Марианна Рейбо
Созидательницы

Введение

История мировой цивилизации неплохо изучена лишь на первый, весьма поверхностный, взгляд. На самом деле, прошлое человечества хранит ещё немало потаённых страниц, среди которых одной из самых загадочных до сих пор остаётся роль и место женщины в обществах разных эпох.

А между тем во все, даже самые суровые времена, когда, казалось бы, женщины были вынуждены молчать и ограничивать свою жизнь узким кругом семейных обязанностей, среди них находились выдающиеся единицы, оказывавшие огромное влияние на научное, культурное или общественно-политическое развитие своего государства, а порой и всего мира. И чем более развитым, цивилизованным и просвещённым становилось человечество, тем больше незабвенных женских имён пополняли кладезь общемирового духовного наследия.

В этой книге прозаик, публицист, кандидат философских наук и специалист в области гендерных исследований Марианна Рейбо собрала истории ярчайших представительниц прекрасного пола, сумевших оставить глубокий след в самых разных сферах общественной деятельности – политике, религии, философии, науке, медицине, искусстве, литературе…

Захватывающие, вдохновляющие, порой сложные и неоднозначные, эти уникальные женские биографии, облачённые в изящную публицистическую форму и изложенные простым, увлекательным языком, отображают «женское лицо» истории мировой цивилизации, покрытое завесой тайны в течение многих столетий.

Наравне с именами, хорошо известными каждому, – такими как Софья Ковалевская, Мария Ермолова, Жорж Санд, Индира Ганди, Екатерина Дашкова и т.д., в книге присутствуют также имена выдающихся женщин, чьи достижения перед человечеством трудно переоценить, но при этом они до сих пор недостаточно известны широкой публике. К таким героиням относится, например, средневековая писательница Кристина Пизанская, чья «Книга о граде женском» стала первым феминистическим сочинением. Или советская «Мадам Пенициллин» Зинаида Ермольева, создавшая первый отечественный антибиотик и холерный бактериофаг, предотвративший вспышку эпидемии в осаждённом Сталинграде. Или «Леди Ньютон» Эмили дю Шатле, чью роль в истории европейского Просвещения начинают оценивать по достоинству только сейчас.

Впервые представленные в сборнике культурно-исторические очерки были опубликованы на страницах ежемесячного научно-популярного журнала «Наука и религия», пользуясь у читателей неизменным успехом. В 2021 году один из очерков цикла «Созидательницы», посвященный выдающейся мексиканской художнице Фриде Кало, был отмечен Дипломом Международного литературного фестиваля-конкурса «Русский Гофман» в Калининграде.

Хатшепсут

Её звали Хатшепсут, что значит «находящаяся впереди благородных дам». Внучка основателя Нового царства Яхмоса I, дочь фараона Тутмоса I и царицы Яхмос, единокровная сестра и «великая жена царя» Тутмоса II – она должна была раствориться в тени истории, оставив данную богами власть над Египтом в руках мужчин. Но она переиграла судьбу, став первой полновластной женщиной-правителем и оставив по себе память, пережившую тысячелетия.

Женщина-фараон

XV век до нашей эры. Заря Нового царства Древнего Египта. В семье фараона Тутмоса I на свет появляется девочка. Для всех это большая радость – ведь власть фараонов передавалась именно по женской линии. А значит, судьба царевны предрешена – она станет женой одного из своих братьев, тем самым сделав его легитимным наследником престола. А пока её отец Тутмос I живёт и здравствует, Хатшепсут становится «Супругой Бога» – верховной жрицей фиванского бога Амона.

После смерти своего отца-фараона Хатшепсут, как носительница чистой царской крови, выходит замуж за единокровного брата, и тот восходит на престол под именем Тутмоса II. Брак их длится недолго. Новоиспечённый фараон правит неполных четыре года и сходит в могилу от проблем с сердцем. И тут вокруг царского престола складывается, мягко кажем, щекотливая ситуация. Дело в том, что Тутмос II успел подарить своей царственной супруге Хатшепсут только дочь, зато у его второй жены Исиды есть сын и, соответственно, законный наследник – будущий Тутмос III. Точно неизвестно, сколько царевичу было лет на момент смерти фараона, но, по всей вероятности, он был ещё слишком юн для того, чтобы принять власть в свои руки. Так или иначе, Хатшепсут удаётся стать регентом будущего фараона и начать править от его имени. Однако древние каменные рельефы свидетельствуют, что уже вскоре Хатшепсут начинает вести себя как полновластный монарх: подносит дары богам, заказывает обелиски из красного гранита, самостоятельно решает важные государственные вопросы. Всего за несколько лет регентства Хатшепсут удаётся и вовсе отбросить своего пасынка от престола и совершить невозможное – будучи женщиной, официально стать фараоном. В Древнем Египте фараоном мог быть только мужчина, ведь он считался воплощением верховного бога Хора на земле. Но Хатшепсут умело и ловко обходит все многовековые традиции, выходя из положения оригинальным и, с точки зрения современного человека, довольно забавным способом: на официальные церемонии царица надевает мужские одежды и крепит искусственную бородку – неотъемлемый символ власти фараона. Впрочем, даже эту формальность отважная правительница поначалу соблюдала не всегда. Судя по всему, Хатшепсут очень ценила свою красоту: в надписях на стенах храмов она именовалась не иначе, как прекраснейшая из женщин, и, желая подчеркнуть свою женственность, Хатшепсут отказывается от одного из титулов фараона – «Могучий бык». До наших дней сохранилось немало её каменных изваяний в женском одеянии и без бороды. Впрочем, чем позднее датируются её изваяния, тем больше в них мужских черт. Видимо, всё-таки страх за свой престол пересиливал тягу к женственности.

Хатшепсут ни на секунду не забывала, что легитимность её власти всегда находится под ударом. А потому она вела активную пропаганду своего правления, культивируя легенду, что она – дочь бога Амона-Ра, явившегося к её матери в образе Тутмоса I. Легенду о её божественном происхождении хранят каменные рельефы, на которых изображено, как боги лепят будущую царицу на гончарном круге со словами: «Образу её, когда она займёт великий пост царя, будут поклоняться больше, чем богам…». Кроме того, в церемониальных надписях утверждалось, что царица была избрана наследником египетского престола ещё при жизни своего земного отца, что не соответствовало действительности. Более того, рельефы поминального храма Хатшепсут рассказывают, что её восшествие на престол есть исполнение божественного плана и что её покойный отец Тутмос I якобы даже присутствовал на её коронации.

Как известно, фараон почитался в Египте сыном и воплощением бога. Однако лишь немногие владыки использовали концепцию божественного брака (теогамии) для обоснования своих прав на престол. Очевидно, для продвижения «в массы» этой теории царице было необходимо содействие высшего жречества культа Амона. Открытым остаётся вопрос, кто всё-таки играл первую скрипку в теологическом творчестве – жрецы или сама Хатшепсут? Так или иначе, но дочь царицы Яхмос была объявлена первенницей Амона, его проявлением и вечным правителем Египта от его имени, а её образ стал почитаться как священный.

Великий строитель

Хатшепсут успешно правила Египтом – ни много ни мало почти 22 года (1490/1489-1468 до н. э.). Историки всего мира до сих пор бьются над вопросом: как этой удивительной женщине удавалось столько времени не подпускать пасынка к престолу, при этом не только не отнимать у него жизнь, но и держать подле себя, отдавая в его руки армию во время военных походов?.. Именно при Хатшепсут будущий фараон Тутмос III начал проявлять себя как незаурядный полководец. Да и вообще у царицы был явный талант окружать себя нужными людьми и управлять ими согласно своим интересам и интересам государства. Во многом благодаря таланту выбирать способных министров и помощников Хатшепсут удаётся полностью восстановить Египет после нашествия варваров-гиксосов, которых изгнал из Египта её дед Яхмос I. При Хатшепсут начинается расцвет экономики, ведётся активная международная торговля. Рельефы храма в Дейр-эль-Бахри в подробностях повествуют о крупнейшей торгово-дипломатической экспедиции египтян в страну Пунт, известную также как Та-Нечер – «Земля Бога» (скорее всего, она находилась на территории современного Сомали). Эскадра из пяти кораблей привезла из Пунта древесину чёрного дерева, мирровое дерево, разнообразные благовония, чёрную краску для глаз, слоновую кость, ручных обезьян, золото, рабов и шкуры экзотических животных. Факт установления торговых отношений с этой страной был для Египта чрезвычайно важен. Успешными были и военные кампании. Во время одного из походов Хатшепсут даже лично управляла армией. Во время её царствования под контролем Египта находились Синайский полуостров, финикийское побережье, Южная Сирия и Палестина.

Но в историю Хатшепсут вошла прежде всего как великий фараон-строитель. Благодаря возведённым по её приказу шедеврам архитектуры преобразился не только внешний лик Египта – изменилась и его духовная жизнь. Повсюду, от Синая до Нубии, царица восстанавливала разрушенные гиксосами памятники и святыни и сама возводила новые храмы. Для церемониальной ладьи бога Амона Хатшепсут воздвигла в Карнаке «Красное святилище», недавно его облик удалось полностью восстановить. В Карнаке Хатшепсут также построила VIII пилон в храме Амона, возвела святилище Амона-Камутефа, значительно расширила храм супруги Амона – богини Мут. При ней были созданы огромные тридцатиметровые обелиски в храме Амона-Ра, которые являются шедеврами мировой архитектуры.

Самый знаменитый памятник эпохи Хатшепсут – великолепный храм в Дейр-эль-Бахри, построенный на западном берегу Нила, в великолепном природном амфитеатре у подножия гор. В древности он назывался Джесер Джесеру («Священнейший из священных»; «Самый возвышенный из возвышенных»). Это монументальное здание с тремя террасами поражает величием и соразмерностью всех частей и в наши дни – что уж говорить о восприятии людей древности!

Возводя храмы и монументы, царица Хатшепсут, безусловно, хотела остаться в веках, а потому щедро украшала свои постройки собственными статуями и изображениями, увековечивала в камне историю своего рода, свои титулы, легенды о себе и реальные события из жизни. Террасы храма в Дейр-эль-Бахри были украшены осирическими колоссами с лицом царицы и другими сульптурными и рельефными изображениями Хатшепсут. Многие из них можно увидеть в Египетском музее в Каире и в музее Метрополитен в Нью-Йорке.

Однако, в отличие от многих своих царственных предшественников, Хатшепсут была способна думать не только о себе, но и о своём народе.

Очень часто в воззваниях она обращается к простому люду – «рехиту», прося его о поддержке. «Сердце моё трепещет при мысли о том, что скажут люди. Что скажут о моих деяниях те, кто взглянет на мои памятники спустя годы», – признаётся царица, и это её изречение, как и многие другие, навсегда сохраняется в камне.

Война с мертвой

В возрасте пятидесяти лет, после многолетнего плодотворного правления, Хатшепсут умирает, оставив по себе добрую память в сердце народа. Вся власть наконец-то сосредотачивается в руках Тутмоса III. С исключительным энтузиазмом новый фараон Тутмос III начинает уничтожать все упоминания о своей тётке-мачехе. На протяжении своего правления он методично уничтожает изображения и статуи Хатшепсут, приказывает скалывать со стен храмов надписи с её именем, закладывает камнями её изречения на обелисках, многие изваяния Хатшепсут в Дейр-эль-Бахри разбивают и сбрасывают в яму.

Казалось бы, напрашивается очевидный вывод: фараоном руководила ярость; он мстил ненавистной узурпаторше за то, что она столько лет не давала ему занять законное место на троне. Эту версию поддерживают и некоторые современные художественные произведения, изображающие Хатшепсут злобной, коварной интриганкой. Но на деле, по всей вероятности, причина была совсем в ином. Не личная ненависть руководила Тутмосом III, он подчинялся голосу разума. Его целью было не стереть из памяти народа Хатшепсут как таковую. Многие скульптурные и рельефные портреты царицы уцелели и дошли до нас – как предполагают, были сохранены те изображения Хатшепсут, которые позиционировали её как супругу фараона Тутмоса II. Уничтожалась лишь память о ней как о легитимном фараоне. Ещё бы! Ведь этот прецедент ставил под удар всё будущее монаршего рода. Вина Хатшепсут была не в её характере или поведении, а в её поле: тень женщины-фараона была для её преемника страшнее любой вражеской армии.

Но, вопреки всем усилиям Тутмоса III, женщина-фараон Хатшепсут вновь явилась миру тысячи лет спустя. Археологи стали находить её «выжившие» изваяния и изображения, под заложенной фараоном кладкой открывались идеально сохранившиеся письменные свидетельства её жизни и правления. А в 2007 году, после длительных безуспешных поисков, учёным удалось наконец идентифицировать мумию царицы. Оказалось, что найдена она ещё столетие назад! Ещё в 1903 году археолог Говард Картер обнаружил в Долине царей две приготовленные для Хатшепсут гробницы, но обе они оказались пустыми. Он же обнаружил и мумию самой Хатшепсут в потайном захоронении неподалёку, но так как погребение было полностью разграблено, учёный не понял, чью именно мумию обнаружил. Тем не менее по согнутой в локте руке Картер догадался, что это особа высокопоставленная (в такой позе хоронили только представителей царского рода), а потому позаботился о её сохранности – на всякий случай. И только почти сто лет спустя мумию KV60, хранившуюся в Египетском музее в Каире, удалось идентифицировать как царицу Хатшепсут. В этом учёным помог анализ ДНК и зуб, найденный ранее в небольшой деревянной шкатулке с изображением картуша царицы. Оказалось, что именно этого зуба недостаёт в челюсти мумии.

Так царица Хатшепсут, первая в истории полновластная женщина-фараон, создавшая шедевры мировой архитектуры – монументальные воплощения духовной культуры Древнего Египта, восстала из небытия. Она вернулась к нам в виде памятных надписей, статуй, изображений, она воплотилась в ряде художественных образов, версий и легенд. А теперь вернулись и её останки – нетленные, как и память о ней.

Нефертити

Незадолго до начала Первой мировой войны, в 1912 году, в археологическую «Службу древностей Египта» для инспекции были доставлены находки, обнаруженные немецкой экспедицией во время раскопок в Амарне. Среди артефактов, выделенных для немецких музеев, затесался ничем не примечательный гипсовый блок. Возглавлявшему экспедицию археологу Людвигу Борхардту не составило ни малейшего труда вывезти бесполезный кусок гипса в Берлин, где, после нескольких искусных ударов молотком, блок раскололся, явив миру лик женщины, прекраснее которой ещё не видывал свет…

Бюст, о котором идет речь, изображал древнеегипетскую царицу Нефертити (ок. 1370—1330 до н. э.) – главную супругу фараона XVIII династии Аменхотепа IV, вошедшего в историю под именем Эхнатона. Дремавшая в забвении более трёх тысячелетий, она неожиданно явилась миру из глубин седой древности, не только став эталоном женской красоты дня сегодняшнего, но и пробудив в массах небывалый интерес к искусству Древнего Египта в целом. После обнаружения её знаменитого бюста, ныне хранящегося в собрании берлинского Египетского музея, имя Нефертити было у всех на устах. Египетские власти, обнаружив умышленное хищение столь бесценного культурного памятника, устроили международный скандал, требуя вернуть краденое, и даже на некоторое время закрыли въезд немецким археологическим экспедициям. Но добиться своего им так и не удалось – уникальный скульптурный портрет египетской царицы остался достоянием Европы.

«Красавица пришла»

Впрочем, будь незаурядная красота Нефертити её единственным достоинством, мы бы вряд ли сейчас о ней говорили. В конце концов, красавиц на земле было и остаётся много, а когда речь идёт о Древнем Египте – там их вообще было хоть отбавляй: египтяне знали толк в женской привлекательности и владели множеством секретов красоты и обольщения. А кроме того, как бы ни было привлекательно лицо, самое главное оружие женщины во все века – её интеллект. Именно благодаря острому уму и твёрдости духа Нефертити смогла добиться огромного влияния, недоступного женщинам того времени.

Впервые о существовании Нефертити узнал французский учёный позапрошлого столетия Жан-Франсуа Шампольон, сумевший, наконец, расшифровать древнеегипетские письмена. Однако поначалу имя ее ни о чём особенно не говорило и редко упоминалось даже в научных трудах, рассчитанных на узкий круг специалистов. До сих пор происхождение царицы остаётся до конца не выясненным, на данный момент лидируют две версии. Первая из них говорит о её иноземном происхождении. Весомым аргументом в пользу этой версии служит само имя Нефертити, которое в переводе с древнеегипетского означает «красавица пришла». Учёные предполагают, что так царицу могли назвать уже после того, как она прибыла в столицу для бракосочетания с будущим фараоном. Сторонники этой версии считают супругу Аменхотепа IV принцессой Тадухепой, одной из двух дочерей хурритского царя Митанни Тушратты, присланных ко двору фараона-отца Аменхотепа III.

Адепты же второй версии полагают, что Нефертити как главная супруга молодого фараона не могла быть иноземкой, она должна была происходить из египетской царской семьи, более того, состоять в близком родстве со своим мужем. Ради соблюдения чистоты крови фараоны вступали в брак с родными сёстрами, племянницами… и даже родными дочерьми! Но ни в одном из списков представительниц царской фамилии не нашлось упоминания о Нефертити. А потому учёные выдвинули версию, что будущая царица родилась в семье знатного египетского вельможи Эйе, начальника колесничего войска, и, возможно, приходилась своему царственному суженому кузиной. Но даже более близкое родство не дало бы ответа на главный интересующий нас вопрос: как Нефертити удалось в кратчайший срок всецело завладеть сердцем фараона и так подчинить его своей воле, что он не только забросил весь свой многочисленный гарем, но даже сделал невозможное – разделил с возлюбленной трон и власть.

Верховный жрец нового бога

Правление Аменхотепа IV ознаменовалось кардинальными религиозными реформами, войдя в историю Египта как «Амарнский период». Уже на шестом году своего правления фараон предпринимает невероятно смелый шаг: единоличным приказом он низвергает всех прежних богов, включая неприкосновенного верховного бога солнца Амона-Ра, и устанавливает монотеистический культ нового солнечного бога – Атона. Желая утвердить своё решение, он покидает Фивы (ведь бог Амон издревле считался покровителем Фив) и в окружённой горами долине на восточном берегу Нила, на месте современной Амарны, основывает новую столицу – Ахетатон: город, название которого означает «Небосклон Атона». На празднество в честь основания новой столицы фараон прибыл на золотой колеснице в образе солнечного бога. Он объявил во всеуслышание, что город возводится по приказу самого Атона, явившегося ему. Имена других богов, равно как и упоминание их во множественном числе, будут стёрты со стен храмов и сакральных предметов. Отныне каждого, кто решился бы поклоняться старым богам вопреки строжайшему запрету, ждала суровая участь: «Всякий ненавистный… подпадёт мечу, огонь пожирает его плоть… Обращает он [фараон] мощь свою против тех, кто игнорирует учение его, милости свои к тем, кто знает его». Даже сам фараон выбирает себе новое имя – Эхнатон, то есть «угодный Атону». А верховным жрецом нового бога становится… супруга фараона Нефертити.

Зачем фараону понадобились такие революционные меры?.. Возможно, потому что своими реформами он в первую очередь нанёс сокрушительный удар жреческому сословию, которое к тому времени стало настолько всесильным, что не на шутку угрожало суверенитету фараоновой власти. Роль же Нефертити во всей этой истории до конца не выяснена и строится на версиях. Однако аргументов в пользу того, что именно царица Нефертити сыграла роль «серого кардинала» в решении полностью изменить религиозную жизнь страны и даже стала официальным представителем нового божественного культа, более чем достаточно. Вот что гласит, например, одна из надписей в гробнице Эйе: «Она [Нефетити] проводит Атона на покой сладостным голосом и прекрасными руками с систрами¹, при звуке голоса её ликуют». Вся новая столица изобиловала рельефами царицы, да и в храмах других городов Египта нашлось немало её изображений. Чаще всего Нефертити изображалась в высоком синем парике, обвитом золотыми лентами и украшенном уреем – символом царской власти, который олицетворял её связь с миром богов. Стены залы, возведённой Эхнатоном в новой столице для культовых праздничных церемоний, украшали огромные колоссы Нефертити, отождествляемой с богиней влаги, дочерью Солнца Тефнут, отвечавшей за мировую гармонию и за соблюдения божественных законов. В этой ипостаси Нефертити также могла изображаться в виде сфинкса, поражавшего палицей врагов Египта. В храме Атона в Карнаке изображений Нефертити даже больше, чем самого фараона. Иногда египетские художники запечатлевали их вместе, в окружении дочерей, а один из обнаруженных в Ахетатоне рельефов даже хранит столь интимный момент в жизни царственной пары, как поцелуй Эхнатона и Нефертити. Есть немало свидетельств, что Эхнатон появлялся на публике только в сопровождении супруги, и без её участия не обходилось ни одно важное религиозное действо – будь то жертвоприношение, священнодействие или празднество.

Реформы Эхнатона не только полностью изменили религиозную жизнь страны, они оказали чрезвычайное влияние на политику, идеологию и в особенности на культуру, став эпохой расцвета древнеегипетского искусства. В борьбе за установление нового порядка Нефертити, по всей вероятности, служила фараону правой рукой и безгранично преданным союзником. Поправ вековые традиции, фараон приглашал супругу на дипломатические переговоры, открыто советовался с ней в присутствии высокопоставленных сановников, брал её на смотры воинских городских застав и даже заставил командующих отчитываться не только перед ним, но и перед Нефертити. Именно к ней, склонив головы, обращались высокородные просители, поднося дары и изливая заверения в безграничной преданности, и только она одна могла решить, кто из них достоин её хлопот перед фараоном, а кто не заслужил высочайшего доверия. Едва ли такое положение дел могло устраивать знатных особ, окружавших трон, но, казалось, ничто не могло изменить счастливого жребия красавицы Нефертити.

Низверженная с пьедестала

Однако ничто не вечно, и фортуна в один момент может отвернуться даже от своего самого любимого баловня. После полутора десятков триумфальных лет всеобщего поклонения Нефертити навсегда исчезает с политической арены Древнего Египта и все упоминания о ней сходят на нет. До нас дошло скульптурное изображение Нефертити позднего периода её жизни – ни былой красоты, ни статности; постаревшая, ссутулившаяся женщина, на лице которой читается затаённое страдание… Что же случилось с этой цветущей женщиной, вознесённой рукой любящего мужа до уровня богов и столь таинственно низвергнутой им в пропасть забвения?..

По всей вероятности, причина была самая банальная. Нефертити, помогавшая возлюбленному супругу во всём, не смогла дать ему лишь одного – долгожданного наследника. Отданная замуж в возрасте 12-15 лет, за четырнадцать лет совместной жизни она подарила фараону шестерых дочерей. Однако престолу требовался мальчик, а возраст фараона, перешедший тридцатилетний рубеж, для того времени был уже весьма преклонным. Страшась смуты, которая могла начаться в случае его смерти, фараон берёт в свои покои новую наложницу, красавицу Кию, и между столь горячо любившими друг друга супругами разверзается непреодолимая пропасть. А вскоре новой главной женой фараона становится его старшая дочь от Нефертити, юная Меритатон.

Спустя всего несколько лет после разрыва с Нефертити фараон умирает, а отданная ему в жены дочь переходит к следующему фараону – загадочному Сменхкара. Кем он был и откуда взялся, точно неизвестно. Некоторые смельчаки от мира науки даже предполагают, что им была сама Нефертити. Хотя более правдоподобной представляется версия, что Сменхкара – сын Эхнатона от его второй жены Кии. Так или иначе, правит он очень недолго, менее трех лет, а затем также вслед за Эхнатоном отправляется в долину мёртвых. Трон наследует знаменитый Тутанхамон, возможно, брат или сын Сменхкары. При нём происходит возвращение к старым религиозным культам, восстанавливаются заброшенные при Эхнатоне святилища прежних богов, столица в очередной раз переезжает – на этот раз в Мемфис. Впрочем, невзирая на реконструкцию старой духовной культуры, Тутанхамон не стал устраивать гонений на культ бога Атона, более того – иногда он даже называл себя его сыном. Возможно, так он пытался усмирить смуту и избежать гражданской войны, опасность которой назрела после смерти Эхнатона.

Увы, жизнь царицы Нефертити после опалы, равно как и её смерть, остаются для нас загадкой. Даже знаменитый облик её отчасти является легендарным – доказано, что дошедший до нас бюст царицы подвергался более поздней обработке. Неизвестно, имела ли она целью придать скульптурному изображению большее сходство с оригиналом или, наоборот, отдаляла его в пользу древнеегипетского идеала женской красоты, – правду мы узнаем лишь тогда, когда будет обнаружена мумия Нефертити. Однако одно можно сказать точно: Нефертити не просто так прошла сквозь века и явилась нам в зените новой славы. Она пришла сказать что-то очень важное. О женской силе, о способности женщины править в обществе наравне с мужчиной, о том, что человек действительно хозяин своей судьбы, даже если против него – всё мироздание. И ещё, конечно же, о любви.

Гипатия

Философ, математик, астроном, изобретатель, учитель и при этом… женщина. Образ Гипатии (Ипатии) Александрийской (370-415) веками вдохновлял учёных, писателей и деятелей искусств, начиная с очевидцев, живших в одну эпоху с нею, и заканчивая уже нашими современниками. Однако не столько её жизнь, полная поистине небывалых событий, сколько трагическая смерть и поиск виновных стали средоточием внимания большинства исследователей – и это, по нашему мнению, весьма досадная несправедливость.

«Антихристианская» мученица

«В марте 415 г. н. э., в великопостный день, толпа христианских фанатиков вытащила её из экипажа, заволокла в церковь и там совершила своего рода жертвоприношение, содрав с прекрасной, но ненавистной представительницы проклятого язычества острыми устричными ракушками всё мясо, до костей, и бросив жалкие останки в пламя. Именно эта жуткая трагедия… очень рано превратила её жизнь почти что в легенду, в блестящий аргумент для борьбы с деспотизмом христианства», – так в 1936 году писал о Гипатии советский историк профессор П. Ф. Преображенский в своей вступительной статье к роману английского писателя Чарльза Кингсли, посвящённому этой удивительной женщине.

Столь радикальная трактовка тех стародавних событий преобладала в сталинское время, когда борьба с «опиумом народа» велась особенно жёстко. Однако жестокое убийство Гипатии действительно имело место, и задолго до «призрака коммунизма» бродило по Европе притчей во языцех, вдохновляя на борьбу не одно поколение мыслителей-антиклерикалов. В их числе были английский философ конца XVII – начала XVIII века Джон Толанд, великий французский философ-просветитель Вольтер, французский поэт XIX столетия Леконт де Лиль и многие другие.

Наиболее полное описание разыгравшейся трагедии оставил современник Гипатии, христианский историк Сократ Схоластик. Причиной убийства, по версии Сократа, стали лживые слухи о том, что Гипатия, будучи близка к префекту города, якобы препятствовала его сближению с христианским епископом Кириллом Александрийским – отцом церкви, впоследствии причисленным к лику святых. За это «люди с горячими головами, под начальством некоего [чтеца] Петра», сговорившись, подстерегли Гипатию, стащили с носилок и в городской церкви, называемой Кесарион, учинили кровавую расправу. «Это причинило немало скорби и Кириллу, и александрийской церкви, ибо убийства, распри и всё тому подобное совершенно чуждо мыслящим по духу Христову», – заключает свой печальный рассказ историк.

Однако в этой истории так и осталось множество белых пятен: знал ли о замышляемом убийстве сам епископ Кирилл? вправду ли убийцами Гипатии были христиане? каковы были подлинные мотивы подстрекателей?.. Итогом стала многовековая борьба апологетов христианской Церкви с её рьяными оппонентами. Опровергая тягостные обвинения, защитники Церкви указывали на отсутствие достаточных документальных подтверждений, обращали внимание на нарочито языческий способ казни, больше похожий на человеческое жертвоприношение, приводили цитаты из жития святого Кирилла, где об убийстве Гипатии говорится как об ужасающем злодеянии. Защитники Церкви иногда даже пытались возлагать вину за случившееся на саму Гипатию, обвиняя её в распутстве или приверженности магии, но эта линия оказалась провальной, поскольку не имела под собой необходимого фактологического фундамента. В то же время антиклерикалы впадали в не меньшие крайности, объявляя Гипатию чуть ли не «антихристианской» великомученицей, пострадавшей за свою языческую веру.

В этой ожесточённой борьбе идеологий образ самой Гипатии как-то затерялся, стёрлась её индивидуальность, потеряла значение сама её жизнь. А ведь вопрос надо ставить совсем по-другому. Главное не то, как и почему погибла Гипатия; куда важнее, как вообще появилась подобная личность? Как возможно, чтобы женщина в античном обществе поднялась на такую интеллектуальную и духовную высоту, что даже учёные мужи склонили перед ней свои головы?..

Чтобы вполне ощутить всю невероятность этого факта, надо представлять психологию античного человека. В трудах Аристотеля, например, мы находим исчерпывающие описание женщины как недочеловека, существа с «животной душой», неспособного на высокую духовность. Это восприятие осталось актуальным и в римский период. Если женщины и участвовали в социальной, политической жизни империи, то лишь как «шеи» своих мужей и любовников. Гипатия же имела открытое влияние и обладала таким высоким социальным статусом, который выпадал на долю далеко не каждого образованного мужчины. Достаточно сказать, что она стала схолархом, то есть главой Александрийской школы неоплатонизма, и среди её учеников было немало светлых умов того времени – причём, что немаловажно, в их числе были и приверженцы христианства. Так благодарный ученик Гипатии Синезий Киренский – христианский богослов, епископ Птолемаиды – называл её «гениальным философским учителем» и «истинным проводником по тайнам философии». А уже упоминавшийся нами Сократ Схоластик и вовсе не скупился на восхищённые отзывы о Гипатии: «Она приобрела такую учёность, что превзошла современных себе философов; была преемницей платонической школы, происходившей от Платона, и желающим преподавала все философские науки. Поэтому хотевшие изучить философию стекались к ней со всех сторон. По своему образованию, имея достойную уважения самоуверенность, она со скромностью представала даже пред лицом правителей; да и в том не поставляла никакого стыда, что являлась среди мужчин, ибо за необыкновенную её скромность все уважали её и дивились ей». Именно «Церковная история» Сократа Схоластика, в совокупности с письмами православного епископа Птолемаидского Синезия, считаются наиболее достоверными и самыми ближайшими по времени к описываемым событиям источниками о жизни Гипатии. Это лишь подчеркивает парадоксальность её образа: принявшая страшную смерть от рук христиан-фанатиков, античная дама-философ получила возможность сохранить в истории свой образ в первую очередь благодаря свидетельствам двух симпатизировавших ей христианских писателей.

На фоне приведённого Сократом Схоластиком описания Гипатии фальшивая характеристика её как «самого бесстыдного школьного преподавателя Александрии», выдвинутая консерваторами эпохи Просвещения, выглядит особенно несправедливой. Однако обычно скромное поведение Гипатии не мешало ей в то же время быть гордой эллинкой, способной проявить строптивый характер. В истории остался эпизод, как Гипатия швырнула «женскими тряпками» в нахального поклонника, посмевшего повести себя неуважительно по отношению к ней. Этот случай описывается в византийском словаре-энциклопедии «Суда», датированном X веком. В нём повествуется, что Гипатия была «очень красивой и миловидной», и один из юношей, посещавших её лекции, воспылал страстью к своей наставнице. Он не смог «сдержать чувств и страданий и сказал невежественные слова». В ответ на неожиданно вырвавшееся признание «Гипатия взяла один из её женских лоскутов [менструальных тканей] и бросила перед ним, показывая следы её нечистоты, сказав: “Юноша, ты любишь это. Но в этом нет ничего прекрасного”. Стыд и изумление от неприятной демонстрации отклонили душу [юноши] и привели к сдержанности». Несмотря на свою «царственную открытость» (по характеристике, данной Сократом Схоластиком), Гипатия строго блюла целомудрие до конца дней.

Женщина будущего

Так как же могла сформироваться такая личность? Как смогла Гипатия достичь того, чего достигла?

Вероятно, главную роль в её становлении сыграл отец Теон Александрийский. Как впоследствии и его дочь, он был математиком, философом и астрономом. Кроме того, Теон заведовал знаменитой Александрийской библиотекой и преподавал точные науки. Остаётся лишь предполагать, что Теон мечтал о сыне, а потому воспитал дочь, что называется, «по-мужски». По-видимому, с детства проявив незаурядные способности и тягу к знаниям, Гипатия заслужила признание и восхищение своего отца – настолько, что из ученицы вскоре превратилась в верную соратницу, соавтора его трудов и главного помощника в его научных изысканиях. Предполагается, что совместно они редактировали сочинения Евклида, писали комментарии к «Коникам» ещё одного великого античного геометра Аполлония Пергского, комментировали тринадцатую книгу «Арифметики» древнегреческого математика Диофанта. Гипатия также редактировала третью книгу комментариев Теона к «Альмагесту» – важнейшему труду знаменитого астронома эллинистического периода Клавдия Птолемея.

Впрочем, Гипатия явно превзошла своего отца. Согласно одной из версий, последующие поколения должны быть благодарны Гипатии за ряд усовершенствований, которые она внесла в некоторые изобретения и научные инструменты того периода: астролябию – инструмент для астрономических измерений, ареометр, определяющий плотность жидкости, планисферу – подвижную карту неба. Также ей приписывают изобретение дистиллятора – инструмента для получения дистиллированной воды. Впрочем, сведения об изобретении Гипатией различных физических, астрономических и других приборов вполне могут быть романтическими домыслами позднейших биографов. Во всяком случае, достоверно известно, что с астролябией работал ученик Гипатии христианский богослов Синезий Киренский, он же оставил первое описание прибора. По мнению современной греческой исследовательницы Кристины Фили, облачённая в плащ философа александрийка едва ли испытывала особую тягу к прикладному знанию: «Математические дисциплины рассматривались Гипатией лишь как ступени, ведущие к метафизическому познанию. Свою основную задачу она видела в исследовании тайны бытия». Но так или иначе, гибель Гипатии несомненно была большой потерей для науки, поскольку платонизм, поборником которого она была, давал легитимную основу для изучения математики, геометрии, астрономии и других точных наук.

Когда ты предо мной, и слышу речь твою,
Благоговейно взор в обитель чистых звёзд
Я возношу, – так всё в тебе, Ипатия,
Небесно – и дела, и красота речей,
И чистый, как звезда, науки мудрой свет…
(Перевод Л. В. Блуменау)

– воспевал эту великую женщину её соотечественник и современник, талантливый поэт Паллад, обычно не отличавшийся щедростью на похвалы и имевший славу едкого эпиграмматиста. Один из крупнейших советских знатоков античности С. С. Аверинцев отмечал: «Кого этот хулитель от всей души похвалил в совершенно ему несвойственном высокоторжественном тоне, так это женщину-философа Ипатию, которая являла собой в Александрии живую душу языческого сопротивления и поплатилась за это страшной смертью».

К сорока пяти-пятидесяти годам Гипатия достигла такого влияния, что голос её много значил не только в науке, но и в политическом закулисье. По всей вероятности, именно эта близость к сильным мира сего и привела Гипатию к трагическому концу. «Чтоб ты жил в эпоху перемен!» – таково известное древнекитайское проклятие, и к эпохе Гипатии оно как нельзя более подходит. Раздираемая внутренними религиозными и политическими войнами, гибнущая Римская империя подвергалась также регулярным варварским нашествиям вестготов. В конце концов, охваченная смутой, западная часть государства откололась, в то время как на востоке империи уже зарождалась новая великая цивилизация – Византия. В таких условиях трудно утверждать наверняка, кто стоял за расправой над Гипатией… Мы не берёмся судить, оставляя это право учёным-историкам. Однако одно можно сказать наверняка. Гипатия погибла в первую очередь потому, что чрезвычайно опережала своё время, была человеком будущего, не готовым смириться с установленными правилами и традициями. Она всегда хотела от жизни большего, жила мечтой о человеческом величии, стремилась объять необъятное на пути к абсолютному знанию. Едва ли она была врагом христианского учения или рьяным защитником язычества. Как последовательница Плотина, представительница неоплатонической философской школы, она определённо была не чужда мистицизма и признавала существование высших сил. Однако царство разума в её понимании стояло выше Царствия Небесного, а свободомыслие и тяга к познанию мира служили для Гипатии залогом человеческого блага.

Знаменитый французский поэт и публицист Шарль Пеги, поклонявшийся идеалам революции, писал в 1907 году: «Память о Гипатии остаётся наиболее высокочтимой среди всех воспоминаний человечества, она обладает почти уникальным положением в Пантеоне воспоминаний». И это действительно так. Самим фактом своего существования Гипатия воплощает в себе революцию. Революцию духа, в момент перевернувшую все закоснелые представления о женщине. Ни до неё, ни более пятнадцати веков после человечество не знало другой такой женщины – женщины-учёного, женщины-философа, женщины-учителя. Возможно, именно поэтому внимание к её смерти так нарочито затмевало достижения её жизни – чтобы заглушить голос самой Гипатии, все эти века взывавшей из могилы к миллионам своих сестёр: «Вы тоже можете! Вы тоже это сделаете!».

Феодора

Уличная циркачка без роду и племени, она покорила вершину земной власти, став могущественной императрицей Византии. Великая грешница, она заставила церковных иерархов склонить перед ней головы, и даже после смерти слава её не поблекла, но, напротив, ещё более возросла, обретя неземное сияние святости… Вот уже много веков не утихают споры о том, кем была Феодора: Божьим даром, в соответствии со значением её имени, или же – бичом Божьим.

Раскаявшаяся грешница

Из текстов житий «благоверной четы» – византийского императора Юстиниана (483–565) и его верной спутницы Феодоры (около 500–548), в коих канонизированные супруги предстают ревнителями православной веры, преисполненными всяческих достоинств, едва ли удастся почерпнуть подробные сведения о жизни будущей императрицы до брака. Эта веха её биографии обычно описывается скупой фразой, вроде: «Была сначала грешницей, но потом раскаялась». Тем не менее, именно молодые годы Феодоры дают нам ключ к пониманию всех её дальнейших поступков, обнажают истоки её необузданного, властолюбивого нрава, а главное – раскрывают секрет её магнетической женской притягательности, которой не мог противиться монарх-автократор Восточной Римской империи.

По иронии судьбы наиболее полную биографию Феодоры оставил нам человек, ненавидевший лютой ненавистью и её, и её царственного супруга. То был секретарь императорского полководца Флавия Велизария, хронист Прокопий Кесарийский. В своём памфлете «Тайная история» (это произведение также носит название «Анекдота», то есть «Неизданное» – отсюда и происхождение известного нам слова «анекдот») Прокопий приписывает Феодоре и Юстиниану всевозможные пороки и злодейства, представляя их буквально исчадиями ада. О Юстиниане он впрямую пишет, будто мать василевса признавалась, что тот был зачат от демона, явившегося к ней однажды ночью. Но, несмотря на столь явную предвзятость, Прокопий излагает также много вполне достоверных фактов, в той или иной степени подтверждаемых другими источниками. Так, например, мы узнаём, что Феодора, как и сам Прокопий, была по происхождению сирийкой (согласно другой, менее популярной версии, родиной её был Кипр).

Дочь бедного циркового служителя, дрессировщика медведей Акакия, она уже в раннем детстве переезжает с семьёй в Константинополь и оказывается в эпицентре развращённой столичной жизни. Вскоре Акакий умирает, оставив жену и трёх дочерей в жестокой нужде. Маленькой Феодоре приходится познать нищету и унижения – молить о помощи цирковую братию и, «как подобает служаночке-рабыне», прислуживать на подмостках старшей сестре, продолжавшей цирковую династию. Вслед за сестрой Феодора также становится артисткой. Однако традиционный для женщин её профессии путь флейтистки, арфистки или танцовщицы не мил её сердцу, она отдаёт предпочтение комической пантомиме, в которой проявляются её недюжинные актёрские способности и природное очарование. «Была она необыкновенно изящна и остроумна. Из-за этого все приходили от неё в восторг», – отмечает Прокопий, однако в то же время безжалостно осуждает сценическое прошлое Феодоры, обвиняя её в вопиющем бесстыдстве: «…она пристроилась при сцене и тотчас стала гетерой из тех, что в древности называли «пехотой»… Она даже не научилась пляске, но лишь продавала свою юную красоту, служа своему ремеслу всеми частями своего тела».

Образ развращённой куртизанки, который представляет нам Прокопий, жарко оспаривается историками по сей день. Не занимая ничьей стороны в этом споре, отметим, что помимо опровержений версии Прокопия существуют и её подтверждения. В частности, с симпатией относившийся к Феодоре епископ Иоанн Эфесский назвал её «Феодорой из борделя». Знаменитый византолог Шарль Диль писал, что Феодора «скоро так скомпрометировала себя, что честные люди, встречаясь с ней на улице, сторонились её, боясь запачкаться…»; в то же время он сомневался, что «она была действительно из ряда вон выходящей куртизанкой». Диль характеризовал молодую Феодору так: «искательница приключений, если хотите, но умная, осторожная, достаточно ловкая, чтобы уметь прятать концы…».

Бесспорно одно: молодые годы будущей императрицы были отнюдь не безупречны. Видимо, устав от легкомысленного образа жизни и желая покинуть столицу, где за ней закрепилась дурная слава, Феодора отправляется вслед за своим любовником, сирийцем Экеволом, в Северную Африку, в Пентаполис, куда тот был назначен управителем. Серьёзность матримониальных намерений Феодоры подтверждает и тот факт, что она родила Экеволу дочь (по версии Прокопия, Феодора также имела и внебрачного сына). Увы, семейная идиллия длилась недолго: по неизвестным нам причинам Экевол вскоре прогоняет Феодору, не дав даже средств к существованию, и она после долгих скитаний оказывается в египетской столице – Александрии.

Именно здесь, по свидетельствам историков, начинается духовное преображение Феодоры. В то время Александрия жила чрезвычайно насыщенной религиозной жизнью, в её предместьях было множество христианских монастырей, многие отшельники населяли лежавшую не столь далеко пустыню. Сам воздух здесь был пропитан мистицизмом, фанатичной религиозностью и жаром богословских споров. «В том бедственном состоянии, в каком она тогда находилась, Феодора испытала влияние среды, куда закинули её обстоятельства. Она нашла доступ к некоторым святым людям, как, например, патриарх Тимофей, Север Антиохийский, охотно обращавшимися со своей проповедью к женщинам, и можно спросить себя не без основания, не благодаря ли им кающаяся куртизанка возродилась, хотя бы на самое короткое время, для иной, христианской и более чистой жизни», – пишет Шарль Диль.

Возвратившись в Константинополь, Феодора поселяется в скромном домике на окраине города и начинает целомудренную, благочестивую жизнь. Чтобы честно зарабатывать свой хлеб, она открывает маленькую прядильную мастерскую, где работает наравне с наёмными ткачихами. Тогда-то и происходит её судьбоносная встреча с племянником императора Юстинианом, которая полностью меняет судьбу Феодоры.

Среди хитросплетений византийской политики

Когда Феодора встретила Юстиниана, тот был уже немолод. Прокопий Кесарийский даёт его словесный портрет: «Был он не велик и не слишком мал, но среднего роста, не худой, но слегка полноватый; лицо у него было округлое и не лишённое красоты, ибо и после двухдневного поста на нём играл румянец».

Чем же сирийка очаровала будущего василевса? Тот же Прокопий отдаёт должное внешней привлекательности Феодоры: она «была красива лицом и к тому же исполнена грации, но невысока ростом, бледнолица, однако не совсем белая, но скорее желтовато-бледная; взгляд её из-под насупленных бровей был грозен». Но, очевидно, сила её воздействия была не только в красоте, но и в живом уме – в особенности в умении метко шутить, высмеивая своих недоброжелателей (здесь сказалась театральная «школа», развившая в девочке её природный комизм!). Потеряв голову от остроумной красавицы, Юстиниан использует своё влияние на дядю-императора Юстина, чтобы удовлетворять все её желания. «Она любила деньги – он снабжал её сокровищами. Она жаждала почестей и уважения – он выхлопотал для неё… высокое достоинство патрицианки. Она была тщеславна, жаждала иметь влияние – он руководился её советами, сделался послушным орудием её симпатий и её мстительности», отмечает Шарль Диль.

Наверняка Юстиниан, не задумываясь, сразу женился бы на ней, тем более что добрый, слабовольный император и не думал чинить препятствия влюблённым, но непреступной стеной между ними встала супруга императора Евфимия. Однако и тут Феодоре повезло – императрица вскоре умирает, и уже в 525 году, спустя два года после кончины Евфимии, Юстиниан и Феодора сочетаются законным браком. Ради этого племянник даже заставил венценосного дядю отменить закон, запрещающий сенаторам (коим был Юстиниан) жениться на незнатных девушках. А уже в апреле 527 года Юстиниан становится официальным соправителем императора, и Феодора в праздник святой Пасхи также проходит торжественную церемонию коронации. Ещё недавно развлекавшая чернь, новоиспечённая императрица внимает восторженным крикам приветствующей её толпы…

Какой она была монархиней?.. Пожалуй, это самый сложный вопрос в отношении этой противоречивой женщины. Искушённая обольстительница, знающая мужчин и умеющая пользоваться своими чарами, она тем не менее ни разу не поставила под удар честь своего супруга Юстиниана и не дала повода усомниться в её верности. По крайней мере даже злые языки недругов, беззастенчиво расписывавших её прошлые грехи, не нашли повода уличить Феодору в супружеской измене. Как это обычно бывает у людей, вырвавшихся из нищеты, Феодора была падка до денег, предметов роскоши, великолепных нарядов и драгоценностей, была весьма тщеславна и постоянно заботилась о своей красоте (стремясь сохранить свежесть лица, она устраивала себе днём «тихий час» и подолгу принимала ванны).

Мстительная и коварная интриганка, она не щадила своих врагов и добивалась поставленных целей любыми способами. Например, сохранилась история о том, как ловко она сумела сломить лучшего императорского полководца Велизария и сделать его послушным своей воле, используя для этой цели слабости его жены Антонины. Не отличавшаяся добропорядочностью, Антонина поклялась в верности Феодоре и безоговорочно выполняла её приказы, а та в свою очередь покрывала все её любовные похождения. Так, Антонина немало способствовала Феодоре в низложении папы Сильверия, а также в опале префекта Иоанна Каппадокийского, попытавшегося поколебать авторитет императрицы в глазах Юстиниана. На своего мужа Феодора имела безграничное влияние. Прокопий рассказывает, будто Феодора в письме одному из вельмож написала: «…обещаю тебе многие блага со стороны моего мужа, который ничего не предпринимает, не посоветовавшись со мной». Впрочем, Юстиниан не скрывал, что внимает советам «досточтимейшей супруги, Богом ему дарованной», «главной усладе» его сердца. В соответствии с собственными интересами Феодора снимала и назначала сенаторов, военачальников и патриархов. И, если верить словам Прокопия, решившийся пойти против императрицы рисковал закончить жизнь «самой позорной смертью».

При этом Феодора старалась помогать женщинам, попавшим в трудные жизненные обстоятельства: по её приказанию были приняты меры в пользу тех, кто несчастно вышел замуж или с кем дурно обращались; согласно императорским приказам, стали преследовать сутенёров и растлителей – «грабителей чести, похитителей целомудрия».

В истории сохранился достоверный эпизод, показавший Феодору и настоящим «государственным мужем», отвагой и достоинством превосходящим как всех министров, так и самого императора! Речь идёт о восстании Ника, вспыхнувшем в Константинополе в 532 году. Эти исторические события, в частности, нашли своё отражение в художественном фильме 1984 года режиссёра Геннадия Васильева «Русь изначальная», снятого по мотивам одноимённого романа Валентина Иванова. Неподражаемая Маргарита Терехова, исполняющая роль Феодоры, реконструирует для зрителя те решающие минуты, когда на заседании совета императрица, проявив редкое мужество, уговаривает Юстиниана не поддаваться панике и отказаться от позорного бегства. В трактате «О персидской войне» Прокопий приводит пламенную речь Феодоры, прозвучавшую и в упомянутом фильме:

«Сейчас, я думаю, не время рассуждать, пристойно ли женщине проявить смелость перед мужчинами и выступить перед оробевшими с юношеской отвагой. Тем, у кого дела находятся в величайшей опасности, ничего не остаётся другого, как только устроить их лучшим образом. По-моему, бегство, даже если когда-либо и приносило спасение и, возможно, принесёт его сейчас, недостойно. Тот, кто появился на свет, не может не умереть, но тому, кто однажды царствовал, быть беглецом невыносимо. Я не увижу того дня, когда меня перестанут приветствовать императрицей. Если ты желаешь спасти себя бегством, государь, это нетрудно. У тебя есть деньги, суда готовы, море открыто. Но смотри, чтобы спасшемуся тебе не пришлось предпочесть смерть спасению. Что касается меня, я остаюсь. Мне нравится древнее изречение, что порфира – лучший саван!».

Так Феодора спасла византийский престол и сохранила его для себя и августейшего супруга. Вооружённые отряды под командованием Велизария и Мунда безжалостно перебили свыше тридцати тысяч бунтовщиков. Восстание удалось подавить, и в столице вновь воцарился порядок.

Стезя духовная

Возвращаясь к короткому, но важному периоду пребывания Феодоры в Александрии, отметим, что оказанное на неё тогда духовное влияние в дальнейшем сыграло значительную роль в её государственной политике и навсегда сформировало особые отношения Феодоры с Церковью. Будучи в Александрии, Феодора много времени провела в беседах с монахами, священниками и епископами. Общалась она и с теми, кто исповедовал монофизитство – считавшуюся еретической христианскую доктрину, признававшую в Христе лишь Его Божественную сущность и отвергавшую в Нём человеческую природу. Став императрицей и обретя могущество, Феодора стала втайне покровительствовать монофизитам, в то время как сам Юстиниан поддерживал официальную диофизитскую линию, исповедовавшую идею Христа-Богочеловека. Подробно описавший церковную политику Феодоры в своей книге «Вселенские соборы», профессор А. В. Карташёв отмечает, что императрице в конце концов удалось значительно повысить авторитет монофизитов в глазах народа. «Компромиссы имперского православия с монофизитствующими монахами и целыми провинциями начались столетием раньше Юстиниана и продолжались ещё столетие после него. Зная расположение к себе на верхах власти в лице Феодоры, монофизитствующие монахи Востока стимулировали через Феодору церковную политику Юстиниана именно в этом направлении», – отмечает учёный.

Истинная византийка, Феодора, безусловно, была очень набожна. Её религиозность отмечали и церковные мужи: патриарх Севир именует её «царицей, которая чтит Христа», Михаил Сириянин утверждает, что Феодора заботилась о мире церквей больше своего супруга. Однако, будучи расчётливым и тонким политиком, Феодора также не могла не учитывать и государственное значение своих действий. Покровительствуя монофизитам в противовес политике Юстиниана, Феодора не только не нанесла вреда своему супругу, но, напротив, оказала ему неоценимую услугу. Зная мощь монофизитов, Юстиниан не мог быть уверен в том, какая из церковных доктрин в конечном итоге одержит верх, а посему, как отмечает Карташёв, ему было выгодно, чтобы диссиденты находили в лице верховной власти не только противостояние, но и поддержку. «Для Юстиниана это было одной из гарантий, что в случае победы диссидентов он не будет сброшен с трона, если монофизиты останутся друзьями Феодоры, – подчёркивает профессор. – Тогда и в случае революции династия уцелеет. Когда гонимые монахи-монофизиты в Сирии в озлоблении оскорбляли портреты Юстиниана, они в то же время молились о здравии «благочестивейшей государыни» и желали ей победить «несторианствующего синодита», то есть своего мужа. С другой стороны, православные, видя уступки Юстиниана монофизитам, приписывали это дурным влияниям Феодоры и желали Юстиниану поскорее избавиться от неё».

Так, немало способствовав установлению равновесия между диофизитами и монофизитами, Феодора вместе с Юстинианом сохранила единство мировой христианской империи и «заложили первый основной камень создания V Вселенского собора».

Жизнь после смерти

Правившая Византийской империей более двух десятилетий, Феодора умирает 29 июня 548 года после продолжительной и тяжёлой болезни. Епископ Виктор Туннунский, идеологический противник Феодоры, так описал её смерть: «Августа Феодора, врагиня халкедонского собора, поражённая по всему телу раковой опухолью, необыкновенным образом окончила жизнь». Император Юстиниан, переживший возлюбленную супругу на целых семнадцать лет, оплакивал Феодору до конца дней и остался верен её памяти, так и не женившись вторично. Давая торжественные обещания, он всегда клялся её именем; в её честь он называл города. В главной базилике монастыря Святой Екатерины на Синае, построенной по приказу императора, на века была оставлена надпись: «Упокоению блаженной памяти императрицы Феодоры».

Самым известным изображением Феодоры стала мозаика в базилике Сан-Витале в Равенне, выполненная ещё при жизни августейших супругов. Изображённые порознь, Юстиниан и Феодора как бы возглавляют две процессии, приносящие дары храму. Шарль Диль так описал мозаичное панно: «Феодора предстаёт перед нами во всём блеске своего величия. Облекающие её одежды великолепия несравненного. Длинная, покрывающая её мантия из фиолетового пурпура внизу отливает огнями в мягких складках вышитой золотом каймы; на голове её, окружённой нимбом, высокая диадема из золота и драгоценных камней, волосы переплетены жемчужными нитями и нитями, усыпанными драгоценными камнями, и такие же украшения сверкающими струями ниспадают ей на плечи. Такой представляется она на этом официальном портрете взорам потомства, такой при жизни хотела она являться своим современникам».

К образу императрицы не раз обращались художники, писатели, учёные, богословы. Дитя своего времени, Феодора олицетворяет собой всю загадочную противоречивость Византийской империи: развращённость и набожность, неоправданную жестокость и трезвость государственного ума, неистовство страстей и взращённую в самом сердце православную веру, давшую новый виток развития всему человечеству.

Анна Комнина

«Я, Анна, дочь царственных родителей Алексея и Ирины, рождённая и вскормленная в Порфире. Я не только не чужда грамоте, но, напротив, досконально изучила эллинскую речь, не пренебрегла риторикой, внимательно прочла труды Аристотеля и диалоги Платона и укрепила свой ум знанием четырёх наук», – так пишет о себе византийская принцесса Анна Комнина. Всю жизнь она боролась за то, для чего была рождена: за трон и царскую власть. Проиграв в борьбе, она посчитала свою жизнь неудавшейся. Но именно благодаря этому поражению имя её навсегда сохранилось в памяти человечества.

Тёмная женская фигура, облачённая в монашеское одеяние, скорбно склонилась над рукописью. Старческая, но по-прежнему твёрдая рука затворницы аккуратно выводила последние строки: «О Ниобе я слышала удивительные рассказы… После превращения в бесчувственную природу её страдания были бессмертны². Но я воистину ещё более злосчастна, чем она, потому что после своего последнего, самого большого несчастья я осталась жить, чтобы ощутить и другие горести. <…> Пережить такие несчастья, вынести во дворце такие страшные злодейства со стороны людей хуже несчастий Ниобы…».

Этот литературно-исторический памятник дошёл до нас под названием «Алексиада». Посвятив работе над ним немало времени и сил, византийская принцесса Анна Комнина не только оказала неоценимую услугу будущим учёным, изучающим культуру Византии и историю крестовых походов, но и поведала нам о своей собственной жизни, исполненной и надежд, и страданий, и любви, и ненависти. Анна Комнина – одна из первых женщин-историков. И она же – одна из первых женщин, осмелившихся говорить от собственного имени. Описывая славный путь своего отца, императора Алексея, она рассказала и о тех событиях, которые касались её лично. Слушая голос высокородной византийки, доносящийся сквозь века, мы не просто знакомимся с внешней стороной её жизни, но и погружаемся в глубины её души, постигаем оттенки её чувств и своеобразие мыслей.

Коронованный младенец

Старшая дочь византийского императора-василевса Алексея Комнина Анна появилась на свет в декабре 1083 года. Девочка, как утверждали, была очень похожа на отца. Рождение её было встречено с необычайной торжественностью. Родственники императрицы Ирины, которая, увы, не была любима своим венценосным супругом, надеялись, что с рождением наследницы положение монархини на престоле упрочится. «На голову маленькой царевны, когда она ещё была в колыбели, уже надели императорскую корону; имя её произносилось в ритуальных возгласах, какими в Византии приветствовали монархов», – отмечает в своей книге «Византийские портреты» знаменитый французский историк Шарль Диль. Тогда же, ещё в колыбели, «порфирородную» принцессу обручили с Константином Дукой, сыном бывшего императора Михаила VII, у которого Алексей Комнин в своё время отнял престол. Предполагалось, что после смерти Алексея Константин и Анна унаследуют византийскую корону, и таким образом права священной императорской крови будут соблюдены.

Горячо любившая родителей, в особенности свою мать императрицу Ирину, первые годы жизни Анна прожила в счастье и безмятежности, уверенная в счастливой предопределённости своей судьбы. «Многие люди могут рассказать о моей любви к родителям, и прежде всего те, кому известны мои дела. <…> Меня настолько воспламеняла любовь к родителям, что я неоднократно готова была отдать за них душу», – вспоминает Анна. Не менее горячо принцесса любила и будущего супруга. Если верить её описаниям, юный Константин был наделён необыкновенной красотой. «Никогда не видели в человеческом теле более совершенной гармонии. Это была живая статуя, предмет восторга для всякого человека, наделённого чувством красоты, или, вернее, это был воплощённый Амур, сошедший на землю».

Поскольку девочку с рождения готовили к престолу, особое внимание было уделено не только чистоте её нравственного облика, но и развитию её ума. Здесь важно отметить, что для Византии той эпохи женское образование было делом редким, необычным. Считалось, что даже для высокородной женщины вполне достаточно умения рукодельничать и читать простейшие религиозные тексты. Анна Комнина же, обладая выдающимся умом, с самого детства проявляла к наукам необыкновенное рвение, и тем, по мнению поминавшего её впоследствии в летописях эфесского митрополита XII века Георгия Торника, резко выделялась на фоне своей социальной среды, больше походя на некоторых просвещённых женщин античности. Она обучалась философии, географии, мифологии, медицине и естественным наукам; изучала геометрию, математику, музыку и астрологию. Проникнувшись царившей в то время в империи любовью к античной литературе, Анна упивалась Гомером, Сапфо, Пиндаром, Проклом, Порфирием, Аристофаном… Она изучала исторические труды Фукидида и Полибия, училась риторике и «утончённейшему эллинизму» по речам Исократа и Демосфена. Она была сведуща даже в военных делах и хорошо владела латынью. «Это не была только образованная женщина, это была женщина учёная. Все современники одинаково восхваляют её изящный аттический слог, силу и способность её ума разбираться в самых запутанных вопросах, превосходство её природного гения и прилежание, с каким она старалась развить его дары, любовь, какую она всегда выказывала к книгам и учёным разговорам, наконец, универсальность её познаний», – с восхищением подчёркивает Шарль Диль. Отнюдь не склонный восхвалять Анну византийский хронист XII-XIII веков Никита Хониат отмечает глубину и энциклопедичность её познаний: «кесарисса занималась главной из всех наук, философией, и была сведуща во всём».

Незаурядные задатки девочки обнаружились на самых ранних стадиях обучения. Уже тогда было понятно, что Анне Комниной суждено стать одной из самых просвещённых монархинь за всю историю византийской цивилизации. И всё было бы хорошо. Если бы не два неожиданных события, произошедших буквально друг за другом.

В тенетах дворцовых интриг

«Мне не было и восьми лет, – пишет Анна Комнина, – когда начались мои несчастия». Первым из них для Анны стало рождение в 1087 (или 1088) году брата Иоанна, нанёсшее сокрушительный удар по её честолюбивым планам когда-нибудь в будущем совместно с мужем занять престол. Уже по достижении Иоанном трёх лет император Алексей торжественно провозгласил его своим соправителем, изменив тем самым порядок престолонаследия. Не менее тяжёлым ударом для юной принцессы стала внезапная смерть горячо любимого суженого Константина Дуки, которому тогда не было и двадцати. «По прошествии стольких лет, вспоминая Константина, я готова разразиться слезами. », – признаётся Анна в «Алексиаде».

Так и не оправившись до конца от удара, порфирородная Анна всё же познала вкус счастья как женщина. В 1097 году её выдают замуж – естественно, не спрашивая и, естественно, из политических соображений – за высокородного юношу Никифора Вриенния. Брак неожиданно оказывается счастливым. «Кесарь³ Никифор из рода Вриенниев, человек, намного превосходивший окружающих и необыкновенной красотой своею, и большим умом, и красноречием. Он казался настоящим чудом всем, кому довелось видеть или слышать его», – пишет Анна. Загоревшаяся к супругу искра любви была, конечно, как в таких случаях говорят, подарком небес. Однако из текста «Алексиады» становится понятно, что Анна Комнина вообще была девушкой влюбчивой и весьма неравнодушной к привлекательной внешности представителей сильного пола. При этом происхождение и социальное положение объекта мимолётной страсти было для неё не так уж важно. Она, например, могла со слезами на глазах отмаливать у отца помилование для приговорённого к смерти заговорщика только потому, что лицо бедолаги показалось ей прекрасным, или в самых восторженных тонах отзываться о достоинствах воина-крестоносца Боэмунда, при том, что крестоносцев она, будучи истинной византийкой, терпеть не могла и презирала до глубины души как варваров.

Однако предостережём читателя от легкомысленных выводов: воспитанная своей бабкой, матерью императора Анной Далассиной, в чрезвычайной строгости и нравственной чистоте, Анна и помыслить не могла о том, чтобы дать своим увлечениям какой-либо иной выход, кроме тайных девичьих грёз и вздохов.

Пылкость Анны наверняка пробуждала в мужчинах ответные чувства, да и внешне, по всей вероятности, она была весьма привлекательна. «Жгучая брюнетка, с прекрасными живыми глазами», – так представлялась она Шарлю Дилю, а наш поэт Николай Гумилёв писал о ней: «Прекрасны и грубы влекущие губы/И странно-красивый изогнутый нос…». Можно представить, с какой лёгкостью этой женщине удалось завладеть сердцем своего супруга и полностью подчинить его своей воле. В браке с Никифором Вриеннием Анна родила нескольких детей, любила и была любима, так что, кажется, вполне могла быть довольна своей жизнью, если бы не мечты о престоле, ни на миг её не оставлявшие.

С первой минуты люто возненавидев своего брата Иоанна, этого «маленького чернявого мальчика с широким лбом и костлявыми щеками», Анна всю жизнь интриговала против него. В этой борьбе, как ни странно, она обрела верную союзницу в лице своей матери императрицы Ирины, которая тоже, по каким-то неведомым причинам, очень невзлюбила сына, несправедливо считая его легкомысленным и порочным. Куда больше привязанности она испытывала к своему зятю Никифору Вриеннию, не говоря уже о старшей дочери, перед умом которой преклонялась.

Женщины умело пользовались влиянием при дворе в надежде обратно «отвоевать» у Иоанна право наследования византийской короны, однако планы их потерпели крушение. В 1118 году страшным ударом для всей семьи стала смерть василевса. Благодаря скрупулёзному описанию симптомов предсмертной болезни, оставленному Анной, в наши дни удалось определить: Алексей умер от сочетания подагры и нараставшей сердечной недостаточности, последний удар нанёс инфаркт.

Значительный эпизод «Алексиады» посвящён описанию мук умирающего императора и тому состоянию бессильного отчаяния, которое овладело Анной и её матерью. «Видя самодержца в таком состоянии, императрица терзалась душой и мучилась сердцем, но напрягала волю и стойко переносила бедствия; она была смертельно ранена, страдания проникали до мозга костей», – вспоминает принцесса. Когда же час императора Алексея пробил, императрица была безутешна: «рыдала, била себя в грудь, оплакивала свалившиеся на неё несчастья, хотела тут же лишить себя жизни, но не могла этого сделать». «Я со своей стороны, – вспоминает порфирородная писательница, – делала всё, что можно, и, клянусь всеведущим богом перед лицом своих ещё здравствующих друзей и будущих читателей моего сочинения, что ничем тогда не отличалась от помешанных, целиком отдавшись своему страданию. Я забросила тогда и философию, и науку: то я ухаживала за отцом – наблюдала за биением пульса и прислушивалась к его дыханию, то занималась матерью, в которую старалась вдохнуть силы».

«Ни слова о вожделенном наследстве, ни о тех крайних усилиях, к каким прибегли, пытаясь нарушить установленный порядок», – характеризует эту сцену Шарль Диль. И правда, Анна лишь вскользь упоминает, что в то время, как венценосный отец провожал последние часы жизни, «наследник престола [Иоанн] уже тайно явился в предназначенную для него комнату», а узнав о смерти императора, «поспешил в Большой дворец». Намёк на неблаговидную торопливость?.. Или невозможность внутренне согласиться с тем, что престол всё-таки достался брату?.. «Ужас и опасность нависли над нами», – вот ещё одно краткое признание. «Надо читать других летописцев той эпохи, чтобы видеть всё, что скрывалось под этими женскими жалобами», – отмечает Шарль Диль.

Если верить знаменитому византологу, императрица Ирина до последней минуты старалась убедить супруга лишить сына трона в пользу Вриенния, но тщетно. Пытаясь оспорить решение императора, передавшего вместе с перстнем право на власть Иоанну, она бросается к умирающему мужу, кричит ему, что сын у него, ещё живого, похитил престол; она умоляет его признать, наконец, за Вриеннием права на корону. Но Алексей, не отвечая, слабым движением поднимает руки к небу и улыбается. Тогда Ирина вне себя разражается укорами: «Всю свою жизнь, – кричит она ему прямо в лицо, – ты только и делал, что хитрил и прибегал к словам, чтобы скрывать свою мысль; тот же ты и на смертном одре». Всё усилия высокородных дам-заговорщиц оказались тщетными – игра была проиграна…

Гордая принцесса не смогла смириться с тем, что мечты, вынашиваемые ею с детства, рухнули. Спустя год после смерти своего отца она предприняла последнюю, отчаянную попытку завладеть вожделенной царской властью, и эта попытка оказалась роковой. Речь шла ни много ни мало об убийстве Иоанна, законного императора. Кесарь Никифор Вриенний должен был осуществить силовой перехват власти. Однако он, будучи человеком честным и вовсе не тщеславным, в последний момент заколебался. Некоторые историки сообщают комичную и малоправдоподобную деталь, будто супруг Анны просто-напросто. забыл о коварном плане и в решающий день остался дома. На самом деле, скорее всего, он внутренне был совершенно не согласен со своей амбициозной супругой, но не решался ей перечить.

По словам Никиты Хониата, «кесарисса Анна, негодуя на такую беспечность своего мужа, от ярости скрежетала зубами, как жестоко обиженная, и горько жаловалась на природу, немало обвиняя её в самых срамных выражениях за то, что её она сделала женщиной, а Вриенния мужчиной». Заговор был раскрыт. Но, по воле нового императора Иоанна II (решительного воина, но при том человека милосердного), никто из заговорщиков не был казнён или изувечен. Анне, по совету своего мудрого советника перса Иоанна Аксуха, автократор возвратил даже конфискованное имущество.

Император Иоанн обошёлся с заговорщиками на редкость милостиво, а Вриенния вскоре приблизил к себе, но для Анны как самостоятельного политика это был конец.

Последовали почти двадцать лет малоприметной жизни вдали от Большого дворца. Кесарисса всё больше времени проводила в основанном её матерью монастыре Богородицы Милостивой. Наконец, смерть мужа в 1137 (или 1136) году оборвала последнюю нить, связывавшую принцессу с её прежним миром. «Несчастья следовали одно за другим, удары судьбы постигали меня непрерывно, но самым тяжёлым горем, которое я испытала, была смерть кесаря», – изливает жалобы честолюбивая Анна.

От разрушения к созиданию

«Вот тридцать лет, клянусь в том блаженной памятью покойных императоров, что я не видала и не принимала у себя никого из приближённых моего отца; многие умерли, многие удалились из страха, вследствие перемен в политике», – подвела итог своей жизни Анна Комнина. Пережив крушение всех своих надежд, тридцатишестилетняя принцесса удалилась от двора, а после смерти своего супруга приняла монашеский постриг. Однако именно тогда, посчитав свою жизнь конченой, Анна Комнина и приступила к созиданию литературного памятника, обессмертившего её имя.

«Алексиада», по словам самой Анны, стала продолжением работы её супруга, человека умного, образованного и наделённого литературным дарованием. Будучи доблестным воином, он участвовал в царских походах и записывал те события, очевидцем которых ему довелось быть. «Кесарь и в тяжких трудах не пренебрегал литературными занятиями и написал различные сочинения, достойные памяти, – пишет Анна. – Но своим основным долгом он считал, повинуясь императрице, описывать всё то, что касалось моего отца, самодержца ромеев Алексея, и излагать в книгах деяния его царственности». Следуя по стопам мужа, Анна также посвятила остаток жизни увековечению славных деяний своего отца, стремясь при этом, как она утверждала, быть беспристрастной.

Нельзя сказать, что это удалось ей в полной мере: местами «Алексиада» грешит излишней эмоциональностью и явными преувеличениями. Тем не менее, Анна Комнина подошла к работе со всей серьёзностью, включив в документ не только то, чему сама была свидетельницей, но также свидетельства других очевидцев и ценные исторические документы. «Кроме устных рассказов она справлялась с императорскими архивами и списала там документы первостепенной важности; она внесла в свою книгу подлинный текст некоторых дипломатических актов, несколько документов из частной переписки; и забота её о подлинности текстов простиралась так далеко, что для истории Роберта Гвискара она пользовалась латинским источником, ныне утраченным», – отмечает Шарль Диль.

Анна Комнина подробно описала в «Алексиаде» жизненный путь своего царственного родителя, поведав «о его деяниях после вступления на престол и о тех, которые он совершил до увенчания диадемой, находясь на службе у других императоров». Особый интерес представляет рассказ о Первом крестовом походе, написанный Анной, разумеется, с позиции Византии.

Союз василевса Алексея с латинскими войсками в борьбе за святую землю против мусульман в конце концов обернулся ожесточённой враждой из-за неподелённых территорий. Нарушив данную Алексею клятву верности и отказавшись признавать верховенство Византийской империи, крестоносцы присвоили земли, которые Византия считала своими по праву. Действуя как военным, так и дипломатическим путём, византийцам удалось вновь овладеть значительной территорией в Малой Азии. В 1097-1099 годах под власть Византии были возвращены Никея, Смирна, Сарды, Эфес, Филадельфия, острова Родос и Хиос. Анна подробно описывает сложную политическую игру своего отца, его войны и переговоры с «варварами» (которыми, между прочим, считались и сельджуки, и печенеги, и норманны, и «кельты»). Наконец, многолетняя война на Ближнем Востоке между мусульманами, европейцами и византийцами окончилась торжеством Алексея Комнина. В сентябре 1108 года крестоносцам пришлось уступить. Мирный договор отменял данную ими вассальную присягу, однако признавал верховную власть Византии над Антиохийским княжеством, что впоследствии способствовало подчинению нуждам империи государств, находившихся под контролем крестоносцев.

Воспоминания о днях былой славы её отца служили Анне Комнине подлинным утешением. «Историческое повествование служит надёжной защитой от потока времени и как бы сдерживает его неудержимое течение; оно вбирает в себя то, о чём сохранилась память, и не даёт этому погибнуть в глубинах забвения», – размышляет она. Теперь уже с уверенностью можно сказать, что именно тогда «порфирородная» принцесса обрела своё подлинное призвание и встала на путь, уготованный ей самим Провидением. Слава земных царей меркнет, а слово человеческое живёт в веках и готовит благодатную почву для сотен грядущих поколений. «Это была… женщина замечательная, один из самых удивительных женских умов, когда-либо бывших в Византии, женщина, стоявшая выше большинства мужчин своего времени», – пишет Шарль Диль, и мы можем лишь присоединиться к его мнению. Покинув этот мир в 1153 или 1154 году в возрасте семидесяти лет, Анна Комнина осталась в памяти благодарных потомков и тем обрела бессмертие.

Кристина Пизанская

Средневековье. Эпоха, овеянная легендами, проникнутая духом куртуазной романтики и поэзии трубадуров, насыщенная философскими спорами и неразрешимыми противоречиями. Имена многих славных мужей того исторического периода сохранились в памяти человечества, но средневековые женщины по-прежнему являют собой загадку даже для профессиональных историков. Известный французский медиевист Жорж Дюби, посвятивший научному исследованию женщин Средневековья более пятнадцати лет, вынужден был признать, что изучил скорее средневековых мужчин и их восприятие женщин, нежели самих женщин, поскольку от них самих почти не сохранилось письменных свидетельств, и они так и остались «тёмными фигурами без формы, глубины и индивидуальности». Однако героиня нашего очерка являет собой ярчайшее исключение. Её голос звучал во всю мощь ещё среди её современников, а с приходом ХХ века и наступлением эпохи женской эмансипации вновь воспрянул из забвения, обретя новую силу.

Имя Кристины Пизанской, или Кристины де Пизан, хорошо известно среди учёных-феминистов и специалистов по гендерной проблематике, но не слишком на слуху у широкой публики – и это непростительное упущение. Ведь во многом она стала первой. Французская средневековая писательница итальянского происхождения, среди женщин своего времени она первая профессионально занялась литературной деятельностью, внесла свой вклад в популяризацию имён античных и средневековых классиков и, главное, выступила в защиту своего пола, развернув вектор знаменитого философского «спора о женщинах», которому суждено было продлиться ещё четыре века…

Дочь образованного мужа

Кристина родилась в 1365 году в Венеции в семье выпускника Болонского университета Томмазо де Бенвенуто да Пизано, который вскоре после её появления на свет был приглашён ко двору французского короля Карла V на должность придворного астролога, советника и врача. Составляя личный гороскоп дочери, Томмазо записал: «Рождённая в этот день превзойдёт своих подруг ясностью ума, благоразумием и красноречием» и впоследствии приложил немало усилий к тому, чтобы его предсказание оказалось верным. В пять лет девочка была представлена королю, и тот, благоволя к её отцу, обещал позаботиться о её хорошем образовании и обеспечить место при дворе, как это и полагается наследнице благородного семейства. Именно в учении отец Кристины видел залог её счастливого будущего и, несмотря на сопротивление консервативной супруги, сумел привить дочери любовь к книгам. Воспитывавшаяся в Лувре, Кристина проявляла незаурядное влечение к наукам и чтению литературы, проводя долгие часы в королевской библиотеке, равных которой не было во всей Европе. Здесь, в окружении тысячи запылённых от времени фолиантов, она вела мысленные беседы с великими: Сенекой, Плутархом, Данте, Петраркой, Боккаччо…

Даже ранний брак и рождение детей не положили конец её умственным занятиям и упражнениям в литературе. Уже в пятнадцатилетнем возрасте она была выдана замуж за высокородного придворного, королевского секретаря и учёного Этьена де Гастэля, и брак оказался очень счастливым. В своих сочинениях Кристина вспоминала о муже не иначе, как о мудром, верном, любящем и понимающем человеке, который, как прежде Томмазо, поощрял её страстное увлечение образованием и разделял её интересы. Однако безоблачный период в жизни Кристины длился недолго. Пять лет спустя умирает её отец, а в 1390 году 25-летняя Кристина становится вдовой с тремя малолетними детьми на руках. «Моим счастливым дням пришёл конец», – в отчаянии написала она тогда, признаваясь, что мечтает умереть вслед за отцом и мужем. Кроме собственной семьи, Кристина должна была содержать ещё свою мать и маленьких братьев – но как?.. Их верного покровителя Карла V давно нет в живых, за наследство приходится вести долгие судебные тяжбы, обстоятельства вынуждают либо срочно искать нового мужа, либо влачить жалкое существование. Но Кристина находит третий путь. «И я стала мужчиной», – заключит она впоследствии.

Следуя за музами

Из беды несчастной вдове помогли выбраться брат молодого короля Карла VI герцог Орлеанский и опекун короля герцог Беррийский. Первый, видимо, обольщённый её женскими чарами, сделал всё для того, чтобы вопрос о наследстве был решён в пользу Кристины, а также свёл её с нужными людьми и взял на воспитание её младшего сына, фактически заменив ему отца. Последний прославился как меценат и страстный коллекционер редких, изысканно оформленных книг. Личная библиотека герцога Беррийского насчитывала три сотни томов, что в ту допечатную эпоху было очень много. Не удивительно, что такой просвещённый ценитель прекрасного с интересом отнёсся к столь образованной, незаурядной и талантливой женщине, какой была Кристина Пизанская. Благодаря покровительству сих могущественных мужей, Кристина смогла сделать то, что и в наши дни удаётся лишь единицам: она стала зарабатывать на жизнь собственным литературным трудом. Её творческий путь в литературу начинался как куртуазный. Прекрасно знавшая римскую и раннесредневековую поэзию, писательница обращается к жанру любовной баллады. Именно благодаря успеху «Книги ста баллад» имя Кристины Пизанской становится известным в образованной среде её современников. Однако баллады – далеко не единственный жанр, в котором Кристина создаёт свои произведения. Лирическая поэзия и парафразы авторитетных латинских авторов, морализаторские наставления и литературная критика, инструкции для рыцарей и инструкции для дам; научные трактаты о вреде раскола Церкви и междоусобных войн, о военных реформах, образовании и политической экономии – чего только не хранит её богатое литературное наследие! В то время, когда чтение было доступно лишь избранным, а книги измерялись единичными экземплярами, она занимается активной просветительской деятельностью, знакомя французское общество с философскими и историческими трудами, работами по медицине и астрономии, великими литературными сочинениями прошлого. Она не только сочиняла сама, но и переписывала книги, не жалея времени и сил на кропотливую работу писца и иллюстратора. Заработав себе литературную славу, Кристина Пизанская получает щедро оплачиваемые заказы, сочиняя поэмы в честь высокопоставленных особ, и даже выступает в роли королевского биографа, в 1404 году написав апологетическую «Книгу о деяниях и добрых нравах мудрого короля Карла V». Её книги активно переписываются для домашних библиотек высшей аристократии. Кристина по-прежнему питает подлинную страсть к учению и сокрушается о том, что не могла прежде посвятить занятиям всё свое время. Уже в ранних произведениях была видна её склонность к аналитическому мышлению, глубокому и прочувствованному осмыслению окружавшей её действительности, критическому отношению к устоявшейся социальной жизни. Так, большой успех у современников имела её энциклопедическая поэма «Путь долгого учения», в которой писательница совершала воображаемое восхождение на Парнас, к небесному престолу Разума. Ещё одной из популярнейших работ Кристины Пизанской, дошедшей до нас аж в сорока списках и изданиях XV века на французском и английском языках, была аллегорическая поэма, полное название которой звучит так: «Послание Офеи, Богини Благоразумия, Гектору Троянскому в возрасте пятнадцати лет». В 100 главах этой поэмы устами богини мудрости Кристина излагает историю греко-римской мифологии, опираясь на текст «Метаморфоз» Овидия. Каждая из историй сопровождается цитатой одного из античных философов и наставлением благородному рыцарю о том, какой урок он должен извлечь из сего поучительного сказания. В 1399-1402 годы в творчестве Кристины зарождается и полемика против женоненавистнического «Романа о розе» французского сатирика XIII века Жана де Мёна, которой суждено было стать главной в её жизни. В ряде критических поэм Кристина осуждает это произведение, равно как и женоненавистнические выпады современных ей авторов, считая их не чем иным, как ущербностью самих авторов, которые пытаются столь недостойным способом потешить своё мужское самолюбие.

К тому времени материальное благополучие семьи Кристины уже было обеспечено. Повзрослевшие братья вернулись на историческую родину и начали самостоятельную жизнь, сын, к тому времени уже единственный, находился под высочайшим покровительством герцога Орлеанского и вслед за ним отправился в Англию, а дочь приняла постриг и удалилась в привилегированный монастырь для придворных особ. И Кристина приступает к своему главному труду, который прославит её в веках.

Воздвигая женский град

Голос Кристины Пизанской зазвучал во всю мощь в 1405 году, когда из-под её пера в свет вышла «Книга о Граде женском». Это была звонкая пощёчина общественному вкусу, нарушение всех традиционных устоев. Нет, Кристина не использовала каких-то новаторских форм и оставалась в рамках литературных традиций своего времени. Однако содержание книги было поистине революционно – и не только потому, что этот философский трактат был написан во славу женщин. Слабые голоса в защиту прекрасного пола раздавались в «рыцарской» литературе и прежде, хоть и были всё более заглушаемы церковной и светской женоненавистнической линией. Но и с той, и с другой стороны то были голоса мужчин. Женщины же оставались безмолвными объектами, которые безропотно принимали как скудные похвалы, так и обильные проклятия. Революционность творчества Кристины Пизанской была в том, что в защиту женщин она вещала женскими устами, от первого лица и с гордо поднятой головой, ни в чём не желая уступать своим оппонентам-мужчинам.

В «Книге о Граде женском» Кристина разворачивает настоящее батальное полотно против «Романа о Розе» Жана де Мёна, а вкупе с ним и против многочисленных средневековых трактатов о женских природных дефектах, априори ставящих их на более низкую ступень развития по сравнению с мужчинами. Даже саму мужскую мизогинию она во всеуслышание объявляет противоестественной, навязанной обществом и разнообразием мужских пороков: «Поведение мужчин предопределено не природой, оно скорее даже ей противоречит, ибо нет иной столь сильной и тесной связи, данной природой по воле Бога мужчине и женщине, кроме любви».

Строительство женского града начинается с появления трёх могущественных дам: Разума, Добродетели и Справедливости. Первая из них, госпожа Разума, по средневековой традиции изображаемая с зеркалом знания в руке, помогает Кристине закладывать фундамент будущего города и «выносить на своих плечах землю» из глубокого котлована, что символизирует избавление от предубеждений самой Кристины против своего пола, внушённые ей общественным мнением. «Заверяю тебя, – говорит Кристине госпожа Разума, – что всякий, кто открыто клевещет на женщин, делает это по злобе сердца, вопреки разуму и природе. Вопреки разуму, поскольку проявляет великую неблагодарность: благодеяния женщин столь велики, что как бы он ни старался, он никогда не смог бы без них обойтись, постоянно нуждаясь в услугах женщин. Вопреки же природе потому, что нет ни одной твари – ни зверя, ни птицы, – которая не любила бы своих самок, и было бы совершенно противоестественно для разумного человека поступать наоборот». Под чутким руководством госпожи Разума, Кристина возводит стены города, каждый камень которых – это имя женщины, воспетой в веках, первой из которых становится легендарная ассирийская царица-строительница Семирамида⁴. Затем вступает госпожа Добродетели, измеряя линейкой всё хорошее и дурное и возводя здания города как символ многих женских достоинств. Наконец, госпожа Справедливости из чаши покрывает возведённый город чистым золотом и населяет его достойнейшими женщинами, царствовать над которыми отныне будет самая чистая и великая из них – Пресвятая Дева Мария.

Наполняя свою книгу яркими женскими образами, Кристина продолжает традицию Боккаччо, написавшего трактат «О знаменитых женщинах», и излагает свой собственный взгляд, пополняя список новыми именами. Следуя традиции своего времени, она сплетает воедино исторические и мифологические фигуры, олицетворяющие и восхваляющие саму женственность. Библейские Мария Магдалина и Царица Савская, античные Арахна, Минерва и Церера, египетская Изида и легендарные амазонки соединяются в женском граде с вполне конкретными историческими лицами – древнегреческой поэтессой Сапфо, древнеримской царицей Танаквиль, византийской императрицей Ириной, французской королевой Бланкой Кастильской и многими, многими другими. Но ещё важнее в сочинении Кристины Пизанской было то, что она изменила сам принцип восприятия женского пола, отказавшись от традиционного «естественного» разделения мужского и женского как лучшего и худшего, изменив его на подход чисто социальный. В этом Кристина и проявила себя более всего как предтеча будущего феминизма: «Выше тот, кто более добродетелен, будь то мужчина или женщина. Возвышенность или приниженность человека никогда не определяется телом и полом, но зависит от того, насколько он совершенен в добрых нравах и поведении. И несомненно счастлив тот, кто служит Богоматери, которая выше всех ангелов». Более того, Кристина идёт дальше и посягает на трактовку Священного Писания: «И если кто скажет, что по вине Евы мужчина был изгнан из рая, то я отвечу, что благодаря Марии он обрёл гораздо больше, чем потерял из-за Евы: люди соединились с Богом, чего никогда не случилось бы, не соверши Ева своего проступка. Поэтому и мужчины и женщины должны быть ей признательны за её грех, благодаря которому они удостоились такой чести». Наконец, Кристина наносит самый сокрушительный удар – по неравному социальному положению полов. Она первая в открытую заявляет о необходимости полноценного, равного мужскому, образования для женщин, справедливо и невероятно прогрессивно для своего времени видя именно в этом причину отсталости женской половины общества. «Что касается суждения, будто всем известно, что женщины знают меньше мужчин и что у них, значит, меньше способностей к познанию, то стоит посмотреть на деревенских мужчин, занятых обработкой земли, или на тех, что живут в горах. Ты обнаружишь, что во многих местах мужчины из-за своего тупоумия совершенно дикие. Несомненно однако, что Природа наделила их теми же телесными и умственными способностями, что и наиболее учёных и мудрых мужей. Различие же объясняется неодинаковой образованностью, хотя, как я говорила, среди и мужчин, и женщин есть от природы более умные и менее умные», – заключает она.

Затрагивая шаг за шагом все сферы общественного бытия, Кристина рассуждает о женском просвещении, об историческом и социальном значении женщин, о браке и взаимоотношениях в семье, даёт советы женщинам в зависимости от их сословия, и во всём она необыкновенно опережает своё время, демонстрируя такую свободу духа, какой могли позавидовать даже самые просвещённые и вольнодумные мужчины её века.

Разумеется, такая вопиющая смелость у одних вызывала восхищение, а в других пробуждала ненависть. По словам исследовательницы творчества Кристины Пизанской Сюзан Грог Бэлл, в те времена в европейских дворах можно было даже встретить ковры, на которых были вытканы отрывки из «Книги о Граде женском». В то же время злые языки начинают поносить Кристину, обвиняя её в распущенности и греховной связи с братом короля, который в это время уже был в Англии и не мог защитить возлюбленную от нападок. Не желая покидать Францию, которую она с детства привыкла считать домом, Кристина вслед за дочерью удаляется в монастырь, где в течение одиннадцати лет ведет непрерывную и очень плодотворную творческую деятельность. Лишь в преклонном возрасте 56 лет Кристина покидает стены монастыря и возвращается ко двору, чтобы подарить миру своё последнее произведение – поэму о Жанне Д’Арк, «девушке, прославившей свой пол».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Систр – древнеегипетский ударный музыкальный инструмент, храмовая погремушка.

Вернуться

2

Согласно древнегреческому мифу, Ниоба, чтобы умалить свои страдания после смерти детей, попросила богов превратить её в камень. Боги исполнили её просьбу, но и после превращения из камня непрестанно лились слёзы.

Вернуться

3

Титул кесарь в Византии с начала VII века перестал быть только императорским, хотя и оставался весьма высоким. Часто его носили наследники престола.

Вернуться

4

С именем Семирамиды традиционно связывают одно из «Семи чудес света» – «Висячие сады Семирамиды», построенные в начале VII века до н. э.

Вернуться