Evgenii Shan
Любовь к Азии, Повести и рассказы из неопубликованного

Побег

Из сборника «Лесные повести»

Родная тайга встретила его ласково, как будто ждала всё это время. Мир, без которого он не представлял своего существования жил своей жизнью, набирал силу начала лета. Старая избушка, срубленная кем-то из старожилов на Черданцевой гриве, скрипнула дверью, пропустила в сырость давно нетопленого жилья. Скорее берлога, чем изба. Маленькое оконце, дверь не выше пояса и потолок, который не даёт выпрямиться полностью. А ведь вырос с того времени, когда тут последний раз бывал пацаном. Это был его мир, его тайга. Он растворился в ней, исчез для всех. Пару месяцев о беглеце не слышал никто, даже родители. Он не принял присягу, а поэтому считался гражданским человеком. И ловила его не военная прокуратура, а обычная милиция по заявлению военкомата об уклонисте.

Весна

Петька был пацаном странным и нелюдимым. Все детство прошло в маленькой деревне в глубине алтайской тайги, в семье лесника. Все жители этой деревушки жили лесом, маленький прииск скоро перестал работать, а все коренные жители остались на месте, как бы зная, что эта добыча золотишка временная, наносное всё это, ненастоящее. Корни они имели кержацкие, от старообрядцев когда-то пришедших в алтайское Беловодье. Немногие алтайцы также сжились и с русскими, и с лесом. Все они образовывали одну маленькую, но крепкую общность. Деревушка продолжала быть частью кедровой тайги. А деревенские пацаны начинали ходить в тайгу, как в школу, с самых малых лет. Находились со взрослыми на лесных покосах, которые редкими полянами на заливных лугах лежали. В орешный период помогали отцам за шишками лазить, а при взрослении уже и ружьё доверялось. Первого своего рябчика Петька добыл в лет десять из старой отцовской 20-ки. По осени отошёл недалеко от поскотины, попробовал посвистеть, как учили, в маленький свисточек из талового прутика. Получилось плохо, но вдруг. Фррррр. На неумелый подзыв подлетел шальной самец, уселся недалеко на берёзе, закрутил головой. Дрожащими руками поднял ружьё, тщательно выцелил и нажал на спуск. Это звук порхающего рябчика, удар выстрела и тяжёлый звук падения тушки на землю так и останется с ним на всю жизнь, утвердит в нём таёжника. Он с радостью бросился домой, бережно держа добычу в руках, а отец потом долго смеялся, хоть и похвалил.

– Что ж ты домой та? Там же выводок должон был быть. Еще парочку добыл бы.

Уже потом, повзрослев, Петька стал уходить в тайгу на подольше. И дальше с каждым разом. Находил новые места, ягодники, маленькие глухариные тока, распадки любимые рябыми. Обустраивался в лесу, построил шалаш. Это становилось его угодьями, а потом незаметно стало и вторым домом. На сетования матери отвечал виновато.

– А чиво бесперечь туда-сюда настаться? В лесу интереснее, чем в школе.

Школу оставить не позволили, учиться всё-таки приходилось, но без особого рвения. Хоть природная сметка и позволяла отвечать уроки, числился Петя Булих в отстающих учениках. Не умел подчиняться. Дух лесной свободы жил в нём. Чуть проще реализовать его получалось уже в интернате соседнего леспромхозовского посёлка, когда заканчивал восьмилетку. Ну а за неоконченным средним образованием последовала таёжная вольница. Мать только сокрушённо разводила руками, но по кержацкому обычаю в мужские дела не встревала. Отец же отнёсся к тому с пониманием. Петя был уже взрослым мужиком и неплохим добытчиком для семьи. Помогал и отцу в его лесниковском деле, и самостоятельно управлялся с лесными делами. Весной подрабатывал на заготовки колбы, а потом и новомодного орляка, осенью уходил в охоту. Мяса для дома хватало, а пушнина, умело добытая, давала и заработок. Со сверстниками общался мало, но лёгкость характера позволяла быть принятым в деревенской среде молодых. Дружил и с подрастающими девчонками, даже подруга образовалась, правда из того же леспромхозовского посёлка, районного центра. Но такая вольная жизнь не могла продолжаться долго. Пришло восемнадцатилетие, пришла первая повестка из военкомата.

Дядя Коля только охнул, найдя в почтовом ящике серый бумажный лоскуток со звёздочкой. Сердце отцовское заныло, знал своего сына, как то тепереча будет.

– Сынок, поедешь? Надо показаться.

– Не, бать, не видели мы эту бумажку, – Петька ловко смял повестку и сунул в печку, прикурил от огонька.

– Как жиж? Говорят, за это посадить могут.

– Как будет, так будет. Не охота мне два года где-то валандаться. Как вы тут без меня то.

– Да мы не старики ещё, справимся, я ж работаю.

– Не, батя, не пойду.

– Ну, гляди сам.

Лесник дядя Коля понимал своего сына. Тайга, которая являлась и родиной, и домом, тянула к себе, не отпускала, а рассказы о беспределе в армии настораживали. Прошедший Афганистан, Таджикистан, начинавшаяся Чечня только добавляли недоверия, сомнений в нужности службы в армии. Ему, как и матери, было жалко отпускать единственного сына. А Петька и сам не мог себя представить даже месяц без родных таёжных угодий. Начиналась весна, самое волнующее время в лесных урочищах. Весенний дух распускающихся трав, просыпающихся ручьёв, пьянил голову. Какая уж тут армия.

…

Вместо военкомата Петька ушёл в тайгу. Пробивающиеся ростки травы в прошлогоднем загате под кедрами и жёлтой осоке на верховых болотах играли нежной зеленью на весеннем солнце. Иногда набегали тучки и лёгкий дождик съедал остатки снега в тени ложков. Известные глухариные тока, где петухов немного, зато не боятся человека, были известные молодому лесовику от отца и дядьки. Он уходил далеко по гривам. В сторону Телецкого до самого Кайнача, ночевал в старых полуразвалившихся избушках на зарастающих вырубах. Уходил к Черданцевой гриве, которая им воспринималась вообще, как фамильный огород. Уклонист наслаждался весной и природой, даже мысли о каком-то гражданском долге не возникало у него. Хотя иногда, сидя ночью у костра и заваривая чай, он вдруг с досадой вспоминал о повестке.

– Никому ничего я не должен! Моя родину здесь, и я буду защищать её здесь! Почему я должен воевать где-то далеко за чужие интересы?!

Петька не боялся смерти или рассказов о дедовщине. Его угнетала мысль, что он должен оставить родную сторону и начать подчиняться всяческим вертухаям, которые считают себя вправе унижать тех, кто младше. Он крепкий парень, который уже смотрел в лицо смерти на медвежьей охоте. Но подчиняться и сносить разные унижения он не намерен. Первого своего медведя он добыл вместе с дядькой, братом матери, старым опытным охотником. Наполовину обобранная медвежьей лапой лысина только подтверждала этот почётный статус. Берлога, нечаянно обнаруженная недалеко от посёлка, казалась подарком судьбы. Может, так оно и было, подарком испытанием на твёрдость. Раннее лето того года было урожайным на зверя и птицу. Отец на отводах добыл марала, а дядька позвал на колбу в вершине маленького ручья, где она как раз затвердела чуть для засолки. Они поднимались ясным днём по едва заметной тропке, птички пели, а солнце играла тенями через набирающую силу листву. До знакомого болотца оставалось совсем недалеко, когда вдруг на тропу перед ними выскочил небольшой медведь-пестун, прошлогодний. Он крутанулся на маленьком пятачке, от неожиданной встречи с людьми встал как вкопанный. Опытный в таёжных делах дядька Григорий быстро снял ружьё и одним выстрелом свалил добычу. То, что он не один, что рядом мамаша, его не волновало, как и многих охотников. Медведица с медвежатами страшна туристам, опытному медвежатнику это только подспорье.

– Молодое мяско безо всяких паразитов. Его есть можно не боясь.

– А вдруг счас мамка выскочит?

– Ну и стреляй её. Вот и она, – усмехнулся дядька.

Петька поднял ружьё и направил мушку в грудь вставшей на дыбы медведицы. Всё как в замедленной съёмке, секунды капали неспешно. Палец давит на спуск, а выстрела нет, спусковой крючок не поддаётся. Парень отпустил палец и еще раз с силой нажал, никак! Дядька медленно разворачивался от тушки медведя, медленно поднимал ружьё, на ходу переламывая для перезарядки.

– Предохранитель сними, сынок, – услышал издалека голос.

Палец толкнул вперёд ползунок предохранителя, всё вдруг завертелось с бешеной скоростью. Старый охотник лихорадочно пихал в патронник патрон, медведица опустилась на четвереньки и боком прыгнула в сторону зазевавшегося молодого охотника. Такие прыжки он еще видел потом множество раз, так медведь пугает обидчика. Боком, боком, чтоб казаться шире и страшнее. Это показатель, что пока она не решается на атаку. Грохнул выстрел, отдача в плечо, сизый дым на секунду закрывший всё. Пулевые патроны, по совету стариков, заряжались всегда дымным порохом и двойной меркой. Круглая пуля вошла зверю в корпус в районе лёгких и сердца, медведица грузно опустилась всей тушей на землю… Всё.

Эти боевые крещения, ну а также жизнь в интернатах и тайге, делали волю крепкой, а руку твёрдой. Не бояться ничего и никого учила сама жизнь, разнообразная и интересная. Молодой леший не любил людей за их суету, но и не боялся их. Он отстранялся. В тайге всегда камфортнее, здесь он свой, а люди пусть там сами меж собой разбираются без него.

Весенние долгие прогулки по лесу закончились с первой же побывкой дома. Надо было в баньке помыться, хлеба хотелось, да и огненный провиант закончился. Не острожничая пришёл домой, мать стопила баню, отец приехал с работы. Вечерком, когда сидели за столом с родителями да рассуждали о жизни, в ворота постучали. Участковый. Времена те были жёсткие, сажали за разные проступки быстро. Начиналась новая эпоха 90-х, беспредел, и ответ растерянного государства на этот беспредел. Хотя и не понятно, кто тот беспредел учинил первым, что явилось причиной. Сажали за брагу и самогон, сажали уклонистов и алкоголиков. Простой пьяница мог загреметь в ЛТП по случайной жалобе жены. Простой деревенский мужик мог сесть за лагушок браги. Местный участковый зарабатывал на этом очки у начальства, получил звёздочку дополнительную на погоны. Петке присудили два года «химии» за уклонение от всеобщей воинской обязанности и отправили в Заринск на начинающий хиреть завод.

Отметившись у бригадира, ознакомившись с контингентом, переночевав пару недель в общаге, где пьянство и беспредел царили большие, чем на воле, Петька решил ехать домой. Ежедневные отметки в милиции были не помеха. В выходные летом и тут никого не было. Городок маленький, милиционеры тоже держали скотину, занялись покосами с помощью нескольких подопечных. Вот Петька и ввязался в такую бригаду. Неделю работал на «дядю», косил, грёб, копнил. Работа деревенская привычная. Получил послабление у «гражданина начальника» за доблестный труд, а когда пришло время в цеха возвращаться, просто сел на попутку и уехал в сторону Турачака. Для милиции как в воду канул. Спохватились то его не сразу, а когда начали искать, было уже поздно. Нету Петьки на горизонте. Побег.

Черданцева Грива

Всё лето пробыл в бегах. Всё лето тайга прятала его. Родители уже поняли, что милиции надо говорить что-то несерьёзное, по закону они и не обязаны доносить на сына. Приходил Петруха иногда помыться в бане, взять муки да соли, отец провиант уже подготавливал для ружья. Тайга кормила, укрывала от холода и дождя, а он продолжал быть её сыном. В то лето все дальние уголки были исследованы, все ручьи, все поляны, все гривы. Были найдены ягодники, о которых никто еще и не знал. Нащупал солонцы давно брошенные, нашёл даже волчье логово с волчатами. Волки в ту пору еще не терроризировали этот край. Таёжные угодья не были заселены ими. Он не стал трогать волчицу, сам в загоне. Она отблагодарила его тем, что больше пути их не пересекались, хотя жил он на этих старых вырубах рядом с границей Иогачского лесокомбината долго.

Начинались осенние дожди. Надо было думать, где коротать зиму. Он даже и не предполагал выходить сдаваться властям. Жизнь такая его не угнетала, да и зимы он тоже не боялся. Единственное, что иногда волновало – отсутствие компании. Здоровый взрослый парень стал иногда скучать по женскому обществу. Правильное питание и образ жизни, свежее мясо только поднимали его мужскую силу, которая требовала выхода. В очередной выход на помывку в деревню попросил он передать весточку в посёлок своей давней любимой. Была она из семьи не очень благополучной, сама по себе разбитная. Девушка быстро откликнулась на призыв. Петька снял её с попутки ещё на перевале, и они вместе скрылись в лесу. до сих пор никто его из чужих не видел. А тут… это появление на людях, хоть и краткое, дало возможность унюхать след беглеца компетентным органам.

Молодые поселились в той старой избушке на Черданцевой гриве, что срублена была давно, расположение её уже забыли, а место и к деревне чуть ближе, да и кедрачи рядом. А кедрачи – это верное пропитание в любой сезон. Черданцева Грива с лазовыми кедрами была историческим Чуйкинским орешным участком. Еще старики здесь орешничали и передали своим потомкам. Леспромхоз не посмел вырубить этот заповедный участок, позднее кедры на нём были занесены в государственный реестр семенников. В этих кедрачах и глухарь, и рябчик, а значит и соболь придёт. Пищи для этого зверька достаточно. Старая дорога на Бийку была заброшена после постройки более короткой новой, и избушка еще более отдалилась от постороннего глаза. Здесь и обосновались молодые лесовики. Всю долгую осень, от золотого листопада до холодной снежной мороси прожили они в избушке. Петька заготовил мяса, иногда выходили на помывку к родителям. Невеста уезжала ненадолго в райцентр, но неизменно возвращалась с соблюдением всех правил конспирации.

Чуйка, как старообрядческая деревня, постепенно деградировала. Старики, что помнили таёжные законы, уходили на пенсию, сил на поддержание порядков уже не хватало. Молодые, после возвращения из армии шли работать в милицию. Шли не по внутреннему побуждению, дабы поддерживать порядок, а потому что работать в лесу хотелось не сильно, а платили в органах неплохо. Не все они были такими карьеристами и отморозками, но традиция быстро стала основной – главным поставщиком кадров для райотдела стала эта маленькая деревушка. Даже приехавший сюда после техникума молодой лесничий, в конце концов, тоже ушёл служить в милицию. Он, со своим знанием леса, очень пригодился в поисках беглеца. Помощь участковому «бражному капитану» от него в этом была неоценимая. Попал в поисковую группу и Бийкинский помлесничего Валерка. Чем-то его прижал участковый, может рапортом на оружие.

Поздним осенним утром подошла поисковая группа к двору Булих, постучали. Вышел дядя Коля, пропустил всех в крытый двор, отворил двери в сени, в сараюшку, в баню.

– Ищите то за чем пришли, – только махнул рукой.

Конечно сына дома не нашли. Покрутились по посёлку, покрутились рядом по лесным угодьям, уехали домой, чтоб на завтра приступить к поискам опять. Бывший лесничий вспомнил старую избушку на семенном участке гривы. Решили заглянуть и туда. Снег уже был убродный, но совершенно случайно наткнулись на старый человеческий след, полузаметёный. Поспешил Петка, не дождался вьюги, торопился к подруге своей, что одна в избушке оставалась в тот вечер. Поисковая группа и не чаяла такой удачи, по теряющимся следам постепенно вышли к старой избушке под пихтами в распадке. Вечерело. Милиционер снял автомат с плеча. Капитан вытащил и передёрнул Макаров аккуратно. Валерка даже не стал трогать ружьё за плечами, поверх рюкзачка по таёжному обычаю.

– Есть кто дома? Эй, хозяева!

Участковый жестом показал Валерке подойти постучать в дверь. Низкая дверь, низкая заснеженная крыша, маленькие два окошечка с торца. Всё казалось мёртвым. Помлесничего постучал.

– Кого там принесло? – неожиданно громко из-за двери.

– Открывай, гости.

Дверка скрипнула после некоторой задержки. Согнувшись выглянула заросшая бородой физиономия Петькина.

– Оружие на снег! Ружьё выкидывай на снег!

– Аа, вот какие гости у меня, – усмехнулся Петька.

Он не испытывал ни страха, ни растерянности. Только досада, ну вот всё и закончилось. Из избушки, из-за спины его фурией вылетела подруга, вцепилась в милиционера с автоматом, била кулаками по груди, визжала громко.

– Суки легавые, что вам от него надо опять! Жить спокойно не даёте!

– Тише, тише, Свет. Хай им, работа у них такая.

– Работа?! Привести к избушке работа? Твой отец ему как доброму показывал поди. Думал, лесничий с него получится, а с него ищейка получилась! – билась в истерике женщина.

Собрались все и уже к ночи скатились к деревне. Пришли к Булих домой, собрать пожитки в КПЗ, да с родителями попрощаться. Валерка чувствовал себя виноватым, да и бывший лесничий тоже. Только капитан ходил гоголем – поймал-таки беглеца, повышение точно будет. Дядя Коля только вздохнул, зло засмеялся.

– Вчера он вон там на повети сидел. Схотел бы, всех вас перещёлкал тута. Берите уж, теперя чо уж.

ВЗВОД, ДЕЛАЙ КАК Я

Из сборника «О людях уходящего времени»

Колючая ноябрьская крупа била по лицу, холодный ветер развивал красные флаги и парусил в портретах членов Политбюро, пытаясь вывернуть их из замёрзших рук. «Для солдата праздник, как для кобылы свадьба» – философски обречённо протянул рядом Лёнька. Надо было дождаться своей очереди и, не ломая строй, бодро пройти мимо трибуны парадным шагом. «Смирнаа! Рравнение на! Право!» – командир роты вскинул руку к козырьку и вся колонна, печатая шаг, прошла эти сто пятьдесят метров в едином отчаянном порыве. Ну вот и всё. Но праздник всё-таки был.

Военка

Глухо пукнул подствольник из-за ближайшего валуна. Захотелось сказать, крикнуть что-то грозное и обидное, но в сознании только вспыхнуло красное пятно и всё потухло. Сколько прошло, час, два, вечность? Голова начала звенеть, как после похмелья.

– Эй, эй, эй… не помирай! – кто-то тормошил осторожно.

– Летёха соседский… живой… потащили, оставлять нельзя.

– Держися, тут недалёка. Не кипиши, твои вышли уже…

Ночная прохлада коснулась лица. Разведчики перетащили его на плащ-палатку и потянули вверх. Ну вот и ладно.

…

1983 год, апрель, где-то под Новосибирском.

Холодная ночь, которая неожиданно разорвалась криками дневальных и топотом сапог по казарме, звяканьем шторок пирамид в оружейке, глухим напряжённым молчанием. Выстроились на плацу.

– Равняйсь, смирно. Товарищи курсанты, сегодня ночью Китай без объявления войны вероломно нарушил государственную границу Советского Союза. Нашей части, согласно боевого расписания, необходимо выдвинуться в запасной район, рассредоточиться до получения боевой задачи. Нале во, бегом шагом марш.

– Сука, неужели война. Выспаться не дали.

– А я вообще только лёг, только сменился.

– Бегооом марш!

Шутка о нападении соседнего Китая имела в устах ротного командира успех, но была воспринята несколько двойственно, особенно спросонья. Рота совершила марш бросок на расстоянии в пять километров, рассредоточилась, боевые машины подошли чуть позднее. Общевойсковые учения СибВО набирали обороты. Курсанты, уже обтёршиеся в военке, окапывались по всем правилам военного искусства. Затем начались разведрейды, дневные и ночные, пешим порядком и на дозорных машинах, с полным применением всех материальных средств и боеприпасов. Растерянность той первой ночи ушла. Никто не мог тогда подумать, что война – очень обыденное дело. Точно также тяжело и пыльно от высохшей травы и боязнь потерять пилотку, а то старшина заставит всем взводом растянуться в цепь и искать. Клацание затвора автомата сильнее режет по ушам, чем выстрел, а сбитые козлоники от щебенки, когда окапываешь себя и БРДМ, долго не заживают.

Неожиданная повестка сразу после Нового года, долгая дорога до части, формирование взвода, поезд, степь, горы. Всё казалось знакомым и в жизни, и в окружающем ландшафте, и в этих дурацких военных трудностях. Палатки, отопляемые сначала брикетами, а потом уже чем попало, полевая кухня с подгоревшей кашей, сухпаёк и водка во фляжках, которую приказано не выдавать. Если в расположении части бойцы пьянствовали и пытались своевольничать, то тут изменилось всё разом. Тяжёлая работа, караулы «через день на ремень», краткие рейды. Рейдовали неглубоко, только чтоб не прозевать проникновение «духов» через заслон. Углубившись на территорию, уже ставшую чужой, берегли свою. Когда в Барнауле спешно приказали сменить старое обмундирование на новое п/ш, а кормить стали лучше, сердце ёкнуло. Теперь можно оглянуться назад, из этих гор было видно далеко в прошлое.

…

1990 год, где-то в горах Памира. Перевал между горными кручами, пыльная дорога-грунтовка и потрясающий вид с соседних сопок. Даже зимние пейзажи захватывали своими отблесками в лучах восходящего солнца. Казалось, ничто не могло нарушить эту тишину. Памир лежал далеко впереди. Там где-то в долинах жили люди. Люди были бывшими советскими, таджиками, узбеками и русскими. Сводки и каких-то волнениях приходили по телевизору не часто. Чаще по рассказам приезжих на Алтай. Что от кого здесь охранять? Кому нужна эта пыльная дорога, когда недалеко прекрасное шоссе. Но редкие рассказы про Афганистан от ветеранов уже наносили свою ретушь на эту природную идиллию.

Весна пришла незаметно и скоро. Снег сдуло с перевалов, растопило в распадках, оставило только в редких затенённых местах. Сухая прошлогодняя травка между камушков напоминала о прошлом лете. Днём солнце согревало, а ночью от этого становилось еще более зябко. Жить постепенно становилось веселее. Где-то далеко иногда слышались звуки машин по утреннему сырому воздуху. Рация передавала общие сообщения, ничего конкретного и значимого. Приказ оставался прежним, крупу и тушёнку подвозили исправно. Боевая учёба шла ни шатко, ни валко, личный состав взвода давно втянулся и вспомнил всё, чему учили когда-то. Казалось, время остановилось. Секреты на сопках несли службу, но бдительность падала, усыплённая размеренной жизнью. Никто не доводил до людей, что творится там, внизу, в долинах.

Вечерний воздух разбудил короткий звук автоматной очереди. Он был неназойливым, как стрекотание летнего кузнечика, розовокрылой кобылки, сухим треском отдался в камнях и затих. Сердце сжала какая-то безжалостная рука нехорошим предчувствием, но рассуждать о превратностях жизни уже было некогда.

– В ружьё! – всё пришло в движение. Казалось, что только этого и ждали долгих два месяца. Ждали, но всё-таки были не готовы принять это.

– Отдыхающая смена рассредоточится по периметру согласно боевым расчётам. Бодрствующая выдвигается к секретам. Замкомвзвод со вторым отделением на западный фланг, первое отделение со мной.

Отработанная тренировками, место для каждого. Капониры и мелкие окопчики с уложенным бруствером из плитняка заняты вовремя. Всё затихло на какой-то миг. Кыть кыть кыть кыть…. – рядом в пыльную землю с вытоптанной травкой вошли незлобно несколько пулек. Это так не страшно, даже забавно. Звук был игрушечный, ненастоящий, сами выстрелы где-то в стороне. Кыть кыть кыть… – и лёгкий присвист чуть выше головы.

– Откуда лупят та!?

– Вон с вершинки. Укрыться за бруствером! Стрелок триста семнадцатого за пулемёт!

– Не дай подойти. Держать на расстоянии.

– Кому не дать то? Не видно никого.

– Да вон вон, со стороны восточного секрета. Пацаны там как же!?

Очереди все чаще, Краткое мелькание серых фигур между валунами. Лейтенант лез к восточному секрету по осыпающимся камешкам, двое бойцов сзади. Оглянулся.

– Головы прятать, перебежками. Может, успеем. Пацаны наши там.

– Угу.

Мелькнуло серое за дальним валуном, приложился и короткой очередью высек с него осколки. Как ни странно, после лёгкой отдачи в плече, звука выстрелов стало всё на свои места. В голове прояснилось. Глаза увидели всё ясно. Решения сами приходят в голову.

– Петров, видишь тот валун? Не дай им высунутся. Агапов за мной.

Лейтенант перекатился чуть ниже и побежал под прикрытие скального козырька. Рядом опять что-то свистнуло, но… Внизу заработал пулемёт с башни БРДМ, вокруг злосчастного валуна поднялась пыль. Согнувшись, добежал до окопа, увидел испуганные глаза одного, плечи под каской другого, который всматривался в облако пыли.

– Живы? Молодцы, что не проспали.

– Та я думал сначала вы идёте, смотрю серые, – нервно хохотнул сержант.

– Лейтенант, ты та чо сам поперся. А как бы тут уже духи?

– Та хрен вас знает, испугался за вас.

Выслал дозор проверить что там и как, доложил по рации о нападении. Сидел задумавшись о промашке, ведь и не следовало самому лезть под пули. Замок, моложе годами, но послуживший побольше, укоризненно молчал. Потом сходил и принёс котелок каши. Вытащил фляжку, плеснул в две кружки. Водка оказалась безвкусной, как вода, но через минуту тепло разлилось внутри.

– Ну, с крещением. Ладно, все живы, теперь уже врасплох нас не возьмёшь.

– Проверяли, вдруг бы пройти можно.

Кусок серого хлеба, только позавчера из батальонной пекарни, не хотел глотаться. Во рту было сухо от не проходящего волнения.

– По тебе уже стреляли?

– Да нет. Откуда же. Не был я на войне еще. Надеялся, что и не побуду.

Леший

Приклад привычно толкнул в плечо металлическим затыльником. Леший плавно потянул затвор, чтоб горячая гильза тихо упала рядом, дослал патрон в патронник и вернул прицел к глазу. Убедиться в попадании, но уловить судорожный взмах рук в сером камуфляже не успел, только грязно-зелёный шлем краем выглядывал из-за куста, уже не прячась. Он осторожно повернул винтовку вверх затвором от пожухлой травы и медленно попятился ползком назад. Суетиться не стоило – нервным движением поспешного отхода можно выдать себя. Не надо было проверяться, сколько ему советовали, лишние секунды на позиции всегда чреваты. Но он по старой охотничьей привычке не мог удержаться, чтоб ни проверить эффект выстрела.

Где-то далеко за перелеском послышался протяжный звук, как будто кто-то пытается продуть трубу, и через несколько мгновений шелест в воздухе подтвердил догадку – миномёт 82 мм. Рядом ухнуло, и Леший покатился боком под ближнюю берёзу. Шелест, мина за миной, брал его в вилку, вспахивая обнаруженную позицию добросовестно. Теперь уже не до скрытности. Стрелок подобрался, вскочил и, пригнувшись юркнул в лесок с посечёнными стволами, стараясь уйти как можно дальше. Не попадая под осколки. Обстрел стих через несколько минут, и он, лихорадочно соображая, как лучше выйти, продолжал петлять за стволами. Удалось уйти и на этот раз. В траншее ему дали закурить, хлопнули по плечу, и никак не выразили досаду к обстрелу. Люди здесь были привычные и обстрелянные с самого четырнадцатого года. А Леший подумал, что его опыт здесь оказывается ненужным и даже вредным.

– Зарекусь больше проверяться, – прохрипел он пересохшим горлом.

– Да они тебя пасли, так то…, – хмыкнул ком взвода, – ни чо, ни чо, обвыкнешь.

Отделение рассредоточилось, наблюдая за шевелениями в серой зоне, но прорыва не последовало. Обстрел имел целью только накрыть снайпера, который уже вторую неделю беспокоил их порядки. Как, впрочем, и ротный миномёт ВСУ, периодически пытавшийся накрыть опорный пункт ополченцев. Выставив охранение, усталые мужики оттянулись в блиндаж и щели. Леший задумался. Ёжик поседевших волос и такая же с проседью трёхдневная щетина могли бы сойти в мирное время за модный тренд, но теперь выглядели на усталом лице тоскливо. Попал он на передовую совершенно невообразимым для себя образом, о чём ещё год назад и подумать не мог…

…

Позывной сам приклеился к нему с первого дня, как только он оказался на позициях.

– Как звать то?

– Лёха. Охотник я, снайпером к вам… Представиться по форме?

– У нас на передке без реверансов обходимся. Ну значит – Леший. Я те скажу – охотник, это хорошо, но здесь у нас и другие хитрости требуются. Эт тебе не по косачам стрелять, у нас пчёлки ужалить могут.

– В курсе…

– Учить тебя некогда, а вторым номеров пару раз с тобой Петрович сходит, пристреляетесь.