертонии не входило в его сегодняшние планы. Он открыл выдвижной ящик стола, достал пузырек темного стекла и вытряхнул из него маленькую белую таблетку.

* * *

– Антонина, что вы делаете сегодня вечером? – дурашливо рисуясь, Витек выписывал кренделя ногами под окном кабинета связиста.

– А тебе какая разница? – весело прозвенело из окна.

– Да вот, думаю, не хотится ли пройтиться-с…

– С тобой, что ли? Держи карман шире!

– Экая бойкая девка! – одобрительно хмыкнул Витек. – Люблю таких.

– Люби себе, любилка, да где-нибудь подальше отсюда! – в голосе Тонечки появилось плохо скрываемое раздражение.

– Че ты ломаешься? Я нормально с тобой говорю. Че, раз комсомолка, то с простым парнем уже ни-ни?

– Вот именно, комсомолка. И у меня уже есть парень. Тоже, между прочим, комсомолец, чтоб ты знал.

– Малых! – послышался сердитый окрик. Витек вздрогнул, но тут же расслабился – приближался Иван Петрович, в руках его был коричневый кожаный саквояж с помутневшими от времени латунными застежками – пухлый, изрядно потертый и явно тяжелый. Стекла очков мичмана сердито сверкали. – Витек, ты опять к Тоне подкатываешь? Сколько тебе говорено…

– Да к ней на кривой козе не подкатишь! – нагловато парировал Витек, делая недвусмысленный жест пальцами.

– Ну-ка, цыц! – Иван Петрович хлопнул Витька по рукам. Тот как-то сразу сник, сгорбился, даже как будто стал меньше ростом. – Собирай обмундировку, выезжаем, надо до темноты успеть.

В окне появилась любопытная Тонина макушка.

– Что сказал Григорий Юрьевич? Отправил искать бригантину?

– Бригантину? – заинтересовался Витек. Тоня не обратила на него внимания.

– Да, Тонечка. Ну, то есть, не бригантину, а неопознанное судно.

– Лучше бы – бригантину! – Тоня, улыбнувшись, мечтательно прикрыла глаза. – Представляете, быстроходный фрегат! С белыми как снег парусами и названием «Мечта».

– Разберемся, что там за фрегат! – Витек повернулся на каблуках и, чуть сутулясь, направился на склад. Мичман сурово посмотрел ему вслед.

– Одолел он меня, Иван Петрович, просто сил никаких нет! – Тоня, слегка закатив глаза, жалобно вздохнула. – Проходу не дает, Тоня то, Тоня се, а поехали-ка до Мурманска, а пойдем-ка в кино на «Пиратов ХХ века»… Ну скажите вы ему, а?

– Да уж говорил. Толку никакого. Не верит он в твоего Васю, дочка, не верит. Придумала себе ухажера, говорит. Может, у тебя хотя б фотокарточка есть?

– Васина? Эм-м… Н-нет. – Тоня отвела глаза и вновь вздохнула.

– Так позови его как-нибудь сюда, на базу. Пропуск сорганизуем. Глядишь, поговорит по-мужски с Витьком – тот и угомонится.

– Да мой Васенька придет – от этого вашего Витька и мокрого места не останется!

– Тем более зови, – усмехнулся мичман.

– Не могу, – чуть помолчав, ответила Тоня. – Он в тайге, железную дорогу строит. Добровольцем вызвался, от комсомольской ячейки.

– Странно это, Тонечка. Уехать от любимой женщины в тайгу и не оставить ей своей фотокарточки.

Тоня промолчала в ответ. Со стороны склада приближался Витек. Он сменил засаленную парусиновую робу на черные непромокаемые брюки, тельняшку и темную суконную тужурку со множеством карманов, набитых, без сомнения, чем-то нужным. Из под тужурки весело выглядывали яркие оранжевые края спасательного жилета – современного, с баллончиком автоматического надувания. На форменном кожаном поясе висели короткая кирка-молоток и шестивольтовый фонарь «Заря». В руках у Витька было четыре небольших бумажных пакета – суточные сухпайки.

– Эка ты экипировался. Зачем тебе пайки, Витек? В кругосветку собрался на бригантине? – покачав головой, хмыкнул мичман.

Из окна кабинета связиста послышалось приглушенное хихиканье.

– Зачем-зачем. Мало ли, пригодятся. Все по уставу. Сам сказал – «собирай обмундировку». Я все предусмотрел. Я хозяйственный! – чуть повысив голос, почти выкрикнул Витек, чтобы Тоня, спрятавшаяся в кабинете, наверняка услышала. – Ну что, Петрович, двинули? Где Володька запропастился?

Глава 2
Борт к борту

Двигатель «Аиста» покашливал, подхрипывал, заикался, но все же работал. Приезжие мотористы, командированные весной из Мурманска, проверяли его и так, и эдак, но бело-синий «Аист», словно заранее зная о приезде спецов с Большой земли, будто бы оживал, брал себя в руки и все проверки проходил без замечаний. «Ребята, но ведь дохлый он! Так вот уйдешь километров на пятьдесят и застрянешь, а потом ищи тебя, свищи! Да и дизеля жрет немерено!» – ругался завгар порта Макарычев, по прозвищу «Макар», низенький, круглый и суетливый. Он, активно жестикулируя короткими полными руками, размахивая ими, как ветряная мельница, чуть ли не на коленях умолял мотористов все же перебрать злополучный ЗД-20 «Аиста», но те только отмахивались: не положено, – двигатель работает исправно, а что расход великоват, так топлива в стране хватает.

– Володя, сбавь малость обороты, а то опять перегреем! – Иван Петрович внимательно прислушивался к нестабильному стенокардическому кряканью дизеля.

– Хорошо, мичман, будь-сделано! – послышалось из кабины.

Иван Петрович, докурив, выщелкнул окурок в волны. Сняв с коленей старый саквояж, он поднялся и, широко, по-морфлотски, расставляя ноги, перешел с кормы к открытой задней двери рубки. Внутри, у штурвала, сидел Володя Горбунов – молодой, статный, чуть щеголеватый парень в идеально отутюженных форменных брюках и спасжилете поверх тельняшки. Его слегка длинноватые волосы были привычно взъерошены, лихой вихор на затылке воинственно топорщился кверху. Рядом с Володей, на правом сиденье, сгорбившись, притулился Витек, лицо его было бледным.

– Малых, ты чего такой смурной?

– Мутит меня, мичман. Сколько раз уже говорил нашему кап-два, не отправляй меня в море, я уж лучше на берегу поработаю, – отозвался Витек. – Морская болезнь, слыхал?

Иван Петрович усмехнулся.

– Какая морская болезнь? Так и скажи, принял лишку вчера, а сегодня страдаешь. Я этот винный дух еще с утра от тебя почуял.

– Вот вечно ты, Петрович, принижаешь человека. – Витек обиженно отвернулся.

Володя улыбнулся:

– Ладно, матрос, не вешай носа. На обиженных воду возят, а на таких, как ты, – целый океан!

– Какая скорость, Володя? – мичман указал пальцем на приборную доску.

– Указатели хандрят. Не поймешь. Двенадцать?

– Думаю, узлов восемь-десять, не больше.

– Так мы до вечера идти будем. А ведь надо еще успеть вернуться обратно к вечерней смене.

– До бригантины километров тридцать пять – сорок, судя по карте. – Иван Петрович взял у Витька с колен засаленную карту. Близоруко прищурившись и сдвинув очки в роговой оправе с кончика носа поближе к глазам, он провел пальцем вдоль нарисованной карандашом линии.

– Почему «бригантины»? – удивился Володя.

– А, Тонечка так назвала. Хорошо бы, говорит, это оказалась бригантина с названием «Мечта».

– Тонька баба горячая, – оживившись, отозвался Витек.

– Что ты имеешь в виду? – с холодком переспросил Володя.

– Ну как что. Титьки, зад, все при ней. Зажать бы ее в форме одежды номер ноль да в тихом месте…

– Я т-те зажму! – вскинулся мичман. – Ты ей уже давно проходу не даешь со своими шуточками. Тоже мне, Олег Попов.

– А че я? Нормально общаемся…

– Витек, – спокойно сказал Володя. – Если я еще раз услышу от Антонины, что ты к ней подваливаешь, – хоть одно слово, – я тебя к битенгу фалом за яйца привяжу. И оставлю на ночь подумать о своем поведении.

– Че ты? Че катишь-то на меня? Пошутил же я. – Витек заметно скис и вновь уставился в пол.

Володя, отвернувшись к стеклу, одной рукой подруливал по ветру. На его скулах играли желваки. Иван Петрович смотрел на него с легкой улыбкой – горячий и вспыльчивый, порой не в меру яростно борящийся за вселенскую справедливость лейтенант Горбунов был из тех, кто, как говорится, располагает к себе. В мореходном училище на него наверняка заглядывались девчонки.

– Володя, а как Юля-то твоя?

– Жива-здорова, – чуть помедлив, ответил тот.

– Свадьбу-то когда играть будете?

– Да, там такое дело… – Горбунов сделал неопределенное движение бровями. – В общем, до этого еще дожить надо. Ты не волнуйся, Петрович, как только все решим – я тебя первого приглашу пить, да не шило какое-то, а настоящий армянский коньяк.

– А меня? – отозвался Витек.

– И тебя. Если будешь себя хорошо вести.

– Володя, глянь по носу. Что-то странное.

Впереди, в нескольких километрах от катера, над водой лежала шапка тумана – плотного, белесого, как клейстер, совершенно непроглядного. Как будто кто-то одним махом выпотрошил перьевую подушку прямо на сине-серую гладь моря. Определить, какого размера эта туманная шапка, было довольно сложно, – она постоянно двигалась, меняла форму, словно живая. Как-то неестественно это выглядело, ненормально, – ясный предвечерний небосвод, совершенно без единой тучки, без единого облачка, что большая редкость для Баренца, почти ровная глядь моря вокруг, и посреди всего этого безмятежного пейзажа – огромный туманный купол на волнах.

– Че это? Дым? – Витек приподнялся с места, всматриваясь в купол.

– Туман. Дым в такую погоду шел бы кверху, – отозвался Володя. – Зимой над Кольским порой бывает туман, да не просто туман – туманище, врагу не пожелаешь. Плотный, мокрый, до костей пробирает! Видимость – буквально метра три-четыре. Хаживал я…

– Начнем с того, – перебил мичман, – что при сегодняшних метеоусловиях вообще не должно быть никакого тумана. Во всяком случае, я за свою жизнь такого вообще ни разу не видал.

Хотя нет, видал, – внутренне поправил себя Иван Петрович. Летом сорок второго он, приписав себе два года, попал на сторожевой корабль СКР-19, бывший «Дежнев». Холодной августовской ночью немецкий крейсер «Адмирал Шеер» в компании нескольких эсминцев и подводных лодок совершил прорыв в районе Диксона. Корабль, на борт которого буквально тремя неделями ранее поднялся юнга Иван Павловец, получил несколько огромных, больше метра, пробоин, вода срывала трюмные перегородки. Младший командный состав поставили к орудию, хотя с борта опасно накренившегося и вздрагивающего, как от боли, СКР-19, вести огонь было непросто. Все ждали отмашки командира Гидулянова. «Шеер», этот гигант, вооруженный по последнему слову военной немецкой мысли, произвел серию залпов по ледоколу «Александр Сибиряков», не оставив тому никаких шансов. «Сибиряков», словно подломившись, клюнул носом и начал погружаться в воду. Вскоре от него осталась только шапка дыма на бурлящих волнах. Раненому юнге некогда было рассматривать гибель «Сибирякова», приспешники «Шеера» вели ожесточенный обстрел «Дежнева», но чудовищный дымный купол, оставшийся от тяжелого советского ледокола, прошитого залпами громадных 280-миллиметровых орудий «Шеера», запомнился Ивану Петровичу на всю жизнь. То был первый его настоящий бой, и юнга с тех пор часто видел его во сне – этих ребят, с которыми он едва-едва только успел сдружиться, эти заплаты на бортах – после боя с «Шеером» СКР-19, получив более пятисот пробоин, каким-то чудом дошел своим ходом до Дудинки, его отремонтировали, и до самого конца войны он нес службу в составе Севморфлота. Иван Петрович еще много лет после войны носил в кармане маленькую желтую фотографию юной кудрявой девушки с адресом на обороте, – фотографию, которую передал ему тяжело раненый пулеметчик Коля Волчек с наказом, если что, сообщить о его гибели. Коля выжил, но встретиться с ним больше не довелось – юнгу Павловца перевели на другое судно, и от тех страшных событий на СКР-19 у него остались лишь тяжелые воспоминания, осколки в правом подреберье и эта желтая, выцветшая фотография. Иван Петрович все хотел узнать, дожил ли Волчек до победы, и уже после войны отправил фотографию и коротенькое письмо по адресу, указанному на обороте, но ответа так и не получил.

– Три-одиннадцать запрашивает Бекас-два, прием! – звонкий голос Тонечки из рации прервал воспоминания мичмана. Шапка тумана, расстилающаяся над водой перед катером, казалось, вдвое выросла в размере – «Аист» понемногу приближался к ней, натужно кряхтя дышащим на ладан дизелем. Становилось заметно прохладнее – то ли от того, что солнце уверенно двигалось к горизонту, то ли от близости этого туманного облака, то ли от какого-то нехорошего, гнетущего предчувствия. Иван Петрович заметил, что и Володя, и Витек слегка поеживаются, и это успокоило его – волноваться вместе все-таки куда приятнее, чем поодиночке.

– Бекас-два на связи, прием, – слегка бравурно ответил Горбунов, сняв со стойки микрофон рации. – Что случилось, Тоня?

– У нас-то все хорошо, Володя, а вот у вас… – в динамике послышался какой-то шум, а затем раздался голос Григория Юрьевича, начальника военно-морской базы:

– Бекас-два, это Юркаускас. Доложите обстановку. Прием.

– Та-ак, – протянул Володя. – Приближаемся к сектору Б-114. Впереди, то есть, гм, по носу… Как бы это сказать. Туман. Шапка тумана над водой.

– Туман? – голос Юркаускаса звучал устало, удивление едва сквозило в его словах. – Не дым?

– Гарью не пахнет, – рассудительно ответил Горбунов. – Видимость в этой каше неважная. Будем наощупь двигаться, если не рассеется. Странный какой-то туман, – чуть помолчав, добавил он. – Прием.

– При такой погоде его не должно быть, да, – согласился Юркаускас. – Да и вообще в это время года.

– Я не об этом. Обычный туман не так выглядит. Просто дымка, как облако, лежащее на земле. А этот – постоянно движется, словно кто-то перемешивает его ложкой, как молоко в стакане с какао. И он не белый, а какой-то сизо-серый. Непонятного цвета. – В голосе Володи читалось легкое недоумение.

– Бекас-два, задача простая, – чуть помолчав, продолжил Юркаускас. – Обнаружить неопознанное судно, выяснить его название и принадлежность, нанести местоположение на карту. Наладить связь с экипажем по рации, мегафону или с помощью световых сигналов. В случае отсутствия контакта подняться на борт и исследовать судно. Постоянно держать радиосвязь с базой. Оружие при себе, но применять в крайнем случае. Вопросы? Прием.

– Вопросов нет. Прием, – спокойно ответил Володя; казалось, размеренный тон Юркаускаса и четко отданные им команды вселили в него уверенность.

– Я пока остаюсь на базе, буду… – связь внезапно стала ухудшаться, и голос Григория Юрьевича с трудом пробивался через помехи и шум. – В любом случае… пшшш… Антонина вызовет… шшшш…

– Три-одиннадцать, прием, прием! Помехи на основном радиоканале. Перехожу на резервную частоту. – Володя перещелкнул черный клювик верньера рации на одно деление влево. – Три-одиннадцать, прием!

Но в динамике рации слышались только похрипывания и пощелкивания, голос Юркаускаса пропал. Володя пощелкал переключателем туда-сюда, меняя частоты, но везде был все тот же монотонный шум, треск, словно и не было никакой базы с ее узлом связи, и Тоня не сидела за столом у сине-серой коробки стационарной рации. «Аист» остался в одиночестве – без голоса и без связи с внешним миром.

В этот момент катер вошел в дымку.

* * *

Мотор приглушенно клокотал. Все звуки, голоса в этом тумане звучали так, словно в уши вложили два куска пропитанной «левомеколем» ваты – так делают при отите. Видимость оказалась не такой уж и плохой – на расстоянии десятка метров еще можно было различить стальную рябь волн. Команда «Аиста» примолкла. Катер малым ходом продвигался в слоистой дымке. Попытки включить носовой фонарь приводили лишь к тому, что серое марево, казалось, сгущалось прямо перед катером. Заметно стемнело и похолодало.

– Странный туман, – нарушил тишину Витек. Его обычная развязность уступила место осторожности, он стал как будто ниже ростом, сжался и пристально, как затаившийся зверь, всматривался в белесый морок вокруг катера.

– Да. Необычный, – согласился Иван Петрович, снимая очки и протирая их носовым платком.

– Снаружи как будто плотная оболочка, а внутри он более разреженный. И постоянно перемешивается, – добавил Володя. – Здесь, в пределах этой туманной шапки, словно бы свой микроклимат, что ли. Эх, взять бы образец для исследования…

– Давайте уже найдем эту чертову лайбу, сделаем все, что приказано и свалим подальше от этого микроклимата, – в голосе Витька слышалось раздражение.

– Покойно, Малых, покойно. Не егози. – Мичман открыл свой саквояж и достал оттуда вязаный джемпер. Витек, оглянувшись, удивленно цокнул языком:

– Ого, Петрович. Да ты запасливый. Может, у тебя там и подушка с одеялом есть?

– Всякое бывало, – неопределенно ответил мичман, натягивая джемпер поверх тельняшки. – Когда столько лет на флоте, всегда держишь под рукой эн-зе. Мало ли что приключится. – Он осторожно, оберегая ноющий локоть, надел китель поверх джемпера и защелкнул саквояж.

– Где же эта посудина?! И как мы свяжемся с базой, когда ее найдем? Три зеленых гудка в тумане? А вдруг это шпионы какие? Куда мы с вашими двумя пистолетиками против них?!

– Остынь, Витек, не наводи панику, – усмехнулся мичман.

– Да брось, Малых, ну какой шпион может ходить на допотопном ободранном судне? Это скорее корабль-призрак. Слыхал о таком? – Володя обернулся и исподтишка подмигнул Ивану Петровичу.

– В смысле «призрак»? – напрягся Витек.

– Ну, знаешь, есть такие суда, которые уже много лет дрейфуют по морям, без команды и без курса. Между прочим, многие их видели. Считается, что такие плавучие гробы полны скелетов или призраков погибших на борту людей.

– Обзовись! Сам видел, что ль?

– Видеть не видел, но свидетельств полно. Есть и фотографии, и рассказы очевидцев. Про «Летучий Голландец» слыхал? – Володя явно ерничал, но встревоженный Витек не замечал этого.

– «Летучий Голландец» – это же байка, да?

– Может, и байка. Это еще в XVIII веке было. А вот «Оранж Медан» – уже в наше время. Что, тоже не слыхал?

– Че это?

– Вот представь. Послевоенное время. В водах недалеко от Малайзии раздается сигнал «SOS». Два сообщения – «Оно придет за мной, остальные уже мертвы» и «Все, я умираю» – по рации. Ну, само собой, окрестные корабли кинулись на пеленг, искали «Оранж» несколько часов, наконец одно судно – кажется, британское, – его обнаружило. Пытались связаться по рации, с помощью световых сигналов, но ответа не было. Бортанулись, высадили на «Оранж» пяток человек, те заходят в рубку и видят – на полу лежит капитан и несколько членов экипажа. Все мертвые. Ну, понятное дело, пошли по кораблю, смотреть, вдруг кто выжил – но нет, всем крантец. Лежат на палубе, словно защищаясь, все перекореженные, заиндевелые уже, а на лицах ужас застыл. И собака стоит, замороженная, в такой позе, словно рычит на кого-то.

– Володя, хорош байки травить. Видишь, у Витька уже корчи начались, – укоризненно прервал Горбунова мичман.

– А вдруг это он и есть, этот «Оранж»? – опасливо спросил Витек.

– Не, это точно не он. Когда британцы исследовали судно, в трюмах что-то рвануло. Столб огня, натурально, дым, щепки… Томми не стали геройствовать и дали стрекача обратно к себе на шип. Потом на «Оранже» бабахнуло еще несколько взрывов, и он пошел ко дну. А британские моряки, которые высаживались на нем, в течение года все сошли с ума.

– Негоже, Вовка, на борту такие страсти рассказывать, плохая примета, – испуганно сказал Витек. Руки его слегка вздрагивали, порою он прижимал правую ладонь к груди, и Горбунов поймал себя на мысли, что Малых, скорее всего, носит нательный крестик.

– Володя, Витек прав. Завязывай сочинять. – Иван Петрович укоризненно покачал головой.

– Да не сочиняю я. Это правда. В литературе описано. – Володя как будто слегка обиделся.

В этот момент воздух прорезал отдаленный, но громкий скрежет.

– Снасти скрипят, – определил мичман. – Глядим во все глаза, он где-то рядом.

– «Оранж»? – переспросил Витек.

– Сам ты «Оранж»! – огрызнулся Горбунов. – Бригантина Тонькина.

– Цыц, балабоны! – голос Ивана Петровича был необычайно напряжен и строг. – Отключить говорильню и включить зенки!

Наступила тишина, сопровождаемая только приглушенным бормотанием дизеля «Аиста», работающего на самых малых оборотах. Катер плавно двигался во влажной, вязкой полутьме, раздвигая носом туман. Видимость существенно снизилась – на расстоянии пяти-семи метров уже невозможно было что-то разглядеть, во все стороны расстилался беспроглядный сизо-серый студень тумана. Мичман и Витек, стоя на корме, вертели головами, пытаясь различить источник скрежета; Володя, сидя в рубке, напряженно вцепился в штурвал и исследовал окрестности по носу катера. Слышалось звяканье цепей, скрип каких-то металлических частей таинственного судна, но дымка надежно скрывала его. Погода тем временем внезапно начала портиться – набежавший холодный ветер рвал хлопья тумана, перемешивал его, покачивая «Аист», экипаж которого зябко ежился, несмотря на плотное обмундирование – опытный Юркаускас не зря потребовал одеться как следует.

Вдруг катер резко вильнул, Иван Петрович и Витек едва удержались на ногах, в последний момент успев ухватиться за поручни не крыше рубки, из которой послышались крепкие ругательства.

– Твою мать, чуть было не въехал в него! – Володя, заглушив двигатель, выбрался на кормовую палубу «Аиста».

Мичман и Витек обернулись к левому борту. Буквально в паре-тройке метров от катера возвышался когда-то давно крашенный белой краской, а сейчас ободранный, в ржавых потеках борт незнакомого корабля. Дымка тумана словно расступилась вокруг таинственного судна, и экипаж «Аиста» смог рассмотреть его.

Это была совсем не бригантина и отнюдь не военный корабль. Здоровенная гражданская посудина, старая, проржавевшая, метров тридцати пяти – сорока в длину, заметно перекошенная на левый борт, поскрипывая, плавно качалась на волнах. Помятые алюминиевые поручни-леера, опоясывающие палубы, были местами оторваны от креплений и висели плетьми, царапая металл обшивки и касаясь волн. Сиротливо висящие концы заржавленных якорных цепей постукивали о борта. В носовой части судна возвышалась рыже-серая рубка. На ее наружных стенах просматривались нарисованные темные бублики – места для размещения спасательных кругов, и прямоугольник пожарного щита. Стекла окон рубки были целы, хоть и в потеках грязи. Здесь, вблизи судна, было слышно, что оно словно живет своей жизнью – похрустывает, постанывает в такт качке, бормочет о чем-то своем.

Володя спустился в рубку «Аиста» и включил рацию. Пощелкав переключателями, он несколько раз произнес в микрофон: «Три-одиннадцать, прием! Три-одиннадцать, это Бекас-два. Прием!» и, не получив ответа, вновь вышел на палубу. В руке у него был гудок-ревун.

– Связи с базой нет, ребята. – Он передал ревун мичману.

– А с ним? – Иван Петрович тряхнул головой в сторону старого судна.

– Хм, да я понятия не имею, на какой волне связываться с этой посудиной.

– Попробуй на гражданских. Вряд ли это военное корыто.

Володя вновь спустился в рубку и принялся колдовать над рацией. Вокруг «Аиста» и таинственного корабля сгущался мрак.

– Хреново, что сейчас не июнь, – тихонько сказал Витек. – В такой темноте мы мало что увидим.

– Ну да, полярный день был бы нам на руку, – согласился мичман, отщелкивая с пояса «Зарю». Он направил фонарик на рубку корабля и просигналил несколько раз: АА, АА, АА.

– Чего делаешь, Петрович?

– Условный световой сигнал, вызов незнакомого судна. Международный код.

– Солидно, – с уважением ответил Витек. – Это как?

– Да все просто. Морзянка. Только не звуком, а вспышками. Смотри: короткая – длинная, короткая – длинная. Попробуй посигналь своим фонарем. – Витек тоже отщелкнул «Зарю» с пояса, направил на корабль и неумело помигал. Мичман тем временем несколько раз крякнул ревуном те же сигналы – АА, АА, АА.

Из рубки выбрался Горбунов, вид у него был раздосадованный.

– Нет связи. По всем частотам пробовал, и гражданским, и военным. И с базой также связи нет. Чертовщина какая-то.

– Я послал условные световые сигналы – они тоже без ответа, – слегка важничая, ввернул Витек.

Ему было приятно и лестно, что мичман не отмахнулся от него и доверил ответственное дело – кодовый световой вызов. Старая привычка чуть что ощетиниваться на окружающих выработалась у Витька еще с детдомовского детства и надежно укрыла его коркой недоверия и обособленности, коркой крепкой и непробиваемой, оберегающей, как ему казалось, от всех бед. Но он не мог не признаться себе, что сейчас, в атмосфере какой-то гнетущей неопределенности, будучи отрезанным от берега и связи, ему хотелось быть частью команды, быть своим. Вот опытный Петрович, он все знает, он старый морской волк. Вот крепкий и сильный Володя, он, если что, отобьет, защитит… Витек внутренне ухмыльнулся: тоже мне, Малых-жертва коллективизма. Как в стаде – если овца одинока, волк как пить дать слопает ее, а если овец два десятка, то шансы выжить существенно возрастают.

– Ну, че дальше-то делать будем?

– Швартуемся к кораблю – и на борт, – ответил мичман. – Володя, возьми оружие на всякий случай.

– При себе, – коротко ответил Горбунов, похлопав по кобуре с «АПС-кой», закрепленной справа на поясе. Он вынул из рубки кошку на крепком тросе и, привязав свободный его конец к швартовной утке «Аиста», забросил ее на борт корабля.

Глава 3
Новобранец.
Воздух в банке

Володя Горбунов закончил Архангельское мореходное училище в 1978-м, два года назад. Как-то так получилось, что его, тогда еще совсем зеленого салагу, заприметил преподаватель навигации Фокин и, как говорится, сосватал своему старому другу и соратнику Юркаускасу. «У парня хваткие мозги, Гриша. Бери его в оборот, не пожалеешь». Фокин выбил деньги из бухгалтерии, чтобы организовать Володе проезд до Видяево, и договорился с местной военчастью о ночлеге.

После завтрака невыспавшегося Горбунова вызвали в переговорную, которая оказалась большим и почти пустым залом с высокими потолками и настежь раскрытыми, чисто вымытыми окнами, через которые в помещение лился упоенный гомон птиц. Со стены смотрели увеличенные фотокопии портретов Ленина и Брежнева, – один с хитрецой в испещренных морщинками уголках глаз, другой – с приподнятой, словно бы в легком удивлении, пышной левой бровью. За тяжелым дубовым столом, увенчанным хрустальным «комиссарским» графином, стоял, уперев руки в худые бока, долговязый человек при полном параде, с погонами кап-три на плечах. Он протянул Володе через стол ладонь, похожую на клешню – на ней недоставало двух пальцев:

– Юркаускас. Григорий Юрьевич. Начальник базы Севморфлота 03—11.

– Горбунов. Владимир. – Володя чуть подумал и добавил. – Семенович. Архангельская мореходка, выпуск 4—0178 в звании лейтенанта. А что за база 03—11? Никогда не слышал.

Рукопожатие сухой капитанской «клешни» оказалось на удивление крепким. Юркаускас, дежурно улыбнувшись одними губами, указал Володе на деревянный стул.

– Вот и хорошо, что не слышал. База, конечно, засекречена. В составе – причалы, несколько складов и судоремонтных доков. В основном задачи нашей базы заключаются в принятии и отправке грузов для нужд арктического флота, в том числе опасных и секретных. Я сам отбираю людей, которые будут нести службу на 03—11. За вас, Горбунов, поручился человек, которому я всецело доверяю. – Юркаускас цепко посмотрел на Володю, почти не мигая, словно в его черные как смоль глаза был встроен рентгеновский аппарат.

– Я отлично учился, и по теоретической части…

– Это неважно, – перебил Юркаускас. – У вас есть хорошие качества, я это вижу. Вы целеустремленны, настойчивы и принципиальны, у вас острое чувство справедливости. Но есть и плохие, к сожалению. Вы честолюбивы, например. А это – черта, недостойная комсомольца и моряка советского флота. Вы ведь комсомолец, Горбунов?

– Да, конечно.

– Я знаю о вашей прошлогодней драке, кстати. Что там произошло?

– Если вы знаете об этом событии, то мне незачем…

– Я хотел бы услышать версию, как говорится, от первоисточника, – вновь перебил Григорий Юрьевич.

– Да что там рассказывать. Перец один, из «семьдесят восьмых», драил постоянно салаг из низов…

– Отставить жаргон!

– Ну, один парень, из старших, задирал курсантов-первогодок. То в гальюне, – простите, в туалете головой в унитаз макнет, то учебный якорь полировать зубной щеткой заставит. Короче, издевался, как мог. А он кабан здоровый, рожа шире плеч. Для него плевое дело – перед построением пройтись мимо первачей и тем, кто не понравится, по щам надавать. Смотрел-смотрел я на это дело, не вытерпел и… Ну, навалял ему по первое число. Шума было!.. Замполит меня тогда крепко пропесочил. Отобрал комбилет. Заставил рихтовать плац в течение месяца, и извиниться перед этим бобром, то есть курсантом. И знаете что? Мне целая команда первокурсников помогала драить этот чертов плац. Умник этот от них все же отвалил, перестал уши крутить. Комсомольский билет мне, конечно, вернули.

– «Конечно»… Силен, силен, ничего не скажешь, – вновь одними губами усмехнулся Юркаускас. – Но впредь советую вам все же решать проблему неуставных отношений дипломатическими методами, а не первобытными.

– Я вас понял, Григорий Юрьевич.

– Хорошо, Горбунов. Что касается прочих ваших минусов, то я не могу не отметить, что вы несколько франтоваты. Не отпирайтесь, я все вижу. У вас была короткая и тяжелая ночь, но, тем не менее, вы тщательно выбрились, наутюжили брюки и китель, и от вас явно пахнет «Шипром». Это хорошо и даже необходимо, когда проходят военно-морские парады или партийные смотры, но в условиях тяжелой моряцкой работы от вас будет достаточно простой аккуратности.

Володя, не удержавшись, смерил Юркаускаса взглядом – на болезненно худом теле капитана форменный китель, рубашка и брюки висели, словно на доске. Григорий Юрьевич заметил этот взгляд, и впервые с начала встречи в его протокольном лице промелькнула человеческая эмоция – в уголках острых черных глаз появились две маленькие морщинки.

– Кроме того, вы склонны к дерзости, – продолжил он, все еще чуть улыбаясь глазами. – Если вы сейчас не пошлете меня ко всем морским чертям, то, возможно, мы сработаемся. Рискнете?

– Рискну, – так же улыбнувшись одними глазами, ответил Володя.

– Отлично! – Григорий Юрьевич выпрямился и хлопнул сжатой клешней о раскрытую левую ладонь. – Фокин рекомендовал вас как человека ответственного, так что вы будете работать непосредственно под моим руководством, в должности младшего помощника начальника базы. Будем, так сказать, совместно воспитывать в вас достойного советского человека. Дама сердца у вас есть? – резко сменил тему он.

– Никак нет, – чуть смутившись, ответил Володя и поскреб пальцами подбородок.

– Это хорошо! То есть, хорошо для службы, но, возможно, не так хорошо для вас лично… Гм. Так вот. Если вы согласны, я распоряжусь о выделении вам комнаты в общежитии – прямо здесь, в Видяево. На базу вас будет отвозить специально оборудованный автобус – дороги у нас тут не ахти, ехать около тридцати-сорока минут, в межсезонье и снегопады – дольше. Опоздаете на него – считаю за прогул. Сегодня можете отдыхать, посмотреть поселок, посетить Дом культуры, монумент героям-североморцам. Вечером приходите вот по этому адресу со всеми вещами и документами, – Юркаускас вынул из кармана сложенный вчетверо листок бумаги и перебросил его Володе через стол. – Завтра увидимся, лейтенант Горбунов.

* * *

Погода портилась.

Влажный ветер, перемешивая слоистый туман, бодрил, пробирая до нитки. Очень скоро одежда почти перестала греть. Началась ощутимая качка; «Аист», болтаясь на волнах, гулко хлопался вывешенными за борт резиновыми баллонами о ржавый бок корабля.

Володя еще раз дернул конец, привязанный к швартовочному кнехту таинственного судна, и, убедившись, что «Аист» надежно закреплен, сбросил прихваченный с собой штормтрап, свесился с борта и протянул руку сначала Витьку, а затем Ивану Петровичу, помогая подняться на носовую палубу. Витек осторожно озирался и вел себя на удивление тихо. Володя заметил, что он то и дело ныряет левой рукой между пуговицами кителя, прижимая ее к груди. «Ну точно крестик», – подумал он. Несмотря на свою комсомольскую гордость, к церкви у Горбунова было двойственное отношение: с одной стороны, занятия на курсах атеистического мышления при мореходке укрепили в нем уверенность в том, что вера – атрибут, недостойный советского человека, а с другой – любимая и единственная бабушка его, Тамара Никитична, всю свою жизнь прожила в избе с иконой Николая Угодника в красном углу, и, приезжая в гости на лето, молодой Вовка видел, как она молится по вечерам, да и в другое время нет-нет и обернется к лику Николая, дернет правой рукой где-то в районе необъятной груди. Господь уберег деда от смерти, часто говорила Тамара Никитична, намекая на маленькую иконку, которую ее муж и Вовкин дед, артиллерист, носил в нагрудном кармане в серебряном портсигаре. Портсигар этот был необычный: на крышке красовалась вмятина от прилетевшей в грудь деда пули – прилетевшей, но так и не попавшей в сердце. После этого точного попадания портсигар перестал открываться, и дед даже не предпринимал попыток его починить – ему достаточно было знать, что иконка все еще внутри, цела и невредима. После смерти деда портсигар занял место на полке под Николаем в красном углу избы.

– Эхэй! Есть кто живой? – выкрикнул Иван Петрович в сторону рубки, приставив руки ко рту. В ответ корабль скрипнул снастями, словно бы отвечая мичману, но непонятно, что именно.

– Надо обойти все палубы и заглянуть в трюм и рубку. – Володя деловито осматривался. Да, похоже, что корабль изрядно потрепало. На жестяном пожарном щите недоставало одного ведра, а лопата для песка была почему-то без ручки. Деревянного ящика для песка тоже не было, и сам песок просто лежал кучей у стены под щитом. Часть песка была размыта по всей палубе, и он звонко хрустел под каблуками.

Команда, стараясь не разделяться, принялась исследовать корабль. Ветер понемногу крепчал, качка усиливалась. Уже почти совсем стемнело, подступившая мгла казалась непроглядной; закатное солнце, как и молодой месяц, не могли пробить своим слабым светом плотный слой тумана, окружающий судно. Мужчины одновременно включили фонари и начали обшаривать скрипящую посудину желтыми световыми лучами.

Палубы – что носовая, что кормовая, – оказались совершенно пусты. Ни людей, ни каких-то вещей, ничего. Даже водоросли и прочий морской мусор, который обычно появляется на кораблях, дрейфующих в море, обнаружить не удалось – полы были чисты, словно только что отдраены.

– Смотрите, ребята. У них тут даже дощатого настила нет, – тихонько сказал Витек, стуча носком ботинка по совершенно голому жестяному покрытию. Из него кое-где торчали металлические заклепки. – Странно. Куда он делся?

– Может, команда все сожгла? Здесь вообще нет ничего деревянного – ни палубных досок, ни ящика для песка. Шлюпок тоже нет. Даже ручка у лопаты куда-то пропала. А здесь, – мичман указал на торчащие вдоль борта уши поручня, – должна быть лиственничная прожилина, но и ее тоже нет. Что за фантасмагория?..

– Какое «сожгла»? Двигатель тут не паровой, а дизельный, без топки. – Володя указал рукой на дверь трюма.

В этот момент в недрах корабля что-то хрустнуло, затем раздался скрип, похожий на протяжный то ли вздох, то ли стон. Мужчины переглянулись.

– Надо осмотреть трюм и рубку. – Голос Володи звучал преувеличенно бодро.

– Тебе надо – ты и смотри, – буркнул Витек.

– Это не мне надо, это приказ командования.

– Командование наше, небось, уже давно якоря сушит на диване.

– Отставить базар, – негромко оборвал спорщиков мичман. – Палубы обошли? Обошли. Теперь топаем в трюм. Если кто и есть живой, то только там.

Из трюма вновь послышался скрип-вздох-стон.

– Не нравится мне это корыто, ох, как не нравится, – пробурчал Витек. – Кстати, а как оно называется? Мы так и не выяснили. Вон там надпись, – он указал лучом фонаря на стену возле входа в трюм.

– Что здесь намалевано? – Мичман, близоруко прищуриваясь, всматривался в незнакомые символы.

– Н-непонятно, – Володя, казалось, впервые был обескуражен. – Какие-то дикие буквы. Не латиница, не кириллица, не греческий.

– Может, эти… ероглифы? – предположил Витек.

– Н-непохоже, хотя-а… Да нет. Тарабарщина. – Горбунов ожесточенно поскреб пальцами подбородок.

Иван Петрович достал из внутреннего кармана огрызок карандаша и маленький блокнот с цветочком на обложке.

– Надо записать название. Вернемся на базу – отдадим языковедам, они разберутся, что это за и-ро-гливы. – Он принялся чиркать в блокноте, затем отошел к пожарному щиту, чтобы срисовать надписи и с него. – Это не тарабарщина, это явно какой-то язык: буквы складываются в слова. – Закончив, мичман убрал блокнотик обратно во внутренний карман.

Володя распахнул дверь, ведущую в трюм. Она заскрипела, взвыв как раненый зверь. Витек заметно вздрогнул. Мужчины осторожно вошли внутрь, шаря лучами фонарей.

В трюме оказалось ощутимо теплее, чем снаружи. В нос ударил сладковатый, спертый запах, словно год назад здесь оставили гнить ящик яблок. Фонари осветили большой холл, совершенно пустой, если не считать пары железных стульев без сидений и спинок, и железного же ящика, стоящего в углу. Ящик был пуст, его настежь распахнутые дверцы, гулко хлопающие в такт качке, казались похожими на чьи-то голодные челюсти. Громко хлопали и двери, ведущие в помещения из холла, обшарпанные таблички на них были сделаны все на том же тарабарском языке. По стенам змеились электропровода – старого образца, витые, судя по всему, когда-то бывшие в тканевой оплетке; многие из них были оборваны и висели плетьми, касаясь пола. На потолке были установлены плафоны освещения, но большинство из них оказались без ламп или с их разбитыми останками.

Заглянув за одну из незапертых дверей, Володя обнаружил несколько стоящих в ряд железных двухэтажных коек – ржавых, с плетеными панцирными сетками. Ни матрацев, ни подушек с одеялами на них не оказалось. Около каждой койки стоял небольшой железный шкафчик, покрашенный когда-то голубой, а теперь рыжевато-серой краской. Все шкафчики были совершенно пусты и зияли открытыми дверцами. Володя обвел кубрик лучом фонаря и, убедившись, что здесь никого нет, вышел обратно в холл.

Тем временем Витек, переборов наконец страх, сунулся в другую дверь, с левой стороны от входа в трюм. Там он нашел несколько столов, явно привинченных к полу, пару все тех же стульев без спинок, какие-то огромные тумбы вдоль стены и ряд запертых шкафов. По полу болталась различная утварь – тазы, вилки, половники, какие-то кастрюли. Судя по всему, это был камбуз.

– Парни, зырьте сюда, – позвал Витек. Иван Петрович и Володя подошли к двери камбуза и осторожно заглянули внутрь.

– Возможно, в ящиках что-то есть, – сказал мичман и повернул ручку дверцы ближайшего из них. Неожиданно оттуда с грохотом посыпались тяжелые консервные банки.

– Ого! Жратва! – удивленно хмыкнул Витек. Взяв в руки одну из банок, он сосредоточенно изучал надписи – они были, как оказалось, все на том же непонятном языке. – Давайте откроем, посмотрим, чего там. Вроде бы рыба, судя по этикетке.

– Е-мое, серый как штаны пожарника… Ну далась тебе эта рыба, Витек, – раздраженно бросил Володя. Но тот не слушал; пошарив лучом фонарика по полу, он без труда нашел большой, тяжелый поварской нож и, примостив банку на железном столе, наугад ткнул куда-то в крышку.

Раздался громкий свист, банка, подскочив над столом, закружилась в воздухе, визжа как поросенок. Витек, страшно перепугавшись, выронил нож и отпрянул от стола, крепко приложившись затылком о железный ящик. Он рванул пуговицы на кителе; одна из них, отскочив, звонко шлепнулась о пол камбуза; суетливо шаря в разрезе ворота тельняшки, Витек вытащил маленький нательный крестик, и, истерически хватая ртом воздух, принялся целовать его, что-то приговаривая. Иван Петрович и Володя тоже оцепенели, замерев у двери камбуза.

Через несколько секунд свист прекратился и банка с жестяным звоном упала на стол. Володя осторожно подошел и взял ее.

– Ребята, да она пустая!

– Че ты гонишь, Вовка? Я же сам ее в руках держал! – Витек, сунув крестик обратно в горловину тельника, недоверчиво выдернул банку из рук Горбунова. – Мать моя… И правда – пустая. Но как так?

– Давайте откроем другую, – предложил мичман. Его разбирало любопытство пополам с оторопью.

– Да ну нахрен! Сами открывайте! – отшатнулся Витек, выбрасывая пустую жестянку через плечо. Она загремела где-то в углу камбуза.

Володя взял еще одну банку, с нарисованной улыбающейся коровой, и прикинул на вес – вроде полная. Расположив ее на столе, он поднял упавший нож и, прицелившись в край крышки, хлопнул ладонью по торцу ножа.

Вновь раздался свист; нож, вырвавшись из руки Горбунова, взлетел вверх, оставив на его левой ладони красивый порез, из которого брызнула кровь; на этот раз банка не закружилась в воздухе, а просто стояла на столе, исторгая предсмертный вопль. Нож загремел, упав на пол. Володя, убрав порезанную ладонь, приблизился лицом к банке и понюхал, сморщив нос.

– Ну, че там? – спросил из угла Витек.

– Воздух. Просто воздух. Никакого запаха, обычный о-два в смеси с эн-два и чуть-чуть це-о-два.

Свист прекратился. Володя здоровой правой рукой поднял банку – она вновь оказалась пуста.

– Чертовщина какая-то. Зачем консервировать воздух? – пожал плечами мичман.

– Сжатый воздух не удержать в такой тонкой жестяной банке, – ответил Горбунов. – Тут что-то не так, что-то не вяжется.

– Пойдем-ка отсюда, ребята, да поскорей, – почти взмолился Витек, инстинктивно шаря рукой под кителем. – У меня кошка не кормлена. Кто еще про нее там вспомнит, на базе-то…

Мужчины вышли обратно в холл. Снаружи задувал крепкий ветер. Корабль, раскачиваясь на волнах, скрипел, трещал, дребезжал, и чем дальше, тем больше эти поскрипывания становились похожи на какие-то то ли стоны, то ли вскрики, то ли всхлипы, словно судно пробовало голос, прежде чем закричать в полную силу. От этих жутковатых звуков даже бывалому мичману было не по себе; казалось, что остатки волос за его ушами встают дыбом.

– Хорошо, Малых. Давайте обследуем рулевую рубку, и если ничего не обнаружим, отшвартовываем катер и убираемся отсюда к чертям собачьим.

Троица выбралась обратно на ют. Здесь было гораздо холоднее, чем в трюме, ветер дул не переставая, втирая холодные клочки тумана в одежду. Корабль стонал во весь голос, его заметно болтало по волнам. Поднявшись по шаткой заржавленной лестнице на верхнюю палубу, тоже совершенно пустую, мужчины вышли к рубке.

Здесь, казалось, была потасовка или какой-то сумасшедший капитан бился в припадке бешенства. Панель приборов была разгромлена, словно по ней колотили абордажным ломом; стальной бублик штурвала, вырванный из рулевой колонки, валялся в углу; рация справа от входной двери оказалась разбита, ее внутренности были выворочены и катались по полу. Пара все тех же железных стульев без спинок, искореженные и словно завязанные узлом, лежали поодаль, ощетинившись, как противотанковые ежи. Несмотря на разгром, стекла рубки оказались целы, а внутри – сухо.

Витек пощелкал электрическим рубильником на стене.

– Не работает, – констатировал он. – Энергии нет.

– Чудак-человек, откуда ж ей взяться, – усмехнулся Володя. – Генераторы же молчат. Возможно, тоже разбиты и раскурочены. Как и двигатель.

– Так! – голос мичмана заставил всех вздрогнуть. – В общем, ребята, берем ноги в руки и покидаем судно. Команда на нем отсутствует, государственная или национальная принадлежность – не установлена, название этого шайтан-корыта мы записали… Все, делать нам тут больше нечего. А на тему консервных банок – лучше молчать, а то в психи запишут. Добро?

– Добро! – одновременно ответили Володя и Витек, и в этот момент в недрах корабля что-то особенно громко взвыло; переглянувшись, троица поспешно покинула разгромленную рубку и спустилась на бак, носовую палубу. Они молчали, раздумывая каждый о своем.

Иван Петрович балансировал на скользком металле, широко расставляя ноги в форменных флотских ботинках. Ему как старшему группы придется писать отчет об этом странном происшествии; солнце давно уже зашло, а значит, до базы придется добираться по приборам, которые заметно врут, благо добрый проверенный магнитный компас в экипировке «Аиста» тоже имеется; он, мичман Павловец, явно будет вынужден ночевать где-то в доках, потому что служебный ЛУАЗ уже ушел с базы в поселок и останется там до утра; назавтра придется согласовывать с Юркаускасом вызов мощного буксира с Североморска, чтобы оттащить это ржавое корыто в третий технический док, и руководить процессом…

Володя Горбунов, стуча зубами, зябко кутался в отсыревший китель. По возвращению на базу надо позвонить Юле в общежитие, подняв ото сна ворчливую комендантшу Кручину, и как-то объяснить, почему он сегодня не ночует дома. Последние пару недель они виделись друг с другом только перед сном, засыпали под разными одеялами и, безуспешно пытаясь восстановить контакт, оба словно стучались в какую-то невидимую стеклянную стену. В воздухе их маленькой комнаты в общежитии видяевской военчасти висело слово «аборт», словно дамоклов меч. Володя инстинктивно потер порезанную на камбузе руку.

Смятение царило и в голове у Виктора Малых, шедшего первым. Да, он сумел признаться себе, что струсил, струсил не в первый и не во второй раз, но еще никогда ему не было настолько страшно. Обрывки мыслей цеплялись за какую-то забытую молитву – «еси на небеси, царствие небесное», которую он все никак не мог вспомнить полностью; в ушах стоял свист злополучной консервной жестянки, почему-то переходящий в рев сирены машины скорой помощи. Витек точно знал, что, вернувшись на базу, он сразу метнется к дальнему складу, где припрятан старый матрац и мерзавчик водки, и только это спасет его разум от полного выкипания. Кроме того, вновь вспомнил Витек, необходимо покормить Ксюшку, иначе она будет мяукать не переставая, а начальник охраны Карпенко ее совсем не жалует после того инцидента со скумбрией.

Вот и трос, которым пришвартован «Аист». Витек выглянул за борт, посветив фонарем; непонимающе вытаращил глаза, проморгался, снова глянул.

– Ребята, – сказал он оторопело. – А катер-то исчез.

Глава 4
Детдомовец. Лицо

Отчаянно шпарило южное солнце. Коричневый твидовый пиджак, старый и основательно протертый на локтях, сливался с облупленной кирпичной стеной Курского железнодорожного вокзала. Виктор Малых, молодой девятнадцатилетний парень, совсем недавно постриженный машинкой под ноль, а сейчас чуть-чуть обросший, держал в руках билет до Мурманска с пересадкой через Москву, документ об освобождении из ИК-9 и несколько справок из ЗАГСа и милиции. На лбу парня выступили бисеринки пота. У ног его стоял тощий фанерный чемодан – самый дешевый, с перемотанной изолентой ручкой и изрядно побитыми углами.

В первой справке значилось, что Валентина Никитична Левенко, уроженка маленького поселка Свобода Курской области, 12 сентября 1946 года родила в Городской клинической больнице №4 ребенка мужского пола, от которого тотчас же отказалась. Вторая справка – о том, что мальчишку-отказника назвали Виктором, приняли в курский дом малютки, а затем перевели в областной интернат для детей-сирот №3. В третьей справке было сказано, что Левенко В. Н. 14 мая 1964 года встала на учет в Мурманском центре занятости населения, и был обозначен адрес ее прописки – улица Шолохова, на юго-восточной окраине.

Витя ехал на север, в незнакомый город, с тремя рублями в кармане и синюшной вареной курицей, завернутой в бурую бумагу, да парой столовских бутербродов в чемодане.

Интернатская жизнь не особенно баловала его радостями. Первая сигарета в восемь лет, тайком от воспитателей; сначала старшие ребята брали его с собой стоять на шухере, чтобы педагоги не засекли, и со временем любопытство взяло верх: «Можно попробовать?». Витя не помнил, чем закончился этот эксперимент – сознание голодного пацана отключилось на пятой или шестой затяжке.

Первая выпивка – годом позже, вдвоем с приятелем, раздобывшим где-то бутылку «Солнцедара» за рубь двадцать пять; парни забрались на покатую, заросшую местами мхом раскаленную шиферную крышу хозблока, где никто не мог их увидеть, и по очереди, из горла, выхлебали «Дар» до дна. Пойло было мерзейшее, но после первых нескольких глотков внутри стало тепло и приятно, голова закружилась; зеленая высокогорлая бутылка быстро опустела. Внезапно Витька начало тошнить, и, пытаясь слезть с высоченной крыши, он рухнул прямо на сосновые чурбаки, сваленные у хозблока, переломав себе ребра, ногу и выбив глаз. Кости срослись, а вот глаз спасти не удалось. Приятель-собутыльник, не скрываясь, завидовал: теперь в армию не заберут.

Первая женщина досталась ему в тринадцать; она была старше его раза в два, наверное; он даже не запомнил ни ее имени, ни лица. От нее пахло вчерашним перегаром; тогда Витя отдал ей весь свой запас курева и денег, который берег на крайний случай. Пыльная кладовка с двумя выломанными в задней стенке досками продувалась всеми октябрьскими ветрами; едва Витек оторвался от потной задницы своей дамы, та натянула рейтузы и, буркнув «Бывай», вынырнула в вечернюю мглу.

Первая кража: четверо детдомовцев, сбежав ночью через окно прачечной на первом этаже, добрались до города, выломали старым ломиком, позаимствованным у какого-то местного огородника, хлипкую деревянную дверь швейного цеха и вытащили оттуда две тяжелых машинки-оверлока да несколько рулонов яркой ткани; денег они не нашли, а громоздкий стальной шкаф, где, возможно, что-то и хранилось, открыть не было никакой возможности. Утомившись волочить тяжелые оверлоки, пацаны бросили их в кусты под мостом через Тускарь, а ткань на следующий день загнали старьевщику на колхозном рынке.

Витьку везло. Все его противоправные выходки – в основном кражи – оказывались удачными, последствий не было; такое ощущение, что милиционерам тихого и сонного Курска была неинтересна личность белобрысого паренька, после интерната поступившего на кирпичный завод укладчиком. Получив зарплату, Витек отправился в пивную праздновать, – все-таки это были его первые честно заработанные деньги, – где за кружкой «Жигулевского» познакомился с пожилым мужчиной в потертой пиджачной паре мышиного цвета, который отрекомендовался Геннадием. После третьей или четвертой кружки Геннадий засобирался домой, Витек же хотел продолжения приятной беседы. Слово за слово – попытки задержать нового знакомца перетекли в драку; Витек как следует пихнул Геннадия в грудь, отчего тот упал навзничь и хрустко ударился лысеющей головой о гранитный пол пивной; шляпа откатилась в угол; откуда-то из-за левого уха поползла тонкая багровая струйка крови. Витек, перепугавшись, рванулся к выходу, где попал в объятия рослого милиционера с лицом французского киногероя. Следующий год Виктор Малых провел в исправительной колонии №9, где навыки, полученные накануне на кирпичном заводе, оказались как нельзя кстати.

Парень стоял, подпирая кирпичную стену вокзала, и изнывал от июньской жары. Курево кончилось, а разменивать последнюю трешку не хотелось. Он постреливал здоровым глазом по сторонам – вдруг найдется кто-нибудь, у кого можно выцыганить папироску.

Ожесточился ли Витек за свои неполные двадцать лет, огрубел ли настолько, что кожа его могла сравниться с фанерой, из которой сделан его побитый жизнью чемодан? Да, наверное. И под этой жесткой, тертой всеми невзгодами и вымороженной одиночеством коркой билось сердце маленького испуганного мальчишки, у которого не было детства.

* * *

– В смысле исчез? – Володя, направив луч фонаря прямо в лицо Витьку, быстро приближался, внимательно вглядываясь, словно стараясь понять, шутит тот или нет.

– Вот… – голос Витька звучал растерянно. – Веревка здесь, лестница здесь, а катера нет…

– Хорош дурака валять, Малых!

– Да не шучу я, сам посмотри!

– Эй, орлы, что за крики? – Иван Петрович, чуть прихрамывая, бежал к борту.

Три желтых луча вынырнули за стальные перила носовой палубы. «Аист» пропал. Горбунов, зажав фонарик под мышкой, вытянул фал, которым накануне привязывал катер к кораблю. Команда начала обшаривать окрестности за бортом лучами фонарей, но туман, казалось, сгустился еще сильнее, скрывая все на расстоянии нескольких метров. На палубе повисла угрюмая тишина, прерываемая только поскрипываниями и стонами старого корабля.

– Че делать-то теперь, братцы, а? – тихонько спросил Витек. Голос его дрожал, дрожали и руки – одна с фонариком, вторая где-то между пуговицами тужурки, у груди. – Че делать, а? Че делать, говорю?!

– А ну не ори! – Володя схватил Витька за грудки и резко тряхнул.

– Да пошел ты на… – Витек отчаянно отбрыкивался.

– Ты кого послал, свинья?!

– Сам свинья, урод, твою мать!

– А ну-ка, тихо! – голос мичмана заставил обоих вздрогнуть. Фонарик Володи упал и покатился по палубе, гремя. – Что это за истерики на борту? Тоже мне, бокс-полуфинал… Не психовать!

Парни притихли.

– Так-с… Во-первых, отставить крики и рукоприкладство. На суше помахаетесь, если так уж приспичило. Во-вторых, фонари надо погасить, будем пользоваться одним на всех – черт знает, сколько времени мы тут сегодня проведем, пока не найдется катер, и искать его вслепую – не лучшая идея. Я думаю, катер отвязался и дрейфует где-то рядом, недалеко от судна. Надо обойти корабль по периметру и все осмотреть.

– Да не мог он отвязаться, никак! Я его сам лично пришвартовал, двойным австрийским узлом, он не мог сам распуститься, это же не булинь какой-нибудь!

– А ну не ори, Вовка!

– Я, между прочим, Петрович, тебе не Вовка, а лейтенант Горбунов! Я выше тебя по званию!

Мичман резко осекся. Несколько секунд на палубе царило молчание. Наконец Володя, кашлянув, поскреб подбородок пальцами и тихо сказал:

– Ты прости, Иван Петрович. Я, того… с перепугу. Нервы.

– Да чего там «прости», – откликнулся тот угрюмо. – Вообще-то, конечно, ты прав. Я всего лишь мичман. Уже не матросня, но еще не офицер даже.

– Ты тоже прав – надо обойти корабль и поискать «Аиста».

Витек и Володя погасили фонари и повесили их на пояса. Тьма резко сгустилась над палубой. Промозглый влажный ветер мало-помалу крепчал, пронизывая до костей; в наступившей темноте казалось, что он стал еще холоднее. Троица двинулась вдоль лееров, светя одиноким фонарем за борт и негромко переговариваясь.

– Петрович, а все-таки как так получилось, что ты… Ну, это… Всего лишь мичман? Тебе ж по стажу как минимум кап-два положен, не? – Витек, внимательно вглядываясь здоровым глазом в туман, шел первым, держась рукой за леер.

– Да это долгая история, – уклончиво отозвался тот. Малых не ответил, и Иван Петрович продолжил:

– Я вообще-то до капитан-лейтенанта дослужился. Восемь лет тому назад дали очередное звание. Спустя месяц приехала на базу комиссия, – ревизия, то-се, пятое-десятое… А я тогда заведовал работой второго судоремонтного дока, того, который на отшибе. Накануне туда пригнали подлодку, – не атомную, простую, – что-то у нее с аккумуляторами приключилось. Док осушили, мои ребята взялись за починку. И был там у нас такой… Сеня Прокопенко. Молодой парняга, только технарь закончил. Шебутной, горластый, типа тебя, Витек. И выпить тоже был большой любитель. И вот представь – идет эта комиссия по стапелям, брюхи вперед, я сзади семеню, рассказываю, как что, про ударные темпы ремонта и все такое. А навстречу этот боец-храбрец восьмерки выписывает. Перегару – от киля до клотика. Эти трое как рявкнут: что за пьянство на секретном объекте?! Сеня, дурак, перепугался, да со стапелей и свалился вниз, а там… В общем, когда подняли его, сразу стало понятно – не жилец. Комиссия, конечно, меня на ковер, да по всем инстанциям, да уголовку хотели завести. В общем, пропесочили во все дыры, понизили в звании до матроса простого, да выперли причалы драить и бумаги носить, в моем-то возрасте. Так что путь по этой лесенке я, можно сказать, заново начал.

– Дела-а, – протянул Витек. – Как же ты за ним не уследил…

– «Уследил»… Ха. За тобой вот, например, уследишь разве?.. А я так считаю, что не рявкни эти трое на Сеньку – жив был бы парень. Мы потом почти всем личным составом на поминки к нему пришли. А там мама его да сестра малая слезами заливаются. И так мне, братцы, стыдно стало, так горько, словно это я сам, своими руками его, сердешного, уложил…

– Петрович, ты не на палубу свети, а за борт, – напомнил Володя, кашлянув.

Троица медленно двигалась вдоль лееров. Катера нигде не было видно. Возможно, он дрейфовал где-то совсем рядом, скрытый туманом, но луч фонарика, уже начинающий слегка бледнеть, – батарейки подсаживались, – не мог пробить толщу слоистого, сизо-кисельного марева. Наконец все вернулись к швартовочному фалу с кошкой, уложенному Володей на верхней палубе.

– «Аиста» нет, – подытожил Иван Петрович. – Какие планы, лейтенант Горбунов?

– Да чего теперь делать… Видимо, ждем утра. Авось туман рассеется.

– «Авось»… Молодчина, командир! Это весь твой план? – Витек истерически расхохотался и принялся расхаживать по палубе. – Молоде-ец! Вот что значит офицер!

– У тебя есть другие предложения, Малых? – перебил Иван Петрович.

– Да, мичман, есть! Прыгнуть за борт и плыть в сторону берега!

– Серьезно?! Тридцать, а то и сорок километров вплавь, да? Тоже мне, Владимир Сальников нашелся!

– А что делать, Петрович? Сидеть здесь и сдохнуть? Тут даже пожрать нечего!

– Тебе бы только пожрать! – усмехнулся мичман.

– Ха, а ты, значит, не жрешь, святым духом питаешься, да? О-оо!

И тут откуда-то из глубин судна послышался очень похожий на выкрик Витька возглас: «О-оо!», – гулкий, какой-то утробный, словно сам дух корабля решил подать голос. Спорщики резко примолкли.

– Че это было? – тихонько спросил Витек.

– Не знаю, – осторожно ответил Володя, и в недрах корабля вновь прозвучало: «О-оо!»

– Так, ребята. Я схожу внутрь. Посмотрю, может, там все же есть кто живой. Ждите меня тут и будьте начеку – наш катер может прибить волнами обратно к борту. – Володя тряхнул головой, зажег «Зарю» и двинулся к двери в трюм. Витек и мичман переглянулись, но спорить не стали. Иван Петрович погасил свой фонарь, экономя батарейки, и на палубу опустилась тьма – хоть глаз выколи.

* * *

– Э-эй, есть кто?

– О-оо!

Шаги тяжелых форменных ботинок Горбунова гулко отдавались в темных железных коридорах трюма. Снаружи в борта приглушенно шлепались волны, корабль постанывал, охал и вздыхал, словно жалуясь на непогоду. Володя медленно обследовал трюм, заглядывая в каждую дверь и время от времени подавая голос: «Эй, кто тут, отзовись!» Иногда, в совершенно неожиданные моменты, из самых разных мест доносилось ответное «О-оо!» – то из кубрика, то из машинного отделения; казалось, что кричащий как будто водит Горбунова за нос, неслышно, точно призрак, перебегая из помещения в помещение и как-то ухитряясь открывать визгливые ржавые двери без единого звука. А может, это был вовсе и не крик, а скрип какой-то снасти или петли, думал Володя, шаря лучом фонаря по переборкам кают и коридоров.

Внезапно возглас «О-оо!» раздался из запертого соседнего помещения. «Попался!» – подумал Володя и резко распахнув стальную дверь, направил туда бледнеющий луч фонаря. Внутри каморки оказалось так темно, как будто воздух был пропитан этой тьмой и жадно пожирал свет блекнущей «Зари», не оставляя от него ни единого фотона. Брови Володи взлетели вверх, и в этот момент в черном как смоль проеме неожиданно появилось лицо.

Оно было огромное, втрое больше человеческого, сизо-белесое, какое-то расплывчатое, испещренное, казалось, морщинами, словно было вырезано из бумаги и измято, искаженно-вытянутое, с пустыми черными глазницами и широко, неестественно широко распахнутым наискось ртом. Лицо висело в воздухе, покачиваясь, и, казалось, сверлило Володю немигающим взглядом. Тот словно оцепенел, глядя в бездонные глазницы, не в силах сделать ни одного движения; по загривку скользнула липкая капля холодного пота. Из раззявленного перекошенного рта фантома вырвался резкий как сирена вопль: «О-оо!». Лицо метнулось из темноты прямо на Володю, он перепуганно отшатнулся, замахал руками, выкрикнув «А-аа, твою мать!»; что-то, с силой крутнув, швырнуло его спиной вперед внутрь каморки, дверь хлестко грохнула, захлопнувшись… и тут фонарь погас.

Глава 5
Морячок и медсестра. Надписи на стенах

– Вот болван! Как он умудрился? Васька, хорош придуриваться! Елки-палки, где Андриянов? Фельдшера позовите кто-нибудь наконец!

Холодный ветер доносил из чуть приоткрытого иллюминатора возбужденный гомон. Иван Петрович оторвался от письма и прислушался. Похоже, на палубе происходило что-то необычное. Он прижал кончик пера к промокашке, затем закинул его в стакан и, набросив на плечи теплый зимний китель, вышел из каюты.

В коридоре он столкнулся с дневальным Тараненко – нескладным, худым как щепка парнем с крупными оспинами на лице. Тот небрежно махнул рукой, отдавая честь, и хотел было проскользнуть мимо, но Иван Петрович остановил его.

– Что там происходит? На юте.

– Да Юрчук убился, тащ-старшина, – беззаботно ответил Тараненко. – С мачты упал.

– Ч-что-о?!

Иван Петрович выскочил на палубу, задохнувшись морозным влажным воздухом, и метнулся к корме. Там, на заиндевелых досках, недавно отбитых от наледи, в странной, нелепой позе лежал Вася Юрчук, юнга, только прошлой осенью поступивший на «Горелов», что стоял сейчас в порту у поселка Ваенга. Вокруг Васи собралась небольшая группа матросов, которые, оживленно жестикулируя, спорили, вероятно, пытаясь решить, что с ним делать. Сам Юрчук не подавал признаков жизни, его острый, неаккуратно выбритый подбородок торчал вверх, в небо, словно прибрежная сопка. Иван Петрович подбежал к матросам, те, примолкнув, нестройно отдали честь.

– Андриянова позвали?

– Так точно, тащ-старшина. Тараненко пошел его искать.

– Черт полосатый, куда ж он смотрел, Васька, головотяп! Что случилось?

Компания вытолкнула вперед парламентера – темнобрового карела Матти.

– Васька, ой, то есть юнга Юрчук полез на мачту поправить блок. Там фал закусило, не шел никак, мы дергали-дергали… В общем, он забрался, начал там ковыряться, и вдруг шмякнулся. В лепешку.

– «В лепешку!» – передразнил Иван Петрович. – Тоже мне, развлечение нашли. – Он, сердито хмурясь, присел у безжизненного тела юнги и аккуратно прижал два пальца к его шее – пульс есть, дыхание, судя по легкому пару у лица, тоже. Жив, значит… По палубе загремели тяжелые шаги, матросы расступились, и корабельный фельдшер Андриянов, – мощный, грузный, гренадерского роста, – опустился на колени у головы Васи, раскрыл чемоданчик и извлек оттуда стетоскоп.

– Жив он, Сева, жив, – сказал Иван Петрович вполголоса.

– Да уж сам вижу, – раскатисто отозвался фельдшер. Они с Иваном Петровичем прошли бок о бок всю Великую Отечественную, выпили вместе никак не меньше двух ведер «шила» и, несмотря на различия в званиях, – на тот момент Иван Петрович дослужился до старшины первой статьи, а Всеволод Андриянов – до каплея, капитан-лейтенанта, – общались между собой по-свойски. Когда Андриянова после войны перевели служить на «Горелов», он предложил: «Ванька, а давай со мной? Дался тебе этот недобитый „девятнадцатый“. „Горелов“ – современное судно, мощное, дизельное. Да и довольствие там поинтереснее. Будешь как у Христа за пазухой!» Иван Петрович, недолго думая, махнул рукой: «А давай!»

Андриянов вынул пробку из склянки с неразборчивой надписью; по палубе потянуло резким, раздражающим запахом. «Нашатырь», – догадался Иван Петрович. Фельдшер плеснул жидкость на обрывок ткани и сунул его под нос Юрчука. Через секунду тот вздрогнул, резко открыл глаза и застонал.

– Жив, тютя? – Андриянов хитро улыбнулся. Юнга не ответил, только еще раз застонал. – Рассказывай, где болит.

– Н-нога. Ле-левая. – Юрчук попытался шевельнуться и тут же сморщился, из глаз брызнули слезы.

– Ну-ка, боец-холодец, не дрыгайся, – строго прогудел Андриянов. Он достал из чемоданчика большие портновские ножницы с круглыми стальными кольцами и разрезал левую штанину от ботинка до бедра – одним ловким, выверенным движением. – Н-нда-а… Дело худо, Вань. Открытый перелом. На берег его надо. К хирургу. Видимо, придется собирать кость по частям, штифты ставить.

Иван Петрович старался не смотреть на искореженную ногу Юрчука. На удивление, крови почти не было – по-видимому, крупные сосуды оказались не повреждены. Андриянов метнулся в рубку и начал вызывать берег. Через минуту Юрчука переложили на жесткие фанерные носилки, а к стапелям на пирсе подъехал ЗИС-110 с красным крестом на борту.

В холодной приемной 1469-го госпиталя Северного флота было безлюдно. Стены, отделанные светлой плиткой, отражали каждый звук, отзывавшийся неприятным бункерным эхом, а батареи отопления, вроде бы теплые, почти не согревали помещение. Диковинный цветок с длинным шипастым стволом, стоявший у окна в углу холла, судя по всему, обмерз, и несколько жухлых его листьев безжизненно свесились к полу. Сухая, жилистая то ли санитарка, то ли фельдшерица хлопотала у каталки с охающим Юрчуком, а Николай Петрович, высунув кончик языка, старательно заполнял бумаги.

Хлопнула дверь приемного покоя, и в холле появилась молодая медсестра в белом халате, худенькая, почти прозрачная. Ее пшеничного цвета волосы были собраны в пучок под докторским колпаком; пронзительно-синие глаза чуть улыбались.

– Ну что, морячок, готовы документы? – она требовательно протянула руку. Иван Петрович поднял взгляд, рассчитывая ответить что-нибудь эдакое, залихватское, и через пять долгих, очень-очень долгих секунд внезапно осознал: вот он, тот самый случай, о котором пишут в книжках «главный герой потерял дар речи».

Медсестра рассмеялась, увидев откровенное замешательство Ивана Петровича:

– Закрой-ка рот, морячок, баклан залетит, язык утащит!

– У-уже утащил, – промямлил тот.

– О-о, так ты умеешь говорить! Никогда в жизни не встречала немых матросов. Есть у вас такие?

– Т-теперь, похоже, да, – нашелся Иван Петрович. Он поправил китель и представился: – Иван Павловец. Старшина первого ранга.

– Наташа, – чуть кокетничая, ответила сестра.

– Эгей, голубки, а ну хорош ворковать! – сухая фельдшерица ухватилась за ручки каталки с лежащим на ней Юрчуком и требовательно махнула головой медсестре – помогай, мол. Наташа взялась за каталку и, открыв дверь приемного покоя, исчезла, одарив ошалевшего Ивана Петровича на прощанье лукавым взглядом.

«Я обязательно женюсь на ней», – промелькнула шальная мысль в его голове – промелькнула, да так и вцепилась, как клещ, в подкорку, не отпуская, аж на восемь долгих месяцев, до самой свадьбы.

А через год после свадьбы появился Серенька, а еще через два года Наталья, вернувшись с работы, сообщила, что вновь беременна. На этот раз они уже хотели девочку, «для комплекта», как пошутил тогда Андриянов. Но нет, не получилось, – выкидыш, долгое, тяжелое и болезненное восстановление, еще одна попытка – и снова выкидыш. После третьего выкидыша суровая, коренастая акушерка Вилена Борисовна, отведя насупленного Ивана Петровича в сторону и пронзив его, словно копьем, взглядом черных как смоль глаз, прямым текстом спросила: «Вы хотите оставить вашего сына сиротой?» «В смысле?» «В прямом. Я вам точно говорю, гражданин Павловец, еще одного выкидыша ваша жена не вы-дер-жит. У нее и без того сердце слабое, она же ленинградка, блокадница». Иван Петрович ничего не ответил. Акушерка вновь смерила его гневным взглядом и, цокнув языком, удалилась. Через неделю Наталью, похудевшую, осунувшуюся и какую-то словно потерянную, выписали. Иван Петрович не рассказал ей о разговоре с Виленой Борисовной, тему эту они не поднимали, но попыток забеременеть больше не было. Три выкидыша на поздних сроках, трое желанных, но так и не рожденных детей… Если бы тогда, в пятидесятых, была возможность сделать новомодное УЗИ, чтобы узнать пол! Хотя мичман каждый раз втайне был уверен, что появится именно девочка. Но шанса родить долгожданную дочку Павловцам больше не представилось. И только спустя четверть века, незадолго до своей смерти, Наталья, разливая на кухне борщ по тарелкам, вдруг на секунду замерла с половником в руке и внезапно проговорила: «Знаешь, Ваня, а я жалею, что не попробовала родить еще раз. Мне почему-то кажется, что тогда точно бы получилось». А репродуктор на стене пел «Не было печали, просто уходило лето», пел чуть слышно, и спустя пару месяцев ушла и Наталья, тихо и спокойно.

* * *

По лестнице загремели торопливые шаги, трюм озарился прыгающими лучами двух фонарей. Иван Петрович и Витек, насмерть перепуганные, сбежали вниз, выкрикивая «Вовка! Володя!» Горбунова нигде не было видно, на корабле стояла мертвая тишина, прерываемая только шумом волн за бортом и стонами и вздохами самого корабля.

– Вовка, мать твою, ты где? Хорош шутить, сука! – голос Витька дрожал и срывался. Он судорожно шарил фонарем во мгле трюма, заглядывая во все открытые двери и опасливо обходя запертые. – Господи, господи, господи… Твою мать! Вовка, сволочь! Ох, господи… – Рука его метнулась в щель между второй и третьей пуговицами тужурки.

Иван Петрович, споро шагая по коридорам, открывал запертые двери, нырял туда лучом фонарика, и, не найдя никого, спешил дальше. Стук его ботинок раздавался все тише и тише, и Витьку начало казаться, что и мичман теперь пропал, а он, Виктор Малых, так и останется лежать здесь один, в холодном железном брюхе проклятого корабля, и никто его не найдет. Он сполз по стене на пол, обхватил голову руками, скрючившись, и в этот момент послышался отдаленный крик: «Здесь он! Малых, дуй сюда!». Витек вскочил на ноги и метнулся на голос мичмана.

Володя лежал навзничь на полу маленькой каморки – судя по всему, какой-то каюты. Здесь было почти пусто, только стояли у стены железная койка с заржавленной панцирной сеткой и железный же стол, прикрученные к полу. Горбунов, подергивая руками и ногами, что-то неслышно говорил; белые губы его почти не шевелились, и разобрать слова было невозможно. Глаза его были выкачены и бешено вращались в глазницах.

– Володя. Володя! – Мичман, опустившись на колени, аккуратно похлопал Горбунова по щекам. Витек стоял поодаль и подсвечивал фонариком. – Володя, очнись!

– Че он говорит, Петрович?

– Не разберешь. Видимо, бредит. Вовка, ядреный насос! А ну, подъем! – еще несколько хлестких ударов по щекам. – Нда-а, никакого толку. Витек, надо его вынести наверх, на свежий воздух. Там, глядишь, быстрее оклемается.

Витек подхватил Володю за щиколотки и попытался вытянуть из каюты. Мичман резко осадил: «Куда-а?! Не ногами вперед же!». В этот момент Горбунов задергался, замахал руками и, выкрикнув «А-аа, твою мать!», резко сел на полу. Задыхаясь и бешено крутя головой, он, неразборчиво матерился перекошенным ртом, не обращая внимания на оторопевших коллег.

– Вовка, ты чего? Вовка, харэ дурить, э! – Витек ухватил Володю за дергающуюся правую руку.

Мичман присел на корточки, и, заглядывая Горбунову в лицо, размеренно сказал: «Володя. Это я. Иван Петрович. Вспомни. Володя. Володя Горбунов. Я – Иван Петрович Павловец.» Покуда мичман повторял имена, взгляд Володи стал чуть более осмысленным; наконец он замолк. В каюте наступила тишина.

– Володя, что случилось? – Голос мичмана был тих и звучал успокаивающе.

– Н-не внаю. – Горбунов почти не разжимал сведенных судорогой губ. – Хто свучиось… Не свучиось. Это самое… А Юя, ты внаешь…

– Бредит он, – сказал от двери Витек. Фонарь в его руках заметно дрожал.

– Володя, ты как? Что произошло?

– А хто… Юя, она из мед-сан-сан-нн-части пришва… – Он поднял глаза на мичмана, попытался сфокусироваться. – Петров-щщ, ты же внаешь Юю…

– Признал, – выдохнул Витек.

– Петров-щщ, тут такое дело…

– Володя, мы в море. Нету тут твоей Юли. Мы на корабле. Он старый и давно заброшен, помнишь? Ты пошел вниз, в трюм, посмотреть, откуда крики. Помнишь? – мичман настойчиво привлекал внимание Горбунова, то и дело поворачивая его заваливающуюся набок голову в свою сторону. – Помнишь, Володя?

– Ко-кораб?

– Да-да, корабль, старый. Что тут случилось?

– Э-эм… Корабль… Лицо.

– Лицо?!

– Лицо. Бэ-большое, белое, стра-шэ-шное. Как вэ-выскочит! Из темноты. Н-на м-меня…

– Точно, бредит, – констатировал Витек из-за плеча мичмана.

– А Юя… Ю-ля пришла из медсан-ч-части… И говорит, шесть н-недель уже… Шесть недель, Петров-щ! – он шумно, с бульканьем втянул воздух и умолк.

– Володя, все хорошо. Нет здесь никакого лица. Мы все проверили.

– Ли-цо… Тут было. – Взгляд Горбунова, казалось, понемногу прояснялся; он все еще сидел на полу каюты, потряхивая головой, словно в конвульсии.

Мичман, поднявшись на ноги, обвел помещение фонариком:

– Смотри, Володя, нет тут никакого лица. Вот кровать, вот стол, вот стены… Хм-м, что это такое?

Стены каюты, посеревшие от времени и облупленные, в заметных потеках ржавчины, были вкривь и вкось исписаны словами и фразами – кое-где очень длинными, явно осмысленными, складывающимися в предложения. Мичман, прищурившись, попытался разобрать нацарапанные то ли гвоздем, то ли каким-то другим твердым предметом буквы, но они ему были незнакомы. Похоже, что надписи сделаны на том же странном языке, что и название корабля, догадался Иван Петрович. Витек, заинтересовавшись, тоже начал изучать каракули.

– Нихрена не поймешь. Псих какой-то тут был, наверное. Всю каюту искорябал своими кракозябрами. Это сколько же тут надо было прожить, чтоб такого наворотить… – Он перемещался вдоль стен, осматривая надписи. Кроме незнакомых вычурных букв, на стенах больше ничего не было – ни рисунков, ни схем, одни слова и фразы, вкривь и вкось, порой накладываясь друг на друга, перекрещиваясь и снова расходясь в разные стороны.

Под ногой у Витька что-то звякнуло. Он наклонился и поднял помятую алюминиевую ложку с обточенной в острие ручкой.

– О, а вот и перо! – угрюмо фыркнул он. – Тоже мне, узник замка Иф. Че, нормального карандаша не было, что ли?

– Похоже, был, – ответил Иван Петрович, держа в руках два пожелтевших листка, явно вырванных когда-то из небольшого блокнота. – На полу нашел. Видимо, наш псих писал не только на стенах.

Витек взял листки, присмотрелся.

– А-а, все та же абракадабра, – разочарованно бросил он, шаря глазами по строчкам.

Наступила тишина. Но это была вовсе не тишина – корабль отнюдь не собирался молчать, он бормотал, разговаривал. Различные щелчки, скрипы, стоны, вздохи и мычания, казалось, звучали многажды громче, чем ранее, словно призраки из разных углов и закоулков трюма перекрикивались между собой. Чем дальше, чем больше все эти странные звуки становились похожи на какую-то отрывистую, неразборчивую речь. Не человеческую – скорее, так говорили бы здания или вековые деревья, если бы имели такую возможность. Сверху было слышно подвывание усилившегося ветра, который, похоже, перешел в ощутимый шторм, и грохот волн, бьющихся о борта чертовой посудины. Иван Петрович и Витек одновременно присели на ржавую панцирную сетку кровати, жалобно взвывшую под их весом. Усталость уже давала о себе знать.

Сверху донеслась частая дробь – похоже, к шторму прибавился еще и дождь. Здесь, в стальном чреве судна, через ничем не прикрытые стены, гулкие удары падающих капель звучали словно ансамбль африканских погребальных тамтамов. «Ну и денек, только дождя нам еще не хватало», – раздраженно подумал мичман.

На полу зашевелился Володя.

– Хочется пить.

– Без питьевой воды нам тут крантец, – поддержал Витек. – Надо взять какую-нибудь широкую посудину да выставить на палубу куда повыше, чтоб волнами не залило. Пить дождевую воду все вкуснее, чем прямо из Баренца хлебать.

– Верно. Я пойду на камбуз, поищу там чего-нибудь подходящее. Вы останьтесь тут. Слушай, Малых, – Мичман наклонился к Витьку, – ты приглядывай за Володей. Он, похоже, еще не оклемался.

Иван Петрович, тяжело громыхая форменными ботинками и прихрамывая, – как обычно, к непогоде у него разболелись колени, – выбрался из тесной каюты. Качка здорово усилилась, пока они искали Горбунова, отметил мичман. Казалось, само это место, – этот корабль, этот туманный колпак, этот клочок моря, – совершенно не рады пришельцам с Большой земли и всеми силами стараются выпроводить их со своей территории. Наверху, на палубах, грохотал дождь, ветер хлестал незапертыми дверьми, тяжелый корабль дергало, словно муху, утонувшую в стакане с кипятком, где какой-то нерадивый матросик отчаянно размешивает кусок рафинада.

Добравшись до камбуза, Иван Петрович без труда нашел подходящую посудину – большой алюминиевый таз, помятый и пыльный, с грохотом бултыхавшийся по полу в компании другой жестяной утвари. Мичман вспомнил: точно такой же таз стоял у него под умывальником на старой даче под Сафоново. Странно – корабль, судя по надписям, иностранный, а тазик – такой знакомый, советского образца. Он перевернул таз вверх дном, рассчитывая увидеть выштамповку с ценой – два рубля восемьдесят копеек, – но на исцарапанном донышке красовались все те же иероглифы, что и везде. Подхватив таз под мышку, Иван Петрович двинулся к выходу на палубу.

По лицу наотмашь хлестнул косой дождь, ветер вырвал из ладони ручку двери трюма, звонко бахнувшей в стену. Очки моментально залило брызгами. Мичман близоруко огляделся – где можно поставить таз, чтобы его не унесло ветром и не смыло за борт волнами, очень близко поднимавшимися к краю. Широко расставляя ноги, он поднялся с кормовой палубы на верхнюю, к рулевой рубке, и, приметив удобное место, в углу, образованном леерами, пристроил туда тазик, весело зазвеневший под ударами дождевых капель. Ежась от холодных струй ветра и воды, Иван Петрович, пригнувшись, добежал обратно до трюма и задраил дверь.

В зале он обнаружил Витька.

– Ты чего тут делаешь?

– Услышал что-то. Думал, что ты зовешь, вышел, а тебя нет.

– Пойдем обратно в каюту. Там хоть присесть есть на чем, – подытожил мичман, отпихнув носком ботинка железный стул без спинки и сиденья.

– Слушай, Петрович, а почему здесь все железное? Ни одной деревяшки, ни бумажки. Ну, кроме этих, – Витек показал найденные листки из блокнота, которые все еще держал в руках. – Металл и стекло. Больше ничего.

– А я знаю? Странный корабль. Может, у них, в этой стране, так принято. Вдруг у них лес в дефиците? Какая-нибудь африканская колония, где из растительности только перекати-поле и кактусы.

– Шутник, елки-палки… Да не. На палубе заклепки торчат. Значит, доски там все же были. Какой дурак делает палубу стальной? При первой же волне она скользкая станет, как каток.

И тут со стороны каюты, где Витек оставил Горбунова, послышался резкий, как удар рынды, выкрик «О-оо!», а за ним – насмерть перепуганный вопль Володи. Крики отразились от металлических стен трюма, превратившись в какой-то страшный нестройный хор. Рука Витька резко метнулась к груди, он присел, выдохнув «Господи…» Отшатнулся и Иван Петрович – по коридору промчалась какая-то волна, словно порыв морозного ветра, – ледяной, стягивающий кожу. Или, может, им это показалось? Крики Горбунова резко прервались; наступила тишина, только корабль охал и стонал – почти как живой, да сверху, с палуб, доносились ветер, волны и канонада не на шутку разошедшегося дождя.

Мичман молча указал фонариком в сторону каюты. Витек помотал головой – нет, не пойду, но, не выдержав строгого взгляда, все же, пригибая голову и как-то сжавшись, словно пружина, повернулся и двинулся за Иваном Петровичем.

Они осторожно, почти бесшумно прокрались к каюте. Мичман тихонько позвал: «Володя-а!». Ответом ему была все та же тишина. Он заглянул в каюту и обшарил ее лучом бледнеющего фонарика снизу доверху: Горбунов бесследно исчез. Опять.

Глава 6
Побег. Мерцающий свет

Весна 1975 года в Элисте выдалась на удивление жаркой. Полыхала буйной зеленью майская листва, пыльные проспекты раскалились словно доменные печи, а голуби, обычно стаями кружившие над площадью Ленина, теперь обессиленно прятались под козырьком магазина-«стекляшки», стоявшего поодаль. Еще немного, и начнутся последние экзамены, и вчерашние десятиклассники наконец вступят в долгожданную взрослую жизнь – кто работать, кто учиться дальше.

Тоня не любила этот город. Да и не за что было его любить, собственно, – он никогда ей не был родным, она приехала сюда вместе с семьей из Ростова, потому что отец, агроном, что называется, с именем, четыре года назад отправился в Элисту заниматься мелиорационными работами в условиях сухого калмыцкого климата. В Ростове остались все школьные друзья, любимый двор по адресу Гоголя, 10, и там же осталось Тонино детское сердце. Поэтому единственной мыслью Антонины Рыжих по окончанию школы было – уметелить отсюда к чертям собачьим, уметелить куда угодно, лишь бы больше не глотать эту горячую степную пыль.

Отец, конечно, имел свои виды на единственную дочь. Он уже договорился со своим старым коллегой, руководителем элистинского сельхозинститута, что Тоня поступит учиться на агронома, – продолжать, так сказать, семейную традицию. Тоне не то чтобы претила сама идея этой профессии, вовсе нет, – ее пугала лишь перспектива еще на пять долгих лет врасти корнями в эти унылые калмыцкие пески. С друзьями в школе здесь не сложилось, и кто знает, сложится ли в этом чертовом институте. Нет, Тоня совершенно определенно не хотела оставаться здесь ни единого дня сверх необходимого для того, чтобы отстреляться со всеми школьными экзаменами.

– Папа, я не ботаник! Не агроном! У меня и по биологии всегда было так себе – с троечки на четверочку. Ты думаешь, это из-за моей тупости?! Вовсе нет! Просто мне это не интересно, не близко.

– А что тебе близко? – Грузный Никита Андреевич, отец Тони, нервно расхаживал из угла в угол, крестя комнату шагами. Хрусталь в серванте слегка позвякивал в такт его поступи. – Ты еще не в том возрасте, чтобы сознательно решать, к чему у тебя есть способности, а к чему нет! Тем более что для поступления к Борисенко тебе и не нужны какие-то особые знания – я обо всем договорюсь, они там сделают из тебя-недоучки достойного профессионала. Фамилию не опозоришь.

Тоня поджала ноги, угнездившись в углу широкого разлапистого дивана.

– Ты всегда делаешь так, как нужно тебе. Тебе! Не кому-то другому! Кому взбрело в голову поехать сюда орошать местные земли? Тебе! А у меня другая жизнь! Я уже взрослый человек, папа! У меня свои интересы, увлечения! Тебе плевать на это, да?

– При чем здесь «плевать – не плевать»? – Никита Андреевич набрал воздуха, чтобы выдать дочери суровую отповедь, но в последний момент промолчал, силясь сдержать накатившее на него раздражение, и попытался сменить тон. – Может, ты подыскала какие-то другие варианты, где продолжать учебу? Ну, расскажи!

– И расскажу! – Тоня, казалось, горела открытым пламенем, ее уже невозможно было затушить. – Я могу вернуться в Ростов и поступить в медицинский. Даже с четверкой по биологии. Могу поехать в Кишинев в политехнический, или в Волгоград – без разницы! Институтов много! Почему свет клином сошелся на этой сельхоз-фазанке?

– «Сельхоз-фазанке»… Подбирай слова, все-таки директор этой «фазанки» – мой старый друг.

– Да хоть родная бабушка! Я не хочу учиться по блату, я хочу учиться по зову сердца.

– Ох, Тоська… Заведет тебя твое сердце! – начал было Никита Андреевич, но в этот момент резко зазвонил телефон. Отец снял трубку, послушал, пробормотал «хорошо, выезжаю», и, небрежно бросив Тоне «Опять магистраль рванула, передай матери, чтоб вечером не ждала», набросил на плечи пиджак и ушел, раздраженно хлопнув входной дверью.

Две недели экзаменов, последний звонок, вручение свидетельств… Время пролетело как один быстрый, малопонятный, замудренный и оттого почти бессмысленный кинофильм. Под кроватью Тони спрятался небольшой чемодан из бордовой винилискожи, где среди платьев, белья и прочих вещей хранились ее сбережения – всего чуть больше тридцати рублей, целое состояние для восемнадцатилетней советской девушки. Вскоре двадцать один рубль из этого богатства был обменян на железнодорожный билет – поезд №251 Элиста-пассажирская – Москва, Павелецкий вокзал.

В обед 16 июня Тоня, оставив на кухонном столе большое, обстоятельное письмо, вышла из квартиры с чемоданом в руках, тщательно заперев за собой дверь. В 13:47 отправление поезда до Москвы. «Жаль, что он не отходит ночью, это было бы гораздо эпичнее – сбежать от родителей под покровом темноты», – мелькнула мысль в ее голове. Продумала ли она свой дерзкий побег? Спустя время Тоня поняла, что подобного рода авантюра вполне могла дорого ей обойтись, но свойственная юности доля бесшабашности словно выключила тумблер с надписью «осторожность» в ее темноволосой голове. Вместо этого там ярко мигала неоновая надпись «», мигала настырно и безостановочно, как световая реклама из заграничного фильма. Споро добежав до вокзала, Тоня сунула билет под нос хмурому проводнику и, заняв положенное место, отправилась во взрослую жизнь. СВОБОДА

В Волгограде в поезд сел белобрысый молодой парень с тяжелым рюкзаком. В расстегнутом вороте его гимнастерки виднелась полосатая тельняшка. Место парня оказалось на верхней полке, как раз напротив Тониного. Рюкзак полетел в багажное отделение, а парень, усевшись на полке и свесив ноги вниз, с интересом уставился на попутчицу.

– Александр. Томашевский. Можно просто Шурик, – представился он. Его светлые глаза, казалось, скрупулезно, хирургически изучали Тоню.

– Антонина Рыжих, – ответила Тоня и вновь уткнулась в книгу.

– Что читаешь?

– Григорий Адамов. «Тайна двух океанов». – Тоня не была расположена продолжать разговор, но Шурик не показался ей излишне навязчивым – во всяком случае, на первый взгляд.

– О-о, я читал ее! – В светлых глазах попутчика мелькнула искорка. – Больше всего мне там симпатичен Марат. Он молод и у него живой, ищущий ум. Ха! У меня есть дядя в Иловле, знаешь, по описанию – ну вылитый этот Лордкипанидзе, Арсен Давидович! Ты до какого места дочитала?

– Э-эмм… Павлик застрял в водорослях…

– …Пока гонялся за черепахой? Да-да, здоровская глава! Вообще, конечно, там, в книге, масса фантастики и выдумок, но есть и реально существующие вещи. И с точки зрения моряка описано все довольно логично.

– А ты моряк? – чуть насмешливо спросила Тоня.

– Будущий, – невозмутимо ответил Шурик. – Я в ЛВИМУ еду поступать. В Ленинграде.

– Куда-куда?

– Ленинградское высшее инженерное морское училище имени Макарова. Слыхала про такое? Кузница кадров всего морфлота!

– Первый раз слышу, – призналась Тоня.

– Я с детства мечтаю о море. Ну что у нас в Сталине-то? Только река. А я океаны хочу повидать. Соленый шум прибоя и песни ветра в парусах, понимаешь?

– Это цитата?

– Да. Из меня! – засмеялся Шурик. – А ты куда путь держишь, странница?

– Я… Я пока сама не знаю. В Москву. Тоже буду поступать.

– Куда поступать?

– Говорю же – не знаю пока! Приеду, осмотрюсь и… – Тут Тоня впервые осознала зияющий пробел в своем гениальном плане побега – она совершенно не подготовилась к тому, что ждет ее в столице. – Не знаю, в общем, – вновь повторила она. – Найду какой-нибудь институт, где мне будет интересно…

– А к нам, в «макаровку», не хочешь? – неожиданно спросил Шурик.

– Что? Да брось, какой из меня моряк. Да и вообще, по-моему, девушек на флот не берут. Если только поварихами, или там медсестрами… Вот чего я точно не хочу, так это щи да каши на камбузе варить.

– Почему обязательно щи? – поднял светлые брови Шурик. – Вот, например, в радиосвязи на флоте очень много женщин. Представляешь, будешь как радистка Кэт. В «Семнадцати мгновениях», смотрела?

– Конечно! Я и морзянку учила в школе. – Тоня отстучала «тире, тире-тире-тире, тире-точка, точка-тире-точка-тире».

– Т-о-н-я… Отлично! Ну все, считай, приемные экзамены у тебя в кармане, как две копейки! – рассмеялся Шурик. Поезд тем временем сбавлял ход, подъезжая к очередной станции.

– О-о… – Тоня внезапно расстроилась. – А до Ленинграда у меня не хватит денег. Я считала. Там только на поезд как минимум еще одиннадцать рублей нужно, а у меня только восемь семьдесят пять… А ведь еще надо где-то жить, что-то есть…

– Эх ты, сирота казанская, – Шурик комично почесал нос. – У меня денег тоже впритык, копейка к копейке. Что же делать с тобой, сиротой? М-мм… Та-ак-с, что, мы уже остановились? Сколько времени стоянка? А, да ладно. Жди здесь, я сейчас. За рюкзаком последи! – выкрикнул он, стремглав выбегая за дверь.

Прошло шесть томительных минут. Электровоз дал два свистка, вагонные сцепки загремели, и состав, вздрогнув, понемногу начал набирать ход. Шурика все не было. «Отстал! Опоздал!» – крутилась испуганная мысль в Тониной голове. Что же делать? Идти искать проводника, чтобы сообщить, что один из пассажиров не успел вернуться в вагон? Или, может, позвонить машинисту? Интересно, есть ли рации на железной дороге? Ведь поезда и диспетчеры вокзалов как-то должны держать связь между собой…

В этот момент в вагон ввалился растрепанный, мокрый как мышь Шурик. Он едва дышал. В руках его был коричневый бумажный сверток.

– Фу-у-уф! Еле успел! Выхожу из здания вокзала, смотрю – уезжает мой поезд счастья. Еле-еле догнал, заскочил в последний вагон. Повезло тебе, радистка Кэт! – Он, пыхтя, забрался обратно на свою полку и, доверительно наклонившись к Тоне, продолжил:

– Так, слушай. В Ленинграде у меня есть тетка Калерия – сестра матери. Она выделит тебе угол на время вступительных экзаменов, поняла? Я обо всем договорился. Пять рублей телеграфом вышлет – как прибудем в Москву, получим. Потом вернешь, с первой стипендии, лады? Ты, главное, экзамены не завали! А то неловко получится.

– С-спасибо… – Тоня, ошарашенная и удивленная, не знала, что ответить. «Океаны» все еще были у нее в руках, она нервно крутила в пальцах уголок страницы.

– Спасибо на хлеб не намажешь! – чуть рисуясь, ответил Шурик. – Кстати, о «намажешь». Я тут кое-что прикупил на вокзале, пять копеек штука. С голоду не помрем, радистка Кэт! – Он развернул бумажный сверток, в нем оказались четыре слегка помятых столовских бутерброда с любительской колбасой. – Налетай!

…Тоня устало положила микрофон на стол. «Аист» по-прежнему молчал. Несколько часов вызова на всех рабочих частотах не дали никаких результатов, она почти охрипла и вымоталась. Уже почти стемнело; в районе, куда отправился катер, собрались тучи и явно штормило. Стакан, полный остывшего чая, одиноко стоял на краю стола. Она оперлась локтями о холодную, шершавую столешницу и закрыла лицо ладонями.

Резко затрещал телефон. Тоня вздрогнула.

– Алло!

– Антонина, это Юркаускас. Новости?

– Нет…

– Вот дьявол! – выругался Григорий Юрьевич. – Так. Я вызываю поисковую группу. Завтра с рассветом прибудут, прочешут всю акваторию в том квадрате. Надеюсь, водолазов выписывать не придется… Вы отдыхайте, Антонина. Вы и так уже на служебный автобус опоздали. Ночной сменщик скоро придет.

Клацнула трубка. Тоня осторожно поднялась из-за стола. Рация осталась включенной на основной частоте; ее динамик изредка похрипывал атмосферными разрядами. В кабинете связи стояла старая, местами продавленная тахта. Тоня добралась до нее, прилегла на левый бок и провалилась в зыбкий, тревожный сон. Пришедший через четверть часа сменщик, добродушный и долговязый Володя Ковтун, снял пальто и аккуратно укрыл спящую девушку, затем прошел за стол к рации и, выключив динамик, надел наушники.

Эфир молчал.

* * *

– Господи, господи, господи!.. – Витек, неумело крестясь, сполз спиной по стене, скукожился в углу каюты и, вытащив в прорезь между второй и третьей пуговицами тужурки маленький нательный крестик на веревочке, принялся целовать его. – Господи, помоги, помоги… Какого хрена тут происходит, че за чертовщина… Это происки дьявола, господи…

– Малых! Отставить причитания!

– Это мне за грехи мои, господи… Володя пропал, а теперь и моя очередь… Нагрешил я в жизни, вот и расплачиваюсь перед смертью…

– Ты чего это, поганец, помирать тут вздумал? – Мичман резко ухватил Витька за шиворот и дернул вверх. Тот выпрямился, но продолжал, тараща глаза, прижимать крестик к бледным губам, почти неслышно бормоча: «Тушенку со склада украл… часы у начальника… Людку обрюхатил, прости, господи…» Локти и спина его ходили ходуном, его била крупная дрожь. Иван Петрович, левой рукой подняв за подбородок лицо Малых, правой отвесил ему звонкую оплеуху; рука оказалась влажной – в свете фонаря на щеках Витька поблескивали две мокрые дорожки слез.

– Ну и трус же ты, Малых, – с расстановкой произнес мичман. Витек не ответил, только опустил здоровый глаз к полу. Крестик выскользнул из его руки и спрятался в горловине тужурки. – Никуда он не пропал. Скорее всего, ему чего-то привиделось, он выбежал из каюты. Наружу выйти он не мог – мы бы увидели. Значит, он где-то здесь, внутри. Логично? Логично, спрашиваю?

– Ло-логично. – Похоже, рассудительность Ивана Петровича слегка успокоила Витька. Он глубоко вздохнул и, сглотнув слюну, исподлобья глянул на мичмана.

– Надо осмотреть все помещения. Пошли.

* * *

В конце осени 1944-го, когда на Северном флоте уже наступило относительное затишье, в серебрящихся в лунном свете водах Мотовского залива неожиданно всплыла подлодка – большая, изрядно побитая, с отломанными перископами и антеннами и болтающимся на соплях килевым рассекателем. Борт субмарины украшал синий крест на белом фоне. Команда сторожевого корабля, где тогда служил Ваня Павловец, была поднята среди ночи по боевой тревоге. Приблизившись к судну на расстояние артиллерийского залпа, СК-4 попытался связаться с ней на всех частотах, однако ответа не последовало. Было принято решение брать финскую подлодку на абордаж.

Вооружившись газорезом, матросы вспороли вводной люк. В лицо ударил спертый дух, смесь дизеля и тлена – судя по всему, субмарина давным-давно потерпела аварию и по какой-то причине не смогла подняться на поверхность, экипаж погиб. Непонятно, отчего сейчас она все же всплыла – то ли прохудились балластные системы, то ли море просто отпустило ее. Нацепив маски и взяв фонари, абордажная команда СК-4 спустилась внутрь.

Отсеки подлодки были совершенно герметичны, тщательно задраены – вода так и не пробралась внутрь. Открывая люки между переборками, матросы прошли центральный пост, каюты комсостава, кубрик… Было насчитано четырнадцать трупов – совсем небольшая команда для такой крупной субмарины. Возможно, где-то еще были и другие тела – часть помещений открыть не удалось, люки были оборудованы электрозапорами, а аккумуляторная батарея лодки давно выдохлась. Проходя по коридорам, кают-компании, спальным отсекам юный Ваня Павловец испытывал чувство какого-то сосущего опустошения – совсем недавно, может, буквально несколько недель назад, а может, полгода, здесь была боевая команда, – они управляли лодкой, ели, пили, смеялись, играли в карты и проводили подводную разведку, – словом, жили и работали. И сейчас, когда все эти люди лежали гниющими мешками по разным углам погибшей субмарины, она словно бы тоже умерла – из нее исчезла та неуловимая, тонкая энергия, которая обычно бывает в жилых домах, например, в отличие от домов расселенных или сгоревших.

Бродя по закоулкам старого корабля, Иван Петрович поймал себя на мысли, что судно не создает впечатления трупа, как было в случае с финской подводной лодкой. Скорее, оно словно бы вообще никогда не было живым, или, если и было населено, то, похоже, какими-то нечеловеческими существами, потусторонними. Иван Петрович выписывал «Науку и жизнь» еще с начала шестидесятых, когда журнал взял курс на читателей из более широкого круга, чем исключительно академическое сообщество, и в одном из номеров прошлого года прочитал большую, обширную и подробную, хоть и несколько занудную статью о теории множества параллельных измерений. Действительно, подумал теперь мичман, если бы этот корабль был создан кем-то или чем-то, не имеющим отношения к нашему миру, земному, с зелеными континентами и синими морями, то это его, мичмана, совершенно не удивило бы, так чужеродно он чувствовал себя здесь, в железном брюхе этой стонущей на разные голоса, подвывающей и скрипучей посудины.

– Петрович, нет его нигде, говорю. Мы уже все обошли.

Мичман оторвался от размышлений и встряхнул головой.

– Не совсем. Остались еще несколько помещений, куда нет никакого доступа. Двери заперты.

– Если заперты, – перебил Витек, – то как он туда попадет?

– Хороший вопрос. – Иван Петрович нервно пригладил волосы на висках. – Но если Володя всерьез перепугался, то мог закрыться в каком-то из них, и… Да нет, вряд ли. Не такой он человек.

– Тогда куда он подевался? Не мог же он выйти на палубу.

– Вообще-то мог… Когда мы ушли в носовую часть, Вовка вполне мог выйти из кормовой. Коридор тут делает круг, так что можно пройти насквозь, – рассудительно ответил Витек. Похоже, он более или менее оправился от испуга, и теперь, стоя в свете фонарика, почесывал подбородок, как это обычно делал Володя в моменты задумчивости.

– Какой дурак полезет на палубу в такую погоду?

– Да он и есть дурак. Мозги с переляку отшибло. Я сам струхнул до чертиков, чуть не сбрендил, – честно ответил Витек.

– Пойдем тогда наверх, – предложил мичман. – Мочить загривок под дождем, конечно, еще то удовольствие, но если Володька там, то его надо найти и увести вниз, а то с дурной головы еще в море свалится.

Они двинулись по коридору в сторону трюмной лестницы, ведущей наверх. Корабль заметно болтало, приходилось широко расставлять ноги, чтобы не упасть. Сверху выстукивал бешеное пиццикато оркестр дождя, завывали трубы ветра и громыхали литавры волн, хлещущих о борт. Внезапно слева от них распахнулась дверь. Мичман сунул руку с фонарем в открывшийся проем и позвал: «Володя, это ты?».

Открывшееся помещение оказалось камбузом; команда уже побывала здесь, когда обнаружила консервные банки, наполненные воздухом. Иван Петрович еще раз выкрикнул «Володя-а!», но ответа не последовало. Витек, прижав дверь плечом, обвел помещение лучом фонарика – Горбунова здесь не было. Надо было идти дальше, на палубу.

– А ну-ка, погоди, – неожиданно сказал мичман.

Он посветил лучом на пол, около большого шкафа с консервами; там что-то серебристо блеснуло. Витек подошел поближе – это оказался Володин фонарик «Заря», большой, хромированный и тяжелый. Стекляшка, защищавшая лампочку, была разбита, но осколков рядом не было. Витек поднял фонарик – как-то неожиданно легко поднял.

– Петрович, да он пустой. Вовка, похоже, вынул из него батарейки.

– Зачем?!

– Да пес его знает, зачем… – Витек открутил от «Зари» донце, перевернул… и оттуда высыпались четыре тридцатикопеечных элемента «373». С легким коробочным стуком они упали на железный пол камбуза. – Не понял. – Витек, нагнувшись, поднял одну из батареек и легко смял ее пальцами, как гильзу папиросы. – Слушай, Петрович, да она пустая! Вообще пустая! Внутри нет ни хрена, одна только оболочка из фольги.

– В смысле «пустая»? Чего ты городишь? – Мичман раздраженно прошел к ящику, поднял одну из батареек, сжал ее в кулаке. – Черт побери, и правда… – Он недоуменно вертел в пальцах измятую, скомканную батарейку, подняв очки на лоб. – Как он это сделал?

– Может, это не его фонарь?

– Да как не его? Это же наша «Заря». Они только у нас на флоте и есть. Экспериментальная модель, шесть вольт.

– А батарейки-то не наши, Петрович. Смотри. Надписи иностранные.

– Дьявольщина, точно… Похожи на советские, а буквы – все та же абракадабра…

– Ладно, хрен с ним, с фонарем. Пойдем наверх. – Витек, осторожно положив пустой фонарик на стол камбуза, вышел вслед за мичманом, притворив дверь. Уже отходя, он услышал тонкий жестяной звон: фонарик свалился со стола на пол – качка была нешуточная.

* * *

Дождь хлестал по лицу наотмашь; на расстоянии пары метров уже ничего не было видно. Фонарики не могли своими бледными лучами пробить сплошную стену воды, едва освещая пространство вокруг себя. Мичман и Витек почти наощупь пробирались вдоль лееров верхней палубы, время от времени выкрикивая «Володя! Вовка!». Грохот дождя и визг ветра, казалось, заглушали почти все звуки, корабль болтало по волнам, как футбольный мяч, и удержаться на ногах было сложно. Иван Петрович снял очки и сунул их в карман: в таких условиях линзы, быстро покрывающиеся водяной крапью, скорее мешали, чем помогали. В углу около рубки он обнаружил свой алюминиевый таз – конечно, перевернутый из-за качки или ветра.

Несмотря на погоду, здесь, на палубе, Витек чувствовал себя гораздо лучше, чем там, внизу, – то ли потому, что за шумом дождя не были слышны стоны и вздохи старого судна, то ли из-за свежего воздуха, даже очень свежего, холодного и пронизывающего насквозь. Он, ухватившись за релинги верхней палубы, светил бесполезным фонарем в стороны и звал Горбунова, звал громко и надсадно, но ответа не слышал.

– Может, он свалился с борта и утоп? – крикнул он в ухо мичману.

– Я те дам «утоп»! Надо искать! – прокричал в ответ Иван Петрович. – Вовка! Горбуно-ов!

И, словно бы услышав его призыв, откуда-то из-за юта послышалось «О-оо!»

– Петрович, я что-то слышал! Туда! – Витек указал рукой на корму. Они суетливо сбежали с верхней палубы, оскальзываясь на холодной мокрой стали. Шаря фонарями по сторонам, они громко звали Горбунова по имени, но ответа не было.

– Показалось, видимо, – разочарованно сказал Витек. В этот момент надрывное «О-оо!» донеслось, похоже, со стороны носовой палубы. – Петрович, туда!

Мужчины, преодолевая встречный ветер, перебрались на нос корабля. Володи не было и здесь.

– Что за хрень такая? Вовка, стервец, словно нас за нос водит, – раздраженно рявкнул мичман. Он устал носиться по кораблю, насквозь промок и замерз, ушиб коленку, поскользнувшись на палубе, и почти ничего не видел из-за дождя и близорукости. – Хорош шутить, лейтенант! Где ты есть?

– О-оо! – чуть слышно откликнулось откуда-то с левого борта.

– Туда? – полуутвердительно-полувопросительно выкрикнул Витек. В ответ мичман только выматерился вполголоса, но все же двинулся вперед.

Иван Петрович, оскальзываясь, вышел из-за угла юта и неожиданно наткнулся на темную фигуру человека, безжизненно, словно мокрая тряпка, висящего на леерах левого борта кормы, – он почти вывалился наружу, и мичман едва успел схватить его за скользкую штанину. Подоспевший Витек, матерясь, уцепился за вторую ногу и помог вытащить Володю на палубу. Они вдвоем положили обмякшее и оттого невероятно тяжелое тело коллеги поближе к стене под козырьком юта, где не так сильно хлестал дождь.

Лицо Горбунова было землисто-бледным и спокойным. Глаза его были закрыты – он словно бы спал. Иван Петрович схватил его за запястье, проверил пульс, – слава богу, есть. Жив, значит, – облегченно подумал мичман. Витек аккуратно похлопал Володю по щекам, но тот никак не отреагировал.

– Не могу понять, что с ним. То ли обморок, то ли что… – Мичман пожал плечами.

В этот момент Горбунов вздрогнул, дернулся и завизжал, лицо его исказилось. Он замахал руками, словно отгоняя от себя кого-то, невидяще захлопал глазами. Мичман и Витек ухватили его за локти, стараясь удержать, Володя извивался и крутился, как уж, – было похоже, будто через него пропускают электрический ток.

– Вовка, это я, Петрович! – крикнул мичман прямо ему в ухо. Тот резко замер, потряс головой и, разглядев плешивую макушку мичмана, выдохнул облегченное ругательство.

– Как… как я тут оказался? – заплетающимся языком спросил он.

– Откуда мы знаем?! – едва скрывая раздражение, ворчливо ответил Иван Петрович. – Этот крендель тебя на десять секунд в каюте оставил, глядь – тебя и нету. Как ты оттуда выбрался?

– Понятия не имею, м-мужики… – Володя, распластавшись на холодном, залитом водой полу, словно бы в обессилении, едва поднял руку. – Я вообще ничего не п-помню. Помню, как услышал крик из трюма, зашел туда, а дальше – как отрезало…

– Ты говорил, что л… – начал было Витек, но мичман толкнул его локтем в бок, призывая замолчать.

– Так, ладно, – переводя тему, сказал он. – Хватит штаны мочить, надо укрыться от дождя в трюме. Володька, ты идти-то можешь?

– Не знаю, – ответил тот и попытался подняться.

– Витек, подхватывай его слева.

– Опа. Петрович, смотри. А фонарь-то при нем.

– Какой фонарь? – Мичман вновь вынул из кармана очки и водрузил их на нос.

– Ну, который мы на камбузе нашли. Вот он, – Витек указал на пояс Горбунова. – Целехонек. И батарейки на месте, – он коротко щелкнул выключателем, фонарь мигнул желтым глазом.

– Стоп, тогда чья же «Заря» лежит там, внизу?

Витек не успел ответить. В этот момент в иллюминаторах трюма, юта и стеклянной рулевой рубке вспыхнул яркий электрический свет.

Глава 7
Страус. Рулевая рубка

В этом году сентябрь удался на славу – с самого Дня знаний погода радовала ласковым теплом, а вечера, залитые розово-лиловым закатным светом угасающего солнца, были пронзительно-свежи. Рабочий день у Володи Горбунова заканчивался четко в 17:00, и неспешный служебный «луноход» прибывал в Видное как раз к началу заката. Обычно около шести с работы возвращалась и Юля – столовая, где она трудилась счетоводом, закрывалась как раз в это время. Если погода была хорошей, как сегодня, Юля проходила несколько сот метров до автовокзала, где дожидалась Володиной служебки.

Горбунов спрыгнул с подножки «лунохода» и оглянулся: Юли нигде не было. Поликлиника, – вспомнил он. Юля в последние дни жаловалась на плохое самочувствие – тошноту, боли в животе. Наверное, съела что-то не то, сказал он ей тогда. Но она решила отпроситься на работе после обеда и сходить к врачу – мало ли что. По-видимому, она еще в клинике, или рано освободилась и уже ушла домой, решил Володя и, купив в киоске сегодняшние «Известия», бодрым шагом двинулся к общежитию.

– Юль, как самочувствие? Что сказал врач? – сказал он, скидывая форменную тужурку и вешая ее на плечики.

Юля стояла спиной к окну, облокотившись на подоконник. На фоне огненного заката виден был только ее силуэт, выражения лица было не разобрать. Она чуть пошевелилась.

– Иди сюда, Вовкин, что ты там мнешься. – Володя подошел и, слегка рисуясь, обнял ее. – Вот так-то лучше. В общем, слушай. Терапевт отправил меня к гинекологу.

– Ну-у, час от часу не легче, – проворчал Горбунов, нахмурив брови. – Не хватало тебе еще по женской части заболеть…

– Да, в общем-то, речь и не о болезни, – ответила Юля. В ее голосе прозвучала какая-то непривычная нотка.

– В смысле?

– Я беременна. Представляешь, Вовкин! У нас будет ребенок!

Володя замер на секунду, затем медленно выпустил ее из объятий и машинально поскреб свой подбородок.

– Вот так номер, – наконец протянул он.

– Ты что, не рад?

– Эмм, я… Я рад, конечно.

На лице Юли появилось настороженно-озабоченное выражение.

– Вовкин, что не так?

– Да все нормально. Хорошо. Я рад. А сейчас… М-м-м… Сейчас мне надо кое-что почитать, подзубрить.

– И это все? Слушай, ты как будто злишься. На что?

– Да ни на что я не злюсь! – сказал Володя, но скрыть раздражение не сумел.

– Я слепая, по-твоему? Горбунов, ну-ка не отворачивайся, давай разберемся, что случилось, почему ты вдруг помрачнел.

– Говори, – без эмоций произнес Володя. Ему страшно не нравилось, когда Юля называла его по фамилии – обычно это было выражением нетерпения, досады или злости. Конечно, в их паре порой случались склоки и трения, как бывает между двумя людьми, узнающими друг друга все глубже и глубже. «Это, брат, обычный процесс притирки механизмов», сказал как-то философски Гена Макарычев, завгар порта.

– Ты не хочешь быть отцом? – продолжала Юля. – Нам ведь давно надо было расписаться. Встречаться полтора года – это очень долго. А сейчас – как раз самое время подать документы.

– Да подожди ты! – рявкнул Володя. – Мне надо переварить информацию. Я, черт возьми, не ужинал еще, голоден как волк, и тут вдруг – здрасьте-пожалста! – ты вываливаешь на меня такие новости.

– Чего ты на меня кричишь? – возмутилась Юля. – Я предлагаю тебе спокойно – слышишь, спо-кой-но! – поговорить о нашем будущем, о нашем ребенке… Что тут непонятного?

– Успеем еще поговорить. Девять месяцев впереди.

– Примерно семь с половиной, – автоматически поправила Юля. – Срок шесть недель.

– Шесть недель?! Твою ж мать, а! А где ты раньше была? Че, специально мне не говорила, что у тебя там, эта самая, задержка и все такое? Мол, потянуть подольше – потом он никуда не денется, да?

– А ну, прекрати! – выкрикнула Юля, по ее щекам покатились слезы. Она отвернулась к окну и закрыла лицо ладонями.

– Мне надо… Надо прогуляться! Скоро вернусь! – раздраженно рыкнул Горбунов и схватился за дверную ручку. Замок щелкнул, и внезапно за дверью послышались торопливые удаляющиеся шаги. Он быстро повернул ключ на два оборота, выглянул в плохо освещенный коридор, но там никого не оказалось, только у дальнего окна какой-то долговязый парняга курил в форточку. Захлопнув за собой дверь, Володя почти бегом спустился в холл общежития, где сварливая пожилая комендантша, Валентина Михайловна, о чем-то шепотом судачила с подругой-кастеляншей – тощей, сухой теткой с лошадиными зубами. Увидев Горбунова, они прыснули друг от друга, как мячики, и одновременно спрятали глаза.

Он выскочил на улицу, грязно, долго и с чувством выматерился, пошарил в карманах брюк, – черт возьми, оставил курево в кителе! Володя стрельнул папироску у прохожего, нервно затянулся несколько раз; успокаиваясь, он выдохнул и мешком рухнул на давно не крашенную скамейку у въезда во двор общежития.

Солнце уже почти село, пыльная улица окрасилась багровым закатным заревом, словно залитая вулканической лавой; в темных углах уже собирался туман. Володя смолил вонючий, слишком крепкий «Беломорканал» и, ковыряя носком форменного ботинка засохшую грязь под лавкой, пытался понять, почему он так вспылил, что вывело его из себя. Конечно, он не был готов к тому, что Юля вот так, с наскоку, объявит его новоиспеченным отцом и начнет настаивать на походе в ЗАГС, но вообще-то это было бы очевидным и естественным развитием их отношений, которые длятся уже больше полутора лет – достаточный срок для того, чтобы понять, хочешь ли ты продолжать их дальше. Да, я хочу их продолжать, – согласился он. Я люблю Юлю. Люблю же? – спросил он себя, и ответил – да, конечно. Уверен? Уверен, – вновь подтвердил он, но, кажется, это прозвучало как-то натянуто.

Так что же не так? Володя и прежде, когда находилась свободная минутка, задавал себе этот вопрос – задолго до сегодняшнего вечера, когда Юля сообщила о… О переменах в их жизнях, назовем это так. Вот и сейчас она рассердилась, взвилась, и в этот момент Горбунов заметил, что она до жути похожа на Нинель Васильевну, свою мать. Знакомство с родителями Юли состоялось около года назад и, откровенно говоря, прошло ужасно. Если Петр Аркадьевич, отец Юли (и мой будущий тесть, отметил про себя Володя) оказался мужчиной довольно спокойным и молчаливым, то мама-будущая-теща была его полной противоположностью – острая на язык, язвительная и горластая тетка. С первого же момента знакомства она, неприязненно оглядев парадную форму, надетую Володей по случаю такого важного события, поджала губы и процедила что-то вроде «Та-ак, еще один матрос – ухо-горло-нос», демонстративно отвернулась и начала курлыкать над дочерью: «Ой, что ж ты, Юлькин, такая тощая-то стала», – не забывая вставлять подколы в адрес Горбунова – «совсем, наверное, твой морячок тебя не кормит. Оклад-то, видать, копеечный, много ли им, рыбарям, платят». Все четыре дня, проведенные в Петрозаводске, Володя вспоминал как одну отвратительную картину – он сжимает зубы, стараясь не послать Нинель Васильевну куда подальше, а та, словно дразня его, то и дело сыплет подколками и саркастическими замечаниями, причем, никогда не обращаясь к нему, Володе, напрямую, а так, словно между прочим: «Юлькин, пойдем на пару в кино вечером, на „Нежного зверя“? А твой зверь пусть дома посидит, он все равно ни черта в кинематографе не смыслит, только полтинник зря потратим». Юле было и неловко отказывать матери, и стыдно за ее злой язык, но она, бросая испуганно-извиняющиеся взгляды на Горбунова, все же не смела ей прекословить. Когда его терпение наконец лопнуло, он круто отматерил Нинель Васильевну, схватил Юлю за локоть и чуть ли не силой вытащил из дома. Они молча дошли до автобусной остановки, сели на маршрут до вокзала, купили два дорогущих билета на ближайший ночной поезд – и все это без единого слова. Уже в купе, забравшись на верхние полки, они наконец встретились взглядами в полутьме, и Юля сказала, чуть шевеля губами: «Вовкин, мне так… Так стыдно!» – и тут ее прорвало, она плакала, не останавливаясь, почти час подряд.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.