Ана Менска
Арабелла. Музыка любви

© Все права на книгу защищены. Никакая часть электронной или печатной версии не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Дудина С. В., 2023

От автора

Большинство персонажей этой книги являются вымышленными, а значит, совпадение имен, упомянутых в ней, с именами реальных людей – всего лишь случайность или заблуждение, вызванное желанием читателя увидеть на ее страницах какие бы то ни было исторические личности. Все события, имеющие место в произведении, – также плод фантазии автора.

Характеры, поступки и действия реальных исторических персонажей, встречающихся на страницах романа, представляют собой воображаемое допущение и ни в коей мере не претендуют на правдивость, историческую достоверность и полноту сведений.

Пролог

В ушах Арабеллы что-то нещадно гудело и булькало. Как-то гулко и отдаленно, как будто это происходило не с ней, а с кем-то другим. Белла вообще сейчас не ощущала себя собой. Скорее бесформенной кучей старого тряпья, такой же ненужной, выброшенной за ненадобностью на свалку. Не было ни сил, ни воли, ни желания двигаться. Еле-еле хватало духу с трудом втягивать соленый воздух израненными легкими.

Сквозь вату в ушах девушка слышала шум прибрежных волн и надсадные крики чаек. Особенно одной, очень докучливой, орущей где-то поблизости. Только это позволило Белле понять, что она находится на побережье. Эта мысль принесла облегчение. Она все-таки смогла выбраться! Она всё еще жива!

Запекшиеся губы потрескались и покрылись болезненной коркой. Их невозможно было разлепить, чтобы позвать кого-нибудь на помощь или хотя бы попросить воды. Да и был ли кто-либо поблизости? Белла этого не знала, потому что никак не могла разомкнуть веки. То ли от пролитых слез, то ли от морской воды ресницы склеились, покрылись соленой коростой.

Девушка попыталась двинуть рукой. Та не подчинилась, совершенно затекла, стала бесчувственной. Двинула другой. С этой дела обстояли куда как лучше. Попыталась ею дотянуться до лица, но нащупала на груди что-то твердое, металлическое, на цепочке. Сознание тут же отозвалось: «Медальон! Он с ней! Она его не потеряла!» Не считая того, что Белла осталась жива, это была вторая приятная новость с тех пор, как она очнулась.

Солнце нещадно пекло волосы на затылке и кожу на спине и плече сквозь изорванную ткань платья. Ветра не было, и сейчас ничто не напоминало тот ужас, который разыгрался ночью. Судя по ласковому шуму волн, море стихло, наконец-то угомонилось.

А что творилось ночью! Боже праведный! Какого страха она натерпелась! Знала бы, что всё так обернется, ни за что не согласилась бы на эту авантюру. Проще было бы смириться со своей участью и стать постельной игрушкой капитана Харриса, чем пережить весь тот ужас, который ей довелось испытать.

Впрочем, нет. На это Арабелла не согласилась бы никогда! И если бы не добрый боцман Вилли Дэвис, который спустил ее ночью на шлюпке в море, Белла сама бы спрыгнула за борт. Спрыгнула бы, не побоялась! Даже если бы бушующая пучина поглотила ее, даже если бы она утонула, это было бы куда лучше, чем стать утехой этого отвратительного мужлана!

Они с Вилли Дэвисом видели, что погода портится, однако боцман надеялся, что «маленькая мисс» догребет до берега до начала настоящего урагана. Но то ли у «маленькой мисс» не хватило силенок, то ли ветер поднялся слишком быстро. Шторм на море разыгрался мощно и разом. Ее сносило вправо от маяка. Волны были огромные. Белла не справлялась.

А когда началась гроза, стало совсем невмоготу. Вода в лодке прибывала чрезвычайно быстро. Грести было невозможно. Струи дождя заливались за шиворот. Водная пелена застилала свет маяка. Арабелла сбилась с курса и совсем растерялась. Развернула свою посудину поперек волны, отчего бушующий вал накрыл ее и перевернул. Белла оказалась в воде. Сначала она ушла в нее с головой, но потом, нещадно борясь с отяжелевшим платьем, тянувшим ее ко дну, смогла вынырнуть. С трудом уцепилась за борт перевернутой шлюпки, которая из-за воздушного пузыря осталась на плаву.

Так Белла и дрейфовала вместе с лодкой в штормящем море, покуда руки не оцепенели и не разжались. Она потеряла сознание и очнулась лишь на берегу. Очевидно, волной ее выбросило на песок, где девушка и пролежала до утра. Но очнулась только сейчас, под палящими лучами солнца.

Рука смогла доползти до щеки. Та была жутко горячей. Или это рука была слишком холодной. Попыталась пальцами протереть глаз. На пальцах что-то скрипело: то ли песок, то ли морская соль. С большим трудом смогла разлепить ресницы. С напряжением приподняла голову на затекшей шее. Впереди, сколько хватало глаз, был виден скалистый пустынный берег. Чуть поодаль – та самая лодка-спасительница, которую выбросило на песок и камни.

В затуманенное сознание с трудом пробралась мысль: «Если я не найду в себе силы встать и идти, то умру от солнечного удара и обезвоживания. Нужно во что бы то ни стало попытаться сделать это!»

Но сил не было. Никаких. Арабелла даже пошевелиться не могла. Организм совершенно не слушался. Она походила на безжизненную тряпичную куклу. «Скорее всего, я скоро вновь впаду в забытье, а потом тихо умру. Умру под палящими лучами солнца», – с горечью подумалось ей.

Так стоило ли всё это затевать? Стоило ли сбегать из Англии в Италию? Стоило ли надеяться на защиту и покровительство тетушки? Может, нужно было прислушаться к увещеваниям маркиза де Вилламарина, который всячески отговаривал ее от этой авантюры? Или надо было послушаться отчима и выйти замуж за ненавистного лорда Баррингтона? Неужели у нее судьба такая: притягивать к себе подобных сластолюбцев, развратников, прелюбодеев, беспутных греховодников? Ведь что Баррингтон, что Харрис – they are both of the same leaven[1]. Впрочем, нет, по всей видимости, ее судьба – умереть здесь в одиночестве, всеми покинутой, пропитанной солями и ветрами, засыпанной песками и камнями, изъеденной крабами и чайками.

Ах, матушка, знала бы ты, какая судьба будет уготована твоей дочери! Может, тогда более отчаянно боролась бы за жизнь! Может быть, не покинула бы свою кровинушку так рано. Не оставила бы на попечение бессердечного отчима! Ах, если бы не были так равнодушны к их с матерью судьбам родственники отца! Если бы не отказались взять их после смерти папеньки под опеку! Тогда бы не пришлось бы матушке столь спешно устраивать свою судьбу, а ей самой выпутываться из той удавки, которую набросил на нее лорд Огден, ее отчим.

Арабелла изо всех сил попыталась перевернуться на спину. Тело не слушалось. Оно всё болело, как будто его били палками. Наверное, ее отчаянно долго мотало по прибрежным камням. Особенно ее беспокоила правая рука. Белла совершенно не чувствовала ее.

Изо всех сил девушка напряглась и все-таки перевернулась. В глазах сквозь веки вспыхнуло красным. В ушах зашумело еще сильнее, но вскоре эта внутренняя горячечная волна схлынула, и Беллу начало знобить. Знобить под палящими, жалящими лучами солнца.

Арабелла попыталась разлепить второе веко, но оно всё так же было сковано. Вновь прибегла к помощи левой руки. Протерла пальцами глаз и наконец приоткрыла ресницы. Солнечный свет ослепил ее. Девушка прикрыла глаза ладонью и взглянула на небо. По его бескрайней сини мерно плыли воздушные, легкие, напоминающие пушистую вату облака. Ничто не говорило о том, что совсем недавно они были зловещими грозовыми тучами, из которых проливалась несметная бездна воды. Все-таки удивительно, как она не утонула! Наверное, Господь хранит ее. Он всегда с нею, всегда в глубине ее души, в ее сердце.

– Боже Всемилостивый, – мысленно обратилась она к Создателю, – высшая благодарность за жизнь, дарованную Тобой, – это наслаждение каждым ее бесценным мгновением. Единственно верный путь – возлюбить эту жизнь как высший дар Твой. Клянусь с благодарностью принять ее. Стараться явить миру свою любовь, подобно тому, как Ты явил ее мне. Поддержи меня, дай силы выдержать это испытание! Люблю Тебя, Господи! Верю и надеюсь, что пребудет Царствие Твое во веки веков. Аминь.

Арабелла попыталась приподняться, и у нее почти получилось это, но потом голова закружилась, и девушка вновь упала, провалившись сознанием в холодную, пугающую зловещей темнотой бездну.

Очнувшись в очередной раз, она услышала знакомые слова на ее родном языке – итальянском.

– Respira a malapena, ma è viva![2] – кричал кто-то мужским голосом возле самого уха. Сквозь едва раскрытые ресницы Белла смогла разглядеть доброе лицо бородатого мужчины, склонившегося над ней. Бо́льшего ускользающее сознание разглядеть не позволило.

Глава 1

30 марта, 1766

Любезный брат!

Сегодня Паскуэтта[3], и я молю святого ангела-хранителя о тебе, чтобы он даровал твоему сердцу и твоей душе просветление.

Надеюсь, ты пребываешь в добром здравии. Не поверишь, но мне так больно, что не могу в этот день видеть тебя, говорить с тобой, делиться мыслями своими, радоваться Христову Воскресению. Уныние мое смягчает только эта возможность лишний раз писать тебе. Если бы не твой запрет, я не помедлил бы и минуты и примчался к тебе, чтобы самолично изложить всё то, что вынужден доверить бумаге.

Не в упрек тебе, но мной отправлено уже три письма, между тем как от тебя нет ни одного. И надо признаться, что настрой твоего последнего послания меня очень встревожил. Мрачная, упадническая тональность твоей весточки не внушает мне оптимизма. Напротив, огорчает безмерно.

Не берусь тебя судить: ты старше меня, мудрее. Но, милый брат, прошло четыре года! Уже четыре года со времени тех печальных событий, которые стали причиной твоего самовольного заточения. Пора наконец отбросить маску страдальца и выйти в свет. Пора начать жить полной жизнью! Ибо верю я в истинность народной мудрости, что после плохого всегда приходит хорошее[4]. Я призываю тебя к этому в каждом своем письме, но не нахожу никакого отклика.

Надеюсь, та новость, которую я тебе сообщу в этом послании, заставит тебя наконец покинуть мрачные стены Кастелло-ди-Абиле[5] и приехать на виллу «Ноччоло»[6].

Когда осенью гостил я у семейства графа ди Бароцци, о чем имел возможность сообщить тебе ранее, всё время думал о том, насколько полноценней, насколько радостней может стать жизнь мужчины, у которого есть любящая жена. Твоя бывшая свояченица Бьянколелла Маргарита составила счастье твоего бывшего друга. В этом доме ощутимо царят любовь и уважение. Радостный смех детей – видимое олицетворение семейного счастья и уюта. Всему этому можно только от души позавидовать.

Наконец и у меня забрезжила надежда обрести семейную гармонию и благополучие. Спешу уведомить тебя, дорогой Альфредо: твой младший брат влюбился, как мальчишка, и счастлив тому безмерно, ибо объект моих воздыханий ответила мне взаимностью и на предложение руки и сердца наконец-то выразила согласие.

Имя этого милейшего создания – Анджелина Беата Форческо. Не знаю, чем я заслужил такое счастье, но, видимо, само Небо послало мне этого ангела. Я благодарен Богу за случайное знакомство с ней.

Почти год назад эта девушка была спасена рыбаками во время шторма близ Позитано. По всей видимости, с ней произошла страшная трагедия, в результате которой она потеряла память. Не помнит, кто она и откуда.

По милости Божией Анджелину приютила семья потомственного рыцаря, весьма достойного синьора, Луиджи Гаспаро Форческо, проживающего неподалеку. Они с женой, синьорой Бенедеттой Джустиной, дали ей свою фамилию. Имя тоже было дано ими. В связи с тем, что спасена девушка была 29 июня, в день блаженной Анджелины из Сполето и святой мученицы Беаты Санской, ее и назвали именами этих святых.

Богу было угодно, чтобы образ этой милой девушки нашел отклик в моем сердце. Творец не оставил ее как плотскими, чувственными, так и духовными дарами. Она вся средоточие того идеала женской прелести, о котором я мог только мечтать. Эта синьорина не только мила и прелестна, но и необыкновенно искренна в своих чувствах и высказываниях. Ее сердечности, благородству и душевности могли бы позавидовать лучшие образцы, когда-либо созданные писательским воображением. Приемные родители Анджелины также восхищены ее добрым нравом, благовоспитанностью и целомудренной добродетелью.

Через две недели, вскоре после пасхальных торжеств, состоится наша официальная помолвка, а там, глядишь, и обряд обручения будет не за горами.

Мой милый брат, я был бы безмерно рад, если бы ты оставил затянувшуюся изоляцию, дабы принять участие в праздновании нашей помолвки. А если захочешь, то можешь погостить у меня и до самого обручения. Мне бы хотелось, чтобы этот обряд свершился как можно быстрее. Приемные родители Анджелины настаивают, чтобы он состоялся в Позитано, в Кьеза-Санта-Мария-Ассунта[7]. Венчание же я хочу провести в Неаполе, в Кьеза-ди-Санта-Кьяра[8], где когда-то венчались наши родители. Я думаю, это будет хорошим знаком.

Как это ни прискорбно, заканчиваю писать. Радуюсь тому, что, по крайней мере, таким образом пребываю мыслями вместе с тем, кто дорог моему сердцу, кто есть кровь и плоть моя и единственный близкий и родной человек на этом свете. Еще раз обнимаю тебя от всего сердца.

Часто думаю о тебе и безмерно сожалею, что ты не всегда можешь разделить со мной мои радости и наслаждения. Корю себя за то, что хвастаюсь перед тобой своим довольством жизнью. Но смею надеяться, что и ты, любезный брат, порадуешься за меня. Береги себя ради меня. Ради того, кто искренно любит тебя, кто денно и нощно молит Бога, чтобы и твоя жизнь наладилась, к моей вящей радости.

Твой любящий брат Витторе Жиральдо

Дочитав письмо, Альфредо скомкал его и отбросил на столешницу. Одно только имя Анджелина, которое было похоже на то, что отозвалось застарелой болью в сердце, вызвало у него целый поток негативных эмоций. Анджелина – почти что Анжелика. Что это, если не злая насмешка судьбы? Каким еще «ангелом» Господь решил «осчастливить» жалкие остатки их некогда большой и дружной семьи?

Альфредо встал из-за секретера и прошелся по кабинету. Встал у окна, выглянул на улицу. Там было пасмурно, с утра лил дождь. Мелкий, противный, совсем нехарактерный для этого времени года. Погода была под стать настроению. Такая же тошная и унылая.

Нет, он никуда не поедет! Что за глупости выдумал этот малец?! Какая женитьба? На ком? На девчонке без роду и племени, которая к тому же потеряла память или делает вид, что ее потеряла? Это же полный бред! Не иначе как эта девушка – настоящая охотница за богатством и титулами. Вот уж, воистину, правы французы: красивая девушка и кружевное платье всегда найдут за кого зацепиться[9]. Если младший брат хотел его раздразнить, то ему это удалось на славу. Однако вытащить его из замка на такую приманку у Витторе не получится. Не на того напал.

Граф взял скомканный листок бумаги, расправил его и перечитал письмо заново от первой до последней буквы. Нет, пожалуй, это не очередная уловка брата. От письма так и веет приторно-слащавой влюбленностью. В каждой строчке восторг и умиление. Пожалуй, это не блажь. Пожалуй, всё серьезно.

Может быть, хорошо, что отец с матерью не дожили до этого дня? Вот был бы повод для переживаний! Серьезный такой повод. Основательный.

Матушка скончалась вскоре после смерти Анже́лики. Не вынесла пересудов, которые обрушились на их семью в свете. Тогда все кому не лень трепали их имя налево и направо. Отчасти виной тому послужило громкое судебное разбирательство по делу о трагической гибели Анжелики под колесами конного экипажа. Какие только догадки не строили в свете! Какие небылицы не придумывали, какие сплетни не распускали! И не правы те, кто считает, что ничто так не убивает, как наглая ложь[10]. Страшная правда, обрушившаяся на тебя смертельной лавиной, убивает гораздо болезненнее.

Оказывается, в светских гостиных было немало наблюдательных доброхотов, которые были в курсе событий, предшествовавших трагической развязке. Они были не прочь переворошить чужое грязное белье, дабы отвлечь внимание публики от своего собственного. Это только он пребывал в глупом неведении. Как говорится, рогоносец последним узнает о своих рогах[11].

Пережить все эти кривотолки и пересуды и с крепкими нервами было непросто, а матушка никогда не отличалась здоровьем. По ней вся эта страшная правда ударила самым болезненным образом. Ее силы были подорваны, и однажды организм просто не выдержал такой нагрузки.

Отец умер еще раньше, вскоре после женитьбы старшего сына на дочери графа Сартори. Будущая невестка не нравилась старшему графу Моразини. Он находил ее слишком поверхностной, легкомысленной, недостаточно искренней – одним словом, пустой. Не раз пытался отговорить сына от этой женитьбы. Был уверен, что его первенец заслуживает лучшей партии. Возможно, несогласие с выбором любимого сына и затянувшийся конфликт с ним отчасти и послужили причиной злополучного сердечного приступа, приведшего к таким фатальным последствиям. Сейчас Альфредо был готов признать, что у отца чутье было развито не в пример лучше него. Следовало прислушаться к его интуиции. Но кто готов в молодости безропотно следовать советам отцов?!

Альфредо с первой встречи был очарован живостью и красотой графини Сартори. Мнение отца при выборе невесты интересовало его в последнюю очередь. А зря! Но нет смысла жить сожалениями. Тем более что нет никакой возможности что-либо исправить в прошлом. Все ошибки уже сделаны. Их груз отныне всегда у него за плечами. Теперь уже нет ни отца, ни матери, ни самой Анжелики. Теперь они с Витторе Жиральдо остались совершенно одни.

Хотя, если говорить объективно, двадцатидвухлетний Витторе тогда, по сути, оказался предоставлен сам себе. Виделись братья друг с другом нечасто. С тех пор как Альфредо осел в фамильном замке, они в основном переписывались. Витто не любил немого свидетеля былых времен рода Моразини и бывал в Кастелло-ди-Абиле крайне редко. Впрочем, надо признать, что и сам Альфредо не слишком-то поощрял визиты родственника к себе.

Тем не менее, младший брат был весьма продуктивен в эпистолярном жанре. Это позволяло графу Моразини знать обо всем, что происходит с виконтом[12]. Альфредо писал брату редко. На три-пять писем младшего приходилось всего лишь одно от старшего. Наверное, в свою бытность дипломатом граф исписался на всю оставшуюся жизнь.

Альфредо отложил письмо, провел ладонью по лицу и тяжело вздохнул. По всей видимости, придется поехать. Нужно во что бы то ни стало попытаться отговорить младшего брата от опрометчивого шага. Не хватало, чтобы и он загубил себе жизнь неудачной женитьбой. У парня блестящее будущее, прекрасные перспективы. Пусть хотя бы он воплотит в жизнь то, что не удалось ему самому.

Альфредо встал, подошел к балконной двери и распахнул ее. В лицо пахнуло влажной свежестью, смешанной с густыми ароматами цветущего сада. Он шагнул на балкон и подставил лицо моросящему дождю. Мелкие капли медленно покрывали лоб, щеки, заливались в глаза, щекотали нос, оседали на волосах и бороде, забирались за ворот рубашки. Дождик был теплый и не особо противный. Он тихо шуршал по листве деревьев и кустарников в саду, будто нашептывал что-то. Ласково, приглушенно, убаюкивающе. Даже птицы притихли в саду от этого мерного, покойного шепота дождя.

Пора. Пора наконец покинуть это сонное царство! Четыре года он безвылазно просидел в замке. Пора начать что-то делать. И начать надо со спасения брата. Он должен поехать к Витторе и на месте во всем разобраться.

Мужчина опустил голову и встряхнул ею, сбрасывая с лица скопившуюся влагу. Затем с силой провел ладонями по лицу, стирая остатки воды, и вышел с балкона. Подошел к стене и позвонил в колокольчик сонетки[13]. Через минуту дверь приоткрылась, и в кабинет тихо вошел старый камердинер.

– Что прикажете, ваше сиятельство?

– Паскуале, распорядись собрать меня в дорогу и заложить экипаж.

У слуги недоуменно взметнулись вверх кустистые седые брови.

– Ваше сиятельство, неужели вы куда-то собрались?

– Собрался, Паскуале. К брату. На виллу в Монтепертузо. Завтра с утра пораньше тронемся. Проследи, чтобы всё было готово. А сейчас попроси, чтобы мне приготовили ванну и позови цирюльника. Пора наконец распрощаться с бородой. За четыре года сроднился уже с ней, но не стоит, наверное, народ пугать.

– Это вы правы, ваше сиятельство. Давно пора. Вас эта борода очень старит. С десяток лишних лет вам прибавляет. А ведь вы еще молоды. И сорока нет, а с бородой аж под полтинник тянет.

– Давай, иди, не разглагольствуй! Тоже мне, знаток отыскался. Я не свататься еду.

– А если бы и свататься. Что ж в этом такого? Давно вам пора жену себе присмотреть. Семья вам нужна. Вот что я скажу. Семья да детки малые. Вот женитесь – жизнь сразу и наладится.

– Я что тебе говорил? Чтобы ты эту песню никогда не заводил. Вот выгоню тебя за твою болтовню, тогда и пой, что вздумается.

– Да хоть и выгоните, а старый Паскуале вам правду говорит. Кто еще ее скажет? Я ведь и батюшке вашему верой и правдой служил, за то он меня и ценил. Вот и вы тоже. Я-то знаю. Хоть и ворчите, а цените. За что вам мое великое спасибо!

Помолчав немного, камердинер спросил:

– А что к братцу-то вашему ехать надумали? Или случилось чего?

– Случилось… Жениться братец надумал.

– Жениться? Хорошее дело! Радоваться надо, а вы хмурее тучи.

– Было бы чему радоваться! Нашел девицу без роду без племени. Да еще с потерей памяти.

– Ух ты! Это ж как его так угораздило? Где откопал-то такую?

Моразини на вопрос слуги зло усмехнулся:

– Где-где… В пене морской.

Услышав это, старик округлил глаза:

– Вот те на! Сирена, что ли?

– Да уж лучше б сирена! Всё проще было бы. Обратно в море оттащили, и все дела. А так, чует мое сердце, придется с братцем сражаться. А он такой же упрямый, как и я сам. Начнет упорствовать в своем выборе.

– Эх, и что это вам на девок никак не везет? Сами красавцы! Поглядеть – глаз поласкать, а синьорин выбираете – на устах мед, а в сердце лед[14]. Вам бы обоим добрых жен найти, а не только красивых. Ведь в народе как говорят: «Красота без доброты подобна выдохшемуся вину»[15]. Хотя с братцем-то вашим, может, и не так всё плохо? Поезжайте, посмотрите, может, и по нраву вам придется невеста синьора Витторе. А то вы в своей голове наверняка уже целую Маскинганну[16] нарисовали, не иначе.

У графа Моразини комментарии старого слуги вызвали недовольство. Скривившись, он произнес:

– Паскуале, ты давай не умничай. Займись-ка лучше делом.

– Так это я мигом, ваше сиятельство! Не извольте беспокоиться. Сейчас всё будет сделано.

Слуга, шаркая по полу ботинками, удалился. А граф Моразини подумал: «Может, и в самом деле я сгущаю краски? Может, имя Анджелина не знак беды, которая грозит обрушиться на брата? Возможно, я по первому сигналу готов перенести свой негативный опыт на любые отношения, в том числе и на влюбленность Витторе? А в жизни всё гораздо проще, не так замысловато, не так закручено?»

Но его интуиция буквально вопила об обратном. Брат определенно ввязался в непростую историю, которая ничем хорошим не закончится. Эта девушка с ангельским именем не принесет ему счастья. Напротив, она станет источником больших бед и страданий.

Витторе этого не понимает и вряд ли сейчас поймет. У влюбленных чувства застят всё остальное. Правильно англичане говорят: «Affection blinds reason. Влюбленность ослепляет разум». А влюбленность, замешанная на чувстве жалости, – вообще гремучая смесь. Она не позволит пробиться сквозь себя никаким доводам рассудка.

Младший брат всегда отличался чувствительным сердцем и излишним благородством. То подбирал на псарне брошенных щенят, а затем подращивал их сам, вопреки материнским уговорам предоставить заботу о мелкой живности слугам. То, поддавшись порыву, собирал свои игрушки и раздаривал их мальчишкам, подручным конюха и псаря. То подобрал раненного соколом стрижа. Лечил его, кормил, выхаживал, а затем, когда пернатая птаха пришла в себя, выпустил на волю.

Но был еще один случай, который Альфредо врезался в память особенно. Витторе был тогда совсем маленьким. Лет пять-шесть, не более. И была у него няня по имени Паола, милая, приятная девушка, которая очень нравилась шестнадцатилетнему Альфредо.

В родительском доме был большой прием по случаю юбилея бабушки. Съехалось много родственников и гостей. Паолу подрядили в помощь камеристкам. Ей пришлось выполнять непривычную работу, в том числе отглаживать платья гостям. Тогда-то и произошел крайне неприятный инцидент.

К ней в гладильную забежал маленький Витторе: он очень соскучился по няне, которую за всей этой кутерьмой практически не видел. Паола отвлеклась на него, казалось бы, на минуту, но эта оплошность стоила ей слишком дорого. Ценой тому была огромная дыра на самом видном месте платья, которое она гладила.

Как на грех наряд этот принадлежал весьма зловредной гостье – герцогине ди Бердано. Когда та узнала о случившемся, дело не ограничилось криками и воплями. Герцогиня схватила утюг и прижгла им руку бедной девушки. Более того, она потребовала, чтобы «эту никчемную девчонку уволили немедленно без всякого содержания».

Оба брата стали случайными свидетелями этой некрасивой сцены, но только у пятилетнего малыша хватило сил противостоять этой вредной старухе.

– Вы злая Петтенедда[17], вот вы кто! – выкрикнул ей в лицо рассерженный малыш.

А когда родители, чтобы сгладить последствия инцидента, попытались выставить Паолу за дверь, Витторе во всеуслышание заявил, что не позволит сделать этого, потому что сейчас же женится на своей няне. И как только он это сделает, никто не посмеет ее обидеть, потому что она будет находиться под его защитой.

Тогда эта детская выходка вызвала улыбки на устах взрослых. Родители смогли спрятать Паолу с глаз долой на время празднества, после которого она вернулась к своим прямым обязанностям. Но уже тогда и родителям, и Альфредо стало ясно: в их семье подрастает ярый поборник справедливости, защитник тех, кто попал в беду.

С годами эти качества в Витторе немного сгладились, но он так и остался весьма чувствителен к бедам и несчастьям окружающих. В этом старший брат отчасти завидовал младшему. И вопреки тому, что всегда призывал Витторе быть более твердым, более жестким, не таким милосердным, в глубине души ценил младшего брата именно за эти качества.

Но теперь Витторе стал злоупотреблять милосердием. И хотя это свойство все считают добродетелью, очень часто оно является попустителем греха и безнравственности, ибо слишком много возникает желающих попользоваться им. В этом смысле совершенно прав Генри Филдинг[18], полагающий, что «ошибочное милосердие есть не только слабость», но оно еще и «весьма пагубно для общества, потому что поощряет порок».

Зачастую люди доброту и милосердие воспринимают как уязвимость человека и используют эти качества в своих целях. Поэтому сначала надо быть трезвомыслящим, а уж потом великодушным. Сначала нужно обзавестись мозгами и уж потом шляпой с перьями.

А в том, что эта самая особа по имени Анджелина воспользовалась великодушием и милосердием младшего брата, у Альфредо Северо Моразини не было никаких сомнений. Истинно благородная девушка ни в коей мере не стала бы принимать предложение руки и сердца, пока не вспомнила что-либо о своем происхождении. Она не позволила бы поставить под сомнение будущий брак. И не давала бы повода не верить ее намерениям.

Дверь кабинета вновь отворилась, и камердинер возвестил:

– Ваше сиятельство, ванна готова, цирюльник ждет.

– Уже иду, Паскуале, – ответил граф, откладывая письмо, которое перечитывал третий раз кряду.

* * *

Альфредо лежал в ванне и думал о том, что ему впервые за четыре года придется покинуть Кастелло-ди-Абиле. За время своего самоизгнания он буквально сроднился с суровыми стенами. Он сам стал как этот замок: мрачный, угрюмый, нелюдимый.

Массивный, но не лишенный магического очарования, замок-крепость вырос на отроге из красной яшмы в долине реки Селе, в двадцати с небольшим мильо[19] от Салерно, в том самом месте, где в Селе впадает ее малый приток – Калоре. Стратегически верное расположение на хорошо укрепленных скалистых берегах, мощь и сила оборонительных конструкций должны были наводить панику и ужас на потенциальных врагов, коих немало было за всю историю этого сооружения.

По своей структуре замок представлял собой обычную прямоугольную постройку, имевшую внутренний двор и квадратные башни по углам, усиленные массивной крепостной стеной и глубоким рвом со сторон, не защищенных естественным течением рек. Проход в замок был возможен только по узкой дороге через перекидные мостики, ведущие вдоль скалы и прикрытые несколькими уровнями обороны, включая мощные ворота и оборонительные башни.

Поначалу внешний облик крепости не заботил устроителей. Всё, что от нее требовалось, – быть прочной и надежной. Однако владельцы замка XIII–XV веков попытались украсить это строение готическими башенками, стрельчатыми аркадами, контрфорсами, ажурными фризами и фиалами[20], что определенно придало строению шарма и магнетизма.

Согласно легенде, замок был обязан своим названием любимому слону эмира Ифрикии[21] из династии Аглабидов[22] Мухамеда I Абу-аль-Аббаса[23]. В 846 году эмир с войсками, завоевав Таранто и Бари в Апулии и Мессину на Сицилии, двинулся на Рим, попутно разграбив Неаполь и сумев захватить там несметное количество богатств.

Однако в этом завоевательном походе Мухаммед, многое обретя, потерял главное: любимца-слона по кличке Абиль. Красивое, умное и выносливое животное заболело и скончалось как раз в этом самом месте. Чтобы увековечить его память, эмир повелел возвести на месте захоронения слона мавзолей-крепость, который назвали именем умершего животного.

В 1128 году эти земли вместе с крепостью тридцать девятый по счёту и последний независимый герцог Неаполя Сергий VII[24] подарил своему сподвижнику и верному стороннику Фальконе Моразини, основателю нынешней династии. Он и воздвиг на руинах крепости-мавзолея замок Кастелло-ди-Абиле.

К середине XVI века Моразини стали не только знатной, престижной фамилией, но и по-настоящему влиятельной силой, и в 1555 году император Священной Римской империи Карл V[25] даровал им право чеканить собственные монеты. В течение двух последующих столетий представители семейства расширяли и совершенствовали замок, превращая древнюю крепость в роскошную графскую резиденцию с элегантными комнатами, фресками, библиотекой, садами и фонтанами.

Альфредо по-своему любил это семейное родовое гнездо, а вот младший брат его избегал. Отчасти из-за другой легенды, достойной трагедий Шекспира. Она связана с именем дочери кастеляна[26] замка Кьярой, которая была безумно влюблена в капитана замкового гарнизона Коррадо Монтисолли.

Храбрый воин отвечал девушке взаимностью. Однако Кьяра была обручена отцом с соседним феодалом в надежде расширить земельные владения и заключить прочный дипломатический союз. Молодая пара, благодаря помощи служанки Кьяры, встречалась в большой тайне. Но, как и в сонетах о куртуазной любви, тем паче в известных шекспировских трагедиях, на незаконных любовников обрушилось невезение.

Пришло время, когда Коррадо ушел с полком защищать границы замковых земель. Кьяра же, проводив возлюбленного рыцаря на сражение, каждый день забиралась на самую высокую башню замка, с нетерпением ожидая его возвращения. Она хотела первой своими глазами увидеть войско замкового гарнизона.

Однажды Кьяра заметила у слияния рек Селе и Калоре войско рыцарей, направлявшихся к замку со стягами, имеющими знаки отличия врагов. Увидев это, она подумала о худшем: о поражении и гибели возлюбленного и об осаде крепости, которую вскоре все они испытают. Понимая, что ждать дольше бессмысленно, она решила покончить с собой и бросилась на скалу с башни. Если бы она подождала всего несколько мгновений, то узнала бы дорогое ей лицо командира рыцарей: это был Коррадо, который приказал развесить изорванные вражеские стяги на свои пики в знак презрения к врагу и полной победы над ним.

Когда же группа рыцарей пересекла подъемный мост и услышала известие о самоубийстве дочери кастеляна, Коррадо Монтисолли понял, что приказ о презрительном отношении к вражеским знаменам убил его возлюбленную. И перед ним встал вопрос: как жить дальше без любимой Кьяры? Отважный воин, не знавший поражений в битвах, осознал, что проиграл главное сражение своей жизни – сражение с судьбой. Тогда без промедления он решил совершить такой же безумный поступок, как и милая сердцу юная дева.

Альфредо всегда считал эту историю всего лишь красивой легендой, а вот Витторе утверждал, что с детства в завывании печных труб замка слышит плач призрака Кьяры. Именно поэтому младший брат не любил родовой замок, считая, что все, кто здесь живет, просто обречены на несчастную любовь.

Альфредо же любил эту старину, с которой связано столько легенд и преданий, столько захватывающих воспоминаний. В детстве он облазил здесь каждый уголок, каждый закуток, каждый чердак, и поэтому, когда после трагических событий четыре года назад встал вопрос, что делать дальше и куда податься, чтобы скрыться от любопытствующей толпы, выбора особо не было. Ехать в Кастелло-ди-Абиле! Здесь сами стены лечат, поддерживают дух, вселяют мысль, что ты есть продолжение славного рода, который воздвиг эти мощные стены и укрепления. Стены, которые являются твоей опорой, твоим родовым гнездом, и которые ты ни в коей мере не должен подвести. А потому обязан всё выдержать и выдюжить. Снести переживания достойно.

Он так и жил всё это время. Занимался реконструкцией и укреплением замка, разбирал местную библиотеку, уходил с головой в хозяйственные дела, писал мемуары, связанные с его дипломатической карьерой.

– Ну вот, ваше сиятельство, всё готово, – цирюльник, занятый бритьем, радостно просиял. – Хотите на себя взглянуть?

Альфредо, не разделяя радости брадобрея, молча кивнул, взял в руки протянутое зеркало. Из отражения на него взглянул довольно импозантный мужчина с заметными нитями серебристой проседи на висках. Признаться, узнать себя в этом моложавом синьоре было не так-то просто. Граф отвык видеть себя таким: молодым, безбородым. «Может быть, зря побрился? – подумалось ему. – Перед кем мне теперь красоваться? Ну да как есть».

Моразини вылез из ванны, надел халат и подошел к распахнутому окну. Дождь на улице прекратился, и из-за туч несмело начали проглядывать и продираться первые лучи солнца. И всё вокруг сразу повеселело, ожило, заискрилось. В саду радостно защебетали птицы.

– Да, с этим письмом брата в жизни определенно что-то изменится, – произнес мужчина и пошел одеваться.

Глава 2

Альфредо уже больше трех часов трясся в дормезе[27] по ухабистой дороге. Спина и шея от долгой езды и неудобного положения затекли и требовали размяться. Естественные надобности также вынуждали к немедленной остановке. Граф сделал знак кучеру и, когда карета остановилась, спрыгнул на землю, не дожидаясь помощи грума[28]. Распрямился, выгнул спину, разводя руки в стороны и растягивая затекшие мышцы. Огляделся вокруг, примечая место, где можно было бы уединиться.

Кусты и деревья были покрыты молодой листвой, которая не давала достаточной маскировки, поэтому мужчина направился к массивному дубу, одиноко стоявшему на небольшой полянке. Ствол кряжистого дерева был расколот пополам. По всей видимости, в него ударило молнией. Верхняя крона дерева сильно обгорела и сейчас была абсолютно голой.

Скорее всего, это печальное событие произошло прошлым летом. Однако дерево не погибло полностью. Весенние живительные силы сделали свое дело: нижние ветви стали покрываться молодой изумрудно-зеленой листвой, которая так резко выделялась на фоне обуглившихся ветвей и обгоревшего, разбитого надвое ствола.

Оправившись, Моразини погладил ладонью морщинистую кору дерева:

– Что, старик, досталось тебе? Представляю, сколько тебе пришлось пережить. Но ты молодец, не сдаешься! Крепишься из последних сил. Давай, держись и дальше. Еще не одну добрую сотню лет тебе простоять, дружище!

Граф похлопал ладонью по шероховатому стволу, ободряя дерево, как живое существо. Погладил пальцами молодые листочки на свисающей книзу ветке. Наклонился, поднял с земли блестящий светло-коричневый желудь с пупырчатой шляпкой. Потер его между пальцами и сунул в карман жюстокора[29], после чего направился обратно к дормезу.

Устроившись поудобнее на сиденье, еще раз выглянул в окошко, оценив увечья, которые причинила дубу попавшая в него молния. Они были серьезными, но, несмотря на них, дерево жило. Оно выстояло, переболело, превозмогло тот ущерб, который нанесла ему безжалостная стихия.

Граф хлопнул ладонью по дверце, давая знак кучеру, что можно двигаться дальше. Картинка с израненным дубом на весенней полянке еще долго не выходила у него из головы. Моразини ощутил себя таким же старым, растрескавшимся деревом, принявшим на себя болезненные удары судьбы. Но в отличие от дуба-великана, у него не хватило сил возродиться, вернуться к былым радостям и заботам, жить наполненной жизнью, возобновить дипломатическую карьеру.

Альфредо сунул руку в карман и достал оттуда желудь. Рассматривая его на ладони, он думал: «Несмотря ни на что, дуб смог обзавестись потомством. У него есть будущее. Рядом с ним вырастет молодая здоровая поросль. Он оставит после себя долгий след. А вот мне, Альфредо Северо Моразини, сделать этого не суждено».

Мироощущение графа резко диссонировало с тем обновлением, которое переживала сейчас природа. В ней буйство красок, буйство жизни, буйство весенней радости. А у него на душе извечная, непроходящая тоска. Ведь у памяти нет срока давности. Время лишь приглушает душевную боль, но оно не способно искоренить воспоминания о печальных событиях, ее породивших. А эти воспоминания лезут в голову с той же назойливостью, что и нищенки у церкви в воскресный день, тянущие руки за щедрым подаянием.

Альфредо понимал, что не стоит так часто входить в эти мутные воды, но ничего с этим поделать не мог. Изо дня в день он насиловал свое сознание мыслями о прошлом, пытаясь по кирпичикам разобрать замки воспоминаний, пытаясь проанализировать, где и когда он допустил ошибку, которая разрушила всю его жизнь. Ведь, как говорится, признанная ошибка ведет к истине[30].

Вот и сейчас его мысли от расколотого молнией дуба перекочевали к трагедии, произошедшей четыре года назад. К тому поворотному моменту, который навсегда изменил и его жизнь, и жизнь всей семьи. А может, истоки этой драмы надо искать намного раньше? Ведь до встречи с Анжеликой Беатрис Сартори у него всё было более чем благополучно.

Да, начиналось как нельзя лучше. В их дружной, сплоченной семье всегда царили любовь, мир и согласие. Для них с Витторе мать и отец были кумирами, а их союз – образцом для подражания.

Получив по совету отца блестящее образование в области права в Неаполитанском университете, Альфредо смог построить великолепную карьеру на ниве дипломатического служения. Ему прочили выдающиеся достижения в этой области. Он действительно был увлечен своим делом, посвящал ему всего себя без остатка и получал от своего труда настоящее удовольствие. Он был амбициозен, но не тщеславен, успешен, но не самодоволен. Был деятелен, инициативен и стремился во всем к совершенству.

Став личным посланником по особым поручениям маркиза Тануччи[31], он побывал в Новом Свете, а также при королевских дворах Испании, Франции, Великобритании и в империи Великих Моголов[32].

Во время встречи с французским генеральным контролером финансов Жаном-Батистом де Машо д’Арнувилем[33] Альфредо добился снижения пошлины с неаполитанских кораблей с пяти до трех ливров[34] с тонны.

Там же, во Франции, ему удалось сблизиться с едва ли не самым крупным европейским дипломатом Венцеславом Кауницом[35] и через него узнать о планах заключения союзного договора между Австрией и Францией о взаимных гарантиях.

Благодаря протекции главы французской дипломатии Этьена-Франсуа де Шуазеля[36], с которым у молодого перспективного дипломата установились вполне дружеские отношения, Моразини смог наладить экономическое сотрудничество Неаполя с местными владетелями Индии, которых Шуазель поддерживал назло Англии.

В самой Великобритании Альфредо Северо сблизился с государственным секретарем Южного департамента английского правительства Уильямом Питтом, первым графом Чатемом, отвечавшим за отношения с католическими и мусульманскими государствами Европы. Через него Моразини узнал о готовящемся союзном договоре между Англией и Пруссией, обещавшем серьезную перегруппировку политических сил в Европе накануне большой войны, которая длилась и по сей день.

Когда бездетный испанский король Фердинанд VI потерял свою любимую супругу, он впал в глубокую меланхолию и заболел психически. Все поговаривали, что дни его на троне сочтены и испанскую корону после него унаследует родной брат, король Неаполя и Сицилии, Карл VII, двоюродный брат французского короля Людовика XV.

Карл Неаполитанский положил глаз на перспективного молодого дипломата. В коридорах Государственного совета шептались, что его величество планирует забрать виконта Моразини с собой в Испанию. Неслучайно Альфредо не раз давались особые поручения по личному распоряжению самого короля, связанные с поездками в Испанское государство. Именно поэтому его во всем поддерживал и оказывал ему свое покровительство глава неаполитанской дипломатии Бернардо Тануччи.

Да, дипломатическая карьера Моразини была на взлете. Он мог добиться очень многого. Если бы не та злополучная встреча на балу у герцогини ди Но́воли. Это было минутой слабости, за которую Альфредо не раз корил себя потом.

Он только что вернулся из Испании, очень устал от поездки и не собирался идти на этот бал. Но в последний момент передумал, решив, что ему не помешает развеяться. Будто сам черт подтолкнул его к этому шагу.

На балу он пробыл недолго. Пропустив бурре, паспье, ригодон и гавот[37], граф отдал должное менуэту[38] в компании очаровательной кузины по матери Камиллы Сильваны ди Витале. Затем переговорил с друзьями и знакомыми и хотел было уже уходить, как в небольшом зале, предваряющем выход на главную лестницу, его остановил заливистый женский смех. Этот смех был таким веселым, живым, заразительным, что на него невозможно было не среагировать.

Обернувшись, Альфредо увидел юную красавицу в окружении группы молодых щеголей. Они что-то наперебой рассказывали девушке, а та задорно смеялась, обмахиваясь веером. Моразини замер, зачарованный красотой юной прелестницы. Во всем ее облике было столько жизни, столько яркой, привлекательной энергии, что он просто не смог отвести от нее взгляд.

Неожиданно их глаза встретились. Красавица наполовину прикрыла лицо веером, набросив на себя маску пленительной томности. В другой ситуации Альфредо наверняка не придал бы этому значения, но тогда у него отчего-то по спине пробежала волна щекочущих мурашек. Это был тот самый случай, про который англичане с иронией говорят: «Occasionally looks breed love. Порой взгляды порождают любовь».

Ему захотелось во что бы то ни стало узнать имя этой милой обольстительницы. И тут очень кстати подвернулась хозяйка бала Аделина Мирелла. От нее Моразини и узнал имя своей будущей жены – графини Анжелики Беатрис Сартори.

В тот же вечер он был представлен молодой особе, танцевал с ней форлану[39] и контрданс[40] и уже не спешил покидать бал, условившись, что завтра же нанесет визит в дом ее отца. С той поры не было и дня, чтобы они не виделись. Минуло чуть менее трех недель, как виконт сделал Анжелике предложение, которое та сразу же приняла.

Его отец, граф Рикардо Альдо Моразини, был категорически против столь скоропалительного брака. Мать, Кьяра София, была куда более сдержанна в оценках. Но оба родителя были не в восторге от выбора первенца. Однако Альфредо никого не слушал. Он попал под колдовскую силу глаз Анжелики цвета спелых маслин, магию голоса, журчащего, как перекатистый ручеек, очарование улыбки, которая всегда рождала подобную улыбку в ответ. Эта молодая женщина буквально излучала ауру природной жизнерадостности, наполняющей бодростью и оптимизмом всех, кто попадал в круг ее общения.

Лишь время спустя Моразини понял, что всё это было обычными женскими уловками, которыми искусительница владела в высшей степени мастерски. Лишь время спустя он стал различать в счастливом смехе фальшивые нотки, в улыбке – показное, ненатуральное веселье, в томных взглядах – неискренность и притворство. Настоящим в этой женщине было желание вызывать повсеместный восторг, поклонение, восхищение. Только это лелеяло ее тщеславную душу.

Альфредо отлично помнил причину их первой серьезной ссоры. Анжелика тогда совершенно бесхитростно проговорилась о том, что очень сожалеет, что бездетный дядюшка мужа – герцог Кариньяно – слишком задержался на этом свете. Свекор, по ее словам, оказался куда понятливее: убрался в мир иной сразу после женитьбы сына, оставив ему свой графский титул. А вот дядюшка до сих пор коптит небо и ни в какую не хочет делиться герцогским титулом со старшим племянником. А ей бы очень хотелось щегольнуть им перед своими приятельницами.

Да, Анжелика хотела быть лучшей во всем, превосходить всех, затмевать собою остальных. Яркая, красивая, подвижная, словно ртуть, женщина с душой капризного, избалованного ребенка. Эгоистка до мозга костей, притягательная и отталкивающая одновременно. Если охарактеризовать ее несколькими словами, то самыми верными были бы – непомерное самомнение и врожденное лицемерие. Это про таких, как она, в народе говорят: «Снаружи краса, а в душе печаль».[41]

Из-за раздутого себялюбия Анжелика отказывалась иметь ребенка, прикрывая свое нежелание лицемерной заботой о муже. И поначалу Альфредо поддавался на россказни супруги о том, что ребенок будет вредить его дипломатической карьере. Дескать, он станет отвлекать, мешать, раздражать.

Но с течением времени желание иметь ребенка в Моразини начало крепнуть. Тогда супруга, чтобы нечаянно не забеременеть, стала прибегать к различным уловкам. Она всё чаще разыгрывала с мужем в постели позу имперского орла[42], изображенного на гербе покинувших неаполитанский трон Габсбургов. Того самого, у которого головы повернуты в разные стороны. Ссылаясь на головную боль, покидала их общую спальню. А то вдруг отправлялась на несколько дней погостить к отцу, делая вид, что озабочена плохим самочувствием родителя. При этом ее визиты в отчий дом подозрительно часто совпадали с его возвращениями из длительных поездок.

Казалось бы, в эти дни сам Бог велел супругам радоваться воссоединению, однако Моразини приходилось коротать ночи в одиночестве в стылой супружеской постели. Самым неприятным для Альфредо было то обстоятельство, что супруга без зазрения совести пользовалась его доверием. Поглощенный служебными заботами, он, как последний болван, верил всем высказанным причинам, всем отговоркам.

Иногда в разговорах со свекровью Анжелика проговаривалась, что не хочет портить беременностью фигуру. Мать такие разговоры очень огорчали, но она с присущей ей деликатностью эту проблему замалчивала, стараясь не вмешиваться в жизнь сына. Лишь после гибели невестки, когда вся правда всплыла наружу, мать упомянула об этих словах Анжелики.

Возможно, не будь графиня излишне тактична, всё могло бы обернуться иначе. Возможно, тогда жена не завела бы любовника, избрав на эту роль его ближайшего приятеля, виконта Адольфо Каллисто ди Бароцци. Возможно, они не наставляли бы ему рога почти целый год, развлекая адюльтером[43] всё светское общество Неаполя. И, возможно, Анжелика не погибла бы под колесами конного экипажа, выбежав из шляпной мастерской, по всей видимости, в надежде увидеться с любовником, который незадолго до этого решил с ней расстаться.

А теперь вместе с ней он похоронил и мечту заиметь сына, ибо жена, как сказал на судебном разбирательстве ее доктор, во время гибели находилась в деликатном положении.

Моразини, правда, до сих пор мучил вопрос, был ли этот ребенок его собственным. Ди Бароцци, с которым они однажды случайно пересеклись, заверил, что не имеет никакого отношения к беременности Анжелики. Но можно ли принимать на веру слова человека, так подло предавшего твое доверие? С другой стороны, и лгать Адольфо тоже не было никакого резона. Хотя, впрочем, к чему теперь выяснение истины. Ребенка нет. И надежда на отцовство похоронена вместе с ним.

А еще графу Моразини пришлось похоронить обоих родителей. Женитьба на Анжелике явилась катализатором сердечной болезни отца, от которой тот скоропостижно скончался. Смерть матери – прямое следствие того скандала, который пришлось пережить их семейству после произошедшей трагедии. Как говорится, позор никогда не приходит один[44]. Нервная система матери не выдержала толков и пересудов в свете, которые после гибели Анжелики не поддерживал лишь ленивый. У графини во время судебных слушаний случился апоплексический удар, от которого она так и не смогла оправиться.

Да, никому не дано предугадать, что именно и когда именно разобьет сердце. Альфредо до сих пор в красках помнит тот день, когда по пути в Испанию заехал в дом своего приятеля, виконта ди Бароцци и его молодой жены, младшей сестры Анжелики, Бьянколеллы Маргариты. Он хотел пригласить молодоженов на день ангела, который планировал отметить по возвращении из поездки.

Накануне Альфредо виделся с этой парой на музыкальном суаре[45] у герцогини ди Новоли. Он провел прекрасное время в общении со свояченицей. Впрочем, графу Моразини всегда нравилось беседовать с младшей сестрой своей жены. Ему нравилась она сама. Нравилась с первой встречи. И чем дальше, тем больше. Особенно на контрасте с Анжеликой. Тонкая, нежная, безыскусная, великолепно образованная, Бьянка была прямой противоположностью старшей сестре. Возможно, так сказалось ее монастырское воспитание, а может быть, она от природы была иной, ведь матери у сестер разные.

Признаться, весть о том, что Адольфо Каллисто ди Бароцци женился на младшей графине Сартори, вызвала у Моразини необъяснимое чувство ревности. До этой минуты он никогда не думал о Бьянколелле в таком ракурсе, ведь она собиралась стать монахиней, и вдруг такой поворот судьбы.

Однажды Альфредо попытался представить Бьянколеллу на месте своей супруги, и, признаться, эта мысль ему очень понравилась. Особенно потому, что Анжелика в то время стала беспричинно нервной, вспыльчивой и раздражительной. Теперь-то он знает, что причина у такого ее поведения была. Злость, зависть и ревность – вот что испытывала его жена, узнав, что бывший любовник внезапно женился на ее младшей сестре.

Но тогда Альфредо всё это было невдомек. Тогда он, окрыленный вчерашней беседой со свояченицей, заехал домой к молодоженам и неожиданно для себя застал безобразную сцену ревности, которую младшей сестре устроила старшая. Каких только гадостей она не наговорила! Какие только гнусности не сорвались с ее губ! И всему этому кошмару Моразини стал невольным свидетелем. Но добило и его, и Бьянколеллу признание Анжелики в том, что она ждет ребенка от виконта ди Бароцци.

Осознание этого факта взорвало мозг графа, словно склад с порохом. Он даже не заметил, что Анжелика увидела его. Помнит только, как, пробегая мимо к выходу, жена бросила ему презрительное – «ненавижу». Больше он ее никогда не видел.

В тот же день граф Моразини уехал в Испанию, прихватив с собой Бьянколеллу Маргариту. Свояченица была так потрясена произошедшим, что не нашла иного выхода, как напроситься вместе с ним в дипломатическую поездку. А он из сострадания к ней, а может, по большей части, чтобы отомстить бывшему приятелю, не отказал ей в этой услуге.

Потом было письмо Анжелики в Испанию с покаянием и признанием, что она носит под сердцем их общее дитя. Возвращение в Неаполь спустя три месяца. И как гром среди ясного неба весть: Анжелика погибла под колесами конной повозки. Всё, что ему осталось, – оплакивать несчастливый, бесплодный брак у мраморного надгробия в виде скорбящего ангела.

И пусть говорят, что причины забываются, лишь результаты остаются. Воздаяние – штука злая. Ему суждено вечно искать причины произошедшего. Копаться в прошлом, пытаясь разобраться в своей вине. Ведь недаром прозвучало убийственное – «ненавижу». Неужели он в самом деле заслужил эту враждебность со стороны жены? Неужели был по отношению к ней бездушным, безразличным, бесстрастным? Или это рядом с ней он сделался таковым? Говорят ведь: «Идущий рядом с хромым научится хромать»[46].

Определенно, поначалу он жену по-настоящему любил, восхищался ею, был очарован ее прелестью. Лишь спустя время, анализируя свои с ней отношения, вспоминал, что в период ухаживания она практически всегда молчала, делая вид, что заинтересованно слушает его рассказы о поездках в разные страны, отзывы о прочитанных книгах, истории из дипломатической службы.

Но как только они поженились, флер очарования постепенно начал спадать. Анжелика всё чаще представала перед ним в истинном свете. Довольно поверхностная, легкомысленная, недостаточно образованная, излишне жеманная, высокомерная, чванливая. Все эти качества не способствовали их сближению. Им не о чем было говорить: ее абсолютно не интересовали его дела, а ему были неинтересны сплетни о светских знакомых.

Они начали отдаляться. Общение становилось довольно формальным. Страсть ушла. И потому он всё больше и больше погружался в дела служебные, с головой отдаваясь любимому занятию. Возможно, будь он более чутким и внимательным, прояви бо́льшую снисходительность, последующих событий не случилось бы. А если бы он настоял на ребенке, всё вообще могло бы пойти по иному сценарию.

Моразини чувствовал свою вину, и жить ему с этим грузом было очень непросто. Чувство вины парализует волю и не позволяет двигаться дальше. Оно обесценивает все поступки и достижения. Оно всегда с тобой, и никуда от него не деться. Оно беспрестанно терзает душу. Правильно говорят: чувство вины питает боль[47]. Из-за чувства вины мы принимаем решения, которые идут во вред нам самим. Как изгнать гнетущие мысли из потаенных уголков сознания? Как освободиться от этих оков? Как научиться жить полной жизнью? И вообще, возможно ли это?

Отец в свое время любил повторять: «Бог тумаков не отвешивает. Он наказывает нас иначе». Вот Господь и наказал его этими угрызениями совести за гордыню, за излишнюю самонадеянность, за эгоизм и бессердечие.

За всеми этими безрадостными мыслями Альфредо не заметил, как дорога свернула к морю. Он выглянул в окошко и спросил у кучера:

– Маттео, долго еще?

– Уже скоро, ваше сиятельство. Сейчас за двумя поворотами откроется вид на Позитано, а там и до Монтепертузо рукой подать. Я уж и так лошадей поторапливаю. Глядите, как погода испортилась. Либеччо[48] грозу нагоняет. Боюсь, до дождя нам не поспеть.

Альфредо еще раз выглянул в окошко. Погода портилась на глазах. Как будто кто-то свыше, прочувствовав его мысли, решил и в природе создать созвучные настроения. Ветер усилился до штормового. Его мощные порывы раскачивали карету из стороны в сторону. Шум молодой листвы, взбудораженной этим шквалом, заглушал звук бури, разыгравшейся на море.

Над клокочущей водной стихией то здесь, то там среди свинцово-серых грозовых туч блистали молнии, сопровождаемые отдаленными гулкими раскатами трескучего грома. Казалось, еще немного, и молнии разобьют небо на мелкие осколки. С минуты на минуту должен был разразиться потоп.

– Маттео, гони лошадей в Позитано. Там переждем грозу.

– Хорошо, ваше сиятельство, будет сделано.

Кучер звонко хлестнул кнутом лошадей и зычно гаркнул:

– А ну, давай, пошли быстрей, мои хорошие!

Лошади помчались изо всех сил. Дормез на каменистой дороге нещадно трясло. Альфредо, держась за раму окошка, время от времени высовывал голову, чтобы посмотреть на дорогу.

Вдруг на одном из поворотов Моразини заметил впереди на выступающем к морю каменистом утесе, на самом краю обрыва, хрупкую женскую фигурку в светло-голубом платье и серой накидке. Ему на мгновение показалось, что стоящая на краю скалистого выступа женщина хочет броситься вниз, – столь неординарно смотрелась она в это время в этом месте. Ни секунды не раздумывая, граф стукнул ладонью по дверце дормеза и крикнул кучеру:

– Маттео, тормози!

Кучер с трудом остановил разогнавшихся лошадей.

Альфредо, не дожидаясь грума, выпрыгнул из кареты и пробежал вперед, к зарослям орешника, позволяющим скрыть его присутствие. Он старался действовать потихоньку: боялся спугнуть женщину и подтолкнуть ее к необдуманным действиям. Осторожно раздвинув ветки, Моразини попытался получше разглядеть тонкую фигурку на утесе. Нужно было понять, как действовать дальше.

Незнакомкой оказалась совсем юная девушка с копной темно-каштановых, почти черных волос, струящихся по спине ниже талии. Они мягкой, шелковистой шалью обнимали ее хрупкие плечики. Мощные порывы ветра подбрасывали пряди то вверх, то вниз, спутывая их, разметывая по сторонам, забрасывая время от времени ей в лицо. Но она как будто этого не замечала. Девушка смотрела куда-то вдаль, в одну лишь ей видимую точку, и не шевелилась. Она казалась невероятно отрешенной, не замечающей ничего вокруг.

Альфредо дернулся было незаметно подойти к незнакомке, чтобы оттянуть ее от края обрыва, как вдруг она закрыла глаза, вскинула кисти рук и начала нервно двигать ими, перебирая в воздухе пальцами. Моразини не сразу понял, но потом до него постепенно дошло: таким образом девушка имитировала игру на клавикорде или фортепиано.

Да-да, молодая особа играла на воздушных клавишах, перебирала их пальцами, меняла положение рук, склоняла голову в такт воображаемой музыке, закидывала лицо к небу, как будто там находился ее единственный слушатель и зритель.

Это было такое захватывающее, такое фееричное зрелище, что Альфредо замер, абсолютно завороженный. Темное грозовое небо, пугающее своей неистовой враждебностью. Налетающие порывы ветра, играющие с прядями волос и треплющие подол платья девушки. Всполохи молний над бушующим, разъярившимся морем и… музыка! Воистину, граф Моразини в это мгновение действительно услышал музыку, которую юная синьорина исполняла на воображаемом инструменте.

В его ушах, благодаря этой девушке, зазвучал «Шторм» великого композитора Антонио Вивальди[49]! Резкие порывы ветра, швыряющие в лицо водяную пыль. Слепящие вспышки молний. Звуки мелодии, стремительно, без остановки следующие один за другим. Зловещие раскаты грома, окрашивающие музыку в тревожные тона.

И вдруг с неба, словно по волшебству, обрушилась плотная водная лавина. Она заставила Альфредо ртом хватать воздух, потому что вода забивала рот, забивала глаза, мешая смотреть туда, где творилось ЧУДО! Да, это было настоящей магией! Ее сотворила хрупкая девушка и ее волшебные руки! Это они управляли сейчас грозной мощью, и эта неподвластная простому человеческому существу стихия беспрекословно подчинялась ей!

Сам того не желая, Альфредо, как под гипнозом, приблизился к девушке настолько, что ему стал виден ее точеный профиль, облепленный мокрыми прядями волос, ее бледная, будто просвечивающая насквозь, как китайский фарфор, кожа, покрытая дождевой влагой, ее закрытые глаза с густыми черными ресницами, на которых повисли блестящие капли, ее плотно сжатые, побелевшие пухлые губы.

Вдруг девушка, словно почувствовав случайного зрителя, открыла глаза и повернула голову. Их взгляды встретились и зацепились друг за друга. И это мгновение, несмотря на стену проливного дождя, показалось Альфредо бесконечным. Мир вокруг замер и оглох.

Моразини почувствовал, что его сердце перестало биться, потому что он с головой нырнул в яркую синеву глаз странной особы. Потом он еще не раз будет вспоминать эти широко распахнутые глаза. Будет мучительно долго пытаться расшифровать ее взгляд. Что в нем было? Удивление? Гнев? Растерянность? Смущение?

Альфредо попробовал сделать шаг навстречу девушке, и она вдруг отмерла, как будто только сейчас почувствовала, что насквозь промокла, что мокрая ткань самым неприглядным образом облепила ее тело. Незнакомка вспыхнула и, сорвавшись с места, помчалась прочь по уходящей среди кустарников узкой тропинке. Мокрое платье мешало ее движениям, комом сбивалось между ног, замедляя бег, но она на это не обращала никакого внимания. Лишь однажды, на самом верху тропинки, девушка обернулась, замерла на миг, будто пыталась понять, не привиделось ли ей всё это, и тут же скрылась за нависающим выступом скалы.

Альфредо, как завороженный, хотел было пуститься вслед за незнакомкой, но мощный раскат грома заставил его очнуться от этого наваждения. Он тряхнул головой, сгоняя остатки морока, оглянулся на то место, где только что стояла девушка, и его прошиб легкий озноб. Как она не упала, как не сорвалась с обрыва, будучи на таком ветру на самом его краю, да еще и с закрытыми глазами?! Он подошел к тому месту и глянул вниз. Там вал за валом вгрызались в бурые скалистые камни, создавая при этом мощную белоснежную пену.

Новый резкий и оглушительный громовой раскат, последовавший за полыхнувшей зловещей молнией, заставил графа Моразини прийти в себя окончательно. Он провел ладонью по лицу, стирая скопившуюся на нем влагу, и опять взглянул на море. Звуки музыки всё еще звучали у него в голове.

Осознав, что промок до нитки, Альфредо направился к дормезу, где его уже поджидал с теплой накидкой старый слуга Паскуале. Накинув на плечи теплое сукно, граф поспешно влез в экипаж и велел кучеру гнать лошадей сразу на виллу в Монтепертузо, не останавливаясь в Позитано.

Глава 3

Уже с четверть часа старший из братьев Моразини сидел в ванне, практически не замечая, что вода в ней совершенно остыла. По приезде на виллу «Ноччоло» он первым делом захотел согреться после холодного ливня, поэтому распорядился приготовить ему горячую ванну. Миловидная служанка в белом переднике и накрахмаленной наколке, выслушав его распоряжение, сделала книксен, подтверждая, что поняла приказание, и, обрадованно улыбнувшись, поспешила его выполнять.

Выбежавшему навстречу с радостным выражением лица Витторе граф ворчливо буркнул:

– Потом, брат, всё потом. Я насквозь промок и продрог, отложим приветствия до ужина.

Хлопнув родственника по плечу, он поспешил уединиться в своей комнате. После потрясения, которое он испытал недавно на утесе, ему не хотелось ни говорить, ни видеть кого-либо. Мечталось только об одном: побыть наедине со своими мыслями. Попытаться еще раз внутренне пережить то, что он там увидел.

Сидя в ванне, Альфредо вновь и вновь представлял себе эту картину: стройную фигурку на краю утеса, музыкальные руки незнакомки, управляющие разбушевавшейся стихией, и ее потрясающие глаза, обладающие какой-то завораживающей магией, заставляющей запечатлеть их в глубинах своей памяти раз и навсегда. Отчего-то эти глаза показались ему смутно знакомыми. Неужели он уже видел их? Если да, то когда и где? Или всё же это обычное наваждение, которое смешало в его голове все времена и воспоминания и отразилось смутным ощущением уже встреченного ранее?

В голове мужчины крутилась масса вопросов. Кто эта девушка? Откуда она? Что она там делала? Зачем пришла и куда убежала? Судя по одежде, она не бедна и не слишком богата. Судя по тому, что знает все здешние тропинки, она из местных. Бесстрашная. Отчаянная. Сумасбродная. Удивительная!

Надо будет как-нибудь поаккуратнее расспросить Витторе, чтобы тот, не дай Бог, ничего не заподозрил. А что, собственно, он может заподозрить? Внезапно проснувшийся интерес старшего брата к какой-то неизвестной странной девушке? Это же смешно! Ему самому смешно. Смешно и горько.

Альфредо уже давно не испытывал никакого интереса к противоположному полу. После трагической гибели жены как рукой сняло. Ни малейшего интереса, ни даже отголоска желания! Всё казалось абсолютно пустым и безынтересным. Четыре года полнейшего жизненного штиля, почти что прозябания на грани забвения.

Впрочем, за эти четыре года он и не знался ни с кем. Не бывал в свете, никого не навещал, ни с кем не общался. Засел в своем замке, как медведь в берлоге, и носа оттуда не показывал. Много читал, занимался хозяйством, выезжал на охоту. Он даже переписку ни с кем не вел, кроме своего брата и двух поверенных.

После смерти матери обрубил все связи, всё дружеское общение. Брат писал ему, что приходится с трудом сдерживать атаки друзей и приятелей. Особенно остро с этим обстояло поначалу. Его пытались разыскивать, пытались вытащить из того болота, в которое он сам себя упек. Но время шло. А время, как известно, не только лучший лекарь, оно еще и яд, который отравляет человеческие отношения.

Благодаря дружбе время летит незаметно – из-за времени, особенно на расстоянии, незаметно слабеет и сама дружба. «Не сейчас» – самая опасная ржавчина, разъедающая любое приятельство. Теперь граф Альфредо Северо Моразини не удивился бы, если бы узнал, что в свете его давно считают покойником.

Да он и был таковым. Живым трупом. В груди вместо сердца образовалась огромная дыра. Такая звенящая, ноющая, давящая пустота, не дающая нормально, полноценно жить, дышать полной грудью, наслаждаться красками жизни, ее запахами, ее вкусами.

Это только кажется, что жить с выпотрошенными, изничтоженными чувствами просто. Это бесчувствие – та еще гадость! Та еще мерзость, которая делает все дни похожими друг на друга, как два отпечатка сапога в придорожной грязи. Такими же безрадостными и однообразными, как жизнь кладбищенского сторожа или копателя могил.

Может быть, именно поэтому его так зацепил образ необычной девушки на краю утеса? В ней было столько жизни, столько осязаемого звучания, столько энергии, будто она была солнцем в этой бушующей непогоде! Она была олицетворением жизни, ее животворящей силы, ее ликующей гармонии.

Альфредо сдавил указательным и большим пальцами глаза к переносице. Этот жест стал привычным для него в последние годы. Он выражал крайнюю степень усталости и какой-то обреченности.

В дверь комнаты тихо постучали.

– Войдите, – отозвался на стук Моразини.

В дверном проеме показалось лицо всё той же смугленькой служанки с озорным блеском в глазах.

– Ваше сиятельство, вам что-нибудь еще нужно? Может быть, добавить горячей воды?

– Нет, не надо. Подкинь мне лучше полотенце.

Девушка взяла со скамьи стопку полотенец и положила их на бортик ванны.

– Что-нибудь еще, мессир?

– Нет, ничего не нужно. Хотя постой. Позови-ка моего камердинера Паскуале. Пусть поможет мне одеться.

– Сию минуту, мессир.

Служанка присела в книксене и, бросив на мужчину беглый оценивающий взгляд, удалилась из комнаты.

Моразини провел мокрой рукой по лицу, как будто пытался смыть с него все мысли: «Всё, хватит думать об этой странной девушке! Надо вылезать из ванны и готовиться к разговору с братом».

Он обязан во что бы то ни стало отговорить мальчишку от необдуманного шага! Витторе не должен наделать глупостей. Иначе наломает тех же дров, что и он в свое время. Его долг как старшего – предостеречь брата от этой ошибки! А то, что женитьба на непонятной девушке с потерей памяти – ошибка, у него не было никаких сомнений. И это не просто предчувствие, предощущение, предвидение. Это, скорее, предзнание, предопределенность.

В этом вопросе он не станет торопиться. Ведь, как говаривали его друзья по дипломатической службе, выигрывает тот, кто идет медленно и уверенно[50].

* * *

Приведя себя после ванны в порядок, Альфредо направился в гостиную, где условился встретиться с братом. Моразини шел по знакомым коридорам, и в его душе одно за другим всплывали ностальгические воспоминания.

Когда-то эта вилла была любимым местом отдыха всей семьи. Здесь прошли его детские и юношеские годы. Здесь в семилетнем возрасте он чуть не умер от скарлатины. Болел тяжело, но зато как приятно было выздоравливать вот в этой самой комнате, которая раньше была детской.

Ее окно выходило на конюшенный двор. Как только ему стало лучше, он дни напролет следил за тамошней жизнью. В ту пору сразу у двух кобыл породы мургезе[51] появилось по жеребенку. Они частенько бегали по двору, задирая и покусывая друг друга. Как же было забавно наблюдать за этими вороно-чалыми[52] сорванцами!

На этой вилле в возрасте тринадцати лет он впервые отправился с отцом на охоту, и здесь же розовощекая кухарка Кармина приготовила рагу из подстреленного им зайца. Вот из этого ружья, что стоит сейчас в оружейном армадио[53]. Как же он гордился тогда своим неожиданным успехом! Как ему хотелось, чтобы этот заяц пришелся по вкусу отцу и матушке! И как он был счастлив и преисполнен важности, когда графиня после ужина заметила, что вкуснее мяса она в жизни не ела.

Здесь, на вилле, он пережил первую влюбленность в девушку по имени Беттина, камеристку своей матушки. Ему тогда было семнадцать. Она была двумя годами старше. Именно благодаря ей он превратился из мальчика в мужчину. Правда, закончилась эта история семейным скандалом, но всё же Беттину по его настоятельной просьбе тогда не уволили. Просто он стал здесь появляться гораздо реже: началась учеба в университете.

А вот и библиотека. Сколько чудесных часов провел он в этой комнате за чтением книг! Альфредо зашел внутрь и стал прохаживаться со свечой вдоль книжных шкафов, рассматривая знакомые корешки. Вот и она, та запретная, которую отец не разрешал ему брать и которую он все-таки украдкой лет в четырнадцать прочитал.

Альфредо отставил свечу и достал с полки потрепанный томик 1660 года издания. На обложке на латыни значилось только имя автора Antonii Panormitae[54] и интригующее название Hermaphroditus[55]. Он погладил обложку ладонью, поднес томик к носу и вдохнул знакомый запах пропылившейся кожи. Моразини до сих пор помнил некоторые фривольные стишки на латыни из этой книженции. Вот это, например, Ad matronas at virgines castas[56]:

Куда бы ни шла, убегай поскорее, матрона,
Куда б ни стремилась, невинная дева, беги!
Пах обнаженный охоту на вас открывает.
В развратном угаре схороним мы Музу любви[57].

Альфредо прекрасно помнил сцену, когда отец застал его в библиотеке за чтением этой гривуазной[58] книги. Юный виконт тогда жутко смутился и был готов к серьезной выволочке. Тем удивительнее было, что родитель не стал его отчитывать, как ожидал того сам провинившийся. Он просто сказал:

– Мой сын, ты должен знать, что воистину умные люди могут иногда позволять себе шалости, но они ни в коей мере не умаляют их заслуг и достоинств. А ты, прежде чем начать читать эту книгу, должен был сначала поинтересоваться тем, кто ее написал. Ведь личность автора сего творения весьма примечательна.

Рыцарь по рождению, он изучал право и искусство. Стал не только поэтом и писателем, но и личным секретарем короля Альфонса Арагонского[59], который настолько ценил талант этого человека, что назначил его дипломатом по особым поручениям. И тебе гораздо полезнее было бы прочитать другую книгу Антонио Беккаделли.

Отец достал с полки и протянул томик, на котором значилось: De dictis et factis regis Alfonsi – «О речениях и деяниях короля Альфонса».

И Альфредо на самом деле ее прочитал. И это стало поворотным моментом в его жизни, ибо именно тогда он впервые задумался о карьере дипломата.

Книга была интереснейшим собранием мудрых и шутливых речей и анекдотов из жизни арагонского короля, увиденной глазами умного, проницательного, наблюдательного человека с большим чувством юмора. В этом произведении Альфредо по большей части интересовала не столько личность короля, сколько личность автора, его занимательная биография и то дело, которому он посвятил жизнь.

Чуть позже юный виконт прочитал и другие книги Панормиты. К своему большому удивлению, он узнал, что за ту самую запретную книгу, прославившую ее автора, император Сигизмунд[60] удостоил Беккаделли лавровым венком.

Да, приятные были времена! Альфредо поставил томик на место, вышел из библиотеки и спустился по лестнице в нижнюю гостиную, обставленную дорогой мебелью из черного дерева, инкрустированного черепаховым панцирем, слоновой костью и отделанного позолотой. Там, расположившись в одном из кресел, его уже поджидал Витторе Жиральдо. Завидев Альфредо, виконт резко поднялся и приветливо улыбнулся.

– Ну, здравствуй, братишка! – с радостью в голосе поприветствовал родственника граф.

Братья обнялись, и старший, отстранив младшего за плечи на вытянутых руках, проговорил:

– Дай-ка я тебя хорошенько разгляжу. Давненько не виделись.

Витторе действительно повзрослел и возмужал за эти четыре года. Сейчас ему двадцать шесть. Но у него всё такой же юношеский румянец, такой же стыдливый взгляд из-под полуопущенных ресниц, как у матери.

Он вообще очень похож на мать. Те же миловидные, изящные, аристократичные черты лица. Тонкая кость. Пухлые губы. Ямочки на щеках. Мягкий подбородок с небольшим углублением посередине. Красивая линия бровей. Выразительные серо-зеленые глаза. Шелковистая вьющаяся шевелюра. Такие юнцы обычно нравятся взрослым женщинам. Они млеют от облика смазливой мужской привлекательности.

– А ты, как я погляжу, повзрослел и возмужал, – Альфредо похлопал брата по плечу. – Повзрослел и решил, что самая пора жениться. Что ж, мысль в твоем возрасте вполне понятная.

Моразини сел в кресло, предлагая брату последовать его примеру и демонстрируя тем самым, что разговор им предстоит долгий. После того, как Витторе разместился напротив, Альфредо продолжил свое высказывание:

– Да уж, мысль понятная и по многим причинам оправданная. Но, братишка, скажу тебе прямо, без долгих предисловий: решить жениться на особе без роду и племени, да еще с потерей памяти – это самая нелепая из всех твоих глупостей.

У тебя мало проблем, что ты решил связать себя с девушкой, о которой ничего не знаешь? Ты отдаешь себе отчет в полной безмозглости своих намерений? Или в тебе так взыграли мужские потребности, что весь твой мозг перетек в кюлоты?[61]

Если так, то вспомни, что для их удовлетворения не обязательно жениться. Уверен, что и в этом захолустье можно найти соответствующий дом для мужских увеселений. Не хочешь идти туда, так возьми в кровать крестьянскую дочку посимпатичней. Здоровый секс еще никому не повредил. Может, хоть тогда у тебя горох[62] из головы высыплется. В конце концов, даже если наплодишь бастардов, не беда! Захочешь – признаешь, не захочешь – так тому и быть. По крайней мере, ты будешь свободен. Не повторяй моих ошибок, брат! Mariage prompt, regrets longs[63].

Помнишь, что твердил наш отец накануне моей свадьбы? Не забыл еще его присказку? Из-за бесконтрольного влечения выпадает кошель из рук торговца благоразумием. У капитана, правящего кораблем сдержанности, сбивается компас и нарушаются все ориентиры.

Альфредо сам не заметил, как, вопреки своим намерениям быть выдержанным, вдруг распалился. Он поднялся из кресла и стал мерить гостиную нервными шагами, заложив при этом руки за спину. Граф сам подивился несдержанности, которая вовсе не была ему свойственна. Видели бы его сейчас старые приятели-дипломаты! Их удивлению точно не было бы предела. Старший Моразини постарался взять себя в руки и продолжить разговор не так запальчиво:

– Скажи, что тебе известно об этой девице? У нее наверняка за плечами какая-то скверная история. Ее последствия, вне всякого сомнения, придется разгребать именно тебе. Эту особу от души можно поздравить: подцепила на крючок такую знатную рыбу! С титулом, с деньгами. Она должна быть полной дурой, если откажется выйти за тебя. Знаешь, я скорее поверю, что ни один неаполитанский виночерпий не разбавляет вино водой, чем в то, что у этой девицы в отношении тебя чистые намерения.

Витторе не выдержал и тоже вскочил с кресла, в котором пытался усидеть во время запальчивого монолога брата:

– Фредо, послушай! Ты зря сердишься. Прошу тебя, не делай поспешных выводов. Ты же не видел Анджелину, а уже готов обвинять ее во всех смертных грехах. Я не верю своим глазам! Ты ли это, мой порядочный, великодушный и справедливый брат? Что с тобой сталось? Куда подевались твои добросердечие и благородство? Ты готов загодя подозревать в человеке всё самое худшее, самое скверное! Что стало с твоей доверчивостью, твоей деликатностью, твоей открытостью? Ты всегда старался видеть в людях только лучшее, всегда оправдывал их, никогда не осуждал безвинных, был терпимым и мягкосердечным.

Альфредо резко остановил его:

– Да, был наивным, простодушным, доверчивым глупцом, которого любой желающий мог обвести вокруг пальца. Наивный человек, уверовавший в видимость справедливости, – отличная мишень для любого пройдохи, отягощенного не лучшим житейским опытом и багажом грехов и провинностей. Он с легкостью разбивает прямо на твоем лице те розовые очки, которые ты носил всё время. Причем делает это так умело, что крошево их осколков еще долго врезается в кожу, причиняя немыслимую боль и напоминая, каким нелепым, безмозглым олухом он считал тебя. Знаешь, после этого желание быть человеколюбом быстро иссякает.

Доверие трансформирует тебя в мишень для тех, кто хочет подержать в руках твое сердце. Случалось прежде, я был излишне доверчив, а потом тонул в море сожаления. Из-за этого моя жизнь с некоторых пор дала изрядную трещину и стала напоминать то самое место, что располагается пониже спины. Так что я рад, что мое доверие покинуло меня по-английски, не прощаясь. Советовал бы и тебе поумерить пыл этого самого доверия.

Витторе подошел ближе и положил руку на плечо графу:

– Брат, мне искренне жаль, что в твоей жизни случилась Анжелика. Однако это не значит, что все женщины – исчадия ада. В этом случае comparaison n’est pas raison[64]. Поверь, и среди женщин есть поистине ангельские создания.

Моразини усмехнулся:

– Твоя Анджелина, конечно же, из их числа?!

– Ты зря иронизируешь, брат. Ты не видел ее, а берешь на себя смелость судить. На тебя это совсем не похоже. Ты живешь и действуешь, исходя из принципа «а вдруг». Тобой руководят твои страхи. У меня этих страхов, к счастью нет. Я открыт миру, но и глаза я тоже держу открытыми.

Так что прошу тебя, попридержи свой скепсис хотя бы до знакомства с моей невестой. Оно состоится совсем скоро. Уже завтра епископ Дориа проведет для нас пре-кану[65]. Завтра ты сможешь познакомиться с Анджелиной Беатой. Если ты готов слушать, то я расскажу тебе сейчас всё, что ты хотел бы знать о ней.

Альфредо на мгновение замолчал, прошел к креслу, опустился в него, коснулся глаз привычным жестом и лишь потом произнес:

– Ну что же, рассказывай. Если у меня будут возникать вопросы, я по ходу дела буду тебе их задавать.

Витторе последовал примеру брата и тоже опустился в кресло. Немного помолчав, он начал говорить:

– Впервые я увидел Анджелину пятнадцатого августа прошлого года на праздновании в честь чудотворной иконы Черной Мадонны с младенцем в Кьеза-Санта-Мария-Ассунта. Даже в той пестрой толпе ее невозможно было не заметить. У Анджелины очень запоминающаяся внешность. Особенно глаза. Тот, кто увидел ее глаза, не забудет их никогда! Ты сам это поймешь при встрече. В тот день я, как и сотня других прихожан, слышавших историю о чудесном спасении рыбаками красивой девушки во время шторма, не мог отлепить от нее взгляда.

В конце июня прошлого года на берег моря выбросило перевернутую лодку. Рядом с ней лежала бесчувственная девушка. Один из спасших ее рыбаков забрал пострадавшую к себе домой, но, когда она очнулась, тут же впала в забытье. Ее била лихорадка, она бредила.

Судя по изорванной одежде, девушка была не из бедных. Кроме того, на груди у нее висел богато украшенный золотой медальон с инициалами «М.E.А.».

Через дочку рыбака, которая служила помощницей кухарки в доме потомственного рыцаря Луиджи Гаспаро Форческо, о спасенной девушке прознала его супруга, синьора Бенедетта Джустина, которая, по отзывам горожан, отличается особым милосердием и благодушием.

Они с мужем потеряли во младенчестве собственную дочь. Других детей Господь им не послал. Поэтому известие о спасенной девушке вызвало у синьоры Бенедетты вполне понятные чувства.

Она навестила незнакомку в домике рыбака и предложила забрать ее к себе для лучшего ухода. Несколько дней, несмотря на старания призванного доктора, девушка находилась в смертельной лихорадке и беспамятстве, но, и очнувшись, ничего вразумительного о себе сказать не смогла.

Спасенная не помнила ни кто она, ни как ее зовут, ни как она очутилась на берегу во время шторма. «Полная потеря памяти как результат пережитых страданий», – таков был вердикт местного эскулапа.

Единственной зацепкой для всех было то, что девушка прекрасно говорила по-английски. Итальянский язык ей тоже был знаком, но говорила она на нем с заметным акцентом. Это сейчас Анджелину не отличишь по выговору от местной знати.

Альфредо слушал брата с мрачной напряженностью во взгляде, но тут не удержался, перебил:

– Когда же тебя угораздило влюбиться в нее до потери памяти? Не говори, что это была любовь с первого взгляда. Только не это!

Витторе после этих слов брата скривился и нахмурился:

– Никогда не любил предисловие в книгах. Особенно предисловие в форме авторского нравоучения и морали. Всегда считал, что читатель вправе сам расставлять приоритеты в прочитанном, а не довольствоваться авторскими сентенциями.

Моразини усмехнулся.

– Знаешь, братец, я тоже не склонен к морализаторству, и всё же… Любовь с первого взгляда к спасенной с потерей памяти – это напоминает мелодраму.

– С первого не с первого, но с той самой встречи я не пропустил ни единой мессы в церкви Позитано. Я не мог забыть этих глаз! Мне хотелось всматриваться в них еще и еще! Я узнал, что семья Форческо приняла спасенную девушку как родную дочь и дала ей имена святых покровительниц: блаженной Анджелины из Сполето и святой мученицы Беаты Санской, в день памяти которых она была спасена.

– И долго ты так забавлялся церковными гляделками?

– Не поверишь, долго. Я ведь тоже поначалу думал, что это блажь, что это пройдет. Когда закончился сезон, я вернулся в наше палаццо в Неаполе. Думал, что светская суета излечит меня от напасти. Но не тут-то было! Только там, вдали от Анджелины, я понял, что уехал в Неаполь, а сердце свое оставил здесь.

Я вернулся на виллу к рождественской мессе. И тогда я впервые с ней заговорил. Был повод. Она вместе с другими прихожанками собирала пожертвования на рождественский обед для бедных. Я подошел к ней и справился, чем могу быть полезен. Видел бы ты ее улыбку в тот момент! Я был готов самолично накормить всю бедноту Позитано, лишь бы девушка не прекращала улыбаться именно мне!

С тех пор мы стали общаться до и после мессы. Так я узнал, что Анджелина прекрасно образована. У нее широкий кругозор. Она может поддержать практически любую тему в разговоре. Много читает. А еще, не поверишь, любит шахматы! И в этом ей нет равных! Синьор Форческо говорит, что о таком партнере он мог только мечтать!

Граф Моразини иронично выгнул бровь.

– С обширным кругозором, играет в шахматы, но не помнит, кто она и откуда. Как удобно, чтобы облапошить такого доверчивого глупца, как ты!

Виконт возмутился такому замечанию старшего брата:

– Только не надо делать из Анджелины филистимлянку Далилу[66]. На роль коварной обольстительницы она совсем не годится. Эта роль больше подходила твоей бывшей жене.

Альфредо вскинул голову, как от пощечины.

Поняв, что в попытке защитить свою избранницу он перегнул палку, Витторе попытался сгладить произведенный эффект:

– Прости, брат, я не должен был говорить этого. Это неблагородно с моей стороны. Всегда помнил поговорку: «О покойниках либо хорошо, либо ничего», но сейчас не удержался. Не удержался, потому что не узнаю тебя.

И всё из-за того, что она сделала с тобой. Ты сам на себя не похож. Ты – это не ты. Где мой благородный и великодушный брат? Рыцарь без страха и упрека, рыцарь до мозга костей, честный, высоконравственный и порядочный? Для которого самого понятие «дама» – идеал чистой и непорочной души? Неужели одна жалкая тучка смогла закрыть собой солнце?![67]

Альфредо встал и подошел к окну, за которым сумерки сгустились уже довольно изрядно. Какое-то время он стоял молча, заложив руки за спину и нервно покачиваясь с носка на пятку. Затем, не оборачиваясь к брату, каким-то бесстрастным, уставшим голосом произнес:

– Витторе, братишка, нет больше рыцаря, в которого ты безоглядно верил. Я же и пытаюсь тебе это объяснить. Если во мне что-то и осталось от былого рыцарства, то меня, скорее, стоит величать Рыцарем Печального Образа. Дон Кихот проиграл в борьбе с ветряными мельницами. Его мечты разбились о препоны жестокой действительности. А прекрасная Дульсинея лишь посмеялась над несчастным дуралеем. Одного жаль: Дульсинея теперь лежит в сырой земле, придавленная тяжелой могильной плитой. Видит Бог, никогда я не хотел ей подобной участи. Тем более что вместе с собой она забрала моего ребенка!

Виконт спешно подошел к графу и положил ему руку на плечо в знак поддержки.

– Прости, брат! Прости, что я опять растревожил больное.

Старший Моразини тяжело вздохнул.

– Эта боль, Витторе, всегда со мной. Она непроходящая. Именно поэтому я не хочу, чтобы и тебя, мой маленький братец, коснулась сия участь.

Граф обернулся и взглянул в лицо виконту:

– Я пытаюсь предостеречь тебя от необдуманного шага. Берегись этой женщины! Отчего-то мне кажется, что она разобьет твое сердце. Безрассудство распаляет глупость и потворствует неосмотрительности. Знаешь, как говорят в народе: «Когда вода коснется шеи, учиться плавать будет поздно!»[68]

– Я всё понимаю. Но пора и тебе позабыть все прошлые беды и по-иному взглянуть на собственную жизнь. Знаешь, один мудрый человек сказал, что даже со дна ямы некоторые умудряются взглянуть на звезды.

Альфредо горько усмехнулся:

– Уж не ты ли тот самый мудрец?

Витторе улыбнулся в ответ.

– А ты, как всегда, догадлив.

Граф любовно потрепал брата по шевелюре.

– Экий ты стал умный! Тебе твоя черепушка точно по размеру?

Он вновь прошелся по комнате.

– Пойми, Витторе, иногда жизнь вынуждает нас быть излишне подозрительными. Но поверь, эта роль не для малодушных. Просто я не могу притворяться, что безмерно рад за тебя. Притворство – не та игра, в которой я большой мастак.

Витторе двинулся навстречу брату.

– Пойми и ты: все твои опасения напрасны. Ты просто не видел Анджелину. Я уверен, как только познакомишься с ней, сразу же изменишь свое мнение. Она прелесть! Настоящая прелесть!

Прошу тебя только об одном – будь с ней помягче. Она, конечно, до сих пор не вспомнила ничего из своей прошлой жизни, но я чувствую, у Анджелины за плечами какая-то беда.

Наверное, именно поэтому синьорина Форческо так долго отказывалась принять мое предложение. И всё же она сдалась, уступила моим уговорам и просьбам. Признаюсь, я безмерно рад этому обстоятельству. Мне бы хотелось, чтобы и ты разделил мои чувства. Но если все-таки ты воспротивишься, если не захочешь быть со мною рядом в такую важную для меня минуту, я в любом случае осуществлю задуманное, потому что верю: лишь в ней мое счастье! В ней одной! Она и есть олицетворение этого самого счастья!

Знаешь, Фредо, я понял, почему от любви нет лекарств. Потому что любовь и есть лучшее лекарство от всех напастей. Я встретил ее, и вся моя жизнь переменилась к лучшему.

Альфредо устало провел ладонью по лицу.

– Слушаю тебя, Витторе, и понимаю: похоже, у девушки мозгов побольше, чем у тебя. Она хоть на минуточку задумалась перед тем, как ответить тебе согласием. Если, конечно, это не было банальной уловкой, дабы подцепить покрепче на крючок пойманную рыбку.

Ты вообще осознаешь, на какой риск идешь, желая обручиться, а затем и обвенчаться с девушкой, потерявшей память? Девушкой, которая ничего, ровным счетом НИЧЕГО о себе не помнит! А если она уже чья-то невеста? Или, того хуже, вообще замужем?

– Но у нее на пальце не было кольца! И ее названая мать сказала епископу Дориа, что в откровенном разговоре Анджелина призналась ей в том, что, по ее ощущениям, она никогда не была настолько близка с мужчинами.

– Братишка, отсутствие кольца на пальце не повод считать женщину незамужней. А женские ощущения вообще сродни гаданию на кофейной гуще. Сегодня так, а завтра сто раз иначе.

– Фредо, я не настолько глуп, как ты полагаешь. Я советовался с епископом Дориа, обращался в Совет старейшин Позитано. И там, и там ответ был однозначен: при такой ситуации узнать, была ли Анджелина замужем, можно лишь одним способом – на брачном ложе.

Они вызывали Анджелину, беседовали с ней, именно после этого ими было дано разрешение на формальное удочерение семьей Форческо и разрешение на вступление с кем-либо в брак.

– Что ж, я вижу ты хорошо подготовился к нашей встрече, – Альфредо горько усмехнулся. – У тебя все тылы прикрыты. Осталось одно – познакомиться поближе с предметом твоих воздыханий. Но помни: ложные надежды питают боль.[69]

Ну а теперь пойдем в столовую, перекусим. Кажется, я сделал всё, что мог, используя всё то, что мне дано. Немного подкреплюсь и подумаю, что смогу еще предпринять.

Витторе усмехнулся:

– На твоем месте я не стал бы особо усердствовать в этом. Будешь много и долго думать – поседеешь. Как я погляжу, раздумья и так посеребрили твои виски.

Старший брат похлопал младшего по спине:

– Много думать совсем не означает думать долго. Важен не процесс, а результат!

Братья весело рассмеялись и отправились в столовую, где их уже поджидал накрытый стол.

Глава 4

На следующее утро, проснувшись и на скорую руку позавтракав, Альфредо вознамерился совершить конную вылазку в Позитано. Он давно не был в этом городке и решил навестить его с утра пораньше, пока местная знать всё еще нежится в своих кроватях. Графу не слишком улыбалось встретить кого-либо из знакомых по аристократическим салонам Неаполя на здешних улочках. Пришлось бы долго объясняться, почему он пропал так надолго и где всё это время обретался.

Одевшись для верховой езды, он самостоятельно оседлал высокого, статного жеребца породы наполетано из конюшен Бизиньяно[70]. Этого мощного скакуна словно бы в насмешку назвали Пикколо[71]. Пока Моразини седлал красавца коня цвета жженого каштана с густой, черной, шелковистой гривой и таким же хвостом, тот недоверчиво косил на незнакомца глазом на тонкой, изящной морде, которая изгибалась к ноздрям, как клюв ястреба.

– Что, Малыш, думаешь, откуда я такой наглый выискался? Не помнишь меня совсем? – спросил Альфредо жеребца, ласково почесывая ему место, где шея встречалась с плечом. – А ведь я присутствовал при твоем рождении, помогал конюху Филиппе, когда жеребилась твоя мать, кобылка Фалькона. Жаль, что она так внезапно скончалась от колики. Славная была лошадка! Матушка очень любила ее.

Конь повернул голову, обнажив зубы, пытаясь ответной лаской пощипать руку, почесывающую его шерсть. Альфредо расценил гримасу жеребца как улыбку.

– Ну что, признал меня наконец? Тогда давай прокатимся.

Он вывел жеребца из стойла, проворно вскочил верхом на седло, встряхнул поводьями и поддал задниками сапог животному под брюхо.

– Ну, Малыш, вперед, покажи, на что ты способен!

Конь подпрыгнул и с места пустился в галоп. Моразини поводьями урезонил его прыть:

– Не так резво, дружок. Хочу успевать смотреть по сторонам.

Пи́кколо тряхнул головой, будто соглашаясь, и резвой рысцой выбежал за ворота виллы.

Дорога от Монтепертузо до верхней границы Позитано заняла чуть меньше чем полчаса. Всё это время граф Альфредо Северо Моразини наслаждался изумительными, воистину райскими пейзажами, открывающимися ему за каждым поворотом.

Попав в эти края, по-настоящему понимаешь, что должна представлять собой первозданная, никем не тронутая красота природы. Особенно сейчас, когда в ней всё оживает, всё бурлит, напитывается новыми, яркими красками, благоухает сводящими с ума, потрясающими ароматами.

Моразини любовался тем, как среди вечнозеленых разлапистых пиний и нестройных рядов пепельно-седых олив то здесь, то там вспыхивают ярко-желтые костры обильно цветущих форзиций.

Он восхищался садами, в которых уже распустилась алыча, меняющая тон своей окраски от нежно-розового до ярко-фиолетового. Отметил для себя, что уже вовсю цветут абрикосы и персики. Их цветки очень похожи, только у абрикосов нежный розовый цвет, а у персиков – насыщенный фуксиевый. Заприметил, что подернутый бело-розовой дымкой миндаль, напротив, уже отцветает.

Кое-где вдоль дороги ему встречались усыпанные сиреневым цветом жакаранды, похожие на воздушные красочные облака, и облепленные нежными розовыми цветками безлистные еще магнолии. Повсюду по краям дороги были видны островки живой изгороди колючей опунции, покрытой желтыми, красными и оранжевыми розетками.

Возле домов и заборов цвели лиловые, розовые, пурпурные бугенвиллии, прицветники которых напоминали мятый пергамент, и питтоспорум, усыпанный нежными сливочно-кремовыми цветками, источающими сладкий аромат с цитрусовыми нотками.

И повсеместно, куда ни брось взгляд, землю устилал зеленый ковер из молодой, сочной еще травы, в которой красавица-весна щедрой рукой рассыпала сиреневые барвинки, белые анемоны, розовые безвременники, голубые перелески и море других цветов, названий которых граф Моразини знать не знал и слыхом не слыхивал.

От всей этой красоты, от пьянящих ароматов, разлитых в воздухе, от резвой скачки коня у Альфредо помимо воли в душе пробудилось что-то новое, волнующее, окрыляющее, заставляющее кровь быстрее и радостнее струиться по венам. И даже вид старинного кладбища, окруженного печальными кипарисами и нависающего с отвесной скалы над Позитано, не смог пересилить этого живительного, целительного, бодрящего ощущения.

С таким настроением Альфредо подъехал к постоялому двору, расположенному рядом с Кьеза-Нуова[72]. Там он спешился, бросил монетку служке, приказав напоить коня и хорошенько присмотреть за ним, пока его хозяин прогуляется по городку, после чего прошел к террасе возле церкви, посвященной Мадонне-делле-Грацие[73].

Расположенная в верхней части города, она возвышалась не только над этим районом, красуясь своей формой, похожей на римский Пантеон, но и над всем поселением, которое спускалось уступами вниз к побережью.

Альфредо вышел на террасу возле церкви, откуда открывался, как декорация в театре, восхитительный вид на городок и море.

Воистину Позитано – подлинная жемчужина в короне Амальфитанского побережья, настоящий кусочек рая на земле.

Разместился этот уютный и компактный городок в буквальном смысле слова на скалах среди пиний, пальм, магнолий и лимонных деревьев внутри укромной бухточки с мелкогалечным берегом.

Еще с незапамятных времен это сказочное место, защищенное горами от холодных северных ветров, открыли для себя римские патриции, которые стали обустраивать здесь свои шикарные каменные виллы. И в этом нет ничего удивительного. Потрясающая природа, великолепный ландшафт, роскошный климат, ласковое море, как магнитом, тянули сюда высшую знать Римской империи.

Однако пик расцвета Позитано пришелся на те времена, когда это поселение вошло в состав Амальфитанского герцогства, которое в X и XI веках спорило с Генуей и Пизой за звание главной морской державы всего Средиземноморья. Именно тогда городок буквально расцвел: в нем велась активная торговля, строились новые корабли, чеканились собственные деньги, слышалась разноголосая речь заморских купцов.

В последующие два-три столетия в Позитано начался настоящий бум строительства: возводились великолепные палаццо и роскошные виллы, которые, за неимением свободного пространства, громоздились друг на друга, словно ласточкины гнезда.

Если взглянуть на этот город со стороны моря, может создаться впечатление, что дома напоминают пчелиные соты: так тесно и плотно они прижаты друг к другу.

Сейчас Альфредо смотрел на Позитано сверху, и вид крыш, перетекающих одна в другую, напоминал ему пестрое лоскутное одеяло, которое укрывало городок на берегу бескрайнего лазурного моря. Моразини решил спуститься к нему, влекущему и зовущему своей спокойной синью, в которой купалось такое же необъятное, безбрежное небо.

Гулять по Позитано довольно занятно. Дома в нем создали петляющий лабиринт улочек-лестниц с крутыми подъемами и спусками, бесконечными неожиданными поворотами, тупиками, проходными дворами, в которых можно запросто заблудиться. Однако путешественника чуть ли не за каждым поворотом поджидает заслуженная награда: потрясающий воображение, неправдоподобный морской пейзаж.

По лестнице с навесом из девичьего винограда, в котором сквозь молодую изумрудную листву то здесь, то там проглядывали иссиня-черные подсушенные прошлогодние гроздья, сквозь плотную городскую ткань, сотканную из множества пестрых домов, стоящих друг над другом, Альфредо стал спускаться вниз, к побережью.

Развлекая себя счетом ступенек, которые ему предстояло преодолеть в обратном направлении, он не заметил, как дошел до сердца Позитано – виа Монте, бурлящей жизнью и вечно занятой разнообразными важными делами.

Спускаясь дальше по узкой лестнице, заглянул в одну из старейших церквей городка – Кьеза-ди-Сан-Маттео[74]. Она настолько гармонично вписалась между домами семейств Кановаччоло с одной стороны и Кальдьеро с другой, что он чуть было не пропустил ее.

Небольшого размера, практически незаметная, она не изобиловала особым украшательством. Скромная симметрия пропорций, простота внешнего фасада, единственным убранством которого служило окно формы «бычий глаз», да маленькая звонница над тимпаном с одним-единственным колоколом – вот и все архитектурные элементы ее декора.

Заглянув внутрь, Альфредо убедился, что и тут всё по-старому. Стены украшены рельефной лепниной и пилястрами. На бочонкообразном своде, выкрашенном терракотовой краской, виднеется лепная роза ветров. Напротив входа – простой, совершенно необставленный алтарь, посвященный Непорочному зачатию. На единственном алтарном полотне изображены Дева Мария и святой Матфей в окружении ангелов.

Эту скромную церквушку любила матушка Альфредо. Она часто брала его сюда ребенком на мессу. Ей нравилась скромная, тихая обстановка, нравилась немноголюдность, возможность побыть практически наедине с Господом. А ему здесь всегда было скучно. Нечем было занять себя. Вот в главной церкви Позитано – Кьеза-Санта-Мария-Ассунта – другое дело! Там для глаз был настоящий рай! Сейчас же вести разговор с Богом граф Моразини предпочел бы именно в таком, простом, незатейливом, зато уютном месте. Однако присоединиться к мессе, которая шла здесь при немногочисленном скоплении народа, граф все-таки не захотел.

Выйдя из церкви, Альфредо стал спускаться дальше. Незаметно вышел к духовному центру Позитано – к Кьеза-Санта-Мария-Ассунта. Заходить в нее пока не стал, обогнул по периметру и спустился к побережью, решив проведать Торре Тразита[75].

Из всех сказочных мест Позитано трудно представить себе более впечатляющее, поражающее воображение, чем это. Круглая сторожевая башня 1567 года постройки будто балансировала на склоне скалистого утеса, господствуя над одним из самых завораживающих мест побережья, омываемого кристально-голубыми водами Тирренского моря.

Эта прочная заградительная башня, построенная в оборонительных целях, была возведена анжуйцами по приказу вице-короля Педро де Толедо[76] вместе с башнями Спонда и Форнилло[77], вид на которые открывался с вершины Тразиты.

Дикое и необычайно романтичное место на вершине суровых известняковых скал с отвесным обрывом к морю в былые времена очень будоражило детское воображение Альфредо. В своем сознании он рисовал картины, в которых воинственные толпы пиратов штурмуют эту башню, а стойкие позитанцы, ее защитники, храбро обороняются от кровожадных морских разбойников.

По узкой тропинке между скалой и морем под нависающими вековыми пиниями Альфредо подошел к лестнице из кованого железа и поднялся на величественное сооружение. Оттуда взглянул на морскую гладь. Ему открылась великолепная панорама, охватывающая весь залив Позитано, загадочные горбатые острова архипелага Ли Галли[78], обрамленные сужающимися скалами, и высокая вершина Пунта-Ликоза[79] недалеко от Салерно.

Он посмотрел вниз, туда, где неспешные волны ударялись в скалу, на которой возвышалась башня. Отсюда изумрудная вода казалась исключительно прозрачной. Она так и манила к себе. А обманчивое тепло солнечных весенних лучей создавало иллюзию лета.

Легкий, ласковый ветерок, которому местные рыбаки дали красивое название «поненте»[80], огладил лицо Альфредо мягким дуновением. Мужчина вздохнул полной грудью. Сейчас ему было на удивление хорошо. В душе проснулось что-то новое, давно позабытое, настойчиво требующее возрождения и обновления, ровно такого же, какое переживает в эти дни вся природа.

Альфредо вновь вгляделся вдаль, в очертания Пунта-Ликоза, и вспомнил рассказанную ему в детстве легенду о русалке Ликозии. Морская девушка бросилась со скалы, разбившись о прибрежные камни из-за неразделенной любви. Ее тело, по велению владыки морей Посейдона, приняло форму завораживающего своей красотой острова Изола-ди-Ликоза[81].

«Где они теперь, женщины, способные на столь глубокие, самоотверженные чувства? Существуют ли они в природе? Или все повывелись в наш беспутный, развращенный век?» – подумал с горечью граф Моразини.

На обратном пути к постоялому двору, где Альфредо оставил своего коня, его вдруг окликнул незнакомый женский голос:

– Ваше сиятельство, синьор Моразини, вы ли это?

Граф нехотя обернулся. Перед ним стояла виконтесса Анна Констанца Филамарино. Женщина, чей возраст в силу парика и довольно обильных белил на лице определить было весьма затруднительно.

По прошлому общению в светских салонах Неаполя граф предположил, что ей должно быть слегка за сорок. Невысокая, пышнотелая, она никогда не привлекала его внимания. Он и не знал бы ее вовсе, если бы не помнил привычку той безвкусно и пестро одеваться и если бы не был хорошо знаком с ее мужем, виконтом Филамарино, подвизавшимся на ниве служения закону. Тот занимал должность судьи в Гран-Корте-делла-Викариа[82], был весьма уважаемым синьором и ревностным служителем неподкупной и справедливой Фемиды.

Виконтесса была одета в черные траурные одежды, которые резко контрастировали с довольно броским, если не сказать кричащим, гримом на ее лице, не прикрытом вуалью.

– Вот уж не ожидала встретить вас в этом забытом богом местечке! – продолжила восклицать виконтесса. – Надо же, какая удача! Если расскажу своим приятельницам, что видела вас здесь, мне никто не поверит. Я слышала, что после того трагического инцидента, в котором погибла ваша бедняжка-супруга, вы отправились в путешествие в Новый Свет. Неужели уже возвратились? Или это всё досужие домыслы, и вы нас вообще не покидали?

То, чего Альфредо опасался больше всего, так некстати и произошло. Теперь ему придется выкручиваться и придумывать всяческие отговорки. Но граф Моразини не был бы дипломатом, если бы не умел повернуть ход разговора в иное, нужное ему русло.

– Ваша милость, я вижу на вас траурные одежды. Мне до́лжно выразить вам соболезнования? Неужели кто-то из ваших близких навеки покинул нас?

Синьора Филамарино, будто опомнившись, натянула на лицо маску скорби, сразу состарившую ее лет эдак на пять или даже на десять.

– Да, ваше сиятельство, к несчастью, вы правы. Сегодня минул ровно год, как скончался его милость виконт Филамарино. Вы, как я понимаю, не слышали об этой печальной новости.

– Увы, информация об этом прискорбном событии прошла мимо меня. Позвольте, хоть и с опозданием, выразить вам мои соболезнования. Я очень уважал вашего супруга. Он был в высшей степени человек чести и достоинства. Очень жаль, что Господь так скоро призвал его к себе. Ему же было около шестидесяти?

– Шестьдесят два. Сердечный приступ. Скоропостижная смерть прямо во время судебного слушания.

– Печально, очень печально. Еще раз мои соболезнования.

– Спасибо, синьор граф. Вы в высшей степени любезны.

Моразини попытался воспользоваться предлогом, чтобы свернуть разговор:

– Как я понимаю, в столь ранний час вы торопитесь на поминальную мессу? Не смею вас задерживать.

Но отделаться так просто от виконтессы, славящейся своей говорливостью и не слишком прозорливым умом, у него не получилось.

– Ну что вы, граф! Без меня поминальную мессу всё равно не начнут. Как говорится, кто платит за мессу, для того и звучит орган. Тем более что в церкви наверняка еще поют Евангелие паломников Эммауса[83]. А я никак не могу упустить случая поговорить с вами. Ведь вы так внезапно пропали. Сколько лет прошло? Четыре или пять? Надо же, не минуло и двух недель, как я стала свидетельницей разговора между герцогиней ди Кастропиньяно и принцессой де Бельмонте, в котором они упоминали вас, и вот вы здесь собственной персоной.

Эти синьоры были полны сочувствия к вам, дорогой граф, вспоминали все те печальные события, которые столь болезненным образом отразились и на вас, и на графе Сартори, отце вашей покойной супруги. Ведь, насколько я знаю, старого графа разбил паралич. Говорят, он потерял речь и совершенно не может ходить. Вас сия участь, слава Мадонне, миновала. Но скажу вам прямо: быть замешанным в столь некрасивом адюльтере по последствиям хлеще, чем получить апоплексический удар. Какой урон репутации! Это же настоящий гранд эскляндр![84] Мне искренне жаль вас, ваше сиятельство.

Моразини после этих слов чуть ли не передернуло. «Чтоб тебя блохи залюбили до уксусных примочек!» – выругался он в сердцах про себя, а вслух произнес:

– Il vaut mieux faire envie que pitié. Лучше вызывать зависть, чем жалость. Так считают французы. Я придерживаюсь их точки зрения.

– Ну, если на вашу ситуацию посмотреть с этого ракурса, то, конечно, многие мужчины могут вам позавидовать. Вы теперь самый желанный холостяк в свете. Можете быть почетным гостем на любой ярмарке невест.

Вдруг лицо виконтессы озарила какая-то запоздалая догадка:

– Ваше сиятельство, вы обязательно должны навестить меня в моей здешней палаццине[85]. Я непременно должна познакомить вас со своей дочерью Аурелией. К сожалению, она не стала меня дожидаться и уже отправилась к мессе, а то вы непременно встретились бы с ней. Вы знаете, Господь не наградил нас с виконтом другими детьми, ибо предел совершенства был Им достигнут в нашей единственной дочери. Она вся есть скопище разнообразных добродетелей. Грешно матери нахваливать свое дитя, но я без ложной скромности должна сказать вам: Аурелия – славная девушка. Она вполне может посоперничать количеством достоинств с цветком розмарина[86]. Скажу вам по секрету: к ней недавно сватался виконт де Маркетти, но моя глупышка ему отказала. Знаете, Аурелия до чрезвычайности разборчива. Так что вы обязательно должны навестить нас.

Где вы остановились? Я пришлю вам приглашение. Вы сняли виллу в Позитано? Ах, постойте, у вас же есть младший брат. Я слышала, что он живет где-то тут, кажется, на вилле в Монтепертузо. Должно быть, вы остановились у него! Тогда я буду рада принять вас обоих. Через пару недель я устраиваю небольшое суаре для местного общества. Год со дня кончины супруга прошел, и теперь я могу наконец вернуться к светским обязанностям. Так вот, ваше сиятельство, знайте: вы с виконтом приглашены ко мне.

Виконтесса Филамарино, как и другие неаполитанские матроны, верно, училась фонтанировать словами и сплетнями у Нептуна с Моло-Гранде[87]. Моразини выслушал этот непрерывный словесный поток со скорбным выражением лица и, когда ему представилась возможность, ответил:

– Ваша милость, мой визит на виллу брата связан исключительно с улаживанием внутрисемейных проблем. В связи с этим прошу вас принять мою капитуляцию. Думаю, мой младший брат Витторе вполне сможет заменить меня на вашем суаре. Я же в свою очередь искренне благодарю вас за приглашение и прошу извинить мой отказ. А теперь я вынужден откланяться. Дела, знаете ли.

Засим он спешно, чтобы не быть остановленным виконтессой, ретировался.

Эта неожиданная и нежеланная встреча с не слишком деликатной особой, которая не отличалась ни тактом, ни предупредительностью, сбила приподнятый настрой графа, вызванный утренней прогулкой по знакомым с детства местам. Он вновь погрузился в привычный мрак и не заметил, как ноги сами собой вывели его к Кьеза-ди-Сан-Маттео. Альфредо вдруг захотелось посидеть в тишине обители Господа, чего он не делал с того самого дня, как похоронил мать. Тогда у графа возник свой счет к Всевышнему, отобравшему у него всех, кто был так дорог и важен для него.

Альфредо прошел в церковь, сел на последнюю скамью и закрыл глаза. Но не прошло и пяти минут, как вдруг он услышал рядом с собой негромкий старческий голос:

– Вы опоздали, сын мой, месса уже окончилась.

Моразини открыл глаза и увидел перед собой старика-священника в белой, расшитой золотом казуле[88]. Черты его лица, покрытого глубокими морщинами, казались ему смутно знакомыми. Альфредо молча разглядывал служителя Божия с остатками седин на висках.

– Так зачем вы пришли в храм господень, сын мой? – задал вопрос священник.

– Я забрел сюда случайно, – ответил Моразини, отводя взгляд.

– Случайно – это когда обнаруживаешь поутру обе ноги в одной штанине, – с легкой ухмылкой на устах возразил старик, – а вы вряд ли в дом Божий забрели случайно. Так зачем вы здесь?

Альфредо взглянул в глаза священника. Несмотря на некоторое помутнение, они лучились всепрощающей добротой и глубинным пониманием сути вещей. В них было что-то такое, что вызывало доверие, желание исповедаться, излить душу, выплеснуть наболевшее.

– Я пришел сюда, чтобы найти ответ, – произнес Моразини задумчиво, всё так же вглядываясь в глаза старика.

– Для того чтобы найти ответ, надо задать правильный вопрос. Так каков ваш вопрос, сын мой?

Альфредо отвел взгляд, какое-то время помолчал, а затем, вновь взглянув в глаза священника, вымолвил:

– За что?

Старик после некоторой паузы ответил:

– Вы неправильно ставите вопрос, ваше сиятельство. Вы должны спросить не «за что?», а «для чего?» Только тогда вы сможете взглянуть на прожитую жизнь по-новому.

– Что вы знаете о моей жизни, падре? – вспылил Альфредо, задетый за живое. – Что вы вообще знаете обо мне?

Он вскочил со скамьи и направился было к выходу. Затем резко остановился и продолжил:

– Моя жизнь, падре, с некоторых пор стала напоминать вечную пустыню беспросветного существования. Темную бездну, враждебно взирающую на меня, как на израненного пса, ковыляющего по обочине дороги. Выжидающую удобного случая, чтобы обрушить на мою голову очередную порцию тяжких невзгод.

Он вернулся к скамье, сел на нее, поставил локти на колени и стал нервно потирать кисти рук. Старик-священник молча следил за своим случайным прихожанином.

– Знаете, падре, я давно уже ощущаю себя лишь пылью на ветру, песчинкой в пустыне, щепкой в бурной стремнине. Я устал противостоять планам Бога.

– Но вы не должны противостоять им, – перебил священник спокойным голосом. – Вам всего-навсего нужно научиться доверять этим планам. Вера – вот ваше спасение. Научитесь верить Господу.

Моразини горько ухмыльнулся.

– Как можно обрести веру в круговороте страдания? Как? Господь разрушил все цели, к которым я стремился.

– Значит, это были неправильные цели. И вообще, главное не цель, а путь, который вы проходите для ее достижения. Главное – как вы поступаете в жизни. Господь оценивает все ваши поступки, все ваши шаги, все ваши предприятия.

Вы испытали в жизни много боли. Именно она, боль, помогает духу распознать ошибки, которые вы совершили. Проанализируйте их, сделайте выводы и простите себя. Прощение – это милостыня, поданная в трудный час самому себе. Вас никто не полюбит, покуда вы сами себя не простите и не полюбите. Кто прощает себя, тот прощает весь мир[89]. Уверуйте: то, что произошло в вашей жизни, тоже есть часть Божьего плана.

Альфредо иронично изогнул бровь:

– Может, и так. Но отчего вы считаете, что этот план хороший?

– Сын мой, а вы уверены, что он уже завершен? Человек лишь предполагает, а Бог располагает. Если вы отчетливо осознаете «для чего?», то сможете найти ответ на любое свое «как?» и идти по жизни прямо.

– Вы забыли, падре: тот, кто идет по жизни прямо, живет в страдании[90].

– Сын мой, вам не к лицу причитания. Мы, люди, часто клянем дождь за то, что он мочит нам головы, не думая при этом о том, что тот же дождь польет поля и сады и спасет нас от угрозы голода.

Я знаю вас много лет. Ваша матушка маленьким мальчиком приводила вас в эту церковь. Я видел любознательный и смышленый взгляд ваших глаз. Слышал, какие пытливые вопросы вы задавали родительнице. Я знал о вас и тогда, когда вы были вдали от этих мест. Покойная графиня часто делилась со мной радостями, переживаниями и сожалениями.

Я не поборник сплетен и досужих домыслов, верю только своим глазам и своему сердцу. Всё, что я знаю о вас, – плод моих собственных наблюдений и исповедей вашей матушки. И вот что я хочу сказать вам, сын мой: окиньте внутренним взором свою жизнь, и вы поймете, что не всегда ваш путь был прямым и ровным. Случались в нем и отхождения, и ошибки, и неправильный выбор. Но всё это – тот жизненный багаж, который должен вывести вас на правильную, верную дорогу.

Только когда священник упомянул матушку, Моразини понял, что знает этого старика. Это тот самый падре Антонио, про которого иногда рассказывала графиня Моразини. Мать всякий раз восхищалась мудростью и прозорливостью этого человека. Именно этот священник много лет назад в этой же самой церкви проводил мессы, на которых томился от скуки маленький Альфредо. Вспомнив свои детские ощущения, мужчина улыбнулся.

– Знаете, падре, а ведь я храню ту монету, которую вы вложили в руки скучающего на мессе мальчишки. Как же, как же, помню! Серебряная пиастра с изображением папы Климента X[91]. Я тогда всю оставшуюся литургию рассматривал сценку с паломниками в портике базилики Святого Петра на оборотной стороне этой монеты. А дома попросил отца рассказать мне о том, кто изображен на ее лицевой стороне.

Так я и узнал об Эмилио Бонавентура Альтьери, человеке, прошедшем путь от апостольского нунция[92] в Неаполе до Папского престола, служителе церкви высочайших моральных принципов и бесспорных достоинств, выдающемся дипломате, которого в возрасте почти восьмидесяти лет, как старейшего и достойнейшего, избрали практически единогласно Папой Римским.

Признаюсь честно, Папа Климент X, который в столь почтенном возрасте не покладая рук трудился над тем, чтобы сохранить мир в Европе, который умел находить компромиссы и улаживать скандалы, который смог на время примирить Францию и Испанию, добился победы Контрреформации в Королевстве Польском, стал для меня ориентиром в выборе моей стези. Я ведь стал дипломатом, во многом руководствуясь именно его примером.

Старик-священник улыбнулся.

– Не думал я, что простая монета, вложенная в детскую ладошку, может иметь такие последствия.

Он накрыл руку Альфредо, лежащую на спинке впереди стоящей скамьи, прохладной старческой ладонью.

– Сын мой, так почему бы вам не вернуться на ту стезю, которая вам была так дорога, которая поддерживала вас и вдохновляла, которая являлась смыслом и целью вашей жизни?

Альфредо высвободил свою ладонь и накрыл ею кисть старика.

– Знаете, падре, французы говорят, что один друг лучше ста священников. А я скажу иначе. Иногда один священник заменит сотню друзей.

* * *

Вернувшись на виллу, граф завел коня на конюшню, сам расседлал его и тщательно вытер. Отдав распоряжение конюху, чтобы жеребцу налили свежей воды и задали корма, он направился к дому по дорожке, обрамленной затейливым орнаментом из подстриженных кустов мирта.

Вдруг его взгляд выхватил две фигуры в парковой ротонде, вокруг которой были высажены кусты отцветающих уже розовых камелий, устлавших облетевшими лепестками всю землю вокруг.

Одна фигура, та, что находилась вполоборота лицом к нему, принадлежала его младшему брату. Вторая, женская, стоящая спиной, очевидно, была его невестой.

Подойдя ближе, Альфредо услышал обрывок их разговора:

– И всё же, ваша милость, – говорил негромкий приятный голос, принадлежавший девушке, – меня мучают сомнения и неуверенность в правильности того, что мы делаем. Верно ли я поступила, дав согласие стать вашей женой?

– Анджелина, дорогая, мне понятны ваши страхи, – с горячностью в интонации возражал ей Витторе. – Всегда уверены в себе лишь глупцы и шарлатаны. Вы определенно не из их числа. Я искренне прошу вас довериться мне. Я уже говорил вам: моей любви хватит на нас обоих.

Альфредо, решив выдать себя и показать, что стал невольным свидетелем этого разговора, громко откашлялся.

Витторе сразу же вышел на первый план, непроизвольно загородив собой девушку.

– Альфредо, брат, как хорошо, что ты вернулся. Я уж было подумал, что ты не застанешь нашу гостью. Позволь представить тебе мою избранницу, синьорину Анджелину Беату Форческо.

Молодой человек отошел в сторону, давая возможность своей гостье выйти вперед, и, когда она это сделала, у Альфредо буквально замерло сердце. Ему даже показалось, что на мгновение он забыл, как дышать.

Перед ним стояла та самая девушка, которую он встретил во время грозы на краю высокого обрыва! Да-да, та самая удивительная, необыкновенная девушка! Стояла перед ним и смотрела на него широко распахнутыми, потрясающе синими глазами, в которых было то ли удивление, то ли узнавание, то ли испуг.

Глава 5

Арабелла в это утро проснулась рано, впрочем, как и во все последние дни. Ее сон с того дня, как она ответила согласием на предложение руки и сердца Витторе Жиральдо Моразини, стал крайне беспокойным. Тревожные мысли одолевали ее с настойчивостью докучливых мух в знойный день. Она сомневалась в правильности своего решения. Прокручивала в голове множество вариантов его последствий. Страшилась катастрофы, которая может разразиться со дня на день. И никакие увещевания ее приемной матери не могли принести ей облегчения.

Синьора Форческо не уставала повторять ей, что незамужняя женщина – изгой, который сторонится роли, возложенной на нее Создателем. По ее словам, участь старой девы совершенно незавидна. Лучше быть замужем за таким приятным синьором, как виконт Моразини, чем постоянно выслушивать вопросы окружающих о том, почему она в ее лета до сих пор не замужем. Именно эти наставления и сыграли решающую роль в том, что Белла приняла предложение Витторе Жиральдо. Но было ли ее собственное сердце в ладу с этим решением?

Определенно ответить на этот вопрос Арабелла не могла. Виконт Моразини ей нравился. Он был во всех смыслах самым достойным соискателем ее руки. Белла не могла найти ни одного «против» его кандидатуры.

И всё же было одно большое НО, которое не давало ей покоя. Ее сердце в этом вопросе было абсолютно безмолвно. В отношении Арабеллы к потенциальному жениху было больше дружеского участия, нежели сердечного расположения. Достаточно ли будет этого для семейной жизни? Ведь у нее в свое время перед глазами был совершенно иной пример. Она помнила влюбленные взгляды матери и отца. Ей о таких отношениях в данных обстоятельствах оставалось только мечтать.

Единственное, в чем Арабелла была уверена наверняка, – тот факт, что с помощью этого замужества она сможет разрешить целый клубок проблем, одной из которых было ее мнимое беспамятство. Выйдя за виконта Моразини, она окажется под его защитой и сможет признаться ему, что память к ней постепенно вернулась. То, что это уже произошло, было ее тайной. Тайной, хранить которую было всё сложнее и сложнее.

Маленькие тайны есть у каждого. Они часть нас самих. От них не убежать. Можно лишь делать вид, что их не существует. Но бывают случаи, когда вынужденная тайна тяготит сердце. Тогда человеку до отчаяния хочется кому-нибудь доверить ее, исповедаться, тем самым облегчить свою душу.

Арабелле очень хотелось поступить именно так. Жить во лжи для нее было невыносимо. Отец с детства приучал ее при всех обстоятельствах говорить правду. Он часто повторял: «У лжи короткие ноги[93]. Правда всегда выходит наружу. Это одно из основных правил всех времен».

И хотя Белла по большому счету никому не лгала, а лишь умалчивала о том, что к ней вернулась память, но ложь умолчания есть та же самая ложь. Она капля по капле накапливается и вырастает в самую что ни на есть бесстыдную, беззастенчивую неправду. Такая ложь подобна крохотному одеяльцу: подтянешь его на себя – откроются ноги, прикроешь их – оголятся руки.

Особенно стыдно утаивать правду было от приемных родителей, синьоров Форческо. Они с такой теплотой, с такой искренней заботой отнеслись к ней, а она вынуждена скрывать и недоговаривать, чтобы сохранить свое инкогнито. И именно это угнетало ее больше всего.

Белла от природы была честна и открыта. Ей сложно не проговориться, оставаться всё время настороже, говорить с оглядкой, общаться с оговорками, когда нужно, промолчать, не высказать того, чего не следует.

Эти сложности наслаивались на прочие проблемы, которые и без того удавкой сдавливали ей горло. Они только здесь, на берегах Амальфитанского побережья, под этим ласковым солнцем, среди этой неземной красоты, стали понемногу отпускать ее. Не так волновать, не так тревожить. И всё же нет-нет да и тут нахлынут эти страхи. Колкими мурашками пробегутся по спине. Горячей волной окатят с ног до головы. Прервут мерное дыхание. Сожмут своей когтистой рукой ее сердце.

Матушка обычно перед тем, как благословить ее на ночь, любила повторять: «Придет новый день – придут новые мысли». Но теперь ей хотелось к этой присказке добавить: «И новые тревоги и переживания придут тоже».

Они приходили изо дня в день, из ночи в ночь, принося с собой пугающие сновидения, от которых становилось еще тяжелее, еще невыносимее.

Сегодня, например, Белла проснулась от того, что ей причудилось, будто она вновь барахтается в морской пучине. Намокшее платье кулем тащит ее на дно. Она захлебывается в набегающих волнах. Из последних сил цепляется за спасительную лодку. Рука коченеет и уже почти готова разжаться.

Но в этот самый момент с другой стороны перевернутой посудины из морской глубины выныривает человек, который протягивает ей руку. Ее глаза застилает водная пелена. Она не видит его лица. Сквозь шум брызг, стену дождя и завывание ветра она слышит мужской голос. Он звучит мягко, обнадеживающе: «Давай же, протяни руку! Иди ко мне! Я жду тебя!»

Она отпускает лодку, за которую держалась, и тянет к нему руку. Его ладонь, вопреки тому, что они по горло в воде, теплая и уютная. Незнакомец притягивает ее к себе… и вдруг его лицо проясняется. Это же капитан Харрис! В этот момент Белла в жарком поту проснулась и подскочила на кровати.

Арабелла еще долго сидела на постели, пытаясь осознать, что привидевшееся – лишь плод разыгравшегося воображения. Однако этот сон, таящий в себе горечь опасности, больше напоминал ужасающую реальность, нежели навеянное дурными мыслями ночное видение.

Это была не первая ночь, в которую Белла вновь и вновь переживала памятный кошмар. Она не знала, могут ли быть еще более ужасными ее ночные видения, но отчего-то была уверена, что самое страшное ей придется пережить наяву. Поэтому девушка стоически готовилась к худшему.

А ведь были и у нее в жизни беззаботные, чу́дные годы. Те времена, когда всё казалось безоблачным и безмятежным. Когда от каждого нового дня она ждала только лучшего. Когда будущность представлялась ей исключительно в розовом свете. В те дни она могла позволить себе молиться Богу о том, чего ей хотелось. Если бы она знала тогда, что ей нужно молиться о сохранении того, что она имеет!

Сейчас Белла перебирает в памяти эти греющие душу воспоминания, словно фамильные драгоценности в заветной шкатулке.

Это здесь ее все зовут Анджелиной Беатой Форческо, а в реальности она Арабелла Беатриче Доннорсо, дочь известного дипломата, графа Адриано Перроне Доннорсо, который умер, когда Белле исполнилось девятнадцать.

Ее мать Мария Эуджения Доннорсо, в девичестве графиня Абрицци, происходила из обедневшего, но знатного и достойного рода. Ее младшей сестрой была Аделина Мирелла Абрицци, ставшая впоследствии герцогиней ди Новоли. Осиротев, именно под крылом этой женщины Арабелла мечтала обрести покой. Именно для нее она везла медальон с инициалами М. Е. А. Еще недавно он принадлежал ее матери. Графиня Донно́рсо рассказывала, что точно такой же, только с иными инициалами, в день шестнадцатилетия Аделины Миреллы их общий отец повесил на шею ее младшей сестре.

Теперь медальон матери всегда у нее на груди. Белла безмерно счастлива, что не потеряла его той ночью, когда тонула. Что у нее есть зримое напоминание о минувшей жизни, которая в данных обстоятельствах кажется ей подчас плодом воспаленного сознания.

Мать вышла за отца рано. Это был брак по любви. Да в отца и невозможно было не влюбиться. Умный, импозантный, широко эрудированный, он производил неизгладимое впечатление на противоположный пол. По признанию матери, она увлеклась отцом с первой встречи. Но и он не мог не отметить симпатичную брюнетку с огромными голубыми глазами, которая к тому же оказалась весьма начитанной и рассудительной.

Белла не была первенцем. До этого родители потеряли двоих детей, которые не доживали и до полугода. Поэтому она была желанным и любимым ребенком. Этому факту поспособствовало еще и то обстоятельство, что фамилии Доннорсо иных детей Господь не даровал.

До пяти лет маленькая Белла жила с семьей в Неаполе, после чего отца на пять лет отправили в Лиссабон посланником ко двору короля Португалии Жозе I из династии Браганса. Семья, как было заведено в дипломатических кругах, последовала за своим главой. Таким образом, детство Арабеллы прошло на побережьях Средиземного моря и Атлантического океана, в двух самых очаровательных городах, залитых солнцем и обласканных теплом.

В десятилетнем возрасте Арабелла вместе с родителями переехала в Мадрид, куда личным посланником ко двору своего брата Фердинанда VI графа Доннорсо отправил неаполитанский король Карл VII.

В одиннадцать лет маленькая Белла уже бегло говорила по-португальски и по-испански. Кроме того, отец заставлял ее учить английский и французский. За неимением детей мужского пола граф Доннорсо все обязанности отца по воспитанию достойного чада сосредоточил на единственной дочери.

Белла была окружена лучшими учителями. Отец обучал ее также игре в шахматы и основам дипломатического этикета. Он любил подолгу беседовать с ней на разные темы, развивая ее наблюдательность и аналитический ум.

Из всех уроков Белле больше всего по душе были занятия музыкой с маэстро Мануэлем Пла-и-Агусти[94] – испанским композитором, служившим при мадридском королевском дворе клавесинистом и гобоистом. Наставник отмечал потрясающие способности девочки: ее тонкий слух, отменную музыкальность, гибкость и чуткость пальцев, а также великолепную координированность.

В 1757 году, когда Белле исполнилось двенадцать, в Мадриде, на матине[95], устроенном Карло Броски по прозвищу Фаринелли[96], куда была приглашена вся семья Доннорсо, произошла знаменательная встреча.

Неаполитанец Фаринелли, служивший руководителем королевских театров Испании и проживавший в этой стране под королевским патронатом, был дружен с другим выходцем из Неаполя, знаменитым композитором Доменико Скарлатти[97]. Тот тоже бо́льшую часть сознательной жизни провел в Испанском королевстве. Поэтому вполне естественно, что на утреннике у Фаринелли присутствовал и он. И было бы странно, если бы хозяин праздника не упросил друга сесть за инструмент.

Маэстро исполнил всего два своих произведения для клавесина: Сонату ре минор K 141 и Сонату до мажор K 159. Однако юной Белле этого было вполне достаточно, чтобы заболеть музыкой навсегда.

Сонаты Скарлатти, или эссерчици[98], как он их называл, были удивительно изобретательны, свежи, полны испанского колорита и неаполитанского очарования. Технические сложности, заложенные в них, казались непосильными даже для самых искушенных. Чувствовалось, что эти музыкальные зарисовки предназначены лишь для того, чтобы произвести впечатление на аудиторию, сразить ее виртуозностью и изяществом замысла. Казалось, для их исполнения требуется как минимум три руки. В крайнем случае – овладение приемом их «перекрещивания».

В то же время Маэстро смог увидеть в музыке больше, чем просто математику. Его трели были нежнее и элегантнее. Он мог транскрибировать в ноты звуки, которые его окружали: пение птиц, перезвон церковных колоколов во время венчания, игру испанской гитары или даже фейерверк.

Сердце Беллы ликующим зайчиком подскакивало к самому горлу, когда маэстро Скарлатти заставлял клавесин звучать местами точно так же, как тремоло[99] мандолины. Она до глубины души была потрясена столь виртуозным исполнением и решила во что бы то ни стало попытаться приблизиться к вершинам подобного мастерства.

С того дня Беллу не нужно было усаживать за инструмент. Она сама из-за него не вставала сутки напролет. Маэстро Пла-и-Агусти нарадоваться не мог успехам своей ученицы. Он говорил родителям: «Я всегда знал о необыкновенной одаренности вашей дочери, но теперь в ее умении произошел настоящий прорыв. И, что удивительно, скорость ее исполнения нисколько не подавляет ясности и чувственности звучания».

Однако вскоре учителю пришлось расстаться с талантливой ученицей. Когда Белле исполнилось четырнадцать, вся семья переехала жить в Лондон. Графа Адриано Перроне Доннорсо отправили служить неаполитанским посланником при английском дворе.

Спустя полгода после переезда талантливую девочку незадолго до своей кончины заметил 74-летний композитор Георг Фридрих Гендель. Столь важное событие произошло в доме государственного секретаря Южного департамента английского правительства Уильяма Питта, первого графа Чатема.

Высокопоставленный чиновник отвечал за отношения с католическими и мусульманскими государствами Европы. Для того, чтобы наладить связи с вновь прибывшими посланниками, он пригласил их с семьями на домашний праздник, посвященный десятилетию дочери – леди Эстер Питт.

Помимо Арабеллы, на празднике присутствовали Амелия Дарси, единственная дочь государственного секретаря Северного департамента Роберта Дарси, четвертого графа Холдернесса, отвечавшего за внешние связи с протестантскими государствами Северной Европы, и несколько других детей новых посланников из разных стран. Малолетних отпрысков на этом мероприятии сопровождали отцы-дипломаты с супругами.

В качестве особого гостя на торжественный утренник был приглашен Георг Фридрих Гендель. Композитор к тому времени уже абсолютно ослеп, поэтому за ним повсюду следовал его личный секретарь и помощник.

На празднике каждый из присутствующих детей должен был сделать музыкальное или танцевальное подношение виновнице торжества. Таким образом, был устроен своеобразный концерт, на котором в качестве почетного гостя и присутствовал великий композитор.

Было заметно, как стоически терпит он потуги юных певцов, музыкантов, и в особенности танцоров, чьи танцевальные экзерсисы по причине слепоты ему были совершенно недоступны. Так было ровно до той поры, покуда за фортепиано не села юная графиня Арабелла Беатриче Доннорсо.

Для своего лондонского дебюта Белла выбрала композицию Le rappel des oiseaux[100] Жана-Филиппа Рамо[101]. Во время ее исполнения установилась такая тишина, что было слышно, как маэстро Гендель ботинком отсчитывает такт на паркете. Он впервые оживился за всё это время и попросил юную музыкантшу исполнить еще что-нибудь на бис.

Белла исполнила Сонату ре-минор K 141 своего кумира Доменико Скарлатти. Гендель пришел в неописуемый восторг. Он попросил юную графиню подойти ближе и дозволить ему коснуться ее пальцев.

Когда Белла затаив дыхание подошла к маэстро и протянула к нему руки, он взял ее хрупкие кисти в свои и долго перебирал тонкие девичьи пальчики. Затем, улыбнувшись, рассыпался в комплиментах.

Знаменитый композитор сказал, что исполнение этого юного ангела не просто свежо и проникновенно, но в нем заключено потрясающее сочетание эмоциональности и интеллекта. И дело здесь не только в великолепной технике, скорости и тайминге, хотя они и так выше всех похвал, но и в том, что ее порхающие по клавиатуре пальцы извлекают весьма экспрессивный, динамичный, но в то же время «говорящий» звук. За ее виртуозную игру на фортепиано Гендель назвал юную графиню «Скарлатти в юбке».

После этого старый композитор рассказал собравшейся публике о том, как однажды в Риме во дворце кардинала Оттобони он сошелся с самим Доменико в музыкальном поединке. Им пришлось состязаться в игре на органе и клавесине. В итоге композитора Скарлатти собравшаяся публика нарекла величайшим итальянским исполнителем на клавесине всех времен, а в игре на органе первенства удостоила его, Генделя.

Отец Арабеллы тогда рассмеялся и заметил, что слышал в Мадриде от самого синьора Скарлатти, как тот с почтением крестится, говоря о мастерстве Генделя.

Все гости после таких рассказов не могли не воспользоваться случаем, чтобы не усадить великого композитора за фортепиано. Он открещиваться не стал и исполнил для всех свою Сарабанду ре минор[102].

И если для Генделя игра юной музыкантши стала вдохновляющим фактором, который его, абсолютно слепого, усадил вновь за инструмент, то для самой Арабеллы Георг Фридрих Гендель был той причиной, по которой она начала с еще большим усердием заниматься музыкой, а также той причиной, по которой она не раз хотела оставить это занятие, ибо понимала, что подобных вершин ей не достичь никогда. От такого мастерства захватывает дух. После этих срывов Белла твердила матери:

– Не могу исполнять музыку как Гендель даже во сне, а во сне, поверь, я воистину прекрасна!

Однако в ее жизни были и другие вдохновляющие встречи. Первая состоялась в 1762 году. Отец тогда, пользуясь своими связями, пригласил к ним в дом английского композитора Джозефа Стивенсона[103]. Ему было тридцать девять, ей – семнадцать. Однако между ними на почве любви к музыке завязалась удивительно трогательная дружба. Композитор сразу же оценил талант юной графини. Он поражался ее умению поддерживать мелодическую линию и колорит музыкального произведения на максимальной скорости. Называл это ее умение «непостижимым» и «неоспоримым».

Когда Джозефу пришлось вернуться в свой родной городок Пул в графстве Дорсет на юго-западном побережье Ла-Манша, они продолжили общение, обмениваясь письмами. Джозеф Стивенсон расширял в переписке ее музыкальный кругозор и повышал музыкальную грамотность.

Вторая встреча произошла годом позже за кулисами Королевского театра в Ковент-Гардене. Она подарила Белле еще одного друга, точнее, подругу. Ею стала итальянская оперная певица Николина Джордани, известная под сценическим псевдонимом Ла Спиллетта[104]. Белле было восемнадцать, Николине исполнилось двадцать два. Несмотря на юный возраст, девушка уже блистала на сцене Королевской оперы.

Белла и Николина сошлись в Лондоне на почве землячества. Дело в том, что родителями талантливой оперной исполнительницы были выходцы из Неаполя. Отец – импресарио, певец и либреттист Джузеппе Джордани, мать – певица Антония Биззи. Прежде чем поселиться в Лондоне, Николина с труппой своей семьи: братьями Франческо (певцом и танцором) и Томмазо (композитором и инструменталистом), а также сестрой Марианной (тоже певицей) – выступала в оперных постановках в Германии, Голландии и Франции. Сценический псевдоним она заслужила после блистательного исполнения главной роли в опере-буффа[105] «Ревнивые любовники», сочиненной ее братом Томмазо.

Белла ценила Николину не только за ее певческие данные (предельную точность слуха и высочайший артистизм), не только за говорящие глаза и выразительную жестикуляцию, но и за легкость характера, веселость натуры и огромную жизнерадостность. Их объединяло многое: родной Неаполь, кочевая жизнь, любовь к музыке и искусству.

Белле нравилось проводить время с этой девушкой. Однако, к несчастью, дружба с ней подарила юной графине Доннорсо ту самую встречу, которую она хотела бы вычеркнуть из своей памяти навсегда. Это произошло за кулисами театра в Ковент-Гардене.

Как-то раз, зайдя после представления в актерскую гримерную подруги, Белла, не застав там Николину, наткнулась на щегольски одетого красавца лет сорока. Как потом выяснилось, это был любовник певицы, о котором та никогда раньше не упоминала. Незнакомцем оказался 38-летний лорд Говард Тревор Баррингтон, четвертый граф Вудвилл.

В ту первую скоротечную встречу этот человек умудрился не только раздеть взглядом Арабеллу, но и мысленно уложить ее с собою в постель. Далекая от подобных соображений, Белла почувствовала это всем своим женским нутром, всей своей сутью, которая была заложена в ней самой природой.

Лорд Баррингтон не понравился Арабелле с первого взгляда. После знакомства с ним она старалась всячески избегать его и, как могла, отговаривала подругу от общения с этим скользким типом. Граф Вудвилл, напротив, стал упорно искать встреч с юной графиней Доннорсо.

Белла в ту пору уже была представлена в свете, поэтому Баррингтон стал выискивать ее на балах и званых вечерах. Несколько раз ей пришлось танцевать с ним, поддерживать светскую беседу. Неоднократно во время ее выступления лорд напрашивался на роль ее пейдж-тернера[106], причем всегда это были те ситуации, когда девушка просто не могла ответить ему отказом.

Впрочем, Арабелла всякий раз пыталась дать понять этому человеку свое нерасположение. Тем удивительнее ей было застать однажды Вудвилла в кабинете своего отца.

Граф Доннорсо, по всей видимости, хорошо осведомленный о не слишком благовидной репутации визитера, с холодностью в голосе объявил дочери, что гость только что просил ее руки.

Растерявшись от неожиданного известия, Арабелла, соблюдя приличия, попросила дать ей время на раздумье. Однако, как только за гостем захлопнулась дверь, она ответила категорическим отказом, умоляя при этом отца, чтобы тот постарался оградить ее от притязаний этого человека.

Отказ лордом Баррингтоном принят был, но вот преследований своих он не прекратил. К той поре Белла была уже наслышана про многочисленные любовные романы этого сластолюбца и про самый громкий скандал, потрясший лондонский высший свет.

Находясь в гостях у своего приятеля по университету, граф Вудвилл обесчестил его несовершеннолетнюю сестру. Жениться на девушке искуситель отказался, сославшись на то, что юная красотка сама пришла к нему в спальню. Поговаривали, что у несчастной родился ребенок. Чтобы сгладить позорные последствия происшествия, ее родственники отдали малютку на воспитание в семью обедневшего баронета.

После всех этих сведений общаться с лордом Баррингтоном Арабелле было и вовсе невыносимо. Она всеми правдами и неправдами пыталась уклоняться от бесед с ним, и, пока был жив отец, ей это почти всегда удавалось. Но, к несчастью, когда Арабелле исполнилось девятнадцать, граф Доннорсо скоропостижно скончался от разрыва аневризмы. Ему было всего сорок девять лет. Его жена в свои тридцать восемь осталась вдовой в чужом городе, где муж был ее единственной опорой и поддержкой.

К тому времени родители Марии Эуджении уже умерли. Всё нехитрое имущество, оставшееся после их смерти, досталось в наследство младшему брату. Обстоятельства сложились таким образом, что графиня Доннорсо не поддерживала с ним никаких связей. Белла знала, что мать обращалась за поддержкой к родственникам отца, но получила от них по непонятным причинам отказ в помощи. На письмо сестре, Аделине Мирелле, ответа не пришло вовсе.

Поэтому знакомые семьи совершенно не удивились тому, что через полгода после смерти горячо любимого супруга, не выждав положенного траура, графиня Мария Эуджения Доннорсо вторично вышла замуж за Артура Дэви Огдена, четвертого виконта Чевинда. Она сделала это по одной-единственной причине. Ей нужно было обеспечить будущее своей дочери. Увы, во время свадебных торжеств, проходивших зимой, графиня простудилась и вскоре умерла в горячке от воспаления легких. Так в девятнадцать лет Арабелла Беатриче осталась круглой сиротой на попечении отчима, которого практически не знала.

Лорд Огден оказался человеком хоть и богатым, но до крайности скупым и чванливым. От первого брака у него уже было двое детей. Именно поэтому такое ярмо на шее, как падчерица, его устраивало лишь в том случае, если к нему прилагалась ее мать, не растерявшая еще красоты, ума и рассудительности. Женщина, которая могла бы стать заботливой мачехой его собственным детям и хорошей женой и хозяйкой для него самого.

Так что отчим спустя неделю после неожиданной смерти второй супруги скрепя сердце выделил из своего имущества незначительное приданое для новоиспеченной падчерицы и с удвоенным старанием начал подыскивать ей жениха.

К счастью, в судьбу бедной сироты вмешался Доменико Караччиоли, маркиз де Вилламарина, бывший некогда другом графа Доннорсо и сменивший его в роли неаполитанского посланника в Лондоне. Благодаря остроумию и живому характеру, маркиз пользовался в свете большим успехом, а потому был вхож в высшие эшелоны власти как у себя на родине, так и в Лондоне.

Этот человек взял на себя обязательство выхлопотать для дочери покойного приятеля причитающееся ей наследство со стороны родственников отца. Кроме того, синьор Доменико обратился с письмом к Бернардо Тануччи, в руках которого в это время была сосредоточена практически вся власть в Неаполитанском королевстве. Маркиз де Вилламарина просил своего непосредственного начальника назначить за былые заслуги отца пенсию его осиротевшей дочери. Положительное решение этого вопроса разрешило бы для Арабеллы многие проблемы.

Пользуясь своей репутацией, синьор Доменико пытался подыскать для Беллы более достойную партию, нежели это мог сделать ее отчим. У того первоочередной задачей значилось сбыть падчерицу с рук при первой возможности. Маркиз же старался устроить судьбу Арабеллы наилучшим образом. Лорд Огден на эти его попытки смотрел с большим скепсисом, но всё же нисколько не возражал, чтобы осиротевшая девушка изредка сопровождала маркиза де Вилламарина на светских мероприятиях.

Юная графиня Доннорсо во всех салонах и бальных залах пользовалась неизменным успехом. Везде, где бы она ни появлялась, ее непременно упрашивали сесть за клавесин или фортепиано. Все дивились не только красоте, уму, образованности, изяществу, безупречным манерам, но и неординарному музыкальному таланту Беллы. Одно останавливало потенциальных соискателей ее руки – чересчур скромное приданое, назначенное отчимом, и туманные перспективы с получением наследства от родного отца.

Поэтому, когда в начале 1765 года к двадцатилетней Арабелле вновь посватался теперь уже сорокалетний Говард Тревор Баррингтон, отчим сразу же выразил ему свое согласие и постарался принудить к тому и падчерицу.

Белла, сколько могла, тянула с ответом. Сама же обратилась за помощью всё к тому же маркизу де Вилламарина. Тот, недолго думая, решил организовать тайное возвращение дочери покойного друга в Неаполь под крыло ее родной тетки, младшей сестры матери, герцогини Аделины Миреллы ди Новоли.

Когда же Белла высказала ему сомнения на счет тетушки, он попытался заверить ее, что не могла такая достойная во всех отношениях синьора ответить отказом на письмо ее матери. Должно быть, она не получила его вовсе либо произошло какое-то недопонимание или недоразумение.

И всё же Арабелла медлила с принятием окончательного решения. Пускаться в столь дальнее путешествие одной, пусть и в сопровождении камеристки, было более чем рискованно. В те дни Белла особенно хорошо поняла свою мать, которая хоть и безропотно отправлялась повсюду за супругом, но делала это всегда с большой неохотой. Она говорила: «Покидая насиженные места, знаешь, с чем расстаешься, но не знаешь, что ты найдешь там, куда следуешь».

Промедление Арабеллы имело неприятные последствия. Говард Тревор Баррингтон вступил в сговор с отчимом Арабеллы, отказавшись полностью от ее приданого. Лорд Огден решил не упускать такой возможности безболезненно для своего кармана сбыть с рук ненужную ему падчерицу и как опекун Беллы подписал за нее брачный договор.

Таким образом, выбор у девушки был невелик: либо стать женой сластолюбца и развратника Баррингтона, либо срочно пуститься в опасное морское путешествие. Разумеется, она выбрала второе. Однако, пока раздумывала, корабль со знакомым маркизу де Вилламарина капитаном уже отбыл в плавание. Синьор Доменико стал отговаривать Беллу от этого предприятия, но она настояла на своем. Поэтому ему пришлось на ходу менять план побега и искать новые возможности. Помощники маркиза договорились с боцманом трехмачтового флейта[107] с пугающим названием The Black Raven[108].

Чтобы никто ничего не заподозрил, камеристка Гвинет вышла из дома заблаговременно и ожидала их с маркизом де Вилламарина в условленном месте. Синьор Доменико заехал за Арабеллой с пустым саквояжем, куда Белла сложила только самое нужное. Обо всем остальном маркиз позаботился заранее и уже отправил с помощником на корабль. Под предлогом необходимости лично встретиться с неким стряпчим, занимающимся делом о ее наследстве, Арабелла в сопровождении синьора Доменико вышла из дома.

Маркиз довез их с Гвинет в своей карете до Куинхайт-харбора[109], где они пересели на небольшое суденышко, которое должно было спустить их вниз по Темзе до места стоянки корабля. Куинхайт находился выше по течению от Лондонского моста, поэтому большие морские парусные суда не могли безопасно добираться до этой стоянки.

Сопровождал их до «Черного Ворона» бородатый мужчина, страшноватый с виду, но с очень добрыми глазами. Как потом узнала Белла, это был боцман флейта Вилли Дэвис, человек хоть и суровый внешне, но очень честный, открытый и порядочный. На его примере девушка смогла убедиться в справедливости поговорки: черт не настолько черен, как его рисуют, да и ангел не такой уж белый, каким он себя изображает[110].

На корабле их разместили в каюте, и поначалу всё шло более чем хорошо. Возможно, потому, что они с Гвинет носа не высовывали оттуда. Еду и воду в каюту им приносил сам Вилли Дэвис. Он был грубоват в обхождении, но чрезвычайно добр по отношению к обеим пассажиркам.

К несчастью, когда началась болтанка, на Гвинет напала морская болезнь. И тут девушки как будто поменялись местами. Арабелла ухаживала за своей камеристкой, как только умела, чем еще больше расположила к себе мягкосердечного боцмана.

Однажды утром, после очередной бессонной ночи, Белла вышла на палубу. После зловонных миазмов[111] в их каюте ей до смерти захотелось глотнуть свежего воздуха.

Каждый член команды был при деле. Один держал руки на штурвале, другой тянул шкот, третий сматывал тросы, четвертый направлял паруса. Самый юркий залез на марс[112] и, вглядываясь в подзорную трубу, пытался оттуда различить место, где можно было бы бросить якорь. То здесь, то там слышались команды:

– Better starboard! Steer the course! Steady! Steady so! Steady as she goes! Get anchor ready![113]

Арабелла встала у борта, подставив лицо утреннему солнцу, и с закрытыми глазами ловила порывы ветра, как вдруг рядом с ней прозвучал мужской голос:

– Так вот кого старый лис Дэвис скрывает на моем корабле.

Девушка распахнула глаза и еще не успела толком рассмотреть лицо человека, стоящего возле нее против солнца, как тот воскликнул:

– May God strike me alive and well![114] What incredible eyes she has![115]

Белла прикрылась ладонью от солнца и разглядела молодого мужчину, безбородого, с обветренной кожей, легкой щетиной на щеках и длинными темными волосами, подвязанными сзади в хвост. Лицо этого человека можно было бы назвать симпатичным, если бы его не портил хищный нос с горбинкой и острые скулы. Но самым неприятным в незнакомце был взгляд серых с белесыми вкраплениями глаз, которые резко выделялись на его загорелом лице. Цепкий, колючий, холодный взгляд. В нем была заключена какая-то глубинная природная жесткость и безжалостность.

Арабелла набралась смелости и первая спросила:

– Простите, сэр, с кем имею честь беседовать?

Мужчина усмехнулся и ответил с издевкой:

– Это вы правильно заметили, имеете честь, – он выделил последние два слова. – А беседуете вы с капитаном корабля, на котором, как я понимаю, вы, мисс, пытаетесь от кого-то сбежать. Дэниел Харрис, с вашего позволения.

Он едва кивнул в знак приветствия, а затем добавил:

– А как, позвольте спросить, ваше имя, милейшая беглянка?

– Леди Арабелла Беатриче Доннорсо.

Белла умышленно не стала называть свой титул. Она сразу же почувствовала опасность, исходившую от этого человека, поэтому поспешила ретироваться:

– С вашего позволения, я оставлю вас и вернусь в каюту. Моя подруга больна. Я лишь ненадолго оставила ее, чтобы подышать свежим воздухом.

Капитан ничего не ответил, но, когда она удалялась, холодок, блуждавший по ее спине в области лопаток, подсказал ей, что он смотрит своим колючим взглядом ей вослед.

С того дня Белле больше не хотелось выходить из каюты и показываться на глаза капитану. Однако отделаться от него так просто не получилось. Капитан Харрис стал сам заглядывать к ним с Гвинет под тем предлогом, что желает справиться о самочувствии болеющей пассажирки. В эти визиты он не был слишком многословен, но всякий раз Арабелла ощущала, каким жадным взглядом он оглаживает всё ее тело.

Гвинет действительно не легчало. Более того, к морской болезни отчего-то присоединилась лихорадка. Девушка начала бредить. Капитан принял решение зайти в ближайший порт, чтобы найти там врача.

Так они и сделали. Рано утром, когда корабль причалил к какой-то пристани, к ним в каюту заглянул странного вида человек, назвавшийся лекарем. Он осмотрел больную и сказал, что ее надо срочно ссадить на берег. В противном случае она может заразить всю команду.

Арабелла решила последовать за своей компаньонкой. Пока она собирала вещи, в каюту зашел матрос и на руках вынес Гвинет в повозку, поджидавшую на причале. Белла стала еще поспешнее собирать вещи, однако когда она вышла на палубу, то увидела, что корабль уже отчалил от берега. Более того, повозки на берегу тоже нигде не было видно.

Девушка бросилась к капитану с криками, чтобы тот немедленно вернул корабль в порт и высадил ее на берег. Но мужчина лишь желчно улыбнулся в ответ. Потом вдруг сразу посерьезнел и произнес ледяным тоном:

– Маленькой мисс давно пора вернуться в свою каюту. Я загляну туда позже. Тогда-то мы и обсудим, что будем делать дальше.

Арабелла сразу поняла, что предстоящий разговор ничего хорошего ей не сулит. Она вернулась в каюту и постаралась запереться изнутри. Но ее усилия оказались совершенно напрасными. Когда капитан Харрис понял, что каюта заперта, он одним толчком вышиб дверь.

Попытка Беллы хоть как-то защититься лишь раззадорила мужчину. В нем проснулся охотничий азарт. Не переходя к разговору, он сразу же налетел на нее и попытался обнять. Арабелла всячески сопротивлялась, и всё же он ее поцеловал.

Это был первый поцелуй в жизни Беллы, и она должна была бы испытать хотя бы отголосок интереса. Как мужчина Дэниел Харрис был вовсе не так уж плох. Но насильственное касание чужих влажных губ вызвало у нее лишь отвращение. Арабелла стала отчаянно вырываться и, как только ей удалось высвободить руку, оттолкнула лицо мужчины от своего, нечаянно оцарапав при этом ему щеку.

Капитан отпустил ее, отер выступившую из царапины кровь и со злой ухмылкой, искривившей его рот, произнес:

– Ничего, дикая кошечка, Дэниел Харрис и не таких укрощал. Чем яростней, тем интересней.

Выходя, он крикнул кому-то из матросов:

– Перенесите все вещи мисс в мою каюту.

Когда он удалился, к Арабелле ввалилось двое молодцов, которые спешно стали выносить уже собранные вещи. Они ушли, и Белла осталась сидеть одна в пустой каюте. Она обдумывала все возможные последствия этого инцидента. Вдруг дверь приоткрылась. Заглянувший к ней Вилли Дэвис тихо позвал:

– Следуйте за мной, мисс. Этот ублюдок Харрис не даст вам покоя.

Боцман вывел Беллу на палубу, велел ей снять косынку «канзу»[116], прикрывавшую ее декольте, и, прорвав краешек, зацепил за выступающую железку у борта корабля. Затем потайными путями провел ее в дальний трюм, где спрятал за бочками с углем и мешками, наполненными непонятным содержимым.

Арабелла не знала точно, сколько она просидела в том трюме. Пару раз, соблюдая максимальную осторожность, ее навещал Вилли Дэвис. Он приносил ей кружку воды и кусок хлеба с вяленым мясом. Боцман сообщил, что на палубе решили, будто бы маленькая мисс с горя бросилась в море и утопилась. Дэвис надеялся, что Белле удастся просидеть в этом трюме до самого Неаполя, до которого, по его словам, осталось меньше пары дней хода.

Однако, когда боцман покидал ее в последний раз, Белла услышала, как кто-то из членов экипажа спросил его: «Что это ты, старый лис, без конца в трюм ныряешь?» Дэвис неуклюже отшутился. Переждав опасность, Арабелла перекусила и задремала, а проснулась от громкого хохота. Когда она открыла привыкшие к темноте глаза, свет масляного фонаря больно ослепил их. И, хоть она и не разглядела стоявшего рядом человека, его голос и слова не оставили никаких сомнений в том, кто именно перед ней находится.

– Вот и наша чумазая кошечка! Нашлась пропажа. А мы-то уж думали, что ее сжевали акулы.

Харрис говорил это со смехом, однако это был какой-то недобрый смех. Он предвещал кару, которая должна была обрушиться на ее голову. Наказание не заставило себя долго ждать.

– Отведите мисс в мою каюту, принесите воды и заприте ее хорошенько, – распорядился капитан стальным голосом.

Двое матросов подбежали к ней и, схватив в охапку, потащили наверх, на палубу. Белла уже даже не пробовала вырываться. Что толку, если ей всё равно никуда не деться.

– Отмойся хорошенько, а ночью мы с тобой развлечемся, – прозвучало ей вослед, заглушаемое скабрезным хохотом развязных членов команды.

Беллу действительно притащили в каюту капитана, где в углу были сложены все ее вещи. Ей принесли лохань теплой воды и какое-то полотнище, замещавшее полотенце. Арабелла боялась раздеться, боялась мыться, боялась, что в любую минуту дверь может распахнуться и в каюту войдет этот гадкий мужлан.

Пересилив страх, она все-таки кое-как обмылась и причесалась. Переодеваться не стала, хоть платье и было уже изрядно испачкано угольной пылью. Посмотрела на вещи в углу, подошла и раскрыла саквояж. Заметила, что шкатулки с драгоценностями нет на месте. Оглядевшись, увидела ту на полочке возле кровати. Похоже, Харрис решил ее присвоить.

Белла открыла шкатулку и достала из нее медальон матери. Надела его себе на шею. Если ей суждено испытать самое страшное, пусть эта вещица будет у нее на груди. Так она будет знать, что частичка матери находится с нею рядом. Если не защитит ее, то поможет пережить позор и унижение.

В эту минуту ключ в замочной скважине повернулся. Белла резко отпрянула, приготовившись обороняться. Однако услышала знакомый голос Вилли Дэвиса.

– Мисс, скорее сюда, я спустил шлюпку. По всей видимости, будет шторм. Пока капитан раздает задания матросам, я спущу вас в нее. Мы сейчас меньше чем в полутора милях от берега. Думаю, до большой волны вы справитесь.

Раздумывать особо было некогда. Это тот самый случай, про который говорят: «Впереди пропасть, а сзади – волчья пасть»[117]. Белла поспешила вслед за боцманом. Она ничего с собой не взяла. У нее остался лишь медальон. Это единственное, что для нее было важно и значимо. Под покровом темноты они пробрались к борту, на котором уже была закреплена веревочная лестница. Боцман ловко спустился по ней, после чего позвал ее негромким голосом:

– Лезьте сюда, мисс, я вас здесь подстрахую. Ну же, скорее, поторапливайтесь.

Белла, путаясь в платье, с трудом перевалилась через борт и спустилась по веревочной лестнице, упав прямо в руки Вилли Дэвиса. Одна бы она точно не справилась, потому что лодка то и дело подпрыгивала на набегавших волнах. Поднявшийся ветер нагонял их как раз с этого борта.

– Погода совсем портится. Хоть бы шторм не разыгрался, пока вы не доберетесь до берега, – в голосе боцмана слышалась неподдельная тревога. – Ну да, даст Бог, маленькая мисс справится и ей достанет силенок. Вон, глядите, видите огонек? Гребите прямехонько на него. Свет маяка будет вам в помощь.

Он усадил Беллу на банку[118] лицом к корме, проверил, чтобы ноги упирались в специальную доску, расположенную на днище шлюпки, и подал ей в руки весла.

– Я вас сейчас подтолкну, а вы отводите руки с веслами назад и всем телом наклоняйтесь вперед. Впрочем, вы и сами разберетесь, невелика наука.

Он подтянулся на веревочной лестнице, встал на нее одной ногой, а другой с силой оттолкнул лодку.

Арабелла сразу же начала грести. К своему удивлению, она действительно довольно быстро освоила эту нехитрую премудрость. И лишь когда отплыла от корабля на некоторое расстояние, ее сознание прошила запоздалая мысль: а что же будет с самим боцманом? Его наверняка заподозрят в пропаже лодки и бегстве пассажирки. Как бы капитан Харрис не отыгрался на нем за ее побег!

Но сожалениям уже не было ни места, ни времени. Белла просто не могла поступить иначе. У нее было два пути: стать постельной утехой капитана Харриса или наложить на себя руки. Она выбрала третий – попытаться спастись.

Поэтому она гребла, стараясь изо всех сил, время от времени оборачиваясь на свет маяка, чтобы свериться с курсом, и со всё возрастающей надеждой смотрела на удаляющийся корабль, на котором началось какое-то движение. Вероятно, обнаружилась ее пропажа. Но поисками там заниматься было уже некогда. Нужно было срочно спускать паруса, потому что ветер усилился до штормового.

Белла решила немного передохнуть. Стертые до мозолей ладони нещадно саднило. Встряхнув кисти рук, девушка подняла голову и осмотрелась. Ветер поднял высокую волну. Его порывы кудрявили барашками набегавшие валы. Шлюпку сильно раскачивало. Белла боялась, как бы волной не выбило весла из уключин. Она посмотрела на небо. Сквозь зловещие тучи еле-еле проглядывал одинокий глаз бело-серебристой луны.

Вдруг небо расчертил яркий всполох молнии, за которым последовал оглушительный громовой раскат. Белла поняла, что с минуты на минуту польет дождь. Она принялась грести еще сильнее, но ливень ее опередил.

Он обрушился как-то сразу и очень мощно. Это была непроглядная водная стена, сквозь которую практически не пробивался свет маяка. Белла гребла уже наугад. При этом она вела сражение с двумя безжалостными врагами: высокой волной, раскачивающей лодку, и водной пеленой, заливавшей лицо и не дававшей свободно дышать. Девушка уже вдыхала всем ртом, отплевываясь, как портовый грузчик.

Однако был еще и третий враг – вода, стремительно прибывающая в шлюпке. Захлестывающие волны и сильный ливень делали свое черное дело: лодка стала сильно проседать.

В какой-то момент Белле показалось, что она гребет не в том направлении. Она попыталась выправить курс, но случайно развернула шлюпку поперек волны. Это было ее фатальной ошибкой: первый же мощный вал перевернул лодку вместе с пассажиркой.

Белла оказалась в воде. Она сначала с головой ушла под воду, но потом, усиленно барахтаясь, кое-как смогла вынырнуть и ухватиться за весло перевернутой посудины. Оно каким-то чудом застряло в уключине. Белла так и держалась за него, покуда руки совсем не занемели.

Намокшее платье тянуло ее вниз, ко дну. Волны то и дело накрывали с головой. Дождь никак не прекращался и не давал спокойно дышать. Лишь одно обстоятельство обнадеживало: когда молнии озаряли небо, она уже видела берег. Он был там, впереди! Но сможет ли она добраться до него?

Белла уже совсем выбилась из сил. Практически не чувствовала своего тела, не чувствовала рук, не чувствовала пальцев. Единственное, что она ощущала, – жгучую боль в мозолях на ладонях, разъедаемых морской солью.

Вдруг набежавшая огромная волна накрыла ее с головой, а когда она попыталась вынырнуть, что-то больно ударило ее по затылку. Последней мыслью, прежде чем она потеряла сознание, было: «Должно быть, это весло моей лодки».

Очнулась Арабелла уже на берегу от крика докучливой чайки. Сколько девушка там пролежала, она не знала. Время от времени впадала в забытье, пока вдруг не услышала у самого уха знакомые слова на родном языке – итальянском:

– Respira a malapena, ma è viva![119]

Сквозь едва раскрытые ресницы Белла смогла разглядеть доброе лицо бородатого мужчины, склонившегося над ней.

Что было потом, Белла помнила очень смутно. Ей рассказывали, что ее долго лечили. Что она провела в постели больше месяца. Помнила, что, когда сознание впервые посетило ее со всей ясностью, на все расспросы людей, окруживших ее заботой, она не могла ответить ровным счетом ничего. Так было не потому, что Белла пыталась сохранить инкогнито, а потому, что действительно не могла сообразить, как ее зовут и как она сюда попала. Такое беспамятство, видимо, было какой-то защитной реакцией организма, пытавшегося справиться с болезнью.

И поскольку имени Беллы никто не знал, ее стали называть Анджелиной Беатой в честь святых мучениц, в день памяти которых она была спасена.

В одном Белле по-настоящему повезло: она попала в дом чудесных людей, добрых, отзывчивых, сумевших подарить ей настоящее тепло. Особенно сердечные отношения у Беллы сложились с приемной матерью, синьорой Бенедеттой Джустиной. Но и эти отношения с ее стороны не были полностью открытыми и доверительными. И этот факт очень тяготил Беллу. Она не привыкла что-либо скрывать.

В свое время Арабелла была очень близка с родной матерью. Уже по одному тому, насколько та поднимала бровь, девушка понимала, о чем сейчас пойдет речь. И у нее самой от матери не было абсолютно никаких секретов.

Наверное, поэтому Беллу так угнетало нынешнее положение. Ей было в тягость то обстоятельство, что она должна что-то утаивать, что-то скрывать, о чем-то умалчивать, что-то хранить в секрете.

Но девушка сознательно пошла на этот шаг. Сознательно решила остаться жить в этом городке, где ее никто не знает и никогда не узнает. Сознательно решила затаиться, не искать тетушку, не обострять ситуацию, по крайней мере, до того, как ей не исполнится двадцать один год. С этого возраста Белла сможет обрести хотя бы какие-то права: распоряжаться собой, распоряжаться имуществом без попечителей, по своему собственному усмотрению вступать в брак либо не вступать в навязываемый брак.

Сейчас ей уже двадцать один, но Белла была готова пробыть в незамужнем статусе и до двадцати трех лет, когда уже официально перейдет в разряд old maid[120]. Вот только ежедневные увещевания синьоры Форческо убедили ее в итоге принять предложение виконта Моразини.

Белла до сих пор сильно сомневалась в правильности этого решения. Да, замужество даст ей желанную защиту и обеспечение. Но правильно ли втягивать в свои проблемы такого честного и порядочного человека, каким является синьор Витторе? Должна ли она открыться ему перед свадьбой? Или пока нужно всё оставить так, как есть, а уже после венчания и консумации[121] брака сделать вид, что к ней внезапно вернулась память? Но признают ли тогда их брак законным? Не обвинят ли ее в шарлатанстве? Не признают ли двоемужницей? Ведь отчим подписал за нее брачный договор. Или тот договор без венчания по достижении ею двадцати одного года утратил всякую силу?

Арабелла села на кровати и с усилием потерла виски. Вопросы. Вопросы. Вопросы… Они каждый день жалят ее сознание, как зловредные, неотвязные оводы[122]. Не дают спокойно спать, не дают жить полной жизнью.

Вот сегодня, например, епископ Дориа должен провести для них с синьором Витторе пре-кану. Как она будет смотреть в глаза священнику, когда у нее в душе целый клубок сомнений? Как она будет исповедоваться, утаивая свой самый главный секрет?

Еще один вопрос не давал Белле покоя. Что стало с ее камеристкой Гвинет? Где она сейчас? Арабелла даже не знала, в каком порту ее высадили. Из-за своего молчания не могла организовать поиски. Наверное, на самом деле нужно поскорее выйти замуж за виконта, а потом, сделав вид, что память вернулась, рассказать ему обо всем. Он человек чести. Уверена, он поможет найти Гвинет. Только бы она была жива!

Арабелла встала с кровати и на цыпочках подошла к окну. Раздвинула тяжелые портьеры и впустила в комнату утренние лучи солнца. Как бы ей хотелось, чтобы так же легко, по мановению руки, рассеялась тьма, что скопилась в ее собственной душе!

Но Белла помнила завет отца, когда поделилась с ним однажды мечтой о том, что хочет стать известной музыкантшей. Он тогда сначала рассмеялся, а потом посерьезнел и ответил: «Никто не может решать за нас нашу судьбу. Как бы ни складывались обстоятельства, выбор всегда остается за нами».

Да, выбор за ней. Но как не ошибиться в нем? Как не предать ни себя, ни людей, тебя окружающих? Как не подвести их? Не сделать им больно?

Арабелла непроизвольно стала выстукивать пальцами, словно по клавишам клавесина, по подоконнику. В ее голове уже звучал «Граунд[123] до минор»[124] Генри Перселла[125]. Смесь странности и ясности, нежности и волнения, хандры и тревоги. Плавное легато в нем лишь подчеркивает тягучесть английской сумрачности и меланхолии.

Очарование граунда – в басе, повторяющемся как мольба или заклинание. Он, как шарманка, упорно вращается по кругу. Это какой-то бесконечный минорный разговор инструмента с самим собой.

Эта музыка всегда ассоциировалась у Беллы с душевными метаниями встревоженного человека. Он ходит по комнате из угла в угол в попытках успокоиться, но смутные мысли не дают ему умиротворения. Они будоражат его сердце, волнуют душу. От них ему тревожно и маетно.

Арабелла стукнула ладонями по подоконнику, как будто закрыла крышку воображаемого клавесина. Как же ей не хватает сейчас реального диалога с инструментом! Как ее руки тоскуют по клавишам! Как хочется ей порой отвлечься, утонуть в мире звуков и грез! Думать только о том, что хотел сказать своим произведением тот или иной композитор. Постигать его замысел, овладевать техникой, заложенной в его творении, расслабиться, раствориться, оказаться в привычном пространстве аккордов и нот.

Но Белла боялась сейчас позволить себе это, потому что страшилась, что кто-нибудь узнает ее. Ведь слава о талантливой исполнительнице разлетелась повсюду. Поэтому ей приходилось молчать о том, что она умеет играть на инструменте.

Ее мать, когда скончался отец, часто повторяла одну старинную мудрость: от всего плохого есть два лекарства: одно – время, другое, на вес золота, – молчание. Время сейчас для Арабеллы было другом, а вот молчание…

У Генри Перселла есть еще одно произведение с очень выразительным названием «Мое сердце требует»[126].

Сердце Арабеллы сейчас тоже требовало. Оно настаивало, чтобы она разобралась с той смутой, что творилась в ее душе. И в этом вопросе могло быть только одно решение. Она должна перед пре-каной поговорить с Витторе Жиральдо. Поделиться с ним если не всеми сомнениями, то хотя бы частью из них. Тогда хоть в какой-то мере она сможет облегчить душу. Сбросить хотя бы один камень из мешка забот и проблем, что висит у нее за плечами.

Белла подошла к сонетке и дернула за колокольчик, вызывая камеристку. Сейчас она оденется, быстро позавтракает и попросит синьора Форческо заложить для нее экипаж. Она должна срочно переговорить с виконтом Моразини. Она выскажет ему свои сомнения, и пусть он сам принимает решение, как им быть дальше.

Глава 6

Усилием воли вернув самообладание, Альфредо с видимой беспечностью в голосе, не обменявшись приветственными любезностями с избранницей брата, напротив, демонстративно проигнорировав ее, обратился исключительно к своему родственнику:

– В самом деле, Витторе, тебе бы следовало прислушаться к невесте. Помнишь поговорку: любить и не быть любимым – только время терять.

Арабелла, с первой минуты узнавшая в графе Моразини того самого мужчину, который стал непрошеным свидетелем ее вылазки на Скольо-дель-Пиперно[127], от такого едкого комментария и видимого игнорирования ее самой растерялась и в полном недоумении взглянула на виконта.

Тот, несколько смутившись от неожиданного выпада старшего брата, попытался сгладить произведенный эффект.

– Однако и ты, мой умный старший брат, должен прекрасно помнить крылатое изречение, пришедшее к нам с берегов туманного Альбиона. Marry first, and love come afterwards[128].

Я уже сказал синьорине Анджелине, что моя любовь восполнит недостаток ее чувств, если таковой имеется. Впрочем, ты до сих пор не поприветствовал нашу гостью.

Арабелла ощутила, как граф бегло и неприветливо царапнул ее взглядом, и от этого на нее волной нахлынуло неприятное предчувствие. По спине холодными змейками поползли противные мурашки.

Но старший Моразини также чувствовал себя не вполне комфортно. Отчего-то он, вопреки врожденной учтивости, не хотел напрямую обращаться к этой девушке. Как будто, поприветствовав ее, он признает за ней статус избранницы брата, чего ему всячески хотелось бы избежать. Вновь проигнорировав слова Витторе, он высказался об ином:

– Как символично, однако, что ваша беседа о будущей свадьбе проходит в окружении отцветающей камелии.

Молодые люди, вновь озадаченно переглянувшись, с любопытством во взгляде уставились на него.

– Что ты удивляешься, Витторе? Ты разве не знал, что восковые цветы этого растения хоть и прекрасны на вид, имеют один существенный недостаток? Они лишены нежности и аромата.

По легенде, богиня Венера превратила в эти бездушные цветы прекрасных, но холодных дев, которых встретил и полюбил с первого взгляда ее сын Амур. Однако девы, чьи изящные, совершенные тела были созданы изо льда, оказались неуязвимы для его стрел.

С тех пор цветок камелии – знак холодности и бессердечия. Он являет собой символ красивой, но бесчувственной и расчетливой женщины. Она соблазняет, завлекает, но ничего не дает взамен. Лишь только разбивает сердце тому дуралею, кто осмелится полюбить ее.

Арабелла мельком взглянула на жениха, который попытался что-то сказать в ответ, но граф Моразини продолжил:

– Вы очень красивая пара, жаль только, что невеста холодна и бездушна, как камелия, и что она совершенно не любит своего доверчивого жениха.

Прозвучавшие слова были отчасти справедливы. Может быть, поэтому они уязвили самолюбие Беллы гораздо болезненнее, чем она того ожидала. Чтобы вернуть самообладание, девушка закусила губу и больно вонзилась ногтями в ладонь. Однако не произнесла ни слова. Моразини же продолжил изливать язвительные комментарии.

– Неспроста же среди англичан бытует поговорка: where there’s marriage without love, there will be love without marriage. Где есть брак без любви, будет любовь вне брака». Верность и постоянство жены в отсутствие любви – несбыточные грезы облапошенного рогоносца-мужа. Как бы не пришлось тебе, любезный брат, за женой, как за огнем, следить и ночью, и днем.

После этих слов девушка вся вспыхнула:

– Да как вы смеете!

Сама не осознав, как это произошло, она влепила графу хлесткую пощечину, но тут же отдернула руку и, покраснев еще больше, хотя больше, казалось, краснеть было некуда, с заметной дрожью в голосе произнесла:

– Милорд, прошу простить меня. Этого делать не следовало.

Темная бровь графа удивленно изогнулась.

– Не следовало, это точно, – сказанные слова были приправлены изрядной дозой насмешливого высокомерия, – но, я так понимаю, вы сделали это от полноты своего бессилия.

Витторе побледнел и хотел было вновь вступиться за избранницу, но она его опередила. Распрямив плечи и гордо подняв подбородок, тщательно скрывая страх, охвативший ее в тот момент, когда осознала, какие последствия могут быть у ее поступка, девушка произнесла:

– Простите, ваше сиятельство, можно мне задать вам один вопрос?

Граф надменно вскинул бровь.

– Какой именно, позвольте спросить?

Девушка вся подобралась, сжала кулачки и выпалила:

– Вы с братом вообще когда-нибудь жили под одной крышей?

Альфредо удивился странности вопроса. Вторая его бровь поползла вслед за своей соседкой.

– Да, и вполне комфортно. Но что вас подвигло спросить об этом?

Синьорина вздернула носик и ответила:

– Ничего важного, кроме того обстоятельства, что вы с братом, как слон и кюлоты, никак не сочетаетесь.

Моразини усмехнулся. В душе ему очень понравился словесный наскок этой странной девушки. Было заметно, что ей сейчас совсем непросто, но она держала удар и в прямом, и в переносном смысле. Оказалось, что это хрупкое на вид создание имеет твердый внутренний стержень.

– Туше![129] Поздравляю, брат. Твоя избранница должна давать тебе фору в словесных поединках. Она вовсе не такой божий агнец, каким хочет казаться.

Витторе вновь открыл было рот, но Белла опять не дала ему слова:

– Прошу меня простить, милорд, но я не пытаюсь казаться той, кем не являюсь. Я просто не была готова к вашим нападкам.

Она стушевалась, но потом взяла себя в руки и продолжила:

– Ваше сиятельство, прошу вас, поверьте, я не заслужила подобного отношения. Я больше вашего виню теперь себя за то, что потеряла самообладание. Мне следовало проигнорировать ваши выпады и сделать вид, что я не поняла ваших намеков. Молчать и улыбаться – так поступило бы большинство знакомых вам синьор и синьорин. Так же следовало поступить и мне.

Моразини впервые посмотрел прямо в лицо этой девушке. Она была сейчас чрезвычайно хороша. Огромные, распахнутые, опушенные густыми ресницами ярко-синие глаза, в которых бушевал океан сдерживаемых эмоций, были восхитительно прекрасны. Яркий румянец на ее белоснежной коже, вопреки тому, что девушка говорила мягко и рассудительно, выдавал возбужденное состояние своей хозяйки. Она была рассержена, постоянно прикусывала соблазнительные пухлые губы, но всячески старалась не выказывать недовольства. Сдерживалась, хотя было понятно, что при случае не растеряется и в карман за словом не полезет. Уже одно то, что она не пряталась за спину жениха, а сама держала оборону, говорило в ее пользу.

Но Моразини отчего-то хотелось уязвить ее. Он сам не понимал, что его толкает на это. Создавалось впечатление, что слова с губ срываются, не договорившись с хозяином. А потому он продолжил словесную атаку на беззащитную девочку, о чем раньше даже помыслить бы не мог:

– Что ж, лицемерие – это тоже талант. Но, как мне кажется, вам и без него неплохо живется. У меня лично создалось ощущение, что в вашей чу́дной головке сидит сотня лисиц, и они умудряются не задевать там друг друга хвостами. Ну да, пожалуй, так будет даже интересней. Ведь самая интригующая часть маскарада – когда все маски сорваны и правда выходит наружу.

Арабелла вновь закусила губу. Каждое слово этого странного человека было как болезненная пощечина, но она изо всех сил продолжала держать себя в руках, ибо после неожиданного выплеска чувств дала внутреннее обещание никак не реагировать на несправедливые упреки.

Отец научил ее держать удар. Она здорово поднаторела в этом искусстве с отчимом. Девушку и саму поражало в себе умение во что бы то ни стало сохранять лицо, несмотря на те внутренние бури и ураганы, которые в клочья рвали ее уязвимую душу. Она умела сдержать непрошеные слезы, умела смотреть прямо, не отводя глаз, держать спину ровно.

Единственная привычка, выдававшая внутреннее волнение, от которой она никак не могла избавиться, которую не умела контролировать, за которую ее беспрестанно ругала покойная матушка, – закусывание нижней губы. Поймав сейчас себя на этом, она бессознательно дотронулась до нее пальцами, чем вновь привлекла взгляд Моразини.

«Как же все-таки хороша эта девушка! Как притягательны ее губы!» – подумал он. На невесте брата не было сейчас ни капли грима. Волосы не припудрены по моде, не уложены в замысловатую прическу. Наряд не отличался изяществом. И всё же она была удивительно красива. Свежа и мила, как спрятавшийся в траве лесной цветок.

Альфредо и в первую встречу отметил для себя привлекательность этой девушки. Заметил ее тонкую, будто просвечивающую белоснежную кожу, ровную линию бровей, аккуратный носик, потрясающие своим размером и цветом глаза, чувственные алые губы. Теперь же разглядел маленькую родинку на левой скуле возле самого ушка, тонкую, грациозную шейку, волнующую формой и размером грудь.

От мыслей, бурлящим потоком пронесшихся у него в голове, графа отвлек голосок этой прелестницы, которая, пытаясь держать себя в руках, говорила спокойно и ровно:

– Ваше сиятельство, ваше сердце так переполнено сарказмом, что вряд ли заметит проблеск истинных чувств. Таким людям, как вы, всюду будут мерещиться обман и коварство.

Моразини громко хмыкнул.

– Милая синьорина, вам ли говорить об истинных чувствах?! Если мне не изменяет память, вы сами уверяли только что моего брата, что недостойны его, а если это так, то кто я такой, чтобы это оспаривать?!

Витторе решил наконец вмешаться:

– Часто тот, кто любит говорить в лицо всё, что думает, страдает от излишней гордыни, ибо ставит себя на одну ступень с Господом. Пытаясь уличить в чем-то другого, подпитывает собственное эго, ведь он считает себя при этом абсолютно безгрешным, – произнес виконт довольно запальчиво.

Арабелла, боясь, что братья могут сейчас из-за нее поссориться, решила вмешаться.

– Милорд, признаюсь, что я искренне надеялась на иной прием. Однако я понимаю ваше недовольство выбором брата. Поверьте, я, как и вы, уверена: синьор Витторе заслуживает иной, лучшей партии.

– Лина, не надо… – попытался перебить ее виконт.

Она остановила его касанием руки и продолжила, обращаясь к графу:

– И всё же, ваше сиятельство, коли обстоятельства сложились таким образом, я искренне рассчитываю на вашу снисходительность. Если вы проявите каплю терпения и познакомитесь со мною ближе, уверена, вы поймете, насколько я ценю и уважаю вашего брата. До встречи с виконтом я считала, что рыцарство давно умерло. Теперь знаю: нет, отдельные его представители еще существуют. Благородство, честь и галантность у синьора Витторе в крови. Если Господу будет угодно и свадьба свершится, я приложу все усилия, чтобы стать верной женой и надежной спутницей вашему брату. Прошу вас, примите меня в ваш семейный круг если не с благосклонностью, то не с такой взыскательностью.

При этих словах девушка с такой искренностью и такой неоспоримой прямотой взглянула на Моразини своими прекрасными глазами, что у него буквально на полуслове застыли пытавшиеся сорваться с языка желчные комментарии.

Ее речи, высказанные от чистого сердца (а в том, что это было именно так, у Альфредо почему-то не осталось никаких сомнений), заставили его промолчать. Он лишь нахмурился и недовольно поджал губы. Между тем Витторе просиял счастливой улыбкой.

– Анджелина, любимая, уверен, всё будет именно так, как вы говорите. Я чувствую себя в раю с той самой минуты, когда вы осчастливили меня своим согласием.

Моразини вперил в младшего брата скептический взгляд.

– Пожалуй, я вас оставлю, пока ты, мой друг, не затопил меня пафосом до удушья.

Он повернулся к дорожке, ведущей от ротонды, и уже хотел было уйти, но потом передумал, остановился и обернулся.

– Впрочем, знаете, выскажу вам, пожалуй, напоследок еще пару слов. Пусть это будет своеобразной пре-кана дель конте Моразини[130].

Криво усмехнувшись, он продолжил:

– Знаешь, братец, женитьба – это бесспорное зло, но оно завещано нам природой, поэтому от него никуда не деться. И уж если Господу будет угодно, чтобы этот марьяж[131] свершился, помни, что женятся на грезах, выходят замуж за фантазии, а вместе с обручальным кольцом с головой окунаются в суровую правду жизни. Поэтому в этом деле лучше обойтись без спешки. Как говорится, поспешивший кот сотворил слепых котят[132]. Тебе же, Витторе, хочу еще напомнить старинную английскую поговорку: love without return is like a question without an answer[133].

А вас, милейшая синьорина, пожалуй, следует предупредить, что между «притерпеться к мужу» и «полюбить его» лежит пропасть, сравнимая с мифическим Тартаром[134]. И еще одно. Даже если вы утопите правду, она неизбежно всплывет и нарастит такую мощь, что однажды штормовым валом смоет всё, что ей встретится на дороге, включая такое чистосердечное с виду создание, как вы.

* * *

Когда Альфредо зашел в палаццину, он прежде, чем подняться к себе, заглянул в столовую. Достал из креденцы[135] первую попавшуюся бутыль. Ею оказалась темно-коричневая настойка ночино[136]. Плеснув себе немного в бокал, мужчина прошел к окну, из которого открывался вид на парк.

Ему сейчас было хорошо видно, как Витторе провожает к воротам виллы свою гостью. Там ее поджидал небольшой экипаж, на который сам граф, когда возвращался с конной прогулки, не обратил ровным счетом никакого внимания.

Девушка шла по дорожке к воротам, держа Витторе под руку, и они о чем-то спокойно переговаривались. Ни эмоциональных жестов, ни взглядов глаза в глаза, и всё же Альфредо отчего-то было неприятно смотреть на эту парочку.

Он отошел от окна и опустился с бокалом в руках в кресло, стоящее рядом с геридоном[137]. Сделав несколько глотков горько-сладкой жидкости, приятно согревшей горло, граф попытался осмыслить причину, по которой неожиданно для самого себя так вызверился на избранницу брата.

Он никогда не вел себя так прежде. Никогда не был груб и циничен в разговорах с женщинами. Не позволял себе открыто высказывать нелицеприятные вещи.

Почему же сегодня с ним произошла подобная метаморфоза? Только ли оттого, что он не доверял этой девице? Пожалуй, так было до встречи с ней. А теперь? Что он думает о ней теперь?

Сегодня невеста брата показалась ему искренней и открытой. И это одно из двух: либо она прекрасная лицедейка, либо… А что «либо»? Что он не прав в своих предположениях на ее счет? Что она может стать достойной партией для Витторе?

Но хочется ли ему этого? Порадуется ли он за брата? Почему не хочется даже представлять эту парочку вместе у алтаря?

– Мессир, вам подать каких-нибудь закусок?

Предавшись размышлениям, Альфредо даже не заметил вошедшую служанку. Это была всё та же смуглая девушка с очень живыми, выразительными глазками. Рассматривая ее, Альфредо молча потер пальцами подбородок, а потом отчего-то спросил:

– Как тебя зовут?

– Джулиана, ваше сиятельство, – ответила красотка, приветливо улыбнувшись и обнажив ряд ровных здоровых зубов.

Моразини еще какое-то время задумчиво смотрел на служанку, а потом невпопад, словно только что вспомнил ее вопрос, ответил:

– Нет, Джулиана, ничего не нужно. Можешь быть свободна.

Девушка присела в книксене и удалилась.

А граф допил ночино, поставил бокал на геридон, поднялся и вышел из столовой в другую дверь.

Один вывод он сделал точно. Он возьмет себя в руки и постарается не манипулировать братом в надежде повлиять на исход ситуации. Попробует дистанцироваться, принять вещи такими, какие они есть. Пусть всё идет своим чередом. В конце концов, может быть, прав падре Антонио и в этом тоже есть замысел Божий? Возможно, именно надежда на лучшее и приведет к желанному исходу?

* * *

Витторе подвел синьорину Форческо к экипажу и, перед тем как попрощаться, взял ее руки в свои. Поцеловал их поочередно с особой нежностью.

– Лина, вы сегодня необыкновенно пахнете.

Девушка смущенно улыбнулась.

– Ничего необыкновенного, простая лаванда.

Витторе вновь поцеловал ее руку у самого запястья.

– Нет, вы пахнете весенним дождем, яркой радугой, надеждой на что-то светлое, лучшее. Как маленький лучик счастья, благоденствия, неясных мечтаний, нежданных везений, радостных дней.

Арабелла залилась румянцем смущения.

– Виконт, вы ставите меня в неловкое положение своими словами. Я ощущаю себя недостойной таких чувств. Я уже говорила вам сегодня, что до отчаяния переживаю о том, что не могу ничего рассказать о себе.

Витторе ласково улыбнулся и накрыл ладошку девушки своей в знак поддержки.

– Не переживайте об этом, милейшая Анджелина. После обручения мы с вами отправимся в Неаполь. Там вы обязательно найдете тех, к кому вы плыли.

Белла высвободила свою ладонь и возразила:

– Прежде чем найти тех, к кому я плыла в Неаполе, я должна найти самоё себя.

Витторе вновь взял ее за руку.

– Не страшитесь того, что не помните прошлого. У нас впереди целое будущее. И лишь от нас зависит, каким ему быть.

Девушка расстроенно вздохнула и посмотрела куда-то вдаль, будто пыталась найти там очертания этого самого отдаленного будущего.

– Больше всего я боюсь, как бы что-то из прошлого, о чем я позабыла, не омрачило мое будущее. Как бы оно не разрушило тот хрустальный замок из надежд и мечтаний, который я задумаю и захочу воплотить, – произнесла она горестно.

Витторе нежно коснулся пальцами подбородка девушки и повернул ее лицо к себе:

– Вы помните, моя дорогая, что сказал вам епископ Дориа. Не всякое беспамятство – наказание. Иной раз оно защита от той скверны, которая обрушивается на нашу голову. От тех бед и несчастий, через которые нам приходится пройти. Так Господь пытается защитить наши неокрепшие души. Если и было что-то неприятное в вашей жизни прежде, пусть оно там и останется. А мы с вами перелистнем эту страницу и начнем жизнь с чистого листа.

Белла с горячностью в голосе ответила:

– Да, но тот факт, что я не могу вспомнить ничего о себе, не внушает доверия очень многим. Взять хотя бы вашего брата…

– Не будем сейчас о брате, – Витторе прервал ее на полуслове. – Встреча с Альфредо не оправдала моих ожиданий. Я вообще понял сегодня одну вещь: нелепо строить предположения.

Теперь уже Белла попыталась вдохновить виконта:

– Но и без ожиданий жизнь невозможна. Без них она скучна. Наши ожидания расцвечивают жизнь, как радуга послегрозовое небо.

Молодой человек словам девушки лишь улыбнулся.

– Витторе, можно задать вам один вопрос?

– Конечно, можно и не один!

– Ваш брат… Он всегда такой?

– Какой?

– Колкий, колючий. – Девушка смущенно улыбнулась. – Знаете, он мне напомнил сегодня сицилийскую граниту[138]: насколько внешне притягательный, настолько же холодно-обжигающий изнутри. Захочешь попробовать – и у тебя немедленно сведет зубы.

Витторе невесело усмехнулся такому сравнению, как будто своими словами девушка попала в унисон его собственным мыслям.

– Знаете, Лина, у нас с братом часто случались подобные словесные подерушки, но я никогда не видел, чтобы он в такой манере разговаривал с женщинами.

Брат всегда и со всеми, даже с теми, кто ему не нравился, был в высшей степени выдержан и любезен. Его манеры всегда были более чем безупречны. Его любимая французская поговорка – «Les mots que l’on n’a pas dit les fleurs du silence. Несказанные слова – цветы молчания». Он старался лучше промолчать, чем обидеть человека. Он не был таким мизантропом, напротив, был в высшей степени человеколюбом. Любил повторять за французами: «Chacun à son péché mignon. У каждого есть свой милый грех».

Вы знаете, он ведь всегда пользовался огромной популярностью у дам. Уверен, что и сейчас, стоило бы брату объявиться в свете, к нему очередь из невест выстроилась бы длиннее, чем к Святому Причастию в пасхальной вигилии[139] здешнего прихода. Но, как видно, обстоятельства жизни сильно изменили его.

Виконт замолчал, раздумывая, стоит ли посвящать девушку в эти самые обстоятельства или все-таки следует повременить. Поразмыслив, решил сменить тему:

– Пожалуй, вы зря сегодня противоречили ему, милая Лина. Обычно тот, кто противоречит, лишь распаляет противника в споре. Постарайтесь в следующий раз не поддаваться на его провокации.

Арабелла невесело усмехнулась:

– Хотелось бы мне избежать следующего раза, но боюсь, что такой удачи мне Господь не пошлет. Во всех смыслах было бы лучше, если бы мы с вашим братом держались каждый своей стороны улицы.

Она улыбнулась виконту извиняющейся улыбкой.

– Однако мне пора. Синьора Форческо будет очень недовольна, если я не приведу себя в порядок к пре-кане. До встречи в Кьеза-ди-Санта-Мария-Ассунта.

Она подала руку виконту в знак прощания. Поцеловав пальцы девушки, молодой человек помог ей усесться в экипаж.

«Все-таки мне повезло, что я встретил на той памятной мессе эту милую синьорину», – думал виконт Моразини, глядя вслед удаляющейся повозке. Он ждал и не мог дождаться, когда назовет Анджелину своей во всех смыслах этого слова.

Витторе нисколько не лукавил, когда говорил, что его любви хватит на двоих. Он был уверен, что ему предначертано быть с этой женщиной и очень надеялся, что в его случае сработает старая английская мудрость: «A lot of hearts are caught in the rebound. Много сердец бывает поймано рикошетом»[140]. Да, он уповал на то, что его любовь непременно отзовется в сердце этой чистой, светлой девушки. И нисколько не верил каким-либо пересудам на ее счет. Как говорится, молва, как и пыль, оседает на любом, даже самом безгрешном.

Одно омрачало его счастливо-приподнятое настроение – странное поведение старшего брата. Неужели он в самом деле стал таким желчным и подозрительным? Это он-то, который в свое время твердил отцу, что злость и подозрение портят мир![141]

Витторе давно не общался с братом лично. С тех пор, как они похоронили мать, и Альфредо засел в Кастелло-ди-Абиле, они и виделись-то всего пару-тройку раз. В основном переписывались. Неужели за это время он так сильно изменился? Неужели трагические события прошлых лет были для него настолько болезненными?

Витторе в самом деле был сегодня сражен столь вопиющей эскападой[142] брата. Казалось, что перед ним находится совершенно другой человек. Нет, виконт не ждал, что Альфредо примет его избранницу с распростертыми объятиями. Граф давал понять, как относится к затее младшего родственника. Но чтобы вот так, ни с того ни сего, ранить малознакомого человека, тем более хрупкую, беззащитную девушку, стараться нанести ей как можно более болезненный укол, – это было совсем не похоже на брата.

Виконт шел по дорожке к дому, прокручивая в голове сегодняшнюю стычку. Нет, он непременно должен еще раз переговорить с Фредо. Не стоит допускать, чтобы подобные сцены повторялись впредь.

Он сунул руку в карман жюстокора и вынул часы. «Пожалуй, мне тоже не стоит расслабляться. Нужно поскорее привести себя в порядок к предстоящей пре-кане, – поторопил он сам себя. – Ну а разговор с братом отложим на потом».

* * *

Витторе и Арабелла сидели на первой скамье в Кьеза-ди-Санта-Мария-Ассунта. Прихожан в это время в церкви уже не было. Были только они и преклонных лет священник в епископском облачении, который стоял перед ними, держа в руках Римский катехизис[143].

– И читаем мы в Евангелии от Сан-Джованни, – растягивая слова, продолжил свою проповедь падре Сальваторе. – «На третий день был брак в Кане Галилейской, и Матерь Иисуса была там. Был также зван Иисус и ученики Его на брак тот»[144].

Тут дверь храма со скрипом отворилась, и оглянувшаяся пара, к своему большому удивлению, увидела появившегося в центральном нефе[145] церкви графа Моразини.

– Продолжайте, падре, – сказал тот, подходя ближе и нисколько не смущаясь тем, что нарушил таинство. – Я посижу тут, с вашего позволения. Недолго. Очень тихо. Буквально как муха на стене.

Он прошел вперед и сел на скамью в другом ряду наискосок от молодых людей, вновь обративших свой взор на священника.

Епископ Дориа откашлялся и продолжил:

– Дети мои, сегодня есть те, кто не верит в святость брачных уз. Они говорят, что глупо брать на себя обязательства на всю жизнь. Я же прошу вас не плыть против течения, восстать против этой крамольной идеи, которая считает брачные узы тщетными и пустыми обязанностями. Я призываю вас сделать выбор в пользу крепкого христианского брака.

Прервавшись ненадолго, он отчего-то посмотрел в сторону графа, словно искал в нем поддержки и одобрения.

Моразини эта ситуация показалась смешной. Но на него в этот момент были устремлены еще две пары вопрошающих глаз, если не считать строгого взгляда Черной Мадонны с младенцем из алтарной части храма, поэтому он откашлялся и кивнул священнику, делая знак, что он вполне согласен со сказанным и что тот может продолжить свои наставления.

Епископ в бело-золотом облачении поправил рукой малиновое дзуккетто[146], прикрывающее его лысину, переложил из руки в руку Катехизис и продолжил:

– Моя цель, дети мои, не напугать вас. Меньше всего Отец наш Всевышний хочет, чтобы вы прекратили отношения и стали истово духовными. Истинная цель этой пре-каны – способствовать вашему взаимопониманию и сплочению.

В этот момент граф Моразини перевел взгляд на сидящую напротив священника девушку. В ее облике не было стремления обрести взаимопонимание и сплочение. В нем была какая-то неизбывная, вселенская печаль. Ее плечи были опущены, голова склонена, глаза смотрели в пол, а не на епископа.

Совсем по-другому выглядел Витторе. Его, кажется, и вовсе не надо было увещевать. Он разделял каждое слово, произнесенное церковником.

– По воле Творца человеческая природа разделена на две половины, ни одна из которых сама по себе не совершенна. В браке муж и жена обогащают друг друга качествами, присущими их полу, тем самым соединяя их в «единую плоть»[147]. Только так они достигают совершенства. Брак – это ваш совместный путь в Царствие Божие.

Вы спросите, действительно ли у Бога есть план относительно вашего брака? Многие пары не понимают, что у Вседержителя нашего всегда есть план относительно того, каким должен быть брак, и что следование Божьему плану в отношении брака – это путь к супружескому блаженству на всю жизнь. Исполнение Божьего плана является ключом к наполненному радостью браку. Следование ему помогает достичь святости в супружеской жизни, а также в рождении и воспитании детей ваших.

В этот момент сидящая перед священником пара молодых людей вновь вздрогнула, услышав скрип, а затем и стук закрывающейся двери. Оглянувшись, они увидели, что церковь уже пуста. «Мухе» по имени граф Моразини, по всей видимости, наскучило слушать эти увещевания.

Альфредо, выйдя из церкви, спустился по ступенькам к морю. Оно уже окрасилось в лазорево-фиолетовые тона, отражая висящие над ним предзакатные облака с розовым подбрюшьем.

Граф Моразини смотрел на море и пытался понять, зачем он здесь. Старший из братьев и сам не заметил, как и почему очутился в церкви в это самое время. Просто не смог усидеть дома. Что-то толкнуло его прийти сюда. Ему вдруг захотелось лично убедиться, что все эти разговоры о предстоящей помолвке и обручении не понарошку. Вот он и пришел. Вот и убедился.

Но отчего же ему так хочется задать тот самый крамольный вопрос: «А в самом деле, есть ли у Господа план относительно конкретно этого брака?» И почему ему кажется, что Всевышний непременно усмехнулся бы, заслышав его?

Глава 7

Через день граф Моразини решил вновь прокатиться до Позитано на красавчике Пикколо. На этот раз он сменил маршрут, и дорога довольно быстро привела его к роскошному палаццо, возвышавшемуся над городком в правой его части.

Альфредо никогда ранее не видел это пышное строение, выкрашенное терракотовой краской и богато украшенное белоснежной гипсовой лепниной. Небольшой оазис помпезной для здешних мест роскоши имел впечатляющие открытые террасы с видом на море.

Альфредо помнил, что когда-то в обветшалых постройках на этом месте размещался бенедиктинский монастырь. От тех строений поблизости остался лишь небольшой постоялый двор для паломников, куда граф, спешившись, и направил свой путь.

Передав поводья коня с рук на руки подручному хозяина, он спросил, кому теперь принадлежит это палаццо, и, к большому удивлению, узнал, что здание бывшего уже монастыря отреставрировал и приспособил под свои нужды здешний епископ, настоятель Кьеза-Санта-Мария-Ассунта, падре Дориа.

– Да, неплохо тут обосновался служитель Божий, – с иронией заметил Моразини.

– Это вы еще внутри не были, ваша милость! – не уловив издевки в его словах, напротив, с искренним восхищением отозвался работник постоялого двора. – Говорят, там повсюду лепнина на расписных потолках, зеркала во все стены, резьба из драгоценных пород дерева, двери лакированные. Одним словом, красота, да и только!

Моразини усмехнулся и продекламировал:

И расточительность – их тяжкий грех,
Не справились их души с искушеньем.
Чинов духовных в круге том увидел всех…[148]

Работник, привязывая коня к коновязи, лишь усмехнулся:

– Ваша милость, да разве ж это грех – желать жить красиво? А если и грех, то вы сами подметили, хозяин этого палаццо – служитель Божий. Отмолит и не один подобный грех.

Моразини улыбнулся наивной прозорливости простого люда, кинул служителю постоялого двора медный торнезе[149] и стал спускаться по лестнице, утопающей среди садов и оливковых деревьев, вниз, в тело города. Насчитав сто девяносто ступеней, он свернул на дорожку, ведущую к Кьеза-Санта-Мария-Ассунта.

Вчера город праздновал Воскресенье Божественного милосердия, или, как его еще называют, Белое воскресенье[150]. Здесь было многолюдно. Весь городок собрался поглазеть на евхаристические шествия и театрализованные представления, да поучаствовать в благотворительной ярмарке, целью которой был сбор средств в пользу местного приюта для сирот.

Сегодня Позитано отдыхал от шума и гомона. Он как будто выдохнул, схлопнулся, утих и растворился в повседневных делах и заботах. Но площадь перед Кьеза-Санта-Мария-Ассунта всё еще хранила следы праздничного убранства.

Граф Моразини встал в тени цветущего каштана и окинул взглядом главный храм Позитано. Насколько ему было известно, история этой церкви была тесно связана с аббатством Святой Марии, которое на этом месте существовало еще с незапамятных времен. Поговаривали, что оно возникло задолго до одиннадцатого века. По крайней мере, где-то хранился документ, в котором герцог Серджио ди Сорренто[151] давал разрешение аббату монастыря Санта-Мария-ди-Позитано Мансоне свободно плавать по морям своего герцогства.

Это аббатство процветало до середины пятнадцатого столетия, когда последний аббат-бенедиктинец и все его монахи покинули монастырь, опасаясь набегов пиратов и мародеров из Чиленто[152].

С тех пор аббатство переходило из рук в руки от одного похвального[153] настоятеля к другому. И хотя среди них встречались весьма выдающиеся персоны, сам факт, что они, получая доходы от обители, практически не осуществляли никакой власти над внутренней монашеской дисциплиной, имел весьма плачевные последствия.

Аббатство приходило в упадок, церковь разрушалась, многие ее архитектурные детали были почти полностью утрачены. Благодаря постоянным призывам амальфитанских архиепископов в начале семнадцатого столетия была наконец произведена основательная перестройка церкви. В этом своем облике, уже требующем за полтора века серьезного ремонта, церковь и предстала перед взором графа Моразини.

Фасад храма, по замыслу архитекторов, должен был выражать скорее величие, нежели изящество. Он и в самом деле производил ощущение простоты, строгости и монолитности. Ступенчатый портал, невысокий полукруглый тимпан над вратами, ряд арочных окон, освещающих центральный и боковые нефы, круглое окно-роза и небольшая аркада на фронтоне, увенчанном крестом, да две декоративные башенки по бокам – вот и все элементы внешнего декора.

Это если не считать самого главного достоинства церкви – нарядного купола, покрытого майоликовой черепицей, выложенной в виде причудливого орнамента. Правда, она к этому времени уже изрядно поизносилась, а местами и вовсе была утрачена.

Празднично разукрашенный купол был виден отовсюду. Альфредо только что имел возможность любоваться им, стоя на открытой террасе палаццо епископа Дориа, настоятеля этой церкви. Если бы о Божьем доме служитель Господа радел так же, как о своем собственном!

Моразини вдруг подумал, а не пообщаться ли с ним? Ему вдруг стал любопытен этот персонаж, который с таким пафосом произносил наставления во время пре-каны. Граф направился ко входу во храм, но вдруг увидел перед собой знакомую парочку, шедшую в том же направлении со стороны четырехэтажной квадратной кампанилы[154]. Витторе и его избранница, а это были именно они, о чем-то оживленно переговаривались.

Нагнав молодых людей, Альфредо застал обрывок их разговора:

– Ваша милость, вы меня, конечно, простите, но ваш брат чрезвычайно надменен и полон презрения к окружающим, – говорила девушка, как бы возражая в чем-то своему спутнику. – Каждая его реплика приправлена щепоткой малабарского[155] перца, а его сарказм вообще возведен в ранг искусства.

– Боюсь, что именно так всё и обстоит на самом деле.

Реплика графа Моразини прозвучала за спиной у пары так неожиданно, что молодые люди вздрогнули и резко обернулись. Альфредо заметил, какой разительно отличной была их реакция. Если девушка вспыхнула румянцем смущения, то Витторе побелел и сжал челюсти, отчего на его миловидном лице обозначились скулы.

– Простите, ваше сиятельство, я вас не заметила, – девушка нашлась первой. – Меньше всего я хотела оскорбить вас.

Моразини ухмыльнулся.

– В вашей характеристике, синьорина Форческо, нет ничего оскорбительного. Мой характер – открытая книга. Тот факт, что вы озвучили мысли, которые посещают головы других, делает вам честь. Я сочту это проявлением вашего здравого смысла.

Девушка удивленно подняла брови.

– Что-то не так? – поинтересовался у нее граф.

– Да нет. Просто странно слышать от вас подобный комплимент.

– Вы соскучились по комплиментам? – в голосе Моразини вновь прозвучала язвительная нотка.

– Нет, что вы, я в них не нуждаюсь, – довольно спокойно ответила ему девушка.

После ее слов воцарилось неуютное молчание, однако нарушить его решилась опять-таки юная спутница виконта.

– Нет, право, милорд, я все-таки хочу перед вами еще раз извиниться. И не только за то, что вам довелось услышать сейчас, но и за инцидент в саду вашей палаццины. Тогда я поддалась эмоциям, а мне не следовало этого делать. Но и это не оправдание. Эмоции можно понять, можно даже объяснить, но на них вряд ли стоит полагаться.

Девушка замолчала и посмотрела графу в глаза, ожидая ответной реплики, но он ей ничего не ответил. Мужчина молча смотрел ей в лицо и лишь снисходительно улыбался при этом. Юная синьорина стушевалась.

А Альфредо вдруг понял, что ему нравится ставить эту милую девушку в неловкое положение. Она при этом так обаятельно теряется и так очаровательно краснеет, что ему захотелось снова и снова поддразнивать ее.

Но синьорина эта была не из робкого десятка. Смутившись на какое-то время, она тут же собралась и адресовала вопрос своему спутнику:

– Витторе, вы лучше знаете вашего брата. Не далее как двумя днями ранее вы советовали мне ни в чем ему не перечить. Не подскажете сейчас, каким образом можно извиниться перед человеком, который всячески избегает возможности принять эти извинения?

Альфредо усмехнулся такому уколу, галантно упакованному в вопрос, адресованный третьему лицу. Но тут как раз в разговор вмешалось это самое третье лицо:

– В самом деле, брат, не стоит ли тебе быть более учтивым и принять извинения синьорины Анджелины? И вообще, не слишком ли ты весел сегодня?

– Не вижу причин для грусти, – ответил Альфредо, всё так же улыбаясь. – Жизнь слишком бесцветна и однообразна и без моей помощи. А что касается извинений твоей избранницы, то, как говорится, qui s'excuse – s'accuse[156]. Я же готов принять любые оправдания.

Он протянул руку:

– Мир?

Девушка растерянно переглянулась с виконтом и неспешно протянула свою руку.

– Мир, – ответила она не слишком-то уверенно.

Граф взял в руку ее хрупкую ладошку, затянутую в перчатку, и вдруг ощутил, как его сердце от этого невинного касания внезапно ускорило свой бег. Он сам не ожидал от своего организма подобной реакции, поэтому растерялся на мгновение и, вопреки учтивости, не поднес руку девушки к губам, а лишь слегка пожал ее пальцы.

Витторе же этому примирению чрезвычайно обрадовался и, улыбнувшись, сказал:

– Вот и славно! Может быть, тогда, Фредо, я смогу безбоязненно доверить твоему обществу синьорину Анджелину? Дело в том, что я хотел бы обсудить с епископом Дориа финансовые вопросы. Боюсь, что Лине это будет неинтересно.

– Мне кажется, что с этим церковником только финансовые вопросы обсуждать и можно, – с едкой иронией в голосе заметил граф Моразини, чем вызвал неподдельный интерес во взгляде, устремленном на него юной синьориной. – Обсуждай, но не спеши расплачиваться с ним. Давай сначала с тобой всё хорошенько обговорим, – продолжил Альфредо, обращаясь к младшему брату.

Тот кивнул, соглашаясь, развернулся и пошел в сторону церкви. Через пару минут он уже скрылся за ее вратами.

Моразини перевел взгляд на девушку, провожающую глазами своего избранника. Он вдруг вспомнил, что накануне вечером видел на площади перед этой церковью, как в многолюдной толпе три синьорины, одетые как жены-мироносицы: Мария Магдалина, Иоанна[157] и Саломия[158], – собирали пожертвования для городского сиротского приюта.

В Марии Магдалине он сразу заприметил возлюбленную своего брата. Девушки стояли за большой скамьей в виде прилавка и собирали в корзинки подати. И если в плетенки и клети других девушек подаяния в виде всякого рода снеди и живности: кроликов, кур и петухов – складывали преимущественно прихожанки, то в корзинку, которую держала синьорина Форческо, сыпалась главным образом звонкая монета. И что Альфредо бросилось в глаза в особенности – ее жертвователями были преимущественно мужчины.

Они изо всех сил старались выглядеть перед ней щедрыми и богатыми, заигрывали с девушкой, шутили с ней, осыпали различными комплиментами. Две другие девицы лишь ревниво переглядывались при этом, завидуя успеху своей компаньонки у противоположного пола.

Вспомнив эту сцену, граф Моразини не преминул пошутить на этот счет:

– Забавно, однако, после вчерашнего вашего фурора в роли Марии Магдалины видеть вас в скромной компании моего брата-романтика.

Девушка лишь пожала плечами.

– Что ж, я рада, что для вас я всегда выступаю в роли незадачливой Коломбины[159], на которой вы можете всласть испробовать свое остроумие. Что касается синьора виконта, его общество я всегда рада предпочесть любому другому. И вообще, il vaut mieux être seul que mal accompagné[160].

Отметив для себя блестящее французское произношение девушки, Моразини, однако, поинтересовался совсем другим:

– Я так понимаю, моей компании вы бы с радостью предпочли одиночество?

– Я слишком мало знаю вас, чтобы говорить наверняка. Мне непонятны ваши мысли. Вы для меня закрытая книга.

– Может быть, вы пытаетесь открыть книгу не с той стороны?

В глазах графа промелькнул огонек затаенной улыбки. Арабелла в это время подумала, что этому странному мужчине удивительным образом идет его высокомерие.

– Может быть, и так, – ответила она на его предположение, – одно могу сказать определенно: быть более учтивым вам точно не помешает. На мой взгляд, учтивые манеры – лучший наряд для мужчины. Пусть не всегда они выражают реальные достоинства человека, но определенно окружают его ореолом этих качеств.

Ваш сарказм сродни желанию побить противника словесно. Досадить ему, прикрываясь самой колючей формой юмора. Допускаю, что подобной формы обращения, по каким-то вашим внутренним соображениям, удостоена исключительно я. Судя по отзывам вашего брата, вам отнюдь не свойственна такая манера поведения. Но, как известно, именно манеры делают человека[161], и именно они создают мнение о нем. Так что будет лучше, если свое мнение о вас я оставлю при себе.

Мужчина рассмеялся:

– И все-таки не зря я заподозрил в вас лисьи повадки. Так умно́ уйти от прямого ответа. Но, как говорится, лиса хитра, а тот, кто ее ловит, гораздо хитрее.

– Avec le renard on renarde,[162] – парировала колкость графа девушка.

Альфредо на это лишь улыбнулся.

– А вы блестяще говорите по-французски. Как вижу, здесь память вас не подводит?

Арабелла, поняв, по какому тонкому льду она только что прошлась, ответила:

– Я пытаюсь выйти из мнемозасухи[163]. В каких-то вопросах мне это вполне удается.

Граф Моразини лишь недоверчиво поднял бровь. А Арабелла сделала для себя вывод: в разговоре с этим человеком она должна быть вдвойне осторожна. С ним уж точно лучше оступиться, чем оговориться[164].

Спустя минуту, во время которой, как показалось Арабелле, граф внимательно изучал ее, мужчина произнес:

– Могу я задать вам один вопрос: что вы делали на том утесе одна в такое странное время?

Арабелла несколько растерялась от такого внезапного поворота их разговора, но ответила довольно спокойно:

– То же, что и вы, по всей видимости. Дышала свежим воздухом.

– В грозу? – Моразини удивленно вскинул брови и язвительно усмехнулся. – Более подходящего времени для прогулки вы, конечно же, не нашли? Да и забираться в такую даль для этого совершенно необязательно.

Арабелла пожала плечами, как будто не видела в этом ничего необычного.

– А вы разве не знали, что самый свежий воздух именно в грозу? Что до места, то тут у всех свои предпочтения. Кто-то любит наслаждаться видом грозы из окна дома, будто из уютной ложи, а кто-то, как я, любит быть в гуще событий – в первом ряду, так сказать.

– А в театре во время представления вам так же нравится, когда вас с головы до ног окатывают из ведра?

Арабелла улыбнулась остроумному замечанию графа:

– Нет, такой опыт мне переживать не доводилось. Но, думаю, для придания действу достоверности это было бы любопытно и вполне оправданно.

– Ну, а если серьезно, то все-таки что вы там делали? – спросил граф, выражая голосом искреннюю заинтересованность.

Арабелла минуту помедлила, а потом ответила:

– А если серьезно, разговаривала с Господом.

Моразини вперил в нее удивленный взгляд, но прежде, чем он задал очередной вопрос, Арабелла непринужденным, расслабленным тоном произнесла:

– Здесь очень красиво, вы не находите?

Граф весело рассмеялся.

– Я снимаю шляпу перед вашим умением с такой легкостью перепрыгивать с темы на тему и уходить от любого вопроса.

Арабелла настойчиво повторила свои слова, вложив в них нотку удивления:

– Вы не находите Позитано красивым?

Продолжая улыбаться, Моразини ответил несколько насмешливо:

– Каждая птица считает свое гнездо самым красивым[165].

– Но не каждое заслуживает истинной похвалы, – возразила ему девушка. – Позитано определенно заслуживает самых восторженных слов.

Она посмотрела в сторону моря, отчего ее глаза стали еще более глубокого синего цвета. Моразини на минуту залюбовался вдохновенным обликом девушки.

– А вы знаете, почему этот городок получил такое название? – спросил он ее, всё так же улыбаясь.

Синьорина оторвала взгляд от созерцания морских просторов и с любопытством взглянула на графа.

– Если я не ошибаюсь, то его название связано с легендой об обретении чудотворной иконы Черной Мадонны с младенцем, которая хранится в этой церкви. Как мне рассказывали, она была частью груза испанских моряков, которые плыли вдоль южного побережья по торговым и рыболовным путям. Ход корабля остановил полный штиль в районе этого самого поселения.

Чего только не предпринимали моряки, чтобы возобновить плавание: сбрасывали часть груза, поднимали дополнительные паруса, усиленно молились, но корабль так и стоял на месте. Тогда в полной тишине им послышался голос:

– Poso! Poso![166]

Взгляды мореплавателей сразу же устремились к лику Мадонны с младенцем. Это чудо было истолковано всеми на корабле как желание Богородицы остаться здесь. Капитан приказал развернуть корабль к берегу, и в тот же миг сильный порыв ветра надул паруса. Это было знаком, что люди верно истолковали чудо.

На берегу моряки передали икону в дар жителям, рассказав им о произошедшем. Слова Мадонны означали «место для отдыха», но селяне восприняли их на свой лад:

– Поставь! Поставь![167]

Поэтому они и построили для этой иконы храм неподалеку от берега, а свое поселение назвали Позитано.

Моразини, выслушав рассказ девушки, от души рассмеялся:

– Хм! Забавная версия.

Арабеллу смех графа задел за живое. Она наградила мужчину недовольным взглядом, насупилась и произнесла:

– Милорд, вам никто не говорил, что у вас даже смех надменный, а в ваших манерах то и дело похрустывает ледок высокомерия? Если считаете мой рассказ забавным, то прошу объясниться, и я с превеликой радостью посмеюсь вместе с вами. Если смешно вам, может быть, будет смешно и мне?

Моразини примирительно ответил:

– Не обижайтесь! Я так реагирую на то, что услышал. В конце концов, позвольте мне хотя бы реагировать.

– Реагируйте, как хотите! Но всё же скажите, что вас не устроило в моем рассказе?

– Просто я знаю наверняка, что в приходских архивах сохранился пергамент 1159 года, в котором архиепископ Амальфи Джованни II сообщает, что эту икону, созданную византийскими мастерами, в Позитано привезли монахи-бенедиктинцы, и именно в том году эта церковь впервые была посвящена Деве Марии, ведь до этого храм носил имя другого покровителя Позитано – Святого Вита. И название города уже фигурировало в том документе.

Арабелла внимательно выслушала графа и тут же спросила:

– Но тогда у вас наверняка есть своя версия происхождения этого названия?

Граф ответил ей загадочной улыбкой.

Во всем облике девушки обозначился такой неподдельный интерес, что он просто не смог не удовлетворить его своим рассказом:

– Матушка в детстве поведала нам с братом одну легенду. Удивительно, что Витторе до сих пор не поделился ею с вами, – заметил он вполне доброжелательно.

– О чем же она? – в голосе Арабеллы сквозило детское нетерпение.

Моразини вновь улыбнулся, сохраняя интригу, а потом начал рассказывать:

– Эта легенда повествует о пятидесяти прекрасных дочерях мудрого и справедливого бога морских волн Нерея. Юные девы любили резвиться обнаженными в волнах Средиземного моря. Они катались на спинах дельфинов, седлали морских коней, вплетали в свои чу́дные волосы морские розы и лилии. В знойные лунные ночи красавицы-нереиды выбирались на берег и в такт движению волн водили там замысловатые хороводы и пели прекрасные песни. Верховный морской бог Посейдон очень любил наблюдать за развлечениями этих прелестниц.

Как-то раз он развлекал себя тем, что подсматривал за игрищами сестер на морском берегу. Девы, стараясь подражать волнам, заводили мерные движения хороводов.

Вдруг внимание Посейдона выхватило одну из пятидесяти дочерей Нерея и Дориды. Когда она вышла в центр хоровода, то по берегу разлился свет. Бог морей был сражен прелестью ее движений и всем ее видом. Статнее всех и лицом всех прекрасней, среброногая, выделялась среди прочих молочно-белою кожей. На ней была надета прозрачная белая туника, искусно изукрашенная редкими подводными цветами. На голову был наброшен летящий платок, который свободно струился по плечам и спине. Тело юной красавицы обладало поразительной легкостью и грацией. От ее облика исходила светлая радость жизни.

Владыка морей услышал, что сестры называли ее Паситеей. «Самая божественная» – вот что означало ее имя.

С той поры Посейдон стал постоянно подглядывать за этой девой. Он наблюдал за тем, как она собирает нити повилики, оплетающей тонкими усиками ветки деревьев, и ткет из них золотую ткань на своем станке с помощью золотого веретена. Теперь ему стало понятно, отчего смертные называют повилику «нитями нереид».

Он слушал, как за работой Паситея напевает разные песни, и отмечал, что голос юной нереиды прекраснее пения сладкоголосых птиц. От ее песен и красоты голоса даже бездушные скалы и те бы рассеялись в прах, а уж сердце грозного Посейдона и вовсе обмякло, омылось волной несказанной радости.

Тогда-то и задумал грозный бог морей взять Паситею в жены. Но нереиды свободолюбивы и только по сильному принуждению вступают в брак.

И потому Посейдон обратился за советом к бабке Паситеи – титаниде Тефиде. Она-то и рассказала ему, что склонить внучку к браку можно только в том случае, если лишить ее платка на волосах, которым она колышет над головой во время танца. Именно в этом кусочке ткани заключены сила нереиды, совершенство ее красоты, способность летать и прорицать. Тот, кто сможет завладеть платком, получит полную власть над его хозяйкой.

Не приняв во внимание возможные последствия, Посейдон так и поступил. Он подкараулил момент, когда Паситея отложила платок на камни, чтобы расчесать прекрасные волосы, и похитил его. Этим бог морей вынудил юную нереиду последовать за ним в его чертоги.

Посейдон был счастлив и приказал всему подводному миру готовиться к пышной свадьбе. Лишь невеста была невесела. Неизбывная печаль не покидала прекрасных глаз. Тоска по прошлой свободной жизни, по танцам и играм с сестрами-нереидами омрачала ум меланхолией, а чело – тенью тоски и уныния. Даже ее красота не сияла больше так ярко, как прежде.

Посейдон понял, что, насильно удерживая рядом с собой красавицу Паситею, он никогда не получит главного – ее любви. И тогда решил отпустить ее, но сделать это так, чтобы в любой час, когда ему захочется, смог бы любоваться ею.

Он выбрал самую живописную бухту Средиземного моря и выбросил на берег заветный платок. И когда тот полетел, подхваченный ветром, бог морей рассыпал его по скалистому берегу мириадами частиц, которые осели цветами на эту благословенную землю.

Паситея вслед за платком вышла на берег и осталась навсегда жить в этой бухте. С той поры это местечко и стали называть Позитано. А влюбленный владыка морей, не смея нарушить покой прелестной нереиды, любовался с тех пор ею издали и сожалел, что однажды поддался жалости и сочувствию.

Граф замолчал, а Арабелла на услышанное лишь по-детски хмыкнула:

– Хм, так Посейдону и надо! Обманом любви не добиться!

Моразини лишь поднял удивленно бровь.

– Что? – заметив выражение его лица, спросила девушка. – Я тоже просто реагирую. Мне ведь позволительна эта малость?

Моразини с любопытством уставился на нее.

– И вообще, – продолжила свою мысль эта милейшая особа, – мне вдруг стало очень любопытно: вас точно родила та же матушка, что и виконта? Или все-таки ею была Сирена-волшебница с Сиренузских[168] островов?

– Отчего вдруг такое предположение? – удивился сказанному граф.

– Кто-кто, а вы, милорд, точно умеете пленять мозг через уши!

Моразини усмехнулся. Его позабавил выпад этой странной девушки.

– Синьорина-колючка захотела стать королевой шипов?

Девушка вспыхнула от возмущения.

– Спасибо уже за то, что не посчитали меня королевой шутов!

Альфредо откашлялся в кулак, пытаясь скрыть за этим жестом улыбку.

– Никак ваша гордость сделала стойку?

Белла нахмурилась, а потом, вложив в голос каплю язвительности, произнесла:

– Простите, милорд, вы не одолжите мне каплю вашего сарказма, а то у меня с этим большие проблемы. А иногда так нужно, знаете ли. Впрочем, вам ли меня не понять?!

Альфредо с деланым возмущением в голосе парировал:

– Юная прелестница, хочу предостеречь вас от тактики нарезания шпагой буханки хлеба в разговоре со мной. Поранитесь очень больно.

Она нашлась тут же:

– Спасибо за добрый совет, милорд. Хотя, если говорить начистоту, вашему доброму совету не хватило самой малости, а именно доброты.

Моразини рассмеялся, после чего произнес вполне миролюбиво, но с ноткой легкой укоризны:

– И вам не стыдно? Заметьте, вы первая нарушили наше перемирие.

– Отчего-то перед вами совершенно не стыдно, а вот перед вашим братом – очень. Я ему пообещала, что не буду пререкаться с вами.

– Что ж, это так похоже на вас. Лиса обманывает собак хвостом, лжец – простаков своим языком.

Девушка закусила губу и сжала руку в кулак, однако произнесла довольно спокойно:

– Вы такой забавный, милорд. Вам говорят одно, а вы слышите совсем другое. Не пойму, отчего вы так тенденциозны по отношению ко мне? Но я надеюсь, что со временем ваше предубеждение на мой счет пройдет. Преодолевать людские предубеждения сложно, но возможно, ибо они всего лишь сон здравого смысла. Кроме того, мне всегда бывает искренне жаль человека, погрязшего в предубеждениях, ведь их основной источник – это прежде всего страх в разных его проявлениях. Мы всегда предвзяты по отношению к тому, что нас страшит.

С другой стороны, наличие у вас предубеждений в отношении именно моей персоны внушает мне некоторый оптимизм. Это говорит о том, что я вам не безразлична, ибо человек обычно свободен от каких бы то ни было предубеждений лишь в той области, которая ему абсолютно неинтересна. А если это так, то у меня есть надежда на исправление этой ситуации и на примирение с вами. Во всяком случае, как мне кажется, мы оба не хотели бы огорчить вашего брата, который сейчас направляется к нам.

Арабелла заметила, как судорожно дернулся кадык графа при упоминании виконта.

– Я вижу, вы смогли наконец найти общий язык, – обрадованно возвестил о своем появлении Витторе, совершенно не заметив недовольства, нарисовавшегося вдруг на лице родственника. – Анджелина, простите за долгую отлучку. Надеюсь, мой брат не утомил вас своей меланхолией.

– Нет, что вы, виконт! Я нашла графа очень интересным собеседником и прирожденным рассказчиком.

– Фредо, это правда? – спросил Витторе воодушевленно. – Если так, то спасибо тебе, что развлек синьорину Анджелину, пока мы с падре Дориа улаживали кое-какие дела.

– Надеюсь, ты свой кошель еще не успел там развязать? – поинтересовался у него Альфредо.

– Нет, а ты что-то имеешь против?

– Давай обсудим это позже.

– Ну хорошо, как скажешь, – Витторе Жиральдо перевел взгляд на возлюбленную. – Лина, я безмерно рад, что вы нашли общий язык с Альфредо! Глядишь, ваше общение перерастет в крепкую дружбу.

– Вполне возможно, – заметила Арабелла сдержанно.

– Вполне возможен снег в июне, но это слишком маловероятно, – буркнул Моразини.

– Ну, что ж, брат, пожалуй, мы с синьориной Форческо оставим тебя, – Витторе предложил девушке локоть. – Я обещал вернуть Анджелину домой к обеду.

– Ты намекаешь, что мне пора откланяться? Что ж, всего хорошего, милейшая синьорина. Не обессудьте, если я не был с вами достаточно галантен.

– Не нужно извиняться за приятный досуг, милорд. Смею надеяться, что мне нескоро доведется его повторить.

Граф Моразини смотрел вслед удаляющейся парочке и думал: «Иногда даже самому тщедушному цыпленку удается больно клюнуть жирного червя».

* * *

– И всё же, о чем вы с Анджелиной беседовали, пока я общался с епископом Дориа? – Витторе который раз после ужина донимал старшего брата одним и тем же вопросом.

– Я же тебе уже ответил: обсуждали красоты города. Сколько раз можно спрашивать об одном и том же? Воистину правду говорят: where love’s in the case, the doctor is an ass[169], – буркнул граф недовольно.

Витторе нахмурился.

– Знаешь, брат, кому-кому, а тебе точно не помешало бы показаться здешнему эскулапу. Избыток желчи вредит тонкости ума.

– А тебе не помешало бы быть со своей избранницей не таким наивным. Ты возле синьорины Форческо таешь, словно желе на солнцепеке. Становишься расслабленным, как растянутая шнуровка в штанах.

Виконт неприятно поморщился.

– Я никак не могу понять, как с такой нетерпимостью тебе удавалось прежде оставаться терпеливым в делах?

Граф насмешливо подмигнул.

– Я упражнял свою нетерпимость быть сообразной моему терпению.

Витторе озадаченно поинтересовался:

– Тогда почему же сейчас ты не хочешь дать волю сдержанности?

Альфредо раздраженно фыркнул в ответ:

– Да потому что я не хочу, чтобы ты повторил мои ошибки. Когда сердце застит разум – жди беды!

Старший Моразини на минуту замолчал, а потом продолжил:

– Витто, поверь мне, настанет час, и ты будешь со свечой в руках искать тот памятный день, когда я впервые просил тебя остановиться и всё хорошенько обдумать.

Не выдержав накала эмоций, виконт вскочил из кресла:

– Но и я тебя прошу понять, Фредо! Мой выбор сделан окончательно и бесповоротно. Я влюблен, и мне досадно, что ты не разделяешь моего счастья!

Он прошелся по комнате взад-вперед, а затем остановился напротив графа, вальяжно развалившегося в кресле.

– Как бы мне хотелось, чтобы любовь настигла и тебя, мой умный, прозорливый брат. Поверь, это не так страшно! Это как каччукко[170]. Может звучать пугающе, выглядеть пугающе, но стоит попробовать – и ты потеряешь голову от удовольствия.

Старший Моразини усмехнулся и не без ехидства заметил:

– Да ты поэт, брат! Ладно, оставим этот разговор. Скажи лучше, о чем ты сегодня беседовал с епископом Дориа?

Виконт присел на край кресла.

– Я договаривался с ним о будущем обручении.

– Но вы же официально еще не помолвлены!

– Да, но помолвка состоится со дня на день. А я так нетерпелив, что мне хочется поторопить события. Поэтому я и хотел обговорить с епископом Дориа все тонкости этого вопроса и выбрать подходящий день.

– Надеюсь, плату ты еще не вносил?

– Пока нет. А что? Тебя что-то настораживает?

– Сдается мне, этот служитель Божий не только пожертвования церкви, но и подати сирым и убогим во благо себе использует. Боюсь, как бы он не разделил судьбу приснопамятного Винченцо Джованни Стараче[171].

Давай мы поступим так: если уж ты и в самом деле решил здесь обручиться, то я поговорю с настоятелем церкви, которому безоговорочно доверяю. Помнишь, матушка в свое время рассказывала нам о падре Антонио? Так вот, на днях я встретился с ним случайно. Думается мне, что лучше и честнее него тебе здесь священника не найти.

– Как скажешь, брат. В этом вопросе я доверюсь тебе безоговорочно. А теперь, пожалуй, пойду к себе.

Виконт поднялся и обернулся:

– Ты как? Со мной? Или еще посидишь здесь немного?

– Пропущу стаканчик рома в качестве дижестива[172]. А ты иди, не жди меня.

– Ну, как знаешь, тогда до завтра.

* * *

Оставшись один, Альфредо вынул из креденцы графин с ромом. Он взял сосуд, достал бокал и направился к креслу, стоящему в углу возле геридона.

Расположившись в нем поудобнее, граф плеснул себе ароматной золотисто-коричневой жидкости. Он пил ром и вспоминал сегодняшнюю встречу с синьориной Форческо.

Нынче она предстала перед ним совсем в ином свете. Она не только до отчаяния смела, но еще и умна, иронична, остроумна и временами не по годам выдержанна. Неплохой букет качеств для столь юной особы!

Сколько ей? Девятнадцать? Или уже все двадцать? Если так, то странно, что она до сих пор не замужем. А если все-таки замужем, но не помнит об этом? Или делает вид, что не помнит? Все-таки, при всем ее очаровании, вопросов, связанных с этой синьориной, гораздо больше, чем ответов. Нет, право, в смутную историю ввязался Витторе.

Мысленно упомянув брата, Альфредо вдруг припомнил, как эта парочка покидала площадь перед Кьеза-Санта-Мария-Ассунта, держа друг друга под ручку, а он провожал их взглядом и ощущал, как в душе зарождается какое-то смутно-неприятное чувство, подтачивающее холодом металла его сердце. Еще ранее ему отчего-то очень не понравилось, что Витторе так внезапно прервал этот приятный тет-а-тет[173].

А если быть до конца откровенным, его сердцу по какой-то непонятной причине упорно хотелось верить, что он первым обнаружил эту девушку. Собственнический инстинкт настаивал: она его открытие! Сознание эту мысль тут же опровергало. Но сердце упорствовало, не хотело слушать доводы рассудка. Оно, упрямое и бестолковое, раз за разом подсовывало в память одну и ту же картинку: хрупкую фигурку на краю утеса на фоне грозовых туч и удивительно музыкальные руки, управляющие грозной стихией.

Возможно, если бы Моразини впервые встретил эту синьорину при других обстоятельствах, в гостиной под руку с Витторе, например, всё было бы иначе. А сейчас было именно так, как было. И от этого Альфредо стало досадно.

Граф допил ром и поставил пустой бокал на геридон. Всё, хватит рефлексировать. Он обещал себе, что не будет вмешиваться в их отношения, но сразу же нарушил свое обещание. Вновь начал отговаривать Витторе от этой затеи.

В конце концов, будут ли его уважать другие, если он сам потеряет к себе уважение?! Моразини поднялся из кресла и твердой походкой направился в спальню. Решено: он будет держаться в стороне!

* * *

Арабелла, лежа в кровати, тоже прокручивала в голове сегодняшний разговор с графом. Старший брат виконта казался ей очень непростым и опасным. Она понимала, что с ним нужно быть постоянно настороже. Но в то же время ей отчего-то было обидно, что именно этот человек не принимает ее, подозревает в ней какой-то неприглядный умысел, постоянно провоцирует и задевает ее словесно.

Граф сразу же приглянулся ей внешне. В нем не было расслабленной, женоподобной элегантности большинства светских красавцев, которая так не нравилась Арабелле и которую она не раз замечала в Витторе Жиральдо. Напротив, этот мужчина был высок и атлетически сложен. Должно быть, форму он поддерживал благодаря занятиям спортом и верховой ездой.

Это крепкое тело совсем не нуждалось в таких модных уловках, как мужской корсет и подкладные плечи. В его облике не было никакой слащавости: ни напудренного парика, ни завитых локонов, ни мушек, ни румян, которыми пользовались многие светские щеголи. Всё это делало его очень притягательным.

Кроме того, ей пришлось сразу же столкнуться с умом и проницательностью графа. Этими качествами он напомнил ей любимого отца. Хвалебные характеристики виконта, которому Арабелла безоговорочно доверяла, также добавляли плюсов в копилку старшего Моразини. Таких людей девушка привыкла безоговорочно ценить и уважать.

Но поведение графа не оставляло ей этой возможности. Она ощущала себя с ним как на дуэли, хотя, разумеется, никогда на оной не присутствовала, тем паче никогда не принимала в ней участия. Эти словесные пикировки, вербальные поединки отнимали у нее очень много моральных сил. Девушка не чувствовала себя в них ни победительницей, ни проигравшей, и это чувство неопределенности угнетало ее.

Ко всему прочему, было в этом человеке что-то такое, что, несмотря на всю его внешнюю враждебность, язвительность и желчность, вызывало в ее душе беспричинное чувство участия и симпатии. Это было вызвано взглядом его серо-зеленых глаз, в которых иногда сквозили отголоски какой-то пережитой трагедии. А может, стремлением нападать на нее, пытаясь защитить дорогого ему человека. Так или иначе, но в душе Арабеллы зрело желание утвердиться в глазах именно этого мужчины. Ей по-настоящему хотелось, чтобы граф начал доверять ей. Ведь она изо всех сил старалась быть искренней, пусть и умалчивала о самом главном.

Даже когда обмолвилась, что беседовала на утесе с Господом, она нисколько не лукавила. Арабелла, помимо молитвы, знала только один способ общения с Богом – через музыку, однако этот метод для нее был сейчас недоступен. Вот она и нашла выход из положения.

Белла и раньше любила пешие прогулки (отец с детства приучил ее к подобным моционам на природе), а теперь эти променады стали для нее возможностью уединиться и поразмышлять.

В одну из таких вылазок она наткнулась на живописный утес, обдуваемый всеми ветрами. Оказавшись впервые на этой скале, Белла вдруг ощутила в груди то же волнение, то же замирание сердца, что и при звуках любимой музыки.

Она тогда попыталась закрыть глаза и представить себе, что играет на инструменте. Девушка хотела услышать музыку, и она ее услышала! На том утесе мелодия зазвучала у нее в голове! Она стала реальной, осязаемой! Белла на воздушных клавишах исполняла арию Aus Liebe из священной оратории «Страсти по Матфею»[174] Иоганна Себастьяна Баха.

Когда-то вместе с композитором Джозефом Стивенсоном они разработали транскрипцию этого музыкального произведения, изначально предназначенного для хора и органа, под исполнение на фортепиано. И вот теперь эта музыка звучала на высоте Скольо-дель-Пиперно, и сам Господь отзывался ей.

Это было настоящее волшебство, настоящая магия. Арабелла не знала, в чем заключается тайна этого чуда: то ли эта скала была местом силы, то ли в ней самой была так сильна потребность в музыке, что та действительно начинала звучать у нее в ушах.

С того самого дня так и повелось: Арабелла время от времени под надуманными предлогами исчезала из дома и стремглав мчалась к вулканической скале, чтобы зарядить воздух своей энергией и заставить его звучать вновь и вновь.

И сам факт, что свидетелем одной из таких ее вылазок стал именно граф Моразини, показался ей знаком. Неспроста Господь свел ее в том месте именно с этим мужчиной. Скорее всего, он станет для нее самым главным проклятием либо…

О том, что может быть «либо», Арабелла думать не хотела вовсе. У нее и без того было достаточно проблем. Надо сначала с их ворохом разобраться. А то она вместо сна только и делала, что перебирала их в своей голове, словно стопку нотных тетрадей и альбомов.

Девушка перевернулась на бок и прошептала самой себе: «Всё, спать! В конце концов, будет новый день – будут новые мысли!»

Глава 8

На следующий день за завтраком виконт Моразини известил старшего брата о том, что пригласил синьорину Форческо вместе с ее приемной матерью погостить сегодня у них на вилле перед официальной помолвкой, которая должна состояться завтра.

– Да? – бровь графа вопросительно приподнялась. – Надо же, как славно! Надеюсь, синьора Форческо такая же приятная собеседница, как и ее приемная дочь.

– Ага! – воскликнул виконт торжествующе. – Ты все-таки сумел оценить Анджелину по достоинству!

Моразини тут же охладил пыл родственника:

– Братишка, я всего лишь заметил, что не прочь от скуки поболтать с твоей избранницей о том о сем. Прошу тебя, не строй на этот счет никаких иллюзий.

– Фредо, хоть ты и отнекиваешься, но признайся хотя бы самому себе. Ты тоже пал жертвой очарования синьорины Форческо. Все, кто хотя бы недолго общался с ней, признают за ней в высшей степени лучшие качества. И ты, мой брат, с твоей развитой интуицией и проницательностью, просто не можешь стать исключением.

– По поводу моей интуиции и проницательности ты, как всегда, хватил лишку. Если бы всё было так, как ты говоришь, нам не довелось бы пережить то, что пришлось. Впрочем, тебе, мой друг, всегда было свойственно видеть мир исключительно в розовом свете.

– И всё же, брат, я рад, что ты сменил тональность своих высказываний об Анджелине.

– Даст Бог, чтобы мы оба хотя бы в этот раз не ошиблись, – произнес граф, подводя итог вышесказанному, и отложил на край стола газету «Диарио нотициарио»[175].

Витторе заметил это и решил поддеть брата:

– Я вижу, ты прочел уже все газеты и журналы. Неужели тебе так быстро наскучило пребывание в «Ноччоло»?

Граф улыбнулся и потер пальцами ухо.

– Нет, братишка, этим недугом, к счастью, я не страдаю. Скука говорит лишь об отсутствии силы воли. Тот, кто ею обладает, расправляется с этой заразой, как с чумой. Помнишь слова отца: «Делайте яркой и запоминающейся свою жизнь, скуку оставьте для смерти».

Виконт послал брату ответную улыбку.

– Еще бы не помнить. Ну и о чем же пишут в газетах? – поинтересовался он у старшего брата.

– Да так, ни о чем особенном.

– И всё же? – с настойчивостью в голосе надавил Витторе.

Моразини вновь взял отложенную газету в руки, развернул ее и стал неохотно комментировать:

– Пишут о том, что в феврале произошло полное затмение солнца[176] и что умер тесть Людовика XV, польский король Стани́слав Лещи́нский[177]. Пишут, что в Тоскане продолжаются голодные бунты. Да и в Испанском королевстве тоже неспокойно. Так, нашему бывшему королю Карлу[178] пришлось выслать из Испании своего любимчика, министра финансов маркиза ди Сквильяче.

– И чем же он не угодил Его Величеству?

– Да в том-то и дело, что королю-то он как раз и пытался угодить. Но, как водится, оказался крайним. Воистину говорят: крайним чаще становится тот, кто делает что-то первым.

– А поподробнее? – спросил виконт заинтересованно.

– А если подробно, то дело обстояло так: Леопольдо де Грегорио[179] в целях борьбы с преступностью в Испанском королевстве издал указ о запрете ношения мужским народонаселением традиционных длинных плащей и широкополых шляп. Он приказал заменить их на короткие накидки, в которые невозможно спрятать шпагу, и треуголки на французский манер, не скрывающие лицо. Ну народ и взбунтовался. Тем паче что для бунта были и другие поводы: подросли цены на хлеб, уголь и вяленое мясо.

Да и вообще местной знати неаполитанский министр был как кость поперек горла. Дабы сбить волну народного негодования, Карлу пришлось скрепя сердце отправить маркиза ди Сквильяче своим посланником в Венецию, хотя, по справедливости, он заслужил быть увековеченным памятником на одной из площадей Мадрида уже за то, что очистил, замостил и осветил городские улицы и создал там бульвары.

Виконт, выслушав рассказ графа, скептически ухмыльнулся:

– Да, когда одним воздается по заслугам, другие за то же самое получают пинком под заднее место.

Альфредо усмехнулся:

– Неужели и у тебя, мой маленький братец, постепенно розовая пелена с глаз начинает спадать? Глядишь, ты так скоро и на солнце по имени Анджелина Форческо разглядишь пятна.

Витторе добродушно рассмеялся:

– А вот этого, мой критически настроенный старший брат, ты точно не дождешься!

Братья за столом еще какое-то время добродушно перешучивались, не обращая внимания на то, что к их разговору прислушивается одна из служанок. Это была та самая миловидная девушка по имени Джулиана. Прислуживая господам за завтраком, она так и норовила наклониться перед его сиятельством графом ниже, чем следует, чтобы продемонстрировать ему свое безупречное и очень аппетитное декольте.

Однако граф эти ее попытки заигрывания вовсе не замечал. Зато их не мог не заприметить другой слуга, молодой мужчина, подающий блюда к господскому столу. Как только выдалась возможность, чтобы переговорить со служанкой с глазу на глаз, он, краснея, сказал ей:

– Джулиана, я вижу, ты хочешь стать постельной грелкой его сиятельства?

– А если это и так, что с того? – с вызовом в голосе ответила ему вопросом на вопрос девушка. – Какое отношение это имеет к тебе, Габриэле? Ты мне не отец и не брат, чтобы следить за мной. Я тебе уже много раз говорила, чтобы ты свои губы на мой счет не раскатывал. Я не хочу всю жизнь носить эту белую наколку на голове и быть женой лакея в ливрее. Коль мне выпал такой шанс, я его не упущу. Не получилось с синьором Витторе – получится с его старшим братом!

– Но мессир даже не смотрит в твою сторону! – возразил ей молодой человек.

– Пока что не смотрит. Но поживет здесь немного, скучать начнет, а тут как раз я в нужный момент ему и подвернусь.

– Это ты верно сказала: скучать начнет. Ведь если что у вас и будет, то лишь от скуки у синьора графа. А как его сиятельству потребуется возвратиться в Неаполь, так он о тебе и позабудет.

– Может, и позабудет, но граф – человек порядочный и щедрый, меня точно не обидит.

Мужчина лишь вздохнул.

– Эх, хорошая ты девушка, Джулиана, а такую плохую игру затеваешь!

– Не тебе меня судить! – возмущенно возразила служанка и, натянув на лицо приветливую улыбку, вновь вернулась к своим обязанностям.

* * *

Синьора и синьорина Форческо прибыли на виллу «Ноччоло» ближе к обеду. Пока они расположились, пока с помощью служанок разобрали вещи, прошел целый час.

Когда к ним заглянул виконт, предложив совершить небольшую экскурсию по палаццо и парку, Арабелла, сославшись на головную боль, решила остаться в комнате. А Бенедетта Джустина с большим энтузиазмом откликнулась на приглашение и с бурным воодушевлением отправилась на променад с молодым человеком.

Сам Витторе от такой перспективы несколько приуныл, так как рассчитывал, что в первую очередь будет сопровождать свою невесту. Но, как галантный рыцарь, постарался не выказывать разочарования и, предложив синьоре Форческо локоть, отправился с ней в вояж, тут же вознамерившись сократить его от начально задуманного раза в два, а то, может быть, и в три.

Арабелла же, взяв книгу, захваченную из дома, устроилась поудобнее на оттоманке[180] и углубилась в чтение.

Какое-то время она занималась этим очень увлеченно, но потом до ее слуха начали долетать отдаленные звуки музыки. Они оказались заряжены той же манящей энергетикой, что и звуки свирели Гамельнского крысолова[181]. Арабелла просто не смогла усидеть на месте. Она вскочила с оттоманки и выбежала прочь из комнаты. Спешно пошла по палаццо, ориентируясь на звуки.

Девушка сразу же узнала в этом клавишном исполнении, а звуки определенно принадлежали фортепиано, сарабанду ми минор итальянца Арканджело Корелли[182].

Только подойдя к комнате, откуда доносилась музыка, Белла обнаружила, что даже позабыла отложить книгу, которую читала. Так и выбежала с ней в руках.

Девушка на цыпочках подкралась ближе и осторожно заглянула в комнату, служившую, по всей видимости, музыкальным салоном. Действовала она очень осторожно, но всё равно была застигнута врасплох. Музыка тут же прекратилась, и из комнаты донесся знакомый голос:

– Шпионите, синьорина Форческо?

Конечно же, это был не кто иной, как граф Моразини собственной персоной.

Арабелле пришлось выйти из своего укрытия и предстать перед взором мужчины, который сразу же поднялся из-за инструмента.

– Отнюдь, милорд.

Поведя плечами, Арабелла, спрятала руки с книгой за спиной и попыталась держаться непринужденно.

– Надеюсь, вы пребываете в добром здравии? – спросил ее граф. – Я слышал от вашей приемной матушки о вашем недомогании. Однако не похоже, что вам нездоровится. Вряд ли синьорина с истинной головной болью стала бы разгуливать по палаццо в поисках музыкального инструмента.

В голосе мужчины прозвучала явная насмешка.

Арабелла слегка покраснела, но ответила абсолютно ровно:

– Мое здоровье было действительно добрым ровно до той минуты, как я увидела вас, ваше сиятельство.

Моразини усмехнулся, внутренне порадовавшись, что сумел слегка «ущипнуть» эту забавную особу.

– Что ж, надеюсь, ваши нюхательные соли при вас?

Граф вопросительно приподнял бровь.

– Я не пользуюсь нюхательными солями, милорд, но спасибо, что вы проявили истовую заботу о моем здоровье. С вашего позволения…

Белла попыталась ретироваться.

– Неужели моя игра так напугала вас, синьорина Форческо? – в голосе графа зазвучала ирония. – Я хоть давно не практиковался, но не думаю, что мои музыкальные пассажи звучат столь ужасающе. Вы ведь именно из-за моей игры спешите покинуть музыкальный салон?

Арабелла, забыв, что держит книгу, заложенную на нужной странице пальцем, скрестила руки спереди.

– Нет, что вы, ваше сиятельство, вы играете отнюдь не дурно. Скорее наоборот, – сказала она довольно-таки примирительно.

– Значит, вы полагали увидеть за фортепиано другого исполнителя? – ирония в голосе мужчины стала еще очевиднее. – Поверьте, игра моего брата действительно заставила бы вас задуматься о поиске места для уединения. Музыка – единственное, в чем Витторе не очень силен.

– Вы слишком предвзято относитесь к музыкальным способностям вашего брата, – возразила Арабелла графу. – На мой взгляд, с ними всё обстоит не так мрачно, как вы описываете. Я имела удовольствие слушать музицирование виконта. Без сомнения, оно заслуживает несколько иной оценки.

– Ну-ну, вам виднее. В конце концов, это ведь вы даете концерты самому Господу! – в голосе графа уже звучал откровенный сарказм.

Арабелла, сделав вид, что не поняла шутки мужчины, предприняла еще одну попытку покинуть эту комнату. Однако его сиятельство остановил ее вопросом:

– Что это у вас в руках, синьорина Анджелина?

Мужчина подошел ближе и развернул книгу обложкой к себе.

– Читаете «Принцессу Клевскую»?[183]

Моразини удивленно воззрился на собеседницу.

– Уверен, что вы, как и подавляющее большинство представительниц вашего пола, без ума от герцога Немурского[184].

– Напротив, – возразила девушка, – меня гораздо больше занимает образ главной героини этого романа.

– Вы о принцессе Клевской? – переспросил ее мужчина изумленно. – Милейшая синьорина, вам удалось меня удивить! На мой взгляд, мадам де Лафайет питает ложные иллюзии в отношении женской добродетели и благородства. Мой жизненный опыт готов опровергнуть ее слишком оптимистичный взгляд на слабую половину человечества. Мадам, попав под влияние герцога де Ларошфуко[185], оказалась склонна к излишней аффектации[186] и морализаторству. Вряд ли стоит доверять литературным образцам, созданным в духе этих сентенций.

Арабелла не стала оспаривать мнение графа, но высказалась о нем самом:

– Надо признаться, я впервые встречаю столь выдающегося женоненавистника, как вы, милорд. Наверное, в этом вопросе вы могли бы дать фору даже Боккаччо[187], который утверждал, что самый глупый мужчина – за исключением разве что абсолютно скудоумных – гораздо интеллектуальней самой умной и образованной женщины. Позвольте спросить, граф, что сделало вас таким? Подобная женофобия не может быть врожденной.

Моразини лишь улыбнулся.

– Отчего же? Может быть, вам посчастливилось встретить последнего представителя выдающейся династии.

– Целая династия женоненавистников? Вы серьезно? В таком случае я искренне рада, что ваш младший брат в этой династии оказался ле-мутон-нуар[188].

Моразини громко рассмеялся.

– Ну вот я и дождался момента, когда вы своего избранника назвали бараном.

Возмущенный взгляд синих глаз столкнулся с ироничным взором серо-зеленых. Арабелла набрала в легкие воздуха и закусила губу, а когда выдохнула, произнесла:

– Знаете, милорд, еще никому не удавалось с такой легкостью выводить меня из себя, как вам.

Мужчина продолжил открыто улыбаться.

– Что ж, приму это за похвалу. Наконец-то и я чем-то отличился в ваших глазах. Однако, стоит заметить, что вы сейчас слишком напряжены. Если желаете разрядиться, можете запустить в меня любым предметом из этого серебряного пладеменажа[189].

Граф вскинул брови и указал рукой на большой серебряный поднос, уставленный вазой с фруктами, хрустальными ароматницами, разного рода причудливыми серебряными фигурками, скульптурками и изящными подсвечниками.

Арабелла хмыкнула.

– Благодарю вас за ваше великодушие, милорд, но я не считаю возможным бросаться своим испорченным настроением в кого бы то ни было, как в прямом, так и в переносном смысле.

Моразини принял отказ с ироничной улыбкой:

– Ну-ну, как скажете.

Арабелла вновь попыталась удалиться, но и эта ее попытка оказалась также безуспешной.

– Знаете, я хотел выпить чашку кофе. Не желаете ли ко мне присоединиться? – произнес граф с примирительной интонацией.

Арабелла ответила более чем поспешно:

– Ни в коем случае. Я не настроена сейчас вести словесные баталии, а они, как я понимаю, являются негласным приложением к чашке кофе.

Мужчина рассмеялся.

– Однако, милейшая синьорина, сегодня вы сдались раньше, чем я предполагал.

В эту минуту в комнату вошел виконт в сопровождении синьоры Форческо.

– А у вас здесь весело, как я погляжу, – произнес молодой человек, окидывая взором находящихся в музыкальном салоне.

– Дорогая, вам стало лучше? – поинтересовалась у Арабеллы женщина средних лет довольно приятной наружности. В ее карих глазах, выражавших заботу, лучилась неподдельная доброта.

– Не беспокойтесь, синьора Бенедетта, мне определенно легче, – ответила ей Арабелла.

– Рад это слышать, дорогая Анджелина, – обратился к девушке Витторе. – Но, если вам полегчало, вы могли бы найти нас в парке и составить нам компанию на прогулке.

– Ничего страшного, – улыбнулась ему Белла, – прогуляюсь с вами в другой раз.

– Ваше сиятельство, – обратилась к графу Моразини синьора Форческо, – надеюсь, наша девочка не очень вам помешала? Нам бы не хотелось причинять вам какое бы то ни было неудобство.

Мужчина, приветливо улыбнувшись, ответил:

– Напротив, общество вашей приемной дочери помогло скрасить мой унылый досуг.

Витторе вопросительно воззрился на девушку. Она лишь безразлично пожала плечами.

– Виконт, вы не проводите нас с Анджелиной в наши комнаты? – поинтересовалась у Витторе синьора Форческо. – Я хотела бы немного отдохнуть до приезда моего супруга. Синьор Луиджи обещал поспеть к ужину. Думаю, Анджелине тоже не следует напрягаться. Вы ведь пойдете с нами, дитя мое?

– Несомненно, – ответила девушка.

Витторе отозвался тут же:

– Конечно, синьора Бенедетта, я с радостью провожу вас. Позвольте предложить вам руку.

Виконт в сопровождении двух дам вышел из комнаты, а Моразини, глядя им вслед, подумал: «С появлением этой удивительной малышки жизнь определенно стала интереснее!»

* * *

Вечером, когда все, в том числе прибывшие гости, собрались к ужину, граф Моразини перед тем, как сесть за стол, улучил момент и тихонько шепнул Арабелле:

– Синьорина, надеюсь, вы запаслись терпением впрок? Вам придется сегодня за ужином мириться с моим обществом.

Девушка натянуто улыбнулась:

– О, поверьте, милорд, я стоически снесу это испытание. Твердости духа, которую я проявлю сегодня вечером, мог бы позавидовать сам Сенека[190].

Альфредо рассмеялся, чем привлек к их паре всеобщее внимание.

– Что тебя так рассмешило, брат? – поинтересовался у него виконт.

Моразини сначала хотел ответить как есть, но потом подумал и произнес:

– Да вот, синьорина Форческо упомянула Сенеку, а мне вдруг стало крайне любопытно, как она умудряется помнить фамилию философа, но не помнить свое имя. Надеюсь, пословица про обманщика, мечтающего иметь отличную память, не про нее[191].

Все присутствующие, включая Арабеллу, несколько стушевались после такого неожиданного выпада графа. Первым нашелся синьор Форческо, пожилой мужчина в парике, довольно плотной комплекции, с крупным мясистым носом, кустистыми, торчащими в разные стороны бровями, широкими губами и очень добрыми глазами на круглом, изъеденном оспинами лице.

– А вот я всегда считал проявлением серьезных проблем с памятью суждение человека о самом себе как о кристально честной личности.

– Очень верное замечание, синьор Луиджи, – отозвался виконт, обрадовавшись тому, что у него есть союзник. – И вообще, сейчас не время обсуждать проблемы с памятью. Гораздо актуальнее говорить о проблемах с пищеварением. Правда, я надеюсь, что повар позволит нашим гостям позабыть о таковых. Прошу всех к столу, господа.

Он подал руку Арабелле и повел ее в столовую. Гости расселись и принялись за угощение, оживленно нахваливая достоинства виллы «Ноччоло». Постепенно беседа перешла к обсуждению завтрашнего торжества и повода, которому оно посвящено.

– Какое же это все-таки счастье – видеть влюбленную пару, – воскликнула воодушевленно синьора Бенедетта, – видеть, какими неравнодушными глазами они смотрят друг на друга! Помнится, что и у нас с синьором Луиджи был такой же благословенный период. Тогда все мои сестры твердили мне, что я нашла самого некрасивого жениха на свете, а я лишь повторяла им: не то красиво, что красиво, а то, что нравится[192]. И вот уж сколько лет мы с супругом живем в любви и согласии. Правду я говорю, синьор Луиджи? – обратилась она за подтверждением своих слов к супругу.

– Абсолютно, душа моя. И это всё потому, что я всегда знал: жену надо выбирать больше на слух, чем на глаз, – мужчина громко рассмеялся.

Моразини усмехнулся. Арабелла воззрилась на него с некоторым недоумением.

– Милорд, вы имеете что-то против супружества? – задала она вопрос графу.

Тот удивленно приподнял бровь и вновь ухмыльнулся:

– Пожалуй, я никогда не думал об этом в таком ракурсе. С тем же успехом вы могли бы спросить, имею ли я что-нибудь против мух или комаров. Пожалуй, это факт, который нужно просто принять.

– Ваше сиятельство, как можно счастье любви сравнивать с комарами и мухами? – в голосе синьоры Форческо сквозило полное непонимание.

– На мой взгляд, счастье любви – сильное преувеличение, – ответил ей граф.

– Но вы же еще достаточно молоды. Разве вы никогда не были влюблены?

Синьора Бенедетта смотрела на старшего Моразини с искренним изумлением. Витторе, осознав, что эта тема должна быть неприятна графу, поспешил ответить за него:

– Видите ли, синьора Бенедетта, мой брат имеет весьма прискорбный опыт семейной жизни за плечами. Поэтому вряд ли он может быть объективным в любовных вопросах.

Виконту казалось, что он своим высказыванием пресек дальнейшее развитие этой темы, но, к его удивлению, старший брат сам продолжил ее углублять.

– Я благодарен Творцу за то, что он создал меня равнодушным к волнениям сердца. Чувства влюбленных представляются мне чрезвычайно скучным и утомительным зрелищем. Мне кажется, по большей части они внушают себе и окружающим эмоции, которых на самом деле не испытывают. В большинстве случаев это всего лишь игра на публику, причем весьма посредственная. Я не хочу участвовать в подобном лицедействе.

– Вы не верите, что любовь существует? – Арабелла удивленно воззрилась на графа.

Моразини поморщился.

– Отвечу вам словами сэра Уолтера Роли.

Он процитировал на английском:

Любовь – беспечное дитя.
Слепой, глухой ей просто быть.
Все клятвы позабыть шутя
И верность не хранить[193].

Девушка хотела возразить ему, но ее опередил синьор Луиджи:

– Пожалуй, ваше сиятельство, я с вами в этом вопросе не соглашусь. Любовь есть важнейшая движущая сила всего человечества. Другое дело, что каждому возрасту присуще свое представление о любви. Здесь я во многом солидарен с поэтом Джоном Драйденом. Помните английские строки:

Любовь с весны разливом схожа:
Набухнет в юной вене, а потом
Его приливы меньше нас тревожат,
Покуда вовсе не иссякнет сила в нем.
А ближе к старости не те уж наводненья:
Лишь моросящий дождь и недоразуменье[194].

Мне в моем возрасте позволительно рассуждать о любви как о недоразуменье, но вам… Вы, ваше сиятельство, еще слишком молоды, чтобы приливы любви вас не тревожили вовсе. Заранее прошу меня простить, но здесь вы либо позерствуете, либо говорите нам неправду.

Арабелла с интересом задержала взгляд на графе, ожидая, что он ответит. Но тот не захотел углубляться в эту тему и, вспомнив свои дипломатические навыки, вышел из щекотливой ситуации довольно искусно:

– Синьорина Анджелина, вы с таким неподдельным интересом смотрите на меня. Вы не знаете английского или не поняли сути стихов, которые мы с синьором Луиджи здесь декламировали?

Арабелла даже не успела открыть рта. На этот раз ее с радостной поспешностью опередила синьора Бенедетта:

– Что вы, ваше сиятельство, наша девочка владеет пятью языками. Помимо английского, на котором, как я поняла, прозвучали стихи, она знает португальский, испанский и французский.

Моразини удивленно хмыкнул:

– Очень любопытно. Наверное, и «Рог изобилия латинского языка»[195] проштудировала от корки до корки? Ага, судя по тому, что наша синьорина сделала личико маркизы[196], я не так уж далек от истины.

Граф интригующе улыбнулся и задал девушке первый вопрос на португальском:

– Quanto tempo estudou língua de Luís de Camões?[197]

– Não me lembro exatamente. Talvez toda a minha vida. Estou a tentar lembrar-me disso[198].

Моразини ухмыльнулся.

– Mas pode passar o resto da vida lembrando-se este[199].

Арабелла неопределенно пожала плечами.

– Parece que é o meu destino[200].

Граф подпер подбородок рукой и с любопытством исследователя воззрился на девушку.

– How many languages have you mastered fluently?[201]

– I speak only five languages[202].

Мужчина удивленно приподнял бровь и ухмыльнулся.

– There is a phrase – as many languages you know, as many times you are a human being. Why did you learn so many languages? Did you want to be flawless?[203]

Арабелла вновь пожала плечами, и сейчас в этом пожатии было еще больше неопределенности.

– I guess I never thought about why, my lord. But I think if a woman knows many languages, she lives the lives of many people[204].

Граф кивнул в знак согласия.

– ¿Habla español?[205]

– Sí, mi Lord[206].

– ¿Parece que prefiere las respuestas de una sola palabra?[207]

Щеки девушки окрасил румянец недовольства.

– ¿Parece que prefiere ponerme a probar?[208]

Моразини довольно усмехнулся.

– Pues, bien. Tiene razón[209].

Продолжая улыбаться, граф удовлетворенно потер ладони.

– Et bien sûr, vous parlez dans la langue de Voltaire, pas vrai?[210]

– Presque aussi bien que vous parlez espagnol. Cependant je préférerais parler italien maintenant[211].

В голосе девушки уже явно слышалось недовольство происходящим.

– Pourquoi?[212] – продолжал ее допрашивать граф.

– Parce que je le veux. Et parce que nous ne sommes pas seuls dans cette chambre[213], – с вызовом в голосе ответила Арабелла.

Альфредо удивленно приподнял бровь. Белла посмотрела на него не менее выразительно и добавила:

– Quoi? Telle demande, telle réponse[214].

Высказавшись, девушка воинственно вздернула носик. Мужчина расхохотался, а она как-то сразу сникла, как будто ей стало совершенно неинтересно происходящее.

– Excusez-moi MyLord, vous n'êtes pas un peu obsédiez par ce interrogatoire?[215] – спросила Белла, нахмурившись.

– Je ne pense pas. Mais je vous accorde volontiers donne le droit de passer à l'italien[216], – произнес граф примирительным тоном.

Арабелла кисло улыбнулась ему в ответ.

– Благодарю покорно, милорд.

– Ну наконец-то ты закончил свою экзаменовку, – вклинился в разговор виконт Моразини. – Я уж думал, ты сейчас и по арифметике начнешь нашу гостью гонять.

– По арифметике, пожалуй, не буду, хотя и следовало бы. Арифметика наука точная. Она не терпит всяких «вроде бы», «почти» и «может быть», коими так изобилуют рассказы о себе нашей гостьи. Между тем французы говорят, что именно эти слова спасают нас от лжи[217].

Синьора Форческо, поняв, в какой неприятный тупик зашел разговор, поспешила спросить:

– Ваше сиятельство, осмелюсь у вас поинтересоваться: вы ведь не верите тем досужим домыслам, которые охочие до сплетен матроны распускают о нашей девочке налево и направо?

Граф посмотрел на синьору Бенедетту с удивлением и недоумением:

– Признаться, я ничего подобного не слышал, а о сплетнях и домыслах скажу так: людская молва и осла сделает глупее, чем он есть на самом деле. Я вообще не привык полагаться на чужое мнение. У меня есть свои глаза и уши, и я в силах сделать о том или ином человеке собственные выводы. А в отношении вашей приемной дочери я стараюсь придерживаться старой, мудрой истины: пусть Бог бережет меня от того, кто внушает мне доверие, а с тем, кому я не слишком доверяю, разберусь и сам.

Арабелла сперва закусила губу, а потом с некоторым вызовом в голосе спросила:

– И как же, простите за любопытство, вы собрались разбираться со мной, милорд?

Моразини улыбнулся.

– Одна наша мудрость гласит: человека познают в пути и в игре. Путешествовать мне с вами, милейшая синьорина Анджелина, вряд ли доведется, а вот сыграть с вами во что-нибудь я готов.

– В шахматы, например! – оживился синьор Форческо. – Наша девочка прекрасно играет в шахматы!

– Ну что же, думаю, синьорина Анджелина не будет возражать, если я предложу ей разыграть партию в шахматы.

Арабелла недоуменно пожала плечами.

– Отчего бы это я стала возражать? Как вам будет угодно, милорд.

– Тогда приглашаю всех в гостиную.

Все присутствующие поднялись из-за стола и в сопровождении хозяев прошли в парадную комнату, отделанную малиновым брокатом[218] с золотым и серебряным рисунком. На плафоне этого зала была изображена аллегория любви в виде мифологических фигур Купидона и Психеи. Божества взирали на двух парящих голубей, обращенных друг к другу. Это была своеобразная аллегория согласия. А в облаках двое маленьких путти[219] забавлялись с ключом. Именно так автор этого плафона[220] представил аллегорию верности.

– Ваша милость, виконт, вы не находите, что эта гостиная как нельзя лучше подошла бы для завтрашней церемонии? – спросила синьора Бенедетта, рассматривая потолок зала. – Здесь просто витает аура любви! Похоже, ваши родители были большими романтиками.

– Вы это очень верно заметили, синьора Бенедетта, – отозвался Витторе. – Плафон этой гостиной был расписан по замыслу нашей матушки.

– Господа, пожалуй, мы с синьориной Анджелиной не будем терять время и начнем нашу партию, – вклинился в их разговор граф Морази́ни. – А вы в это время можете продолжить любование интерьерами виллы, – добавил он, обращаясь непосредственно к гостям.

Синьора Форческо кивнула, соглашаясь. Ее супруг, хоть и не слишком хотел, был вынужден присоединиться к ней.

Альфредо предложил избраннице брата расположиться в одном из кресел бержер[221] за невысоким столиком, инкрустированным флорентийской мозаикой. Достал коробку с шахматами.

– Ну что же, предоставляю вам как даме право играть белыми, – Моразини сделал знак рукой, приглашающий к расстановке фигур. Когда всё было готово к игре, граф произнес:

– Ваш ход, синьорина Анджелина.

Арабелла, недолго думая, начала игру ходом пешки на е4. Моразини, расслабленно улыбнувшись, ответил ей ходом пешки на е5. Тогда Арабелла с ходу пустила коня в атаку на f3. Конь графа тут же уклонился на c6. Белла, быстро оценив ситуацию, дала право своему слону атаковать на с4. Альфредо ответил ей ходом коня на f6.

Белла, осознав, что граф только что разыграл защиту двух коней, поняла, что, если она хочет получить перевес, ей нужно действовать гораздо активнее! Она решила атаковать противника конем на g5, при этом ее конь пересек середину доски и усилил давление на пункт f7. Чтобы не понести материальных потерь, Моразини ходом коня на d5 перекрыл линию атаки слона Арабеллы, но тут же выяснил, что перед ним и в самом деле не новичок и что отныне он должен действовать предельно аккуратно.

Следующий ход соперницы только подтвердил опасения графа: Арабелла смело принесла своего коня в жертву королю противника на f7, чтобы лишить его рокировки и заставить выйти в центр доски, где он обязательно попадет под удары ее фигур.

Граф размышлял над своим ходом довольно долго. Пока он сидел, задумавшись и вперив взгляд в шахматную доску, девушка украдкой с любопытством разглядывала его.

Старший брат виконта обладал сдержанной мужской красотой. У него был высокий открытый лоб (сейчас граф напряженно думал, поэтому лоб был изрезан тремя продольными складками), прямой нос правильных пропорций, четко очерченные высокие скулы, гладко выбритый волевой подбородок, темные, почти черные волосы, слегка подернутые ниточками седины на висках и подвязанные на затылке в хвост.

Этот человек совсем не походил на своего младшего брата. Даже губы у них были разные. У Витторе – пухлые, мягкие, безвольные, а у графа верхняя губа была довольно узкой, с четко очерченной ямкой под носом, а вот нижняя чем-то напоминала брата. Правда, не такая чувственная – напротив, казалась твердой, была покрыта множеством продольных линий.

Единственное, что братьев объединяло по-настоящему, – это серо-зеленые глаза, опушенные густыми черными ресницами. Но взгляд графа, в отличие от виконта, обладал большей глубиной и магнетизмом. Особенно в те моменты, когда он не был испытующим и оценивающим. Помимо этого, было в его взгляде что-то еще, чего Арабелла никак не могла разгадать. То ли это отголоски пережитой трагедии, то ли глаза графа выражали его натуру, мрачную и меланхоличную.

Размышления девушки прервал встречный взгляд из-под черных густых бровей. Заметив, что партнерша его разглядывает, граф усмехнулся:

– Синьорина, вы ждете, когда у меня на голове, как у черта, вырастут рога?

Арабелла фыркнула, но сказать ничего не успела. За нее ответил виконт:

– Граф, ты досадуешь эрго нэфас[222].

Моразини посмотрел на родственника недобро, после чего двинул пешку на с6, усиливая позиции коня на d5.

Белла как будто только этого и ждала. Своим слоном она тут же удалила с поля коня графа на е7, разменяв одного из защитников коня на поле d5.

Альфредо, осмыслив ситуацию, сделал длинную рокировку, чтобы ввести в бой ферзевую ладью. Он защищался изо всех сил, но одна его ладья была не в силах противостоять натиску фигур хрупкой, но воинственно настроенной противницы. Граф пытался атаковать, однако девушка легко и непринужденно отбивала его атаки, быстро переходя в контрнаступление.

Когда же Моразини, на счастье синьорины Форческо, допустил фатальную ошибку, пустив свою ладью на f2, Белла совершенно неожиданно сделала очень сильный ход. Ее пешка стремительно разобралась с его пешкой на е5, после чего открылась линия d.

Альфредо со всей очевидностью осознал, что финал игры уже близок, и он отнюдь не в его пользу! Граф попытался спасти свое реноме, сделав шах белому королю слоном на g5. Однако король Арабеллы тут же ускользнул на b1. Альфредо ответил ходом ладьи на d2, тем самым перекрыв линию d.

Арабелла, пытаясь осмыслить ситуацию, откинулась в кресле и закусила губу. Теперь очередь с интересом разглядывать необычного противника перешла к графу. Окидывая девушку взором, Моразини пришел к мысли, что всё в ней создано лишь для того, чтобы туманить и пленить умы тех, кому от рождения предписано носить штаны и шпаги.

Юнона[223] своим молоком выбелила кожу, а Аврора[224] нежной румяной зарей окрасила ее высокие скулы. Всё это было сделано лишь затем, чтобы посеять тысячу шипов в сердцах юнцов и зрелых мужей. Амур[225] на этом прелестном личике шунгитом[226] начертал изящные дуги бровей, выразив тем самым свою жестокую волю подвешивать на этих виселицах вожделения неповинные мужские души. Лаго Адзурро[227] плеснуло синевы в ее очи, заставляя каждого, кто взглянет в них, вспыхнуть фейерверком восхищения. Минерва[228] с алого плаща стряхнула краски на ее пухлые, чувственные губы, вынуждая мечтать о поцелуях. Венера[229], хозяйка жемчугов, отсыпала горстку, чтобы составить в ряд эти зубки, словно отборные бусы. Корно Гранде[230] от своих снегов одарил ее белизной и красотой шеи и груди.

Даже будучи занятой обдумыванием хода, Арабелла каждой клеточкой ощущала, как глаза графа совершают возбуждающую прогулку по ее лицу. Оглаживают щеки, щекочут нос, ласкают волосы, нежат шею и зону декольте.

С трудом отведя взгляд от груди девушки, Альфредо попытался повнимательнее рассмотреть ее музыкальные руки, однако долго любоваться собой Арабелла ему не позволила.

Она напала пешкой на его слона, желая, чтобы ладья графа осталась без защиты. Моразини был вынужден разменять ладью на поле d1. Белые тут же съели ее своей ладьей, усилив при этом давление на черного коня.

У слона Моразини не осталось выбора – ему пришлось съесть пешку на h4. Его позиция становилась всё более и более уязвимой. Еще несколько продуманных ходов девушки, и финальный аккорд оказался не за горами.

Арабелла, окинув противника торжествующим взглядом, пошла ладьей на g6. И теперь Моразини должен был расстаться с ферзем, либо его ждал неминуемый мат. Граф с довольно кислой миной на лице вынужден был признать свое поражение.

– Что ж, поздравляю вас, синьорина Форческо. Вы разыграли блестящую атаку в стиле Джулио Чезаре Полерио[231]. Не удивлюсь, если вы и с его классическим гамбитом знакомы.

Арабелла улыбнулась. Ее щеки при этом порозовели от смущения.

– Ага! Судя по самодовольному румянцу на ваших щечках, вижу, что не ошибся. Знакомы и с ним.

– Вы ошибаетесь, милорд, мне чуждо самодовольство, ибо оно есть враг самосовершенствования. В любом случае до Франсуа-Андре Филидора[232], которого так чтит синьор Луиджи, мне еще слишком далеко.

– Вот видите, ваше сиятельство, – с гордостью в голосе, довольно потирая ладони, отозвался синьор Луиджи, – я же говорил вам, более сильного партнера по игре в шахматы я в жизни не встречал!

– Вам очень повезло, синьор Форческо, – отозвался Моразини. – Кстати, вы не расскажете, как это шахматное сокровище попало к вам в руки?

Вместо него рассказ с большой готовностью начала синьора Бенедетта:

– Ваше сиятельство, ваш брат, наверное, вам уже рассказывал о том, как Бог отнял у нас ребенка, ангелочка, который не прожил на этом свете и года. Другими детьми Господь нас, к сожалению, не одарил.

У синьоры Форческо на глаза навернулись слезы. Ее супруг заметил это и воскликнул:

– О нет, только не слезы, синьора Бенедетта! Ваше сиятельство, не обессудьте, но я просто не выношу вида женских слез. Мне кажется, если можно было бы собрать все слезы, пролитые неаполитанками по делу, а в особенности без дела, ими можно было бы навечно загасить Везувий!

Синьора Форческо, обидевшись на супруга, произнесла:

– Если вы так боитесь моих слез, синьор Луиджи, тогда предоставляю право рассказывать нашу историю вам.

Синьор Луиджи и рассказал, повторив почти слово в слово всё то, что Альфредо и так уже знал. Когда синьор Форческо замолчал, граф поинтересовался:

– Синьор Луиджи, не могли бы вы объяснить мне, как все-таки решились принять в свою семью абсолютно незнакомого человека, о котором ровным счетом ничего не знаете? Вы ведь понимаете, что, по мнению многих, пошли на нарушение некоторых правил? Вы удочерили девушку, которая ничего не помнит о себе. Но, возможно, у нее уже есть законные родители.

Синьор Форческо от такой постановки вопроса даже вспотел. Он снял парик и пригладил рукой остатки волос.

– На ваш вопрос, ваше сиятельство, я отвечу так. Была у нас как-то на кухне одна работница, и однажды мне пришлось видеть, как она готовит окорок. Я заметил, что женщина обрезает у окорока толстые края. На мой вопрос, почему она отрезает столько мяса, молодая кухарка ответила: «Так всегда делала старшая кухарка». Тогда я спросил у старшей кухарки, по какой причине она поступала именно так. Знаете, каким был ее ответ?

Луиджи Гаспаро обвел всех присутствующих вопрошающим взглядом.

– Старшая кухарка ответила мне: «Я делала так, потому что у меня не было достаточно большой кастрюли». А? Каково?! Но ведь с тех пор, как окорок готовила эта женщина, воды утекло очень много, и у младшей кухарки выбор кастрюль был несравненно шире. Однако она упрямо делала так, как ей велела когда-то старшая кухарка.

Синьор Форческо вновь обвел всех взглядом, после чего сосредоточил внимание на графе:

– Знаете, ваше сиятельство, для меня эта история стала хорошим уроком, научившим задумываться над истоками тех или иных правил, никогда и ничего не принимая на веру. И потому я стал следовать в жизни не правилам, а велениям души и сердца.

И потом. Разве есть что-то против правил в нашем с синьорой Бенедеттой поступке? Разве зазорно помогать ближнему в трудный час? Вы же помните, что даже великий Данте в «Божественной комедии» придумал особое возмездие для тех, кто не приходит в трудную минуту на помощь ближнему?

Для них надежды нет на смертный час,
И жизнь пустая их низка и нестерпима.
Любое наказанье легче им сейчас[233].

Процитировав строки из дантовского «Ада», синьор Луиджи пояснил:

– Не случайно ведь наш великий поэт наказал равнодушных людей таким состоянием? Они не живы и не мертвы. Что может быть хуже?

Кроме того, удочерить эту девушку очень хотела синьора Бенедетта, а, как известно, чего хочет женщина, того хочет Бог.

Синьора Форческо по-доброму улыбнулась супругу и протянула ему руку. Он накрыл ее в знак поддержки своей большой ладонью и с теплотой во взгляде посмотрел в глаза уже немолодой жены.

– Говорят, тем, кто помогает людям, Бог помогает исполнять и их собственные желания, – отозвался на эти слова виконт Моразини. – Благодеяние, оказанное душе, способной к признательности, никогда не остается безответным. Посеяв доброе дело, пожнешь доброе воздаяние.

– Да будет так! – одобрительно поддакнул ему синьор Луиджи. – Однако мы с синьорой Бенедеттой уже подзадержались. Думаю, что нам пора отправиться в нашу опочивальню. Лина, вы последуете за нами?

За девушку вдруг неожиданно ответил граф:

– Синьорине Анджелине еще рано отправляться в кровать. Она, без сомнения, может составить нам с виконтом компанию. Если вы опасаетесь за ее нравственность, то поверьте, она среди нас будет в полной безопасности, равно как бренди в компании младенцев.

Но у самой девушки, как оказалось, были иные намерения:

– Благодарю, милорд, за честь, оказанную мне, но я, пожалуй, предпочту свою спальню вашему обществу. Хочу почитать перед сном.

Граф Моразини иронично изогнул бровь:

– «Принцессу Клевскую», надо полагать?

– Именно так, милорд. Хочу еще раз убедиться в том, что в мире существуют женщины, имеющие всего лишь один недостаток: они слишком идеальны для того, чтобы нравиться таким мужчинам, как вы, граф.

Высказавшись, Арабелла с достоинством отвесила старшему Моразини учтивый поклон, после чего перевела взгляд на младшего брата:

– Ваша милость, вы можете не провожать нас. Не переживайте, я запомнила дорогу. Спокойной ночи, синьоры.

– Приятных снов, дорогая Лина, – Витторе шагнул ближе, взял руку девушки и поцеловал ее. – Мне не терпится, чтобы завтрашний день наконец-то наступил. Завтра я смогу официально назвать вас своей невестой.

Белла смущенно улыбнулась и отчего-то перевела взгляд на графа.

Тот стоял мрачнее тучи. В его лице не было ни привычной иронии, ни ухмылки. Губы плотно сжаты. На щеках обозначились желваки.

– До завтра, ваше сиятельство, – неожиданно для себя обратилась к нему Арабелла.

– До завтра, синьорина Анджелина, – ответил он крайне сдержанно.

Семейство Форческо в полном составе удалилось.

Когда же братья остались наедине, Витторе заметил графу:

– Фредо, вопреки моей просьбе быть с Анджелиной помягче ты весь вечер ковырял палочкой самые болезненные темы в беседе с ней. И как мне показалось, тебе пришлось это по вкусу.

Моразини стоял у камина и угрюмо молчал, вращая рукой то вверх, то вниз клепсидру[234], закрепленную в ладошках двух бронзовых ангелочков. Он неотрывно смотрел, как стремительно убегает струйка черного вулканического песка в стеклянной колбе.

Витторе вновь заговорил:

– Послушай, брат, если ты снова начнешь сейчас отговаривать меня, то я напомню тебе старую мудрость: чужой совет слушай, но поступай так, как велит тебе сердце[235]. Я в любом случае поступлю так, как решил.

Граф не шевелился, продолжая мрачно взирать на забавную безделушку.

– Что же ты молчишь, Альфредо?

Моразини, не поворачиваясь к брату, перевернул песочные часы и негромко продекламировал на английском:

Взгляни на струйку за стеклом
Песчинок чуть крупнее пыли.
Могли б подумать вы о том,
Что человеком они были?
Что, словно мотылек, то тело
В огне любви и страсти вмиг сгорело?
И, как при жизни, крохи той
Любви слепой
Даже теперь не могут обрести покой[236].

* * *

– Когда рождаемся, мы приходим в этот мир с невидимым мешком за плечами. По мере взросления вкладываем в него свой опыт и свои воспоминания. Для некоторых этот мешок весит всего лишь либру[237], так что они даже не замечают своей ноши. А другим может показаться, что у них за спиной вся тяжесть мира.

Граф Моразини стоял в углу гостиной и слушал слова напутствия, которые произносил только что помолвленной паре старый священник из Кьеза-ди-Сан-Маттео, которого на эту церемонию пригласил он лично.

– Иногда вы узнаете, какой мешок за плечами у вашего партнера, только тогда, когда узы брака уже навеки связали вас. Людям свойственно прятать такой багаж. И это вполне объяснимо. Некоторые стороны своей жизни мы предпочитаем прятать прежде всего от тех, кого больше всех любим и чтим.

Но я призываю вас, дети мои, узнать то, что есть в багаже у каждого из вас прежде, чем вы предстанете перед ликом Господа. Иначе вам предстоит очень тяжелая работа. Вы должны будете всю жизнь нести бремя друг друга.

Альфредо слушал слова падре Антонио, а глаза его были устремлены не на брата, за которого, по идее, должна была бы болеть и переживать его душа, а на девушку, стоящую рядом с ним. Он не видел ее лица, но по опущенным плечам, по склоненной голове, по легкому подрагиванию всего ее тела ощущал, как тяжек этот мешок проблем за ее плечами. Как довлеет он над ней. Как непросто ей нести свою ношу. И у него, помимо воли, рождалось в душе желание помочь этой милой девушке, разделить с ней это бремя. Облегчить ее положение. Чтобы маленький боец, который живет внутри нее, перестал постоянно обороняться. Чтобы она смогла расправить плечи и с гордостью нести на них свою красивую головку.

Но еще больше ему хотелось, чтобы эта хрупкая девушка не стояла сейчас рука об руку с его братом. И не только с ним. Вообще ни с кем. И вот этого желания граф Моразини объяснить себе никак не мог. А еще не мог объяснить чувство жгучей досады от самой этой сцены. И от того, что сам приложил руку к тому, чтобы эта помолвка состоялась в ее лучшем виде.

– Я призываю вас, дети мои, откройтесь друг другу прежде, чем брачные клятвы свяжут вас навеки. Доверьтесь друг другу, облегчите душу, простите всё, что можно простить. Придите к обручению в храме Божьем без тайн и секретов. Правда всегда всплывает, как масло на поверхность воды. Она огонь в ночи, свет маяка в бушующем море, оазис в пустыне. А обман есть пожар, который пожирает дружбу и доверие. Его невозможно утаить. Он всё равно выдаст себя.

На этих словах священника девушка вдруг захлебнулась рыданием и выбежала прочь из гостиной. Сначала все присутствующие на помолвке застыли в немой сцене. Затем гости начали тихо перешептываться, а виконт и синьора Форческо спешно направились вслед за убежавшей невестой.

Старик-священник растерянно перевел взгляд на графа Моразини. Гости тоже обратили к нему свои взоры.

А Альфредо стоял как вкопанный и молча смотрел на дверной проем, в котором скрылась та, что стала вдруг важна и значима. «Вероятно, во мне поломался какой-то внутренний навигационный прибор. Меня, как магнитом, тянет к совершенно запретной для меня женщине», – граф впервые со всей очевидностью осознал происходящее с ним.

Глава 9

Арабелла сидела перед зеркалом и сопровождала взглядом ловкие движения камеристки синьоры Бенедетты, которая сооружала у нее на голове замысловатую прическу для сегодняшнего суаре. Девушка была приглашена на него в качестве невесты виконта Моразини. Идти на званый вечер Анны Констанцы Филамарино Белле совершенно не хотелось, но она не могла себе позволить огорчить отказом жениха. Особенно после того конфуза, который она устроила на помолвке.

Как ее только угораздило разрыдаться во время напутственной речи священника?! Почему она оказалась такой малодушной? Почему поддалась страхам и переживаниям?

Арабелла знала ответы на эти вопросы. Всё произошло оттого, что каждое слово этого мудрого церковника било в самое больное – в ее совесть. Все его слова вторили тому, в чем каждый вечер перед сном она мысленно упрекала себя.

Как может она вступать в брак с виконтом, зная о том, что где-то лежит подписанный отчимом брачный договор? Да, может быть, теперь по закону он уже не имеет силы: они с лордом Баррингтоном не были обвенчаны, ей исполнился двадцать один год, она вправе сама собой распоряжаться. Должно быть, та договоренность утратила силу. Но есть ли в этом абсолютная уверенность? Так ли всё обстоит на самом деле?

Арабелла совсем запуталась и, что самое страшное, не могла ни у кого спросить совета. В ее ситуации был один выход – доверить свою тайну на исповеди священнику. Но теперь она боялась признаться даже в том, что к ней вернулась память. С каждым днем хранить этот секрет становилось всё сложнее и сложнее. Она уже не представляла, каким образом лучше об этом рассказать и о каком объеме вернувшейся памяти говорить стоит, а о каком лучше умолчать.

Конечно, вчера Белла смогла отговориться перед приемными родителями и синьором Витторе разыгравшимися нервами и тем, что в такой важный день рядом с ней нет кровных родственников и что она даже не помнит, кто они и откуда. Но сама-то прекрасно осознавала, что истинная причина ее слез – обычные угрызения совести. Недосказанность между ней и виконтом очень утомляла Арабеллу. Условный мешок за ее плечами, о котором говорил тот прозорливый священник, просто переполнен волнениями и тревогами. Как она может возложить такую ношу на плечи Витторе Жиральдо? Будет ли это справедливо по отношению к нему?

Пожалуй, надо будет еще раз переговорить с ним об этом. После помолвки не получилось. Ей пришлось вместе с семейством Форческо вернуться домой. Но сегодня, перед тем как отправиться на суаре, она обязательно сделает это. Еще раз спросит синьора Витторе, уверен ли он в том, что готов разделить с ней все те проблемы, о которых она даже не может ему рассказать, потому что не способна о них вспомнить.

К тому же среди этих, ставших уже привычными переживаний в последнее время появилось еще одно, которое с каждым днем тревожило девушку всё сильнее и сильнее. Появление графа Моразини внесло в ее жизнь настоящую сумятицу. Этот человек и пугал, и притягивал одновременно. Пугал расспросами, намеками, подозрениями. Притягивал тонкостью и остротой ума, наблюдательностью и проницательностью.

Еще никогда в жизни ей не хотелось, чтобы суждение о ней какого-то конкретного человека не было неодобрительным. Отчего-то ей было важно, чтобы именно граф не думал о ней дурно. Его мнение о ней по какой-то неведомой причине было для Арабеллы важно и значимо. Может быть, потому, что ей был интересен и сам этот человек?

Более того, ей впервые в жизни кто-то стал симпатичен как мужчина. И по причудливому стечению обстоятельств этим кем-то был именно граф Морази́ни, который судил о ней слишком предвзято.

В отличие от виконта, в нем было что-то основательное, солидное, надежное, невольно внушающее почтение и уважение. Самоуверенность удивительным образом уживалась с чувством собственного достоинства, а колкость – с внутренним благородством, которое сквозило в каждом жесте, каждом взгляде этого человека. Ему очень шли насмешливое высокомерие и ироничная надменность. Этими качествами граф напоминал ей отца, которого Белла любила безмерно. Может быть, поэтому и личность графа Моразини была для нее интригующе притягательна?

Как бы она хотела, чтобы он перестал постоянно подкалывать и уязвлять ее! Она желала общаться с ним просто и доверительно. Без всяческих уверток, обидных намеков, экивоков[238] и обиняков.

– Ну вот и всё, синьорина Лина, ваша прическа практически готова, – сказала служанка средних лет, подкалывая булавкой конец жемчужной нити, переплетавшей ее волосы, уложенные красивым венком вокруг головы.

– Спасибо, Паола, получилось очень мило. Передай мою искреннюю благодарность синьоре Бенедетте за ее неустанную заботу обо мне. Право, я вполне могла обойтись сегодня и без такой прически.

– Ну что вы, синьорина! Как можно идти на суаре без прически?! Да тамошние дамы вас на смех поднимут! Им же только повод дай. Уж я-то их хорошо знаю. Ох и злые у них языки! Они и так на ваш счет всякие сплетни распускают, а уж коль вы им сами предлог дадите, вдоволь позлословят. Окатят грязью с головы до ног.

Арабелла лишь улыбнулась служанке.

– Паола, но ведь и я не из соломы. Могу за себя постоять.

Девушка встала и расправила платье из голубого дамаста[239] с нежным рисунком, вытканным белой шелковой нитью.

– Не могла бы ты затянуть корсет потуже? – обратилась она к служанке. – Что-то он стал на мне болтаться.

– Так еще бы! Едите, как птичка. Исхудали совсем. Помнится, даже в те дни, когда вы в этот дом попали да месяц хворали, и то пышнее телом были.

Арабелла вновь улыбнулась.

– Это, Паола, тебе так показалось. Уверена, я всегда такой была.

– Нет-нет, я верно говорю. Поправиться вам надо, хотя бы немного, а то совсем как былинка.

В эту минуту в комнату вошла служанка Арабеллы Орнелла:

– Синьорина Лина, виконт Моразини пожаловал.

– Хорошо, Орнелла, скажи ему, что я сейчас спущусь.

Девушка вышла, а камеристка синьоры Бенедетты, которую хозяйка отправила в помощь Орнелле, принялась утягивать на Белле корсет.

* * *

Когда Арабелла спустилась к виконту, тот только и смог вымолвить:

– Лина, дорогая, вы так прелестны, что у меня просто не хватает слов. Скажу лишь одно: если бы я был Парисом, не Афродита праздновала бы победу[240].

Арабелла смутилась от такого изысканного комплимента:

– Ваша милость, вы слишком добры ко мне.

– Нисколько, милейшая Анджелина. Мне не хватит моего красноречия, чтобы передать, насколько вы прекрасны. Я счастлив и горд отныне открыто называть вас своей невестой. У меня сердце замирает от предвкушения того дня, когда падре Антонио наконец-то обручит нас.

Улыбка с лица девушки при этих словах исчезла так же быстро, как и дневное светило, сокрытое набежавшей тучкой.

– Синьор Витторе, как раз об этом я и хотела бы переговорить с вами. Долго думала и наконец решила сказать вам следующее. С моей стороны было верхом безрассудства принять ваше предложение.

Виконт хотел что-то возразить, но Арабелла ему не позволила.

– Подождите, не перебивайте меня, я и сама собьюсь.

Какое-то время она молчала, будто собиралась с мыслями. Нервным движением пальцев поправила лежащую в шейной ямке каплевидную жемчужину, свисающую с эсклаважа[241]. И лишь после этого продолжила:

– Ваша милость, вы достойны быть счастливым, но со мной у вас это вряд ли получится. Вы не знаете, кто я, какой была моя жизнь до того момента, как я попала сюда. Мое прошлое, о котором я не могу вам ничего рассказать, в один не слишком хороший день может стать поводом для большого скандала. Вы самый честный, самый достойный, самый порядочный человек из всех, с кем я знакома. Я не хочу, чтобы ваше имя было опорочено чем-то из моего прошлого. Пусть лучше я останусь старой девой, только бы не стать причиной вашего несчастья!

Арабелла закусила губу, запрокинула голову и посмотрела в потолок, пытаясь удержать в глазах непрошеные слезы.

– Анджелина, радость моя, что за глупые мысли посетили вашу красивую головку! – виконт спешно подошел к девушке и взял ее за руку. – Вы ведь знаете, что значите для меня. Я уже не раз говорил, но могу еще хоть сто раз повторить: нет такой проблемы, которую нельзя было бы разрешить, пусть даже решения эти будут не из приятных. Поверьте, я смогу преодолеть любые невзгоды, любые трудности, которые будут стоять у нас на пути, если вы будете со мною рядом.

Вы моя путеводная звезда. Вы мой жизненный ориентир. С вами одной связаны все мои чаяния и надежды. Я жду не дождусь, когда смогу принести перед алтарем брачную клятву. Я готов и сейчас поклясться вам в своей любви и преданности. Вы самое светлое, самое чистое создание из всех, что я знал. Уверен, с вами не может быть связано никаких темных историй. То, что с вами произошло, – трагедия, не более. Но вместе мы справимся и с этим.

Виконт взял и другую руку девушки и попеременно стал целовать их, приговаривая:

– Прошу вас… Успокойтесь… Не печальте свои прекрасные глаза… Поверьте… Всё будет хорошо!

Он оторвал свои губы от рук девушки и взглянул ей прямо в глаза.

– Ну, всё? Теперь вы успокоились? Готовы ехать на суаре к виконтессе Филамарино?

Арабелла, послав виконту вымученную улыбку, неуверенно ответила:

– Да, пожалуй.

* * *

Граф Моразини хоть и отправил виконтессе Филамарино подтверждение своего присутствия на ее званом вечере, однако до последнего сомневался, стоит ли ему ехать на это суаре. Уже прошло больше четырех лет с той поры, как он посетил последнее подобное мероприятие. Еще пару недель назад граф непременно бы отверг приглашение на столь многолюдное увеселение. Но сейчас у него был очень веский мотив, чтобы нарушить устоявшийся порядок. У этого мотива были огромные синие глаза, грациозные, музыкальные руки и не в меру острый язычок.

С того момента, как обладательница всех этих достоинств в слезах покинула собственную помолвку, граф Альфредо Северо Моразини не мог найти себе покоя. Во-первых, он впервые со всей очевидностью осознал, что его влечет к этой странной, удивительной девушке необъяснимая сила, природу которой он безрезультатно пытался разгадать. Во-вторых, впервые за долгие годы его сердце обливалось кровью от жалости при виде женских слез. И факт, что слезы эти были пролиты той самой девушкой, к которой стремилось его бестолковое сердце, только усиливал душевную распутицу.

Моразини не понимал, что с ним происходит, ибо никогда такого не испытывал. Еще несколько дней назад он был полон предвзятости по отношению к этой особе. Если быть абсолютно откровенным, пристрастность к ней до конца не покинула его и теперь. И это больше всего выводило графа из себя. Умом он понимал, что не должен чувствовать то, что чувствует, но ничего поделать с собой не мог.

И что самое неприятное – это было не праздное любопытство и не исследовательский интерес, который обычно испытывает ученый по отношению к изучаемому объекту. Это было нечто большее, что постепенно вытесняло из головы остальные мысли, заполняя собой всё пространство его ума, души и сердца.

Трудно признаться, но, когда синьорина Анджелина в слезах выбежала из гостиной, где проходила церемония помолвки, ему до чертиков хотелось последовать за ней. Его душа рвалась туда, где девушка отчаянно рыдала на груди приемной матери. И от осознания этого порыва он словно бы окаменел. Стоял и не мог пошевелиться. Чувствовал на себе вопрошающие взгляды гостей и не мог найти силы сказать что-либо. Благо, на помощь ему пришел падре Антонио. Он успокоил всех присутствующих словами: «Чем больше слез женщиной пролито на пути к алтарю, тем меньше их у нее останется после обручения».

Но что Альфредо по-настоящему убивало – это то обстоятельство, что он испытывал тягу к запретной для него женщине. Для графа Моразини, для которого жизненным принципом было: «Чужой конь – не конь, чужая невеста – не женщина», – испытывать влечение к избраннице брата было пострашнее мук ада.

Он приказывал себе выкинуть эту блажь из головы, но она настойчиво возвращалась воспоминаниями о том, как эта девушка стоит на краю утеса во время грозы, и о том, как она внимает каждому его слову во время рассказа легенды о нимфе Паситее. Как она отчаянно сражается с ним словесно и как радуется, одолев его в шахматном поединке. Как досадует, когда он выказывает ей свою предубежденность, и как терпеливо держит перед ним экзамен по языкам.

Вот и сейчас он заставлял себя не думать о невесте брата, но сама мысль, что он сможет увидеть ее, а еще лучше говорить с ней, вынуждала его тащиться на суаре к виконтессе Филамарино, о чем он раньше даже помыслить не мог.

Этот душевный разлад очень нервировал Моразини, но, с другой стороны, ему впервые за четыре года захотелось жить. Одно плохо, что весь интерес к жизни самым прискорбным образом сосредоточился на одной особе с пленительно прекрасными глазами, которая в скором времени будет принадлежать не просто другому мужчине, а его собственному брату. Единственному родному человеку, которого он по-настоящему любит и которого ни за что не посмеет обидеть и предать.

Решено: сегодня он будет на суаре только для того, чтобы лично убедиться, что с синьориной Анджелиной всё в порядке, а потом выбросит эту блажь из головы ко всем тварям бездны.

* * *

– Ваше сиятельство, нет, право, я так польщена тем, что вы соблаговолили почтить своим присутствием мое суаре, – виконтесса Анна Констанца уже несколько минут рассыпалась в приветственных благодарностях. – Это такая честь, такая честь для меня. Мои гости уже несколько раз интересовались, будет ли наш самый знаменитый затворник присутствовать на сегодняшнем вечере.

Трудно сказать, что больше заставило скривиться Альфредо Северо Моразини: безвкусный наряд хозяйки палаццо или ее велеречивое приветствие. Он знал всего лишь одну женщину, которая умудрялась в одном туалете смешать вер-дю-ниль, оранж, перванш и массака́[242]. И этой женщиной была виконтесса Филамарино. Ее наряды всегда настолько кричащие, что Моразини в ее присутствии практически никогда не слышал собственных мыслей. Вот и сейчас его охватил внезапный приступ острой мигрени, и граф уже десять раз пожалел, что приехал на это суаре.

– Позвольте представить вам мою дочь Аурелию Габриэлу, – виконтесса подтянула за руку девушку лет восемнадцати довольно приятной наружности с очаровательными ямочками на щечках и забавными кудряшками, обрамлявшими ее еще по-детски милое и наивное личико. Наряд девушки, в отличие от наряда матери, не изобиловал цветами. Однако ее платье розово-голубых тонов было обильно украшено рюшечками, цветочками и бантиками, отчего девушка выглядела пуховкой для пудры. Воистину, ванильно-сахарное зрелище!

Девушка склонилась в глубоком реверансе и на очень хорошем французском произнесла:

– Je vous souhaite la bienvenue, monsieur Morasini. Ma mère et moi suis très heureux de vous recevoir[243].

На такое приветствие граф ответил комплиментом:

– Вы сумели удивить меня, синьорина Аурелия. Редко когда у девиц вашего возраста встретишь столь правильное произношение.

– Ваше сиятельство, если вы пообщаетесь с моей дочерью подольше, уверена, она еще не раз удивит вас. Аурелия во всех отношениях многослойна, как капуста.

От такой двусмысленной похвалы девушка смутилась и покраснела.

– Дитя мое, почему бы тебе не сопроводить его сиятельство и не представить его нашим гостям?

Такое откровенное навязывание общества незамужней дочери графу Моразини было не впервой. Как говорится, если дочь засиделась в невестах, ее матери на месте уже не усидеть. Она сделает всё, чтобы поскорее сбыть ту с рук. И Альфредо легко отговорился бы от обеих дам Филамарино, но девушка вдруг посмотрела на него такими просящими глазами, что он просто не смог ей отказать.

– Позвольте вашу руку, синьорина Аурелия, – сказал граф, подставляя девушке локоть.

– С радостью, ваше сиятельство, – ответила она, мило улыбнувшись.

Как только они отошли на достаточное расстояние, девушка заговорщицки произнесла:

– Ваше сиятельство, я искренне благодарю вас за то, что не отказались сопроводить меня.

– По-моему, это вы вызвались сопровождать меня, милейшая синьорина, – граф недоуменно приподнял бровь.

– Так или иначе, но я признательна вам за помощь. Матушка съест меня поедом, если я не проявлю к вам должного интереса и не уделю достаточного внимания.

Такая простосердечная открытость была для графа в новинку. Он улыбнулся и произнес:

– Что ж, тогда не будем давать повода вашей матушке покусать эти прелестные щечки. На сегодняшнем суаре я весь в вашем полном распоряжении.

Девушка смущенно покраснела и улыбнулась:

– Благодарю, ваше сиятельство, вы чрезвычайно добры.

Граф стоически вытерпел практически всю процедуру представления, когда вдруг услышал у себя за спиной знакомый голос.

– Кузен, ты ли это? Не верю своим глазам!

Обернувшись, он лицом к лицу столкнулся со своей родственницей Камиллой Сильваной. Они расцеловались. Моразини на самом деле был рад видеть ее. Двоюродная сестра всегда отличалась приветливым характером, умом и добродушием. Камилла была всего годом старше его младшего брата, и девушку вполне можно было бы назвать настоящей красавицей, если бы ее не портил довольно длинный нос с небольшой горбинкой, который она унаследовала от отца, маркиза Витале, мужа родной сестры его матери. Именно поэтому кузина довольно поздно вышла замуж. Брат писал, что ее избранником стал некий граф Скополли и что двоюродная сестра уже успела родить ему сына.

– Не ожидал тебя встретить здесь, дорогая Камилла. Как ты? Откуда?

– Здесь, в Позитано, я гощу с сынишкой на вилле моего супруга, графа Скополли. Сам супруг своим присутствием меня пока не балует. Впрочем, он обещал в скором времени приехать к нам. Дорогой кузен, ты должен непременно быть у нас с визитом! Я познакомлю тебя с мужем. Уверена, вы обязательно подружитесь.

Моразини приветливо улыбнулся родственнице.

– А ведь и правда, я еще не поздравил тебя с рождением наследника. Прими мои самые сердечные пожелания. С меня золотая погремушка племяннику. Как вы его назвали?

– Альберто Дарио. Это фамильные имена моего супруга. Ты непременно должен увидеть нашего малыша. Уверена, ты будешь от него в восторге. И всё же как хорошо, что я тебя застала. Я ведь собиралась уже уходить. На это суаре я заглянула лишь на минутку. Не хочу надолго расставаться с сынишкой.

Аурелия, всё это время стоявшая рядом, вдруг произнесла:

– Простите, ваше сиятельство, с вашего позволения, я оставлю вас. Не хочу мешать вашему общению с кузиной.

Альфредо проводил девушку взглядом и произнес:

– Очень тактичная молодая особа, не в пример матери.

– Да, милая девушка, тебе стоит к ней присмотреться, – отозвалась Камилла Сильвана.

– О нет, только не это! Прошу, не заводи эту песню.

Женщина рассмеялась.

– Хорошо, не буду. Но пообещай, что ты выполнишь взамен одну мою просьбу.

– Смотря какую.

– Пообещай, что ты будешь паинькой и самым милейшим образом пообщаешься с моей давней приятельницей, которая жаждет твоего общества.

– О ком ты хлопочешь?

– А ты не догадываешься?

– Не имею представления.

– Речь об Эльде Лавинии, теперь уже вдове виконта Пьетро Антонио Маратти. Помнишь мою давнюю подругу? Она ведь была увлечена тобою прежде. Эльда полтора года назад овдовела и сейчас гостит у нас на вилле. Бедняжка очень скучает без неаполитанского общества. Будь любезен, составь ей компанию.

– Я бы с радостью выполнил твою просьбу, но уже обещал быть преданным компаньоном дочери хозяйки вечера. Боюсь, что насладиться двумя раями одновременно мне будет не по силам, – граф Моразини лукаво подмигнул кузине.

– Тогда вам стоит отдать предпочтение уже испытанному раю, – послышалось из-за спины мужчины.

Моразини обернулся и увидел перед собой эффектную брюнетку того же возраста, что и его кузина.

– Думаю, представлять вас друг другу нет смысла, – Камилла Сильвана заговорщицки улыбнулась. – Вы прекрасно знакомы и можете составить друг другу приятную компанию на этом суаре. А мне вас, к сожалению, придется оставить. Долг матери принуждает меня покинуть званый вечер. Боюсь, что мой сынишка без меня не заснет.

Моразини расцеловался с кузиной на прощание. Вместе с виконтессой Маратти они проводили ее взглядом до дверей гостиной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Они оба одной закваски, из одного теста (англ.).

Вернуться

2

Она едва дышит, но все-таки жива! (итал.)

Вернуться

3

Паскуэ́тта (итал. Pasquetta или Lunedì dell'Angelo) – А́нгельский (Пасхальный) понедельник. Следующий день после Великой Пасхи. Второй день Пасхальной Окта́вы у католиков.

Вернуться

4

Dopo il cattivo vien il buono (итальянская поговорка).

Вернуться

5

А́биле (итал. abile) – искусный, годный.

Вернуться

6

«Но́ччоло» (итал. nocciolo) – «Орешник».

Вернуться

7

Кье́за-Са́нта-Мари́я-Ассу́нта (итал. Chiesa Santa Maria Assunta) – Церковь Вознесения Святой Марии (от итал. Assunta, буквально – Вознесенная).

Вернуться

8

Кье́за-ди-Са́нта-Кья́ра (итал. Chiesa di Santa Chiara) – Церковь Святой Клары Асси́зской.

Вернуться

9

Belle fille et dentelle robe trouvent toujours qui les accroche (французская поговорка).

Вернуться

10

Niente uccide più della menzogna sfacciata (итальянская поговорка).

Вернуться

11

Il cornuto è l'ultimo a sapere delle sue corna (итальянская поговорка).

Вернуться

12

Вико́нт (франц. vicomte) – титул европейского дворянства, средний между графом и бароном. Первый сын графа носил титул виконта до смерти отца, после чего к нему переходил графский титул. Второй и последующий сыновья графа так и оставались виконтами, передавая по наследству этот титул старшим сыновьям. Первый сын виконта носил титул барона до смерти отца, после чего к нему переходил отцовский титул виконта. Второй и последующие сыновья оставались баронами, передавая титул своим старшим сыновьям.

Вернуться

13

Соне́тка (франц. sonnette, буквально – звонок) – комнатный звонок для вызова прислуги, обычно приводившийся в действие шнурком.

Вернуться

14

Miele sulle labbra e ghiaccio nel cuore (итальянская поговорка).

Вернуться

15

Bellezza senza bontà è come vino svanito (итальянская поговорка).

Вернуться

16

Маскинга́нна (итал. Maskinganna, буквально – мастер обмана) – в итальянском фольклоре фантастическое существо, живущее на острове Сардиния. Оно любит посмеяться над людьми, может превращаться в ребенка, девушку или животное.

Вернуться

17

Петтене́дда (итал. Pettenedda) – мифическое существо в фольклоре жителей юга Италии, обитающее в колодцах. Этим сказочным персонажем матери пугали детей, чтобы те обходили колодцы стороной.

Вернуться

18

Ге́нри Фи́лдинг (1707–1754) – английский писатель и драматург XVIII века, автор романа «История Тома Джонса, найденыша». Один из основоположников реалистического романа. Известен житейским юмором и сатирическим мастерством.

Вернуться

19

Ми́льо (итал. miglio) – мера длины, принятая в Неаполитанском королевстве до введения единой метрической системы Объединенной Италии в 1861 году. 1 мильо примерно равен 1855 м. Соответственно, 20 мильо составляют примерно 37 км.

Вернуться

20

Арка́ды, контрфо́рсы, фри́зы и фиа́лы – элементы готической архитектуры.

Вернуться

21

Ифрики́я – арабское название Африки. В историческом контексте обозначает земли, входившие в римскую провинцию Африка.

Вернуться

22

Аглаби́ды – арабская династия, правившая Ифрикией в 800–909 годах.

Вернуться

23

Абу́-аль-Абба́с Муха́ммед I ибн аль-Агла́б – эмир Ифрикии из династии Аглабидов (841–856).

Вернуться

24

Се́ргий VII Неаполитанский (погиб в 1137 году) – последний независимый герцог Неаполя. Сын и наследник Иоанна VI. После участия в нескольких восстаниях покорился Рожеру II.

Вернуться

25

Карл V Га́бсбург (1500–1558) – король Испании под именем Карлос I с 1516 года, король Германии (римский король) с 1519 по 1556 год, император Священной Римской империи с 1519 года.

Вернуться

26

Кастеля́н (от лат. castellum – замок) – управляющий замка, ответственный за его исправное содержание, управление военным гарнизоном и обслуживающим персоналом.

Вернуться

27

Дорме́з (франц. dormeuse) – старинная большая дорожная карета, предназначенная для длительного путешествия и сна в пути.

Вернуться

28

Грум (англ. groom) – слуга, едущий на ко́злах, на задке́ экипажа.

Вернуться

29

Жюстоко́р (франц. justaucorps, буквально – точно по корпусу) – тип мужского кафтана, появившийся в конце XVII века и сделавшийся в XVIII веке обязательным элементом европейского придворного костюма.

Вернуться

30

Errore riconosciuto conduce alla verità (итальянская поговорка).

Вернуться

31

Берна́рдо Тану́ччи (1698–1783) – неаполитанский политик эпохи Просвещения, государственный секретарь юстиции, а затем министр иностранных дел и глава правительства при Карле VII и его слабовольном сыне Фердина́нде.

Вернуться

32

Империя Великих Мого́лов (перс. گورکانیان) – государство, существовавшее на территории современной Индии, Пакистана, Бангладеш и юго-восточного Афганистана в 1526–1540 и 1555–1858 годах.

Вернуться

33

Жан-Бати́ст де Машо́ д’Арнуви́ль (1701–1794) – французский политик и администратор при короле Людовике XV.

Вернуться

34

Ливр (франц. livre) – денежная единица Франции, бывшая в обращении до 1795 года; ливр делился на 20 су или 12 денье́.

Вернуться

35

Венцесла́в Антон Домини́к Ка́униц (1711–1794) – австрийский государственный деятель, ведавший внешними сношениями Священной Римской империи с 1753 по 1792 год.

Вернуться

36

Этье́н-Франсуа́ де Шуазёль (1719–1785) – французский государственный деятель эпохи Просвещения, глава французской дипломатии в последней трети царствования Людовика XV.

Вернуться

37

Бурре́ (франц. bourrée), паспье́ (от франц. passe-pied, буквально – вышагивающая ножка), ригодо́н (франц. rigaudon) и гаво́т (франц. gavotte) – старинные бальные танцы.

Вернуться

38

Менуэ́т (франц. menuet, от menu, буквально – маленький, незначительный) – старинный французский грациозный танец, названный так вследствие мелких шажков на низких полупальцах, па меню (франц. pas menus).

Вернуться

39

Форла́на (итал. forlana) – итальянский исторический бальный танец в быстром темпе со множеством прыжков.

Вернуться

40

Контрда́нс (франц. contredanse) – изначально английский, а затем и французский народный танец, а также музыка к нему. Став бальным танцем, распространился по всей Европе.

Вернуться

41

Bella in vista, dentro è trista (итальянская поговорка).

Вернуться

42

Имперский орел – двуглавый орел – династический герб Габсбургов, правивших в Неаполитанском королевстве с 1516 по 1734 год.

Вернуться

43

Адюльте́р (франц. adultère, от лат. adulter, буквально – распутный) – супружеская измена, прелюбодеяние.

Вернуться

44

La disgrazia non arriva mai sola (итальянская поговорка).

Вернуться

45

Суаре́ (франц. soiree) – званый вечер.

Вернуться

46

Chi va con lo zoppo impara a zoppicare (итальянская поговорка).

Вернуться

47

Il senso di colpa alimentano il dolore (итальянская поговорка).

Вернуться

48

Либе́ччо (итал. libeccio) – юго-западный, иногда западный ветер. Характерен для побережья Тирре́нского моря (западного побережья Италии), где порой вызывает сильные волны и ливни. Термин происходит от греческого libykós, что переводится как «ветер из Ливии», либо от арабского lebeǵ, что означает «ветер, несущий дождь».

Вернуться

49

Имеется в виду цикл концертов Анто́нио Вива́льди «Времена года» (итал. Le quattro stagioni – «Четыре сезона»). Концерт № 2 соль минор «Лето». Часть 3 – Presto, tempo impetuoso d’estate. «Летняя гроза».

Вернуться

50

Chi va piano, va sano e va lontano (итальянская поговорка).

Вернуться

51

Мурге́зе (итал. murgese) – порода лошадей, возникшая в Му́рге, в Апу́лии (юг Италии), во время испанского правления примерно в XIV–XV веках.

Вернуться

52

Во́роно-ча́лая масть – лошади такой масти издалека кажутся голубовато-серыми, иногда чернильно-лиловыми. В народе этих коней называют голубыми.

Вернуться

53

Арма́дио (итал. armadio) – в интерьерах рококо шкаф-витрина для оружия.

Вернуться

54

Анто́нио Беккаде́лли, прозванный Панорми́той, то есть «палермцем» (1394–1471) – итальянский поэт, дипломат и гуманист, писавший на латыни. Основатель неаполитанской академии (1435).

Вернуться

55

Hermaphroditus – «Гермафродит» (лат.).

Вернуться

56

«Матронам и целомудренным девам» (лат.).

Вернуться

57

Анто́нио Беккаде́лли (Панорми́та), «Гермафроди́т», 1432, стих IV (перевод с латинского Светланы Дудиной).

Вернуться

58

Гривуа́зный (франц. grivois) – нескромный, игривый, не вполне пристойный.

Вернуться

59

Альфо́нсо V Великодушный (1396–1458) – король Арагона, Сицилии и Сардинии с 1416 года, король Неаполя под именем Альфонс I с 1435 года. Представитель династии Трастама́ра. Известный полководец и меценат, завоевавший Неаполитанское королевство.

Вернуться

60

Сигизму́нд I Люксембу́рг (1368–1437) – император Священной Римской империи с 1433 года, являлся последним императором из дома Люксембу́ргов.

Вернуться

61

Кюло́ты (франц. culotte, от франц. cul, буквально – зад) – короткие, застегивающиеся под коленом штаны, которые носили с чулками и башмаками с пряжками. Вошли в моду во Франции в XVI веке и с видоизменениями дожили до XIX века.

Вернуться

62

«У него горох в голове» – говорят в Неаполе о глупом человеке.

Вернуться

63

Скорый брак – долгие сожаления (французская поговорка).

Вернуться

64

Сравнение – не доказательство (французская поговорка).

Вернуться

65

Пре-ка́на (итал. Pre-Cana) – наставление для пар, готовящихся вступить в брак в католической церкви. Название происходит от свадебного пира в Ка́не Галиле́йской, где Иисус совершил чудо превращения воды в вино (Иоанн 2:1–12).

Вернуться

66

Дали́ла (в Ветхом Завете) – женщина, предавшая легендарного иудейского героя Самсо́на. Ее завербовали филистимские начальники, посулив за работу большие деньги. Она должна была раскрыть тайну богатырской силы Самсона. Вызвав своей красой беззаветную любовь и преданность героя, Далила вызнала, что его сила заключается в волосах. Засланная красавица усыпила Самсона, после чего его остригли, ослепили и пленили, а имя этой женщины стало символом коварной обольстительницы (Суд. 16:4–21).

Вернуться

67

Accade facilmente che una nuvola nasconda il sole (итальянская поговорка).

Вернуться

68

Quando l'acqua tocca il collo, sarà troppo tardi per imparare a nuotare (итальянская поговорка).

Вернуться

69

Le false speranze alimentano il dolore (итальянская поговорка).

Вернуться

70

Бизинья́но (итал. Bisignano) – неаполитанская аристократическая фамилия, занимавшаяся в течение нескольких веков разведением ценных пород верховых лошадей.

Вернуться

71

Пи́кколо (итал. Piccolo) – Малыш.

Вернуться

72

Кье́за-Нуо́ва (итал. Chiesa Nuova) – Новая церковь.

Вернуться

73

Мадонна-де́лле-Гра́ция (итал. Madonna delle Grazie) – Богоматерь Ми́лующая.

Вернуться

74

Кье́за-ди-Сан-Матте́о (итал. Chiesa di San Matteo) – Церковь Святого Матфея.

Вернуться

75

То́рре Тра́зита (итал. Torre Trasita).

Вернуться

76

Пе́дро Альва́рес де Толе́до-и-Суньи́га, прозванный Великим (1484–1553) – испанский полководец из дома герцогов Альба, вице-король Неаполя с 1532 года.

Вернуться

77

То́рре Спо́нда (итал. Torre Sponda), То́рре Форни́лло (итал. Torre Fornillo).

Вернуться

78

Ли Га́лли (итал. Li Galli, буквально – петухи) – крошечный архипелаг, расположенный у побережья Амальфита́нской Ривье́ры, к востоку от Ка́при и к западу от Позита́но.

Вернуться

79

Пу́нта-Лико́за (итал. Punta Licosa) – мыс в заповеднике Чиле́нто.

Вернуться

80

Поне́нте (итал. ponente) – теплый и влажный западный ветер, дующий с побережья Атлантического океана.

Вернуться

81

И́зола-ди-Лико́за (итал. Isola di Licosa) – остров в Средиземном море недалеко от мыса Пунта-Ликоза.

Вернуться

82

Гран-Ко́рте-де́лла-Викари́а (итал. Gran Corte della Vicaria) – Большой суд Вика́риев Неаполитанского королевства. Он рассматривал в первой инстанции дела как в гражданской (опеки, выселения и т. д.), так и в уголовной сферах.

Вернуться

83

В латинской традиции пелось в Пасхальный вторник (вторник после Великой Пасхи) во время литургии.

Вернуться

84

Гранд эскля́ндр (франц. grand esclandre) – большой скандал. Со времен господства над Неаполем Анжу́йской династии (XIV–XV века) в местном наречии сохранились многие заимствования из французского языка.

Вернуться

85

Палацци́на (итал. palazzina) – вилла, особняк.

Вернуться

86

Розмари́н с незапамятных времен использовался как ароматизатор для вин, приправа для разнообразных блюд и заменитель соли. Из него выделывали эфирное масло для смягчения кожи и заживления ран. Он обладает широким спектром медицинских свойств. Кроме того, считался цветком очищения и волшебства.

Вернуться

87

Мо́ло-Гра́нде (итал. Molo Grande, буквально – Большой Мол) – исчезнувшее с карты Неаполя название площади. Имеется в виду фонтан Непту́на, построенный в 1601 году и ныне расположенный на Муниципальной площади Неаполя. Безостановочный плеск воды сравнивается здесь с непрестанными сплетнями – главным занятием этой героини, да и всех неаполитанских светских дам.

Вернуться

88

Ка́зула (лат. casula, буквально – плащ) – элемент облачения католического священника для совершения мессы.

Вернуться

89

Chi perdone se stesso, perdone tutto il mondo (итальянская поговорка).

Вернуться

90

Chi cammina diritto campa afflitto (итальянская поговорка).

Вернуться

91

Имеется в виду монета, посвященная Святому году, выпущенная в 1675 году. Торжества Святого года проводились в Ватикане каждый 25-й год. Во время них паломники могли приехать в Рим на церемонии и получить прощение за свои грехи.

Вернуться

92

Апо́стольский ну́нций (лат. nuntius apostolicus) – церковный дипломат, служащий посланником или постоянным дипломатическим представителем Святого престола в государстве или международной организации.

Вернуться

93

La bugia ha le gambe corte (итальянская поговорка).

Вернуться

94

Мануэ́ль Пла-и-Агу́сти (1725–1766) – испанский композитор, гобоист и клавесинист при королевском дворе Мадрида.

Вернуться

95

Матине́ (франц. matinée, буквально – утро) – принятый у европейской знати XVIII века утренний прием гостей, утренний спектакль.

Вернуться

96

Фарине́лли, настоящее имя Ка́рло Бро́ски (1705–1782) – итальянский певец-кастрат.

Вернуться

97

Доме́нико Ска́рлатти (1685–1757) – итальянский композитор и клавесинист; провел бо́льшую часть своей жизни в Испании и Португалии.

Вернуться

98

Эссерчи́ци (итал. essercizi) – упражнения.

Вернуться

99

Тре́моло (итал. tremolo) – эффект дрожания в музыке.

Вернуться

100

«Перекличка птиц» (франц.).

Вернуться

101

Жан-Филипп Рамо́ (1683–1764) – французский композитор и теоретик музыки эпохи барокко.

Вернуться

102

Гео́рг Фри́дрих Ге́ндель. Suite № 4 in D Minor, HWV 437, Sarabande.

Вернуться

103

Джо́зеф Сти́венсон (1723–1810) – английский композитор.

Вернуться

104

Спилле́тта (итал. spilletta) – Булавка.

Вернуться

105

Опера-бу́ффа (итал. opera buffa, буквально – шуточная опера) – итальянская комическая опера.

Вернуться

106

Пейдж-тёрнер (англ. page turner) – человек, нанятый для перелистывания нотных страниц во время выступления музыканта.

Вернуться

107

Флейт (арх. голл. fluijt) – морское парусное торгово-транспортное судно XVI–XVIII веков.

Вернуться

108

«Черный Ворон» (англ.).

Вернуться

109

Куи́нхайт-Ха́рбор (англ. Queenheight Harbor, буквально – Гавань королевской высоты) – небольшой древний район-порт лондонского Сити, расположенный на берегу Темзы, к югу от Собора Святого Павла.

Вернуться

110

The devil is not so black as he is painted and the angel not so white as he makes himself out to be (английская поговорка).

Вернуться

111

Миа́змы (от греч. míasma, буквально – загрязнение, скверна) – по старым (в «добактериальный период») представлениям, заразные испарения, якобы вызывающие различные болезни.

Вернуться

112

Марс (голл. mars) – площадка в верхней части мачты, служащая для разных действий с парусами и наблюдения.

Вернуться

113

Больше вправо! Править по курсу! Так держать! Якорь приготовить к отдаче! (англ.).

Вернуться

114

Да поразит меня Господь живым и здоровым! – ругательство английских моряков в XVI–XIX веках.

Вернуться

115

У нее невероятные глаза! (англ.)

Вернуться

116

Канзу́, встречается написание канезу́ (франц. canezou, буквально – короткая кофточка) – косынка или платок больших размеров с длинными концами, из лёгкой ткани светлых оттенков или кружев, которые выполняли роль накидки, закрывающей шею и декольте дамы. Концы канзу перекрещивались под грудью и завязывались сзади.

Вернуться

117

Davanti l’abisso, e dietro i denti di un lupo (итальянская поговорка).

Вернуться

118

Ба́нка (голл. bank) – сиденье для гребцов на мелких беспалубных судах (шлюпках, лодках и пр.).

Вернуться

119

Она едва дышит, но всё-таки жива! (итал.)

Вернуться

120

Старая дева (англ).

Вернуться

121

Консума́ция (лат. consummatio, буквально – исполнение; совершение, завершение) – первое осуществление брачных отношений (первый половой акт в браке).

Вернуться

122

О́воды – разновидность мух, обитающих во влажной местности; их личинки паразитируют на коже животных и человека. Внешне очень похожи на сле́пней.

Вернуться

123

Гра́унд (англ. ground, буквально – основа) – в английской музыке пьеса в форме вариаций на басовую мелодию (basso ostinato), а также сама мелодия, излагаемая в басовом тоне.

Вернуться

124

Ге́нри Пёрселл. Ground in С minor Z.D 221.

Вернуться

125

Ге́нри Пёрселл (1659–1695) – английский композитор, крупнейший представитель раннего английского барокко.

Вернуться

126

Henry Purcell. My heart is inditing, Z 30.

Вернуться

127

Ско́льо-дель-Пипе́рно (итал. Scoglio del Piperno) – утес Пиперно. Пипе́рно – вулканический природный камень, который использовался при постройке многих исторических зданий Неаполя и Кампа́нии.

Вернуться

128

Сначала женись, а любовь придет потом (английская поговорка).

Вернуться

129

Туше́! (франц. toucher, буквально – касаться, дотрагиваться). Это восклицание в споре означает, что один из участников потерпел поражение. Спорщик признает, что в переносном смысле его «уложили на лопатки».

Вернуться

130

Пре-ка́на дель ко́нте Морази́ни (итал. pre-cana del conte Morasini) – напутствие от графа Моразини.

Вернуться

131

Марья́ж (франц. mariage) – брак, свадьба. В этом случае употребляется с оттенком иронии и означает скорее несерьезные любовные отношения.

Вернуться

132

La gatta frettolosa ha fatto i gattini ciechi (итальянская поговорка).

Вернуться

133

Любовь без взаимности – как вопрос без ответа (английская поговорка).

Вернуться

134

Та́ртар (др. – греч. Τάρταρος) – в древнегреческой мифологии глубочайшая бездна, находящаяся под царством Аида.

Вернуться

135

Креде́нца (итал. credenza) – невысокий шкаф с распашными створками, покрытый резьбой или росписью, распространенный в Италии в эпоху Возрождения. В нем хранили посуду, напитки и продукты питания.

Вернуться

136

Ночи́но (итал. nocino) – традиционный итальянский ореховый ликер из незрелых грецких орехов (итал. noci) крепостью 40 %, изготавливаемый методом мацерации (настаивания). Готовый напиток обладает темно-коричневым цветом, глубоким ароматом и горько-сладким вкусом.

Вернуться

137

Геридо́н (франц. gueridon) – круглый столик на одной ножке.

Вернуться

138

Грани́та (итал. granita) – сицилийский десерт, представляющий собой колотый фруктовый лед с сахаром. Разновидность шербета, но имеет более плотную структуру.

Вернуться

139

Виги́лия (от лат. vigilia, буквально – бдение) – богослужение в Католической церкви, устав которого предполагал его проведение от захода солнца до рассвета, требуя от всех его участников бодрствования. Вигилии обычно проводятся в канун больших праздников.

Вернуться

140

Many a heart is caught in the rebound (английская поговорка).

Вернуться

141

Dispetto e sospetto guastano il mondo (итальянская поговорка).

Вернуться

142

Эскапа́да (франц. escapade, буквально – авантюра) – (тут) странная выходка.

Вернуться

143

Римский катехи́зис – это сборник католической доктрины, составленный во время Контрреформации Триде́нтским собором для изложения доктрины и улучшения богословского понимания духовенства. Он был опубликован в 1566 году

Вернуться

144

Евангелие от Иоанна, 2:1–2.

Вернуться

145

Неф (от лат. navis, буквально – корабль) – в романских и готических церквах, имеющих в плане форму латинского креста, продолговатая часть здания, простирающаяся от главных входных дверей до хоров и покрытая сводами.

Вернуться

146

Дзукке́тто (итал. zucchetto, буквально – шапочка) – традиционный головной убор служителя Римско-католической церкви.

Вернуться

147

Быт. 2:24; Мф. 2.

Вернуться

148

Да́нте Алигье́ри. Божественная комедия. Ад. Песнь VII, 43 (перевод Светланы Дудиной).

Вернуться

149

Торне́зе (итал. tornese) – мелкая медная неаполитанская монета, равнялась шести кавалло.

Вернуться

150

Белое воскресенье (лат. La Dominica in albis) – второе воскресенье после Пасхи. Другие названия – Окта́вный день Пасхи, Квазимо́до (или Квазимодоге́нити), Светлое воскресенье или Низкое воскресенье.

Вернуться

151

Неаполитанский герцог Се́рджио V ди Сорре́нто возглавил в 1072 году независимое герцогство Сорре́нто, территория которого включала полуостров Сорре́нто.

Вернуться

152

Чиле́нто (итал. Cilento) – регион Кампа́нии в центральной и южной части провинции Сале́рно.

Вернуться

153

Похва́льный абба́т (лат. abbas commendatarius) – священник, а иногда и мирянин, который содержит аббатство в подчинении, получая его доходы, но не осуществляя никакой власти над внутренней монашеской дисциплиной.

Вернуться

154

Кампани́ла (итал. campanile, буквально – колокольня) – в итальянской архитектуре Средних веков и Возрождения квадратная (реже круглая) колокольня, как правило, стоящая отдельно от основного здания храма.

Вернуться

155

Малаба́рское побережье – юго-западная часть Индии, родина популярной в XVIII веке жгучей разновидности горького чёрного перца.

Вернуться

156

Кто извиняется, тот обвиняет себя (французская поговорка).

Вернуться

157

Иоа́нна-мироно́сица – жена Ху́зы, домоправителя И́родова.

Вернуться

158

Саломи́я-мироно́сица – жена Зеведе́я, мать апостолов Иа́кова и Иоа́нна.

Вернуться

159

Коломби́на (итал. Colombina, буквально – маленькая голубка) – персонаж комедии дель а́рте.

Вернуться

160

Лучше быть одному, чем в плохой компании (французская поговорка).

Вернуться

161

I modi fanno l’uomo (итальянская поговорка).

Вернуться

162

C лисом и ты лисица (французская поговорка).

Вернуться

163

Мнемоза́суха (от др. – греч. mνημοσ, буквально – память) – аллюзия к потере памяти. Отсюда – имя богини памяти Мнемози́ны.

Вернуться

164

Il vaut mieux glisser du pied que de la langue (французская поговорка).

Вернуться

165

Ad ogni uccello il suo nido è bello (итальянская поговорка).

Вернуться

166

Poso (исп.) – устар., место для отдыха, привал.

Вернуться

167

Слово poso (posi) в итальянском языке соотвествует одной из форм глагола posare в его значении – «ставить, класть, устанавливать».

Вернуться

168

Сирену́зские острова (итал. Sirenusas, буквально – острова сирен) – острова архипелага Ли Га́лли неподалёку от Позитано.

Вернуться

169

Где диагноз – любовь, доктор в заднице (англ.).

Вернуться

170

Каччу́кко (итал. Cacciucco) – рыбный суп, приготовленный из так называемой «бедной» рыбы (морской черт, морской дракон, рыба-жрец, калун, лещина и пр.), ракообразных, головоногих и двустворчатых моллюсков (осьминогов, каракатиц, мидий, цикад, скорпионов и пр.); традиция гласит, что в нем должно быть не менее 5 ингредиентов по одному на каждую букву в названии блюда. Название происходит от турецкого термина küçük, что означает «маленький по размеру», имеются в виду маленькие кусочки, из которых состоит суп. Турецкое название звучит неблагозвучно для итальянского уха.

Вернуться

171

Винче́нцо Джова́нни Стара́че являлся главой городского совета Неаполя. Во время голодного бунта в мае 1585 года был растерзан воинственной толпой из-за подозрения в том, что наживается за счет роста цен на хлеб.

Вернуться

172

Дижести́в (франц. digestif, буквально – средство, способствующее пищеварению) – общее название напитков, которые подаются после еды. Считается, что дижестив помогает перевариванию пищи.

Вернуться

173

Тет-а-те́т (франц. tête-à-tête, буквально – голова к голове) – разговор наедине, с глазу на глаз.

Вернуться

174

Иога́нн Себастья́н Бах, «Страсти по Матфею», ария Aus Liebe («Из любви»), BWV 244.

Вернуться

175

«Диа́рио Нотициа́рио» (итал. Diario Notiziario, буквально – «Дневник новостей») – коммерческая газета, выходившая в Неаполе с 1759 года.

Вернуться

176

Имеется в виду полное солнечное затмение, которое произошло 9 февраля 1766 года.

Вернуться

177

Стани́слав I Лещи́нский (1677 – 23 февраля 1766) – польский король.

Вернуться

178

Король Неаполя и Сицилии (под именем Карла VII) в 1734–1759 годах, король Испании (под именем Карлоса III) в 1759–1788 годах.

Вернуться

179

Леопо́льдо де Грего́рио, 1-й маркиз Эскила́це (в испанской транскрипции), Сквилья́че (в итальянской транскрипции), (1699–1785). Эскила́цские бунты (исп. Motín de Esquilache) произошли в феврале–марте 1766 года.

Вернуться

180

Оттома́нка (франц. ottomane, от турец. Othman, буквально – Осман, собственное имя) – широкий диван без спинки или с подушками вместо спинки, реже с двумя подлокотниками.

Вернуться

181

Га́мельнский крысолов (нем. Rattenfänger von Hameln) – персонаж средневековой немецкой легенды, которая послужила источником вдохновения для Иога́нна Во́льфганга Гёте, братьев Гримм, братьев Струга́цких и др. Крысолов избавил немецкий город Га́мельн от крыс с помощью игры на волшебной флейте. Грызуны, как завороженные, пошли на звуки музыки и покинули этот город вслед за крысоловом.

Вернуться

182

Арка́нджело Коре́лли (1653–1713) – итальянский скрипач и композитор.

Вернуться

183

«Принцесса Кле́вская» – исторический роман на французском языке, опубликованный анонимно в Париже в марте 1678 года. Автором, как правило, называют французскую писательницу мадам де Лафайе́т (1634–1693).

Вернуться

184

Персонаж романа «Принцесса Кле́вская».

Вернуться

185

Франсуа́ де Ларошфуко́ (1613–1680) – французский писатель, автор сочинений философско-моралистического характера.

Вернуться

186

Аффекта́ция (франц. affectation, от affester, буквально – делать что-нибудь искусственно, притворяться) – преувеличенная форма проявления какого-либо настроения, мысли или чувства.

Вернуться

187

Джова́нни Бокка́ччо (1313–1375) – итальянский писатель и поэт, автор «Декамерона».

Вернуться

188

Ле-муто́н-нуа́р (франц. le mouton noir, буквально – черный баран) – идиоматическое выражение, равное по значению русскому «белая ворона».

Вернуться

189

Пладемена́ж (франц. plat-de-ménage, буквально – поднос, поддон, от plat, буквально – блюдо и ménage, буквально – хозяйство) – столовый прибор, чаще из серебра, характерный для придворного искусства Франции XVIII века.

Вернуться

190

Сене́ка, он же Лу́ций Анне́й Сене́ка (4 до н. э. – 65 н. э.) – римский философ-стоик, поэт и государственный деятель. Один из крупнейших представителей стоици́зма.

Вернуться

191

Имеется в виду итальянская пословица: Il bugiardo vuola buona memoria. – Лжец хочет иметь хорошую память.

Вернуться

192

Non è bello ciò che è bello ma è bello ciò che piace (итальянская поговорка).

Вернуться

193

Уо́лтер Ро́ли (1554–1618), отрывок из «Беседы двух паломников» (перевод с английского Светланы Дудиной).

Вернуться

194

Джон Дра́йден (1631–1700), отрывок из стихотворения «Как сладка любовь» (перевод с английского Светланы Дудиной).

Вернуться

195

«Рог изобилия латинского языка» – учебник Никко́ло Перро́тти да Сассоферра́то, впервые изданный в 1489 году.

Вернуться

196

Личико маркизы (итал. faccino da marchesa) – в светских кругах Неаполя подобное выражение означало, что девушка покраснела (отсыл к моде на яркие румяна на выбеленном пудрой лице, которую ввела маркиза де Помпаду́р).

Вернуться

197

Как долго вы изучали язык Луиша де Камоэнса? (порт.). [Луи́ш де Камо́энс (1524–1580) – поэт, крупнейший представитель португальской литературы эпохи Возрождения XVI века, один из основоположников современного португальского языка].

Вернуться

198

Не помню точно. Может быть, всю мою жизнь. Я пытаюсь вспомнить это (порт.).

Вернуться

199

Но вы можете потратить на воспоминания всю свою жизнь (порт.).

Вернуться

200

Похоже, такова моя судьба (порт.).

Вернуться

201

На скольких языках вы научились свободно изъясняться? (англ.).

Вернуться

202

Я говорю только на пяти языках (англ.).

Вернуться

203

Есть такая фраза: сколько языков вы знаете, столько раз вы человек. Почему вы выучили так много языков? Вы хотели быть безупречной? (англ.).

Вернуться

204

Мне кажется, что я никогда не задумывалась над этим, милорд. Но я думаю, что, если женщина знает много языков, она живет жизнью многих людей (англ.).

Вернуться

205

Вы умеете говорить по-испански? (исп.).

Вернуться

206

Да, милорд (исп.).

Вернуться

207

Кажется, вы предпочитаете односложные ответы (исп.).

Вернуться

208

Кажется, вы предпочитаете подвергнуть меня испытанию (исп.).

Вернуться

209

Ладно, допустим. Вы правы (исп.).

Вернуться

210

И, конечно же, вы говорите на языке Вольтера, не так ли? (франц.). [Вольте́р (1694–1778) – один из величайших французских философов-просветителей XVIII века: поэт, прозаик, сатирик, трагик, историк, публицист].

Вернуться

211

Почти так же хорошо, как вы говорите по-испански. Однако сейчас я предпочла бы говорить по-итальянски (франц.).

Вернуться

212

Почему? (франц.).

Вернуться

213

Потому что я так хочу. И потому что мы не одни в этой комнате (франц.).

Вернуться

214

Что? Каков вопрос, таков ответ (франц.).

Вернуться

215

Простите, милорд, вы не слишком увлеклись этим допросом? (франц.).

Вернуться

216

Я так не думаю. Но я охотно предоставляю вам право перейти на итальянский язык (франц.).

Вернуться

217

Имеется в виду французская поговорка: Presque, quasi et peut-être empêche de mentir. – «Вроде бы», «почти» и «может быть» спасают от лжи.

Вернуться

218

Брока́т (франц. brocart) – парча, тяжелая шелковая материя с золотыми или серебряными нитями, про́тканная рисунками.

Вернуться

219

Пу́тто, мн. ч. путти (итал. putto, буквально – маленький мальчик, младенец, крошка) – художественный образ маленького мальчика, ангелочка, встречающийся в искусстве Ренессанса.

Вернуться

220

Плафо́н (франц. plafond, от plat fond, буквально – плоский фон, потолок) – плоское, сводчатое или купольное перекрытие помещения.

Вернуться

221

Берже́р (франц. bergere, буквально – пастушка) – глубокое мягкое кресло с подлокотниками и высокой спинкой, на тонких ножках, чаще всего изогнутых – ножках-«кабриолях».

Вернуться

222

Э́рго нэ́фас (лат. ergo nefas) – значит, ты не прав. Усеченное латинское изречение Iuppiter iratus ergo nefas – «Юпитер, ты сердишься – значит, ты не прав».

Вернуться

223

Юно́на (лат. Iuno) – древнеримская богиня брака, семьи, материнства, покровительница женщин и женской производительной силы.

Вернуться

224

Авро́ра (итал. Aurore, от лат. aura, буквально – предрассветный ветерок) – в римской мифологии богиня утренней зари, приносящая дневной свет богам и людям.

Вернуться

225

Аму́р (лат. Amor) – бог желания, эротической любви, влечения и привязанности.

Вернуться

226

Шунги́т – угольно-черный красящий пигмент, используется для изготовления черной масляной краски.

Вернуться

227

Ла́го Адзу́рро (итал. Lago Azzurro, буквально – Голубое озеро) расположено в провинции Со́ндрио, в Ломба́рдии, в итальянских Альпах, на высоте 1853 метров.

Вернуться

228

Мине́рва (итал. Minerva) – древнеримская богиня мудрости и войны, соответствует древнегреческой богине Афине.

Вернуться

229

Вене́ра (итал. Venere, от лат. venus, буквально – плотская любовь) – в римской мифологии богиня красоты, любви и желания, соответствует древнегреческой Афроди́те.

Вернуться

230

Ко́рно-Гра́нде (итал. Corno Grande, буквально – Большой Рог) – гора в Центральной Италии, высшая точка Апенни́н, расположена в регионе Абру́ццо, в массиве Гран-Са́ссо. Круглогодично покрыта снежной шапкой.

Вернуться

231

Джу́лио Че́заре Поле́рио (1548–1612) – выдающийся итальянский шахматный теоретик и игрок.

Вернуться

232

Франсуа́-Андре́ Филидо́р (1726–1795) – французский оперный композитор, шахматист, шахматный теоретик, в свое время считался сильнейшим шахматистом в мире.

Вернуться

233

Да́нте Алигье́ри, «Божественная комедия», Песнь III, 49–51 (перевод Светланы Дудиной).

Вернуться

234

Клепси́дра (от др. – греч. κλεψύδρα, буквально – красть, скрывать и ὕδωρ, буквально – вода) – колба водяных или песочных часов.

Вернуться

235

Ascolta i consigli di qualcun altro, ma fai come ti dice il tuo cuore (итальянская поговорка).

Вернуться

236

Бе́нджамин Джо́нсон (1573–1637), «Песочные часы» (перевод с английского Светланы Дудиной).

Вернуться

237

Ли́бра (лат. libra, буквально – весы) – древнеримская мера веса, равная 327,45 грамма, действовавшая в Неаполитанском королевстве до принятия метрической системы в 1861 году.

Вернуться

238

Экиво́ки (от лат. aequivocus, буквально – многозначный, двусмысленный) – двусмысленности или недоговоренности.

Вернуться

239

Дама́ст (от араб. دمشق) – ткань (обычно шелковая), с рисунком (чаще цветочным), образованным блестящим атласным переплетением нитей на матовом фоне.

Вернуться

240

Имеется в виду суд Пари́са в споре богинь Ге́ры, Афи́ны и Афроди́ты за звание красивейшей, в котором виновник развязывания Троя́нской войны присудил победу последней.

Вернуться

241

Эсклава́ж (франц. esclavage, буквально – рабство, ошейник раба) – устар., современная форма – склава́ж – лентообразная полоска, плотно облегающая шею и украшенная драгоценными камнями. Изготавливалась из жемчужных нитей, ленты или черной бархотки. Обычно склава́ж имел подвеску, которая залегала в ямочку шеи. Иногда он дополнялся бантом или брошью с бриллиантами. Тогда подобное украшение называлось бант-склаваж.

Вернуться

242

Перечисляются названия цветов: вер-дю-ни́ль (франц. vert du Nil) – цвет нильской воды, серовато-зеленый; ора́нж (франц. orange) – оранжевый; перва́нш (франц. pervenche, буквально – барвинок) – бледно-голубой с сиреневым оттенком; массака́ (от франц. massicot, буквально – свинцовая краска) – темно-красный с синим отливом.

Вернуться

243

Добро пожаловать, синьор Моразини. Мы с матушкой очень рады видеть вас (франц.).

Вернуться