Мария Северская
Фантомные боли

Там, где осень пурпурно-желтая,

Все мечты превратятся в небыль.

Разверзаясь над горизонтами,

Никогда нас не примет Небо.

Обреченные на расставания,

Мы не помним имен и отчеств.

Между нами лежат расстояния

Растворения… в одиночестве.

(2001 год)

Москва, 29 декабря 2011 года

Сразу за этим окном начинался город, отсюда кажущийся ненастоящим, игрушечным, даже жалким каким-то, словно льнущая к ногам равнодушного прохожего бездомная дворняга. Грязный, мокрый, серый – одним словом промзона, самая окраина, забытая Богом дыра. И между ним и ею – всего лишь стекло – холодное, если прильнуть к нему лбом, в потеках осенних дождей, которые спустя всего каких-то пару дней станут прошлогодними.

Мысль о Новом годе привычно удручала. Она напоминала себе, что праздники надо просто пережить, принять как данность, с которой не поспоришь. После кошмарной, пронизанной тоской недели все вернется в привычную колею, надо только немного напрячься, сжать себя в кулачки, перетерпеть.

А ведь у них даже елки нет. Эта мысль вызвала кривую усмешку. Кажется, уже сто лет назад, когда была трудным подростком – родительским наказанием – она подсмотрела такую улыбочку у какого-то второсортного киноактера. Сперва долго ее тренировала перед зеркалом, а после не смогла отучиться.

Ни елки, ни планов на самую главную ночь в году, ни настроения. Только усталость, тоска и въевшаяся в зрачки обреченность.

Конечно, можно поехать к родителям. Сидеть за праздничным столом в большой комнате, тщательно пережевывать «Оливье» и через силу улыбаться пошлым несмешным шуткам экранных юмористов.

Можно, но нельзя. Потому что родные и близкие раскусят ее сразу же, едва она переступит порог их квартиры. По телефону-то держать лицо ей еще удается. А при личной встрече посыплются вопросы на тему «почему ты одна?», «а где же муж?», а дальше и вовсе последуют жаления, успокаивания, поглаживания по голове. И ее слезы. А она наверняка разревется.

И попробуй объясни, что плачет не от обиды или жалости к себе, а от стоящей в груди комом злости. Никто не поверит.

Нет, никуда она не поедет. Останется дома. Одна. Может, это даже к лучшему. Ей же нравится оставаться одной, порой она ждет этой возможности, как глотка ключевой воды в полной зноя пустыне.

Выключит свет, зажжет свечи, заварит терпкого зеленого чая с насыщенным ароматом мяты и лимона и будет смотреть в окно. А мир пусть празднует еще один год, ей-то что.

Муж хочет пойти к друзьям, у них собирается веселая компания. Звал ее с собой. Так, для порядка, для галочки, как любила раньше говорить мама. Знает, что она среди них как та самая черная ворона среди ярких попугаев. Никак не может вписаться.

Всегда с ней так – в чужих стайках чувствует себя неуютно, разговор поддержать не умеет, тушуется, замыкается. От необходимости держать лицо и вести себя адекватно ситуации – веселиться, когда всем весело, начинает пульсировать в виске.

Может, конечно, дело тут вовсе не в особенностях ее характера, а в разнице в возрасте – между ней и мужем, между ней и его друзьями. Пять лет в ее пользу. Или ей во вред, это уж как посмотреть.

Если со стороны, то смешно, наверно, – тридцатилетняя женщина и двадцатипятилетний мальчишка. Нет, выглядит она молодо, больше двадцати трех до сих пор никто не дает. Это если в глаза не заглядывать. Зато чувствует себя старухой. Изергиль.

Каждый раз удивляется, подходя к зеркалу, что отражается не сгорбленной старой перечницей, а смешной рыжей девчонкой со спортивной фигурой и порывистыми движениями подростка.

Впрочем, факт остается фактом. И все друзья-приятели мужа знают, какой год рождения значится в ее паспорте. И то и дело напоминают, что когда ему будет тридцать пять – самое время для мужика заводить детей, – ей будет уже сорок, а значит, поздно, поздно, поздно.

Конечно, все в форме шутки. И можно было бы вообще не брать в расчет, если бы не одно «но». Любовь. Не влюбленность, не страстное желание тела, не волшебное очарование другим человеческим существом – это все временно, проходяще, – а глубокое чувство единства, невозможности представить себя отдельно, уважение, наконец… Любовь, которой больше нет. Да и была ли, вот в чем вопрос.

Когда-то она верила в то, что только так и бывает – с первого взгляда и до последнего вздоха. Теперь вспоминать те времена смешно до слез. Когда-то у нее именно так и было – от и до. Единство, стопроцентное вживание, души – сиамские близнецы. Давным-давно. В те сказочные времена, когда она еще не была старухой Изергиль…

Город за стеклом стремительно становился темно-синим, подергивался дымкой, таял. Вдалеке зажигались огни. Там – на самом горизонте – пролегала широкая шумная трасса. Под самым окном, неизменно звеня на повороте, уходили в парк трамваи.

Она дотянулась до чайника и нажала кнопку. Не прошло и минуты, вода забулькала, из носика вырвался пар, пополз к окну, достиг ее ноги, коснулся кожи. Сразу сделалось тепло и уютно, словно погладило живое существо.

Она всегда любила пить чай, но в последний год любовь превратилась в настоящую манию, страсть. Начиналось-то все вполне невинно – с черного чугунного японского чайника, купленного в эзотерической лавочке. Затем был набор японских же пиал и еще один чайник – на этот раз из прозрачного стекла. И понеслось… Она бегала по городу, скупая чай. Пачки, коробочки, баночки. Улун, с жасмином, пуэр, с мятой… В кухонном шкафу уже не осталось места. Но остановиться было невозможно.

Муж крутил пальцем у виска. Ему было невдомек, что так она греется. Изнутри. Что этот момент, – когда она берет в руки горячую пиалу, полную ароматного напитка, один из самых прекрасных, самых счастливых в ее дне.

– Не мешай, – раз за разом просила она, когда он, залпом осушив кружку пакетикового чая, пытался втянуть ее в обсуждение какой-нибудь многословной ерунды. Хотелось спокойствия – просто сидеть и смотреть сквозь пар из пиалы на город. Молча. Ни о чем не думая. Делать медленные глотки.

Муж… Никакой он ей не муж на самом деле. Мужем его называют ее родители, жалея ее, наверно. Она предпочла бы слово «сожитель» – оно честнее, безжалостнее к себе самой. Оно как точка над вечной «i», в которую она периодически тыкает себя носом, словно нагадившего щенка.

А ведь как хотелось за него замуж! Тонкого золотого кольца на палец, пышного платья, цветов и праздника. Главное – праздника. И неважно, что после, есть только здесь и сейчас. Хотя тогда она еще верила, что и в ее жизни может быть чудо.

Зря. Ничего не вышло.

Она нахмурилась, вспоминая их летний разговор. Как он тогда юлил, отбивался от ее настойчивых вопросов руками и ногами, обходил острые углы. Как она ненавидела себя, презирала, но все равно с маниакальным упорством продолжала выяснять, почему нет, почему он ее не хочет? Есть такая дурная привычка – ковыряться в собственных ранах, раздирать до костей в надежде достать до самой сути, отыскать ответы.

Без истерики. Жестко. По-мужски. Бомбардируя прямыми вопросами в лоб. И не важно, что каждый вопрос с удесятеренной силой бьет рикошетом по ней самой. Так честно. Так не остается иллюзий, и это главное, потому что иллюзии – самая отвратительная вещь на свете. Уж она то знает…

С тех пор они живут вместе в его квартире на окраине большого города. С тех пор она криво усмехается, слыша от знакомых и близких: «Твой муж». С тех пор она твердо знает, что чудеса – вовсе не ее стихия.

Из журнала пользователя Fly

Sunday, December 30, 2011

Весь день лил дождь. Дождь в декабре – это сюр. И не важно, что для Италии такая декабрьская погода – норма. Я, видимо, и по истечении десяти лет здесь остаюсь коренным москвичом, и мне хочется снега, метели, мороза, и даже скользкого асфальта хочется.

Говорят, так проявляется ностальгия. Возможно. Почему бы и нет? Хотя я не очень-то верю в фантомные боли.

Моя главная боль другого качества – она заноза, острая деревянная щепка, засевшая глубоко в миокард. Она всегда со мной, сижу ли я в своей мастерской перед очередным холстом, брожу ли по дорожкам садов Боболи, ужинаю ли в небольшом кафе на соседней улочке.

У моей занозы есть имя – короткое, звонкое, женское. Но не будем о грустном!

Флоренция – не место для тоски, саможалений, трагедий и минора всех цветов и оттенков. Флоренция – город радости и улыбок, и солнца. За это я ее в свое время и выбрал.

Боже, сколько планов было тогда – те долгие, почти бесконечные десять лет назад! Думал, куплю просторную квартиру-студию, двухуровневую, непременно в центре, непременно с видом на Арно, буду писать картины, колесить на мотоцикле по Италии – в общем, жить свободной, легкой, счастливой жизнью. И ведь в итоге все вышло так, как мечталось. Вот только с легкостью и счастьем как-то не складывается.

Я так и не смог обзавестись друзьями. Приятелями, знакомыми, с которыми хорошо вечером посидеть в ресторанчике за бутылкой вина – да, но не друзьями. Сильные привязанности остались где-то в прошлой жизни. И поделом!

…Дождь вроде перестал. Мой почти тезка – старичок-сосед Николо – выкатил на задний двор свой вечный велосипед. Надо бы и мне немного пройтись перед сном.

Оставить комментарий:

Москва, май-август 1995 года

Этого парня она заприметила давно. Он приходил в гаражи за ее домом ковыряться со своим старым раздолбанным мотоциклом, помнившим, наверно, молодым еще его деда.

Его было сложно не заметить. Он отличался от окружающих, как чистокровная верховая лошадь отличается от тяжеловозов. Тонкие, аристократические черты лица, черные пушистые волосы до плеч – обычно он немилосердно затягивал их в хвост, глаза невероятного изумрудного оттенка и сильные руки с длинными пальцами.

Она наблюдала за ним из окна маминой комнаты, иногда, пристегнув на поводок собаку, выбегала во двор и осмеливалась пройтись мимо. Впрочем, казалось, ему нет до нее дела. Он даже головы от своего мотоцикла не поднимал. Да она и не надеялась, он же совсем взрослый, лет двадцать, наверно. А разве двадцатилетним парням нужны четырнадцатилетние девчонки, к тому же толстые и несимпатичные?

Про толстую и несимпатичную сама придумала. В школе она была далеко не самой неказистой. Обычная девчонка, среднестатистическая: светлые волосы, подстриженные каре, серо-зеленые глаза, рост чуть выше среднего. Стеснительная, краснеет легко – щеки и шея в одно мгновение заливаются свекольным цветом. Кто-то однажды сказал, что нынешние барышни утратили способность краснеть и смущаться. Видел бы этот кто-то ее, сразу бы взял свои слова назад!

Но ей хотелось быть совсем другой – героиней любимых приключенческих книг. Предводительницей пиратов, бесстрашной амазонкой или, на худой конец, Жанной д’Арк, и чтобы рядом обязательно был тот единственный, которого она ждет и узнает из миллиона. Уже узнала…

К вечеру этого дня совсем распогодилось. Солнце сияло вовсю, пронзая насквозь ярко-зеленые клейкие листочки растущей за окном липы. В кустах сирени щебетали веселые воробьи, живущая в подвале кошка вывела на прогулку своих котят.

Девушка сидела на подоконнике и внимательно следила за парнем у гаража. Казалось, на его спине от ее взгляда уже пятно должно было образоваться с обожженными краями. Он был так близко – всего лишь шаг с подоконника, три этажа вниз и пятнадцать шагов по двору. Самое короткое и самое непреодолимое расстояние.

– Эй, Оградникова, вылезай, лето на дворе! – донеслось откуда-то снизу, и она, вздрогнув, перевела взгляд на источник шума.

Под окном, в зарослях сирени стоял одноклассник Сашка и махал рукой.

Она кивнула, свистнула собаку и, щелкнув карабином поводка и сунув ноги в кроссовки, выбежала из дома.

Видимо, в тот вечер ее вел добрый ангел, иначе она ни за что не отпустила бы свою псину в свободный полет. Та, почувствовав волю, перепрыгнула заборчик, отделяющий пешеходную дорожку от газона, понеслась по молодой траве, перелетела оградку с другой стороны и устремилась за дом – туда, где скрывались гаражи.

– На фиг ты ее отстегнула? Теперь неделю ловить будем, – крикнул на бегу Сашка, а она уже мчалась со всех ног вслед за пушистым хвостом своей подопечной.

– Веста, Веста, ко мне! – звать противную животину было все равно, что кричать в стену – ноль реакции.

«Мама ругаться будет, если сбежит. Лови потом!..» – думала девушка, задыхаясь от быстрого бега – физическая подготовка никогда не была ее сильной стороной.

Сашка уже стоял у гаражей, когда она только к ним поворачивала – красная, запыхавшаяся, растрепанная. Чуть не врезалась в его спину. И только тут разглядела, что перед ним, держа за ошейник Весту, на корточках сидит тот самый парень. Сидит и гладит по бархатным ушам ее злобного собако-крокодила, а та и рада – улыбается во всю свою зубастую пасть, язык вывалила, слюной капает. И смотрит так нахально, с издевкой.

– Спасибо большое, – она быстро пристегнула поводок, дернула на себя. Но псина словно вросла в землю у ног парня.

– Не за что, Лисенок, – он смотрел на нее внимательно, изучающе, словно искал ответ на вопрос: а стоит ли с этой сомнительной девочкой отпускать такую замечательную собаку? Голос у него оказался низкий, глубокий, с легкой хрипотцой.

– Почему лисенок? – не поняла она. Даже смутиться забыла.

Парень пожал плечами:

– Похожа.

– Я вроде не рыжая. – Она, наконец, опустила глаза, уставилась в землю.

– Не рыжая, – кивнул он, – золотая.

– Ну ты, Ник, даешь! – не выдержал Сашка. – Это Оградникова-то золотая?!

Парень поморщился.

– Меня, кстати, Никитой зовут, – проигнорировал он выпад ее одноклассника, – для друзей просто Ник. – Ожидая рукопожатия, протянул ей руку.

Она не заставила себя упрашивать, вложила свою ладошку в его. По коже – от кончиков пальцев к плечам побежали колкие электрические искорки.

– А тебя я буду звать Лисенком, даже если кто-то с этим не согласен.

Это лето стало для нее самым счастливым, почти сказочным, ведь каждый день она могла видеть его.

С самого утра, угнездившись на мамином подоконнике, вглядывалась вдаль, не появится ли из-за поворота знакомая фигура. Замирала в предвкушении, задерживала дыхание…

Тогда она придумала игру – по ее правилам надо было загадать желание, закрыть глаза и медленно досчитать до десяти, а затем глаза открыть, и если вдали уже появился он, значит, желание непременно сбудется, причем в самое ближайшее время.

Сперва загадывала поговорить с ним снова, затем – чтобы он взял ее за руку, позже – чтобы поцеловал.

Увидев его, подходящего к гаражам, она высиживала две минуты, а затем неслась с Вестой на улицу. Ник улыбался ей, как старой знакомой, говорил: «Привет, Лисенок», гладил собаку… А затем склонялся над своим мотоциклом и словно исчезал для мира.

Она облазила все книжные в поисках книг по устройству мотоциклов. Вечерами, с трудом продираясь через все эти «карбюраторы», «подвески», «цилиндры», зевала в кулачок. Ругала себя за тупость, за техническую безграмотность и перечитывала, перечитывала по сто раз одну и ту же страницу, разглядывала одну и ту же схему в попытке понять, разобраться. А перед глазами стояла единственная картинка, на которой она сидит на корточках рядом с ним перед его мотоциклом и что-то со знанием дела объясняет.

В июне судьба подарила ей потрясающий шанс. В один из дней вместо обычного: «Привет, Лисенок», она услышала: «Хочешь покататься?»

Сперва не поверила собственным ушам, переспросила, покраснев, как вареный рак. Ник повторил.

– Еще как! – крикнула она и разве что в ладоши не захлопала.

Бегом отвела собаку домой, в коридоре глянула в зеркало, отразившее ее сумасшедше-счастливые глаза, и понеслась обратно.

А дальше был полет. Мотоцикл ревел, неудобное сидение норовило выскользнуть из-под ее пятой точки, и она все сильнее вцеплялась в сидящего впереди парня, все беззастенчивей прижималась к его спине.

От него пахло машинным маслом и разогретой на солнце кожей. Его пушистый, собранный на затылке хвост норовил влезть ей в нос, и она зарывалась в его волосы лицом, прижималась щекой к горячему – под футболкой – плечу. И вопила, вопила во все горло от ощущения счастья, намертво сплавленного со скоростью, свободой и жарким, почти южным ветром.

Ему оказалось девятнадцать. Они разговорились после – на лавочке в детском парке. Не было больше никакого смущения, робости, неудобства. Только искрящиеся глаза, только отголоски ветра в ушах, только желание как можно больше услышать, узнать и поделиться своим.

Мороженое быстро таяло, она слизывала белые сладкие струйки с пальцев длинным острым языком, смешно поводила носом.

– Ну точно лисенок! – веселился он и в эти мгновения казался совсем мальчишкой – беззаботным, непоседливым, с яркими чертиками в глубине изумрудных глаз.

Завтра было решено пойти в зоопарк – смотреть на ее лесных родственников – рыжих лис. Отпросилась у матери, сообщив, что хочет встретиться с подругой, и всю ночь не могла сомкнуть глаз, ворочалась с боку на бок, вскакивала посмотреть, сколько времени осталось до встречи.

Ник не опоздал ни на минуту. Она кинулась к нему, едва увидев, не в силах устоять на месте, дождаться, пока подойдет сам. На его плече болтался плоский деревянный чемоданчик.

– Что это? – кивнула она на неизвестный предмет.

– Этюдник, – улыбнулся парень и легонько щелкнул ее по носу. – Все увидишь в свое время.

Они переходили от одной клетки к другой, застывали у решеток, вглядывались в глубину вольеров. Временами ей становилось мучительно грустно, временами сердце замирало, а через мгновение неслось вперед с удвоенной скоростью, кровь приливала к шее, к щекам.

Ник оказывался то совсем близко, то недостижимо далеко. То рукой можно было коснуться, то приходилось звать его через толпу, и тогда она рвалась к нему, расталкивая посетителей локтями. Он неизменно ей улыбался – тепло, с нежностью, словно потерявшемуся ребенку, и на ее глаза сами собой наворачивались слезы.

Наконец он опустился на скамейку напротив вольера с обещанными лисами, раскрыл свой чемоданчик. Неизвестно откуда появились три длинные ножки, тюбики с красками, холст.

Она наблюдала за его действиями зачарованно, словно он был волшебником и теперь, прямо на ее глазах, готовился совершить чудо.

Его пальцы с зажатым в них огрызком угля оставляли на холсте четкие быстрые линии, постепенно складывающиеся в законченный рисунок. Казалось, не прошло и десяти минут, как на белом поле возникла любопытная лисичка, сидящая, словно домашняя кошка, обернув пушистым хвостом лапы, и другая – лежащая чуть вдалеке на каменном уступе.

Ник работал молча, не замечая ничего вокруг. Казалось, он весь с головой ушел в этот холст, слился с этими лисами, с этим каменным выступом, с нависающим над ним чахлым деревцем. Только решетки для него не существовало.

Его пальцы взялись за кисти, быстро развели на палитре краски. В воздухе едко запахло растворителем.

Она все еще сидела рядом с ним, словно пригвожденная к месту. На ее глазах из ничего создавался целый новый мир, и создателем его, его творцом был этот ставший вдруг самым родным на свете парень. Она чувствовала, как по ее жилам бежит кровь, как глубоко в теле, где-то в солнечном сплетении, словно диковинный цветок, распускается новое, пока еще неведомое чувство.

Испугавшись его силы и яркости, она вскочила с лавки и отбежала к вольеру – туда, где из угла в угол прохаживалась лиса. Вцепилась руками в решетку, уткнулась носом в прутья и замерла, прислушиваясь к себе.

А лиса все ходила и ходила из угла в угол, будто надеялась, что однажды, в один из этих проходов перед ней вдруг откроется лазейка на свободу.

– Мне их жалко, – сказала она, когда он закончил.

– Мне тоже. – Она думала, он не поймет о чем она, переспросит, станет уточнять. – Они похожи на нас. Древние люди знали об этом, а современные – забыли.

– Я про животных, – на всякий случай пояснила девушка.

Ник кивнул.

– Устала, Лисенок? – спросил он.

Она вопрос проигнорировала.

– Если я лисенок, кто тогда ты?

Парень усмехнулся, посмотрел на нее и вдруг скорчил страшную рожу:

– Серый зубастый волк!

– Не серый и вовсе не зубастый. – Она вглядывалась в него серьезно, изучая. – Пойдем, покажу.

Девушка потянула его за руку прочь от вольера с лисами.

Остановились перед клеткой с волками.

Звери были тощие, буро-коричневые, облезлые и совсем не страшные, похожие на дворовых собак. В их глазах пеленой застыла неизбывная тоска и обреченность. Как и лиса, волк и волчица гуськом бегали по вольеру – туда-обратно, туда-обратно, от стены к стене.

– Вот он ты.

Теперь парень смотрел на нее серьезно, как на взрослую – равную.

– Смотри-ка, угадала, – произнес он наконец.

То, что Ник – гений, она поняла в день, когда он впервые пригласил ее к себе домой.

Во дворе, куда окнами выходила его сталинка, вовсю цвели липы. В воздухе стоял густой одуряющий аромат. Ей казалось, его можно черпать ложкой и отправлять прямо в рот – и этого хватит, чтобы насытиться.

Она дышала глубоко, всей грудью, заполняя легкие, каждую клеточку, стараясь запомнить – и этот запах, и этот день с его солнцем, голубым безоблачным небом, насыщенно-изумрудной травой.

Ник толкнул дверь подъезда, и они вошли в сумрак. Тут было прохладно, особенно после разогретого воздуха улицы. Под ноги как-то слишком быстро прыгнула лестница. Девушка споткнулась, и парень поддержал ее за локоть.

– Тут всегда темно, особенно вечерами, – сказал он. – Вечно выворачивают лампочки.

Квартира была на самом верху – трехкомнатная, с высоченными потолками, с огромным, каменным, с колоннами по краям балконом, с массивной антикварной мебелью и витающей в воздухе пылью – Ник не считал нужным особенно следить за порядком.

Навстречу из глубины коридора выбежала крупная черно-седая собака с изящным, тонким костяком и длинной шелковистой шерстью.

Афганская борзая, поняла девушка.

– Знакомься, это Бранд, – парень потрепал пса по голове. – Он вообще чужаков не очень жалует, так что ты с ним поосторожней первое время, – в его голосе ей послышались извиняющиеся нотки.

Впрочем, афган принял ее сразу, как родную, обнюхал, лизнул руку.

«Это, наверно, потому что от меня Вестой пахнет», – решила девушка.

– Проходи, – Ник тем временем скрылся в одной из комнат. – Чувствуй себя как дома. И расслабься, никто тебя тут не обидит, я живу один.

– А родители? – пискнула она.

– Родители за границей. Отец работает в посольстве, мать с ним. – Тепла в его голосе не чувствовалось.

– Ого! – выразила восторг она. – Значит, ты часто ездишь по Европам?

Парень улыбнулся:

– Не так уж и часто. А если совсем честно, то редко. Некогда мне. Учиться нужно.

Она замерла на пороге комнаты. Это оказалась художественная мастерская. Окна во всю стену, море света, у стены стоят большие холсты. На круглом столе тюбики красок, какие-то баночки, коробочки, губки, тряпочки.

– Хочешь посмотреть? – спросил Ник.

– Хочу, – ответила девушка.

Да, он был гением. Она поняла это с первых же минут в этой комнате, с первого же холста, который он выудил наугад из кучи у стены. Краски живые – пожалуй, даже живее реальных, природных, сюжеты – словно окна в параллельные миры.

Она не смогла сдержаться, озвучила свое мнение.

Ник фыркнул, невесело как-то рассмеялся:

– Ты, Лис, не видела работ настоящих гениев. Я – так, жалкое подобие.

Она со всем пылом своей души бросилась его разуверять, доказывать, убеждать.

– Прекрати! – взмолился парень. – Разве это важно: гений – не гений. Мне просто нравится рисовать. Порой мне кажется, что я жив, только когда рисую.

Позже, когда они пили обжигающий крепкий чай на его просторной кухне, она спросила:

– Почему ты стал со мной общаться, я же сильно младше?

Он задумался, глядя в глубину чашки, туда, где вертелись в бешеном вихре черные чаинки.

– Ты настоящая. Такая, какая есть. Не корчишь из себя принцессу, не рисуешься. Живая. Ты словно моя сестра-близнец. Мне легко и спокойно в твоем обществе. – Он поднял на нее глаза. – Видишь ли, мы с тобой одной крови. – Улыбнулся, словно извиняясь. – У меня мало друзей. А тебя я чувствую, понимаю, что тобой движет.

Она кивнула.

Больно царапнуло слово «сестра», но она решила обдумать это после, когда останется одна.

– Я рада, что мы подружились. У меня тоже туго с друзьями.

Москва, 5 января 2012 года

– Марта, мы обедать сегодня вообще будем?

Она молчит. Знает: вопрос риторический. Конечно, они будут обедать, картошка-то уже почти сварилась, да и котлеты готовы. Зачем тратить слова, голос на объяснение очевидного?

– Марта?

Он не успокаивается, повторяет из комнаты, словно попугай. Долго так может.

Марта, Марта, Марта.

Зовут ее так. Уже тридцать лет прошло с того дня, как ей это имя дали. Хотя порой она до сих пор пропускает его мимо ушей, особенно когда задумается. Словно и не ее кличут.

Говорят, имя красивое. Говорят, даже необычное. Но мало ли, что говорят!

Она смирилась с ним, посмотрев лет в тринадцать фильм с молодым Машковым – «Аляска, сэр!» было написано крупным курсивом на афише кинотеатра. Отличный фильм, как тогда показалось, про любовь – настоящую, которая сильнее обстоятельств, революций, смертей.

Надолго запал в душу герой. Надолго запомнилась героиня – ее тезка. Хотелось, когда вырастет, стать такой же яркой, изящной, утонченной – настоящей женщиной, от которой без ума все мужчины.

Выросла – и не стала. А вот мелодия из того фильма – пронзительный, бархатный саксофон – до сих пор иногда приходит в снах, словно напоминая о том, что не сбылось, что было обещано, но не случилось.

– Иди, все готово, – крикнула Марта и неприятно удивилась тому, что диалоги изо дня в день одни и те же, словно они куклы – большие набивные пупсы, в чьи животы вставлены микрочипы, на которых записаны стандартные фразы типа: «Мама», «Папа», «Меня зовут Алена» – и схемы таких же стандартных действий.

Игорь пришел, когда все уже остыло. Всегда он так – сперва торопит, спрашивает через каждую минуту, как будто сейчас скончается от голода, а потом медлит, сидит, уставившись в свой ноутбук, не в силах оторваться от сетевой компьютерной игры, а еда на столе превращается в холодные помои.

Марта ела быстро и молча. Привычка разговаривать за столом всегда ее раздражала – ни побеседовать с удовольствием, ни поесть. Даже вкус пищи стирается.

Он что-то рассказывал про события в игре, сыпал непонятными терминами. Марте казалось, он говорит сам с собой, для себя, ведь она совершенно не в теме и уже неоднократно это ему объясняла. Настолько неоднократно, что повторять надоело, и теперь она ловила себя на том, что мозг привычно уже отключается, слова проносятся мимо сознания, не задевая его.

Она снова и снова задавала себе вопрос: как случилось, что их любовь, их желание каждую минуту находиться вместе превратилось вот в это? Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: они совершенно разные – с разными приоритетами, жизненными принципами, целями. Отчего же раньше казалось, будто они – половинки? Будто она наконец-то нашла свое?

Может, все дело как раз в этом самом «своем», которого всегда так хотелось? Хоть чего-то, хоть мелочи. Нет своего дома, так пусть хотя бы свою собаку, нет семьи, так хотя бы близкого человека – друга, к которому в случае беды, высасывающего последний воздух из легких кризиса можно бежать через весь город, в любое время. Приходить и утыкаться в плечо. И знать, что поймет и не прогонит…

Настолько сильно хотела, что была готова закрывать глаза на несоответствия идеальной картинке. А теперь, словно в известной головоломке, – найдите десять различий. Хотя в данном случае вернее говорить о десяти сходствах.

С Игорем они познакомились год назад в маленьком клубе на окраине города, куда обоих пригласили их общие друзья-музыканты. Марта сперва решила приглашение проигнорировать – настроения ехать за тридевять земель не было, погода за окном оставляла желать лучшего – пронизывающий ветер и облачно – типичный московский март. Да и на следующий день предстояло сдать давно анонсированную статью в искусствоведческий журнал, а конь у нее, как водится, еще не валялся.

И вдруг, за два часа до оговоренного времени, ей резко захотелось бежать – все равно куда, пусть хоть в этот проклятый клуб. Захотелось движения, смены впечатлений, улыбок, ярких красок, жизни. Захотелось почувствовать себя красивой, чтобы мужчины долго смотрели вслед, а женщины завидовали. Захотелось громкой музыки и сосущего под ложечкой предвкушения: еще не все потеряно, все еще будет.

Собралась Марта быстро – любимые джинсы, свитер с высоким горлом, духи с ароматом вербены, легкий макияж, рыжие волосы оставила свободно струиться по спине – до самой талии. Искры в глаза, полуулыбку на губы. Плеер в уши. Бегом до метро. Влететь в поезд, когда двери уже закрываются…

Клуб искала долго, спрашивала у прохожих, сверялась с картой. Когда надежды не осталось, увидела парня-неформала, спросила, куда он идет. Оказалось, туда.

Когда Марта вошла в зал, друзья-музыканты уже были на сцене. Помахала рукой…

Это был ее день. Море новых знакомств, приятное общение, комплементы, улыбки, легкий флирт. Во всем этом круговороте Игоря она и не заметила. Разве что, когда компанией шли до метро, ее взгляд выхватил незнакомого парня – вроде он говорил, как его зовут, но она тут же забыла. Вгляделась пристальней – симпатичный, но не в ее вкусе. К тому же явно ее значительно младше. Тогда показалось, ему лет восемнадцать. Посмотрела и тут же из головы и памяти выкинула.

Каково же было ее удивление, когда через пару дней в ее аккаунт постучался новый контакт и сообщил, что он тот самый Игорь и у него, мол, есть фотографии из клуба, на которых – она.

Фотографии оказались неплохие, да и статья была уже сдана. За окном сгущались сумерки, и внутри, где-то на уровне души, скребло неприятное, холодное, чему Марта давно уже дала вполне себе собачью кличку Тоска.

Вылезать из соцсети не хотелось. Она прихлебывала чай из большой кружки и в прямоугольник окна набивала ничего не значащие фразы. Слово за слово. Обычная полусветская болтовня. Два человека, которым ничего друг от друга не надо.

Одно цепляло: Марта совершенно не помнила, как Игорь выглядит, – это с ее-то феноменальной памятью на лица! – а в его профиле фотографий не было. Как ни билась, вспомнить так и не смогла. В итоге плюнула – какая ей, по сути, разница, в конце концов, детей ей с ним не растить. Так, пустое, ничего не значащее общение – чисто время скоротать.

Утром уже и не помнила, о чем говорили, да и о самом Игоре, с головой погруженная в работу, весь день не вспоминала. А вечером верная подруга Тоска потребовала снова зайти в сеть.

Так ежедневные полуночные беседы и стали само собой разумеющимся.

О чем только они не говорили! О музыке – это же святое, ведь оба музыканты, – об отношениях с людьми, о работе, о прочитанных когда-то книгах…

По прошествии двух недель Марте стало казаться, что у нее наконец-то появился тот самый человек, с которым можно делиться всем. Поверить в это хотелось больше всего на свете. Вот так вот – закрыть глаза и поверить. Словно в глубокий омут головой…

Из журнала пользователя Fly

Friday

,

January

6, 2012

С некоторых пор я перестал любить вечера. Они тянутся, словно струйка хорошего, правильного меда из ложки, если ее перевернуть, тянутся… Один вечер перетекает в другой. День проглатывается, тонет в желто-оранжевой медовой лужице.

Все обещаю себе, что буду больше гулять. Но город исхожен вдоль и поперек – куда еще идти? Перебраться в другой? И снова обживаться, привыкать, свыкаться… Вечный бег.

Праздники прошли мимо. С тех пор, как уехал из России, всегда так.

Вроде гнался за жизнью, а в итоге иду по ее краю…

В мастерской холодно. Я бы даже сказал, стыло. Склеп с большими светлыми окнами. Склеп, залитый светом. В Москве столько света не бывает. Разве что летом. Но летом из Москвы лучше уезжать…

Всего каких-то полторы тысячи километров с хвостиком, а миры разные.

В этом мире я. В том – она.

Порой я закрываю глаза и представляю картинку: московский вечер, холодный трамвай, сидящая у окна девушка – кутается в шарф, прячет кисти рук в рукавах куртки – она вечно забывала купить себе перчатки, и сколько бы я ей их не дарил, неизменно куда-то девала. Теряла, наверно. Водитель объявляет остановки, трамвай мотает на стыках рельс, она смотрит на тянущиеся за окном старые районы, грязный снег, замерзших прохожих. Хмурится, кусает губы. В трамвай заходят все новые пассажиры, а ей ехать до конечной. От конечной до конечной. Целый час пути…

Часто я спрашиваю себя, какой бы она была, если бы жила здесь, со мной. Часто я пытаюсь представить, какой она стала там – без меня. И не могу.

Оставить комментарий:

Princessa_krovi:

Вы так сильно ее любили?

Fly:

Видимо, недостаточно сильно, раз позволил себе ее потерять.

Москва, август-октябрь 1995 года

Лето подходило к концу. Теперь приходилось наглухо застегивать куртку, иначе на скорости, – когда они гоняли на мотоцикле по городу, – ветер пробирался к самому сердцу, рвался в него, просил впустить.

Она давно привыкла к вихляющему под ней сидению, к несущейся под колесами серой полоске асфальта, к спутанным волосам и слезящимся глазам. Ей нравилась скорость, ведь в эти минуты она имела полное право обнимать Ника. И даже прижмись она особенно сильно, особенно интимно, он ни за что не заподозрил бы ее любви.

Открыться – значило навсегда потерять его дружбу. Так ей казалось. Утратить возможность говорить с ним, приходить в любое время к нему домой, пить чай на его кухне, бродить по парку с его псом. И, конечно же, лишиться права на скорость.

Лисенок твердо решила: она во что бы то ни стало получит права. Как шестнадцать исполнится, в тот же день. Жаль, что раньше нельзя, ведь благодаря другу, вождение она уже сейчас сдала бы легко, с закрытыми глазами.

Конечно, денег на свой мотоцикл не было – откуда сумма, пусть даже на подержанный, у простой школьницы, родители которой дают лишь копейки на покупку булочки и стакана чая на обед. Но думать об этом казалось смешным и каким-то бессмысленным – к чему размышлять об очевидном? Она подумает об этом потом, когда получит заветную категорию А.

Пока же они вечерами выезжали на большой пустырь – вроде тут планировали какую-то стройку, но финансирование прикрыли – и Ник уступал мотоцикл своей подруге, а сам отходил в сторону – туда, где лежали сваленные в кучу тяжелые бетонные блоки, располагался на одном из них, доставал альбом для набросков, карандаш…

Здесь было полно ям, колдобин, песка, на котором колеса прокручивались, мотоцикл нещадно заносило, и приходилось подставлять ноги, чтобы не упасть. Он был тяжелым – завались он на нее, вряд ли у девушки хватило бы сил из-под него выбраться, не говоря уже о том, чтобы поднять. А еще он казался живым. И был теплым, словно большой зверь.

Заставляя его двигаться, Лис чувствовала себя по-настоящему счастливой. Кататься она могла часами, и только одно ограничивало ее время в седле – сумерки. Как только они наступали, Ник убирал свой альбом и выразительно смотрел на часы.

Вряд ли ее родители знали, с кем и как проводит время дочь. Вечно занятые своей работой, они забывали уделять ей необходимое подростку внимание, порой не виделись с ней сутками или пересекались исключительно на два слова: «доброе утро» или «спокойной ночи».

Так что лето оставалось временем неконтролируемой свободы. В обязанности Лис входило только гулять с собакой да подтягивать алгебру, оценку по которой в прошлом учебном году еле-еле дотянули до тройки, как, впрочем, и по многим другим предметам.

Именно поэтому в сентябре девушке предстояло пойти в другое учебное заведение – в одной из лучших спецшкол города, в которой она училась до сих пор, места ей больше не было.

Вариант с тем, где доучиваться десятый-одиннадцатый, имелся всего один. У маминой знакомой был выход на руководство педагогического училища, при котором имелись лицейские классы. Именно в этот лицей Лисенку и предстояло пойти неотвратимо приближающегося, как рок, первого сентября.

– Ты вообще когда-нибудь думала о том, чем займешься после школы? – спросил Ник в один из августовских вечеров, когда они бродили по Нескучному саду, пиная начинающие опадать с берез желтые листья.

Вечер был теплым, словно парное молоко, в то, что лету конец, верилось с трудом.

– Видимо, поступлю в пед, – сказала девушка. – После этого дурацкого лицея только в него и дорога.

Ее друг хмыкнул.

– Неужели у тебя нет твоего дела? Понимаешь, твоего? Которым бы ты жила, горела?

– Я стихи пишу, – неожиданно для самой себя созналась она и густо покраснела. – А еще мне под гитару петь нравится. В музыкалке на сольфеджио говорили, что у меня неплохой голос.

– А мне споешь? – Его глаза улыбались, и ей на какой-то миг показалось, будто он смеется над ней.

– Посмотрим, – пожала плечами девушка. Сделалось тоскливо и почему-то стыдно за себя – надо же быть такой дурой – сознаться в собственной слабости! Да каждый второй подросток пишет стихи и поет под гитару! И что, из них всех вырастают Марины Цветаевы и Борисы Гребенщиковы?

Ее родители, например, вообще считают это все смешным и не стоящим внимания. Подумаешь, ребенок что-то там пишет и поет! Повзрослеет – перебесится.

– Лис, ты что, обиделась на меня? – Ник осторожно коснулся ее руки. – Прости, я не хотел совсем тебя обижать.

– Конечно, я не обиделась, – поспешила заверить она его. – Все в порядке. Кстати, я еще читать люблю. Так что, может, стану известным писателем или, на худой конец, каким-нибудь историком литературы, если такие существуют.

И все-таки он заставил ее ему спеть. У него дома даже гитара оказалась, причем не какие-нибудь дрова, а вполне себе неплохая, испанская, совсем новая, пахнущая лаком и деревом.

– Я раньше тоже играл, – коротко ответил Ник на вопросительный взгляд девушки. – Уже давно бросил. Не мое.

– Погаси, пожалуйста, свет, – попросила она. – Мне так легче.

Он не стал спорить, просьбу ее незамедлительно исполнил.

Как же трудно ей было! Невыносимо! Казалось, губы стали глиной и склеились намертво. Она долго перебирала струны, готовясь произнести слово. И не могла, словно должна была сказать что-то страшное, смертельное, самое сокровенное. К горлу подступали слезы, она задыхалась, закрывала глаза и снова их открывала – и угадывала в темноте – там, где пола касался луч уличного фонаря, – его силуэт.

Секунды складывались в минуты, а она все никак не решалась. Ник сидел молча, словно даже и не дышал, словно его вообще тут не было.

Когда Лис, наконец, разомкнула губы, голос дрожал и срывался. Хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть. Соленые капли текли по щекам, затекали в рот, с глухим стуком падали с подбородка на гитару.

Не так она себе все это представляла. Не так! Думала, она будет зачарованной сказочной принцессой, а он – ее верный рыцарь – с ума сойдет от обожания, услышав ее голос.

Глупая! Смешная!

Какая из нее принцесса – она же почти мальчишка, свой парень! И он – приходящий к ней каждую ночь в снах – видит в ней только друга. Пора это понять. На что она вообще надеялась?

Внезапно стало легко. Словно внутри порвалась нить, на которой висело тяжелое.

Ну и пусть! Не важно, кто она для него, важно, кто он для нее. А он – весь ее мир, центр ее маленькой вселенной, смысл ее жизни.

Лисенок закрыла глаза. Больше не было страшно и стыдно, теперь был полет – словно она снова очутилась в седле мотоцикла, – несется навстречу ветру, вплетает в него свой голос, становится его частью, его… целым.

Когда наконец замолчала, в ее уши ринулась тишина. И шелест его дыхания – на том конце комнаты. И не было в тот момент во всем ее мире ничего важнее этой тишины и этого дыхания.

Ей не понравилось в лицее с первых же дней – до тошнотворного ощущения собственной чуждости, до полного неприятия. Она никак не могла запомнить имен одноклассников, вернее одноклассниц, потому что здесь учились одни девчонки, лица учителей, расписание занятий. Единственное, что привлекало – это всякие прикладные дисциплины типа хорового пения и ритмики. Была бы ее воля, она ходила бы только на эти предметы.

Все в этом новом месте ее обучения казалось Лис лживым, ненастоящим. То, с каким энтузиазмом девчонки брались за всякие общественные работы, с каким ажиотажем обсуждали свое будущее – все как одна в дальнейшем собирались стать учителями.

Лис не собиралась. Какой из нее педагог?! Она со сверстниками-то общий язык не может найти, а тут детей учить!

От любой общественной работы отлынивала, от контактов с одноклассницами внутри оставалось гадкое ощущение собственной неполноценности и вопиющей отличности от окружающих.

Единственным светлым пятном в ее новых буднях был Ник.

Лис бежала к нему после занятий, иногда встречала его из института, и они до вечера бродили по улицам – бок о бок. Только рядом с ним мир снова обретал краски.

Уже через три недели, прошедшие с начала учебного года, девушка твердо знала: больше ходить в лицей она не желает. Решение прогуливать пришло само – утром она как обычно выходила из дома, садилась на остановке в троллейбус, а дальше начиналось путешествие.

Троллейбус неспешно ехал по Садовому кольцу. Лис смотрела в окно на проплывающие мимо дома, спешащих куда-то людей, жмущихся на парапетах голубей. Выходила неизменно на Парке культуры, шла через Парк отдыха до Нескучного сада, а там выбирала лавочку поуютней, садилась и замирала.

Ей нравилось смотреть на воду, она отслеживала глазами плывущие кленовые листья, любовалась бликами солнца. И думала, как расскажет об увиденном Нику, какими словами опишет краски, ощущения, запах влажной земли, реки, ветер большого города. Записывала в маленький купленный специально для этого блокнот приходящие в голову сравнения, метафоры, строки. Улыбалась.

Конечно, подтачивало изнутри чувство вины, ведь приходилось врать родителям, что в лицее у нее все хорошо, что учеба доставляет удовольствие, что у нее уже появились подруги, с которыми она гуляет после занятий…

Единственной «подругой» оставался Ник.

– Слушай, ты хоть понимаешь, что вечно так продолжаться не может? – спрашивал он, вглядываясь в ее глаза, когда они встречались возле Суриковки, где он учился на факультете станковой живописи. – Рано или поздно обман откроется, и будет скандал.

Лис щурилась и улыбалась, как дурочка, за что ругала себя, но не улыбаться не могла, ведь яркому свету – а он им для нее и был – невозможно не улыбаться.

– Понимаю, – кивала она. – А что ты предлагаешь?

– Ну не знаю. Поговорить с родителями, объяснить. Сказать, что тебе там плохо.

– Не поймут, – пожимала плечами девушка. – Им не очень-то важно, что я чувствую, главное, чтобы я соответствовала картинке под названием «Какой должна быть их дочь».

– Ты предвзята, – фыркал он. – Со временем это пройдет, поверь мне. Вы сможете договориться и если не понять друг друга, то хотя бы смириться с тем, что не соответствуете идеалам.

Однажды она спросила:

– А ты пробовал поговорить со своими?

Парень махнул рукой.

– Пробовал. Бесполезно. Отец никогда мне не простит, что я обманул его надежды, а мать… – Помолчал, глядя куда-то вдаль, словно искал там ответ. – Она только о себе думает, лишь бы ей хорошо было. На данный момент она считает для себя верным поддерживать позицию отца.

Лис уже знала во всех подробностях историю внутрисемейных отношений своего друга. Отец парня был послом в одной из европейских стран. До самого окончания среднего образования Ник жил с родителями, ходил в школу при посольстве, учил языки. По мнению отца, сын должен был пойти по его стопам, поступить в МГИМО, получить блестящее образование, обязательно жениться на последнем курсе и, как итог всего вышеперечисленного, получить назначение в посольство какой-нибудь продвинутой страны.

Имелась только одна ложка дегтя в этой бочке меда – Ник рисовал. Он использовал для этого все свободное время, кладя на алтарь своей страсти все остальное: развлечения, общение со сверстниками, отношения с представительницами противоположного пола. Он мечтал стать художником и говорил о своих планах родителям неоднократно, но каждый раз его жестко одергивали и напоминали, чего именно от него ждут.

В итоге, приехав в Москву для поступления в МГИМО, Никита отнес свои работы на творческий конкурс в Суриковку. И поступил. И осенью пошел учиться.

С тех пор с родителями он больше не виделся.

Если бы не бабушка, первые два года помогавшая любимому внуку, наверно, и не выжил бы. Родители не присылали сыну ни копейки, надеясь таким образом вынудить его поменять свое решение. В свободное от учебы время Ник стоял на вернисаже – продавал свои работы. Надо сказать, покупатели были.

Шел второй семестр третьего курса, когда его заметила хозяйка крупной галереи и предложила принести несколько работ к ней, что Ник и сделал. С тех пор дела пошли хорошо, перебиваться с хлеба на воду больше не приходилось.

Лисенок втайне гордилась своим другом – это какую силу воли надо иметь, чтобы вопреки всему добиться своего! Она хотела бы быть похожей на него, вот только цели, ради которой стоило жертвовать всем, на горизонте пока не виднелось.

Конечно, Ник оказался прав. Скандала избежать не удалось. Он грянул как раз на ее пятнадцатый день рождения.

Лис пришла вечером домой и узнала, что маме звонили из лицея и спрашивали, почему ее дочь не посещает занятия? Как итог – обеих вызвали на ковер к директору. И чуть не исключили. Родительнице огромных нервов стоило директрису задобрить и уговорить оставить Лис на испытательный срок.

Девушка навсегда запомнила, как мама плакала на крыльце училища. Это был первый раз, когда Лисенок видела ее слезы.

Неумело пыталась уговорить успокоиться, попросить прощения…

Мама все повторяла: «Как же стыдно! Как же стыдно!», и девушка понимала, что стыдно ей вовсе не за непутевую дочь, хотя и за нее тоже, но гораздо сильнее за то, что пришлось врать, чтобы эту самую дочь выгородить.

В тот день Лис пообещала себе, что больше никогда не станет обманывать, – всегда отныне будет говорить только правду, какой бы тяжелой та не была.

Из переписки пользователя Fly

Princessa_krovi:

Мы знакомы?

Fly:

В некотором роде. Опосредованно. Через десятых людей.

Princessa_krovi:

И через каких же людей? Можно подробней?

Fly:

Знал, что вы спросите.

Не думаю, что это имеет значение, особенно учитывая то, что не знаю о вас ни плохого, ни хорошего, только о самом факте вашего существования.

Скажем так, я более чем шапочно знаком с вашим бывшим молодым человеком. «Знаком» – это очень громко сказано. Вернее будет: я много слышал о нем от друга, подруги, которая мне очень дорога и которая сейчас с ним.

Наверно, я вас запутал?

Princessa_krovi:

Хм… А имя нашего общего знакомого я могу узнать?

Fly:

Игорь.

Princessa_krovi:

Тогда все ясно. И что вы обо мне слышали?

Fly:

Что Игорь вас очень сильно любил и долго переживал ваше расставание. Возможно, – насколько я, конечно, могу судить, – не пережил до сих пор.

Princessa_krovi:

Странно слышать это от человека со стороны. Не думаю, что вы правы. Он причинил мне очень много боли. А любимых обычно берегут.

Fly:

Не всегда. Мне кажется, любимым как раз достается по полной.

Princessa_krovi:

Возможно. В любом случае это дело прошлое.

Могу ли я узнать, как вас зовут?

Fly:

Флай. Уже много лет пользуюсь только этим именем.

Princessa_krovi:

Очень приятно. Нина. И можно на «ты».

Fly:

Договорились.

Нина, а расскажи немного о себе – что сочтешь нужным, а то общаемся и ничего друг о друге по сути не знаем.

Princessa_krovi:

Ну, всего сразу я рассказывать не буду, так как не люблю быстро раскрывать карты.

Я просто Нина. Немного сумасшедшая, немного гений. На самом деле скромная

Учусь в педе, на первом курсе, на факультете социальной педагогики. Раньше занималась спортом, бросила из-за травмы.

Вот, пожалуй, и все для начала.

Теперь твоя очередь.

Москва, 20 января 2012 года

Об этой фотовыставке Марта узнала случайно – прочитала объявление в сети. И вдруг неудержимо захотелось сходить, посмотреть.

Но не одной же идти! Вот и позвала Игоря. В конце концов, он фотографирует, ему наверняка будет интересно.

Встретились в метро в центре. Долго искали нужный адрес. Затем стояли огромную очередь – желающих приобщиться к прекрасному оказалось много. И все это время говорили, шутили, смеялись.

Марта приглядывалась к нему, пыталась понять, нравится он ей или нет, привлекает как мужчина или совершенно безразличен. Про себя посмеивалась над собой – какой он мужчина – мальчишка. Но хотелось нравиться. Это желание было неконтролируемым, почти инстинктивным.

Потом бродили по выставке, переходили от одной работы к другой, обсуждали. Игорь фотографировал.

И снова Марта про себя смеялась – фотограф фотографий, абсолютно бессмысленное занятие.

В какой-то момент он оказался совсем близко, и она заметила, что прядь его длинных пушистых волос выбилась из хвоста и теперь лезет ему в глаза. Машинально поправила, проведя рукой по щеке. Поразилась бархатистости кожи и вдруг осознала, что слишком давно ни к кому не прикасалась вот так – легко, без еканья сердца, словно к ребенку.

Наверно, он тогда удивился, что она вообще до него дотронулась.

А ей уже хотелось взять за руку, прижаться плечом к плечу, вдыхать его запах, наслаждаться теплом. Греться, как кошка, в солнечном пятне.

Позже она уверяла себя, что на его месте мог оказаться кто угодно. Вообще любой. И она так же тянулась бы и млела от того, что этот другой рядом – живой, горячий.

В тот день после выставки они еще зашли в кино, затем долго брели до метро, прощались, обменивались восторгами и пожеланиями однажды еще куда-нибудь выбраться вместе. Наконец расстались.

Когда Марта открыла ключом дверь родительской квартиры, был уже глубокий вечер.

Родители смотрели телевизор, на кухне кипел чайник, горел свет – видимо, забыли выключить.

Марта, не раздеваясь, прошла к себе, опустилась в любимое офисное кресло, крутанулась. И поймала себя на том, что улыбается.

Уже через пять минут была в сети. Совсем не удивилась, увидев, что Игорь тоже здесь.

Снова проговорили до трех ночи. Марта все пыталась уловить в его словах подтекст, замирала, таяла, когда ей казалось, что она этот самый подтекст видит.

Позже, анализируя те дни, она никак не могла четко объяснить себе, что же произошло? Когда она влюбилась? Как из отношения к Игорю как к славному мальчику выросло желание быть рядом все время, не расставаясь? Кто из них сделал первый шаг – он или она?

Сперва ей казалось, она полностью контролирует ситуацию. Казалось, она в этих отношениях ведущий – яркая свеча, к которой стремится глупый мотылек, и если свеча без мотылька может гореть легко, то мотылек без свечи – никогда.

Казалось, даже и лучше будет, если роман не продлится долго… Казалось…

Как же она ошибалась!

Они сходили в кино еще пару раз. А потом была поездка на дачу его друга – ночь, вставшая на середине пути машина, последняя электричка, пьяные подростки, дорога на ощупь через заснеженный лес и их первая ночь вместе.

Конечно, она знала, зачем он везет ее на эту дачу, но заранее расслабилась, позволила событиям разворачиваться так, как им вздумается – пусть стремительно, словно скорый поезд или горная лавина, – но так даже интересней, слишком долго она сидела в полной тишине одна, слишком давно не ощущала себя живой.

Именно эта ночь поменяла ее отношение к Игорю в сторону «люблю». Рядом с ним она была красивой, каждая клеточка ее тела пела гимн женственности.

В ту ночь она запретила себе думать о будущем – о последствиях, о предпосылках, о его к ней чувствах. Хорошо – и этого довольно.

С дачи Марта возвращалась с твердой уверенностью, что наконец-то любима – именно она – рыжая, саркастичная, резкая, в мужской куртке и огромных – не по размеру – берцах, – а не недостижимый идеал, не та, что Игорь сам себе нарисовал.

Почему-то Марта не сомневалась: он ее видит. Разглядел, что она скрывает за своей манерой одеваться и вести себя. Разглядел и понял, что ему нужна именно она.

В день, пришедший после их первой ночи, они успели поговорить обо всем том, что еще не обсудили в сети: о родителях, работах и бывших любовях.

Ей не слишком понравилось, как он отзывался о своей предыдущей девушке, но она предпочла пропустить его грубость мимо – мало ли, может, незнакомая ей девица и правда была редкой сукой. Случается же и такое.

Обратила внимание потом – через время, – и поняла, что за всеми этими обвинениями в адрес бывшей, за всеми дурными словами скрывается самая настоящая обида и… любовь – единственная на миллион.

Но это случилось гораздо позже. В то время, наставшее после дачи, она верила, что именно она – единственная, и это их любовь – одна на миллион.

И самой себе Марта вряд ли смогла бы объяснить, что заставляет ее снова и снова вспоминать дни, когда все между ними только начиналось, прокручивать в голове, копаться в деталях, смаковать. Эдакий мазохизм – в сравнении, что имелось изначально и что получилось на выходе.

Сегодня она чувствовала себя особенно уставшей. Истинной усталостью – не физической, от которой можно отоспаться, а умственной, мозговой, когда голова отказывается соображать, сознание словно покрывается мутной пеленой, и вертится и вертится где-то на уровне среднего уха единственная строчка – фразочка из песни или стихотворения – обязательно рифмованная, обязательно со своей ритмикой – такое невольное шаманство.

«А вот и фото, где мы с тобой

На фоне большой любви.

Я раньше тебе говорил: не плачь,

Теперь говорю: не реви.

А ты талдычишь тот же припев

Под старый аккомпанемент:

Это хэппи-энд, это хэппи-энд,

Это хэппи-энд, это хэппи-энд»¹.

Она пропевала, проговаривала снова и снова, уже даже отчет себе в этом не давая. Словно мантру. Задумываясь вдруг, одергивая себя, криво усмехалась – насколько точная формулировка, ведь их отношения с Игорем, вся их динамика, целиком вкладывается в одну строку: «Я раньше тебе говорил: не плачь, теперь говорю: не реви». И не добавишь ничего от себя.

Сегодня муж был на работе, и она вроде как отдыхала. Хотя ее собственную работу никто не отменял, но дышалось свободней, не нужно было все время оборачиваться, думать, чем он там занят, доволен ли, не хочет ли чего. Можно было постараться расслабиться на полчаса, посидеть в тишине с закрытыми глазами – тогда усталость чуть отступала.

Марте всегда, сколько она себя помнила, было необходимо одиночество. В нем она исцелялась, приходила в себя, зализывала раны, обретала новые силы. Люди – это хорошо, это замечательно – люди: друзья, приятели, родственники, знакомые, но когда общение можно дозировать, когда от него можно ограждаться бетонной стеной, за которую убегаешь, и выбегать по собственному желанию.

Марта была букой, сколько себя помнила, с самого детства. И всегда мечтала о человеке, от которого прятаться не придется – такой вот вечный внутренний конфликт. О человеке, который будет даже не другим, а ею самой, неотделимой частью.

Алхимическая сказочка про андрогинов. Переизбыток в подростковом возрасте произведений немецких и прочих романтиков.

Как Марта ни старалась, все равно мироощущение частично оставалось прежним, почерпнутым в нежные годы из книг. Но разве по ней об этом скажешь? Так ведь нет! По отзывам окружающих, на вид она настоящий Терминатор – человек без слабостей, твердый, как базальтовая скала. А что плачет иногда – так скалы тоже плачут, и слезы их, говорят, лечат страждущих от многих болезней.

Еще лет пять назад Марта особо не задумывалась о том, как выглядит и как ее воспринимают окружающие. Не хотелось красиво одеваться, ярко краситься, вызывающе себя вести – всего этого ей хватило за годы на сцене. В жизни она позволяла себе ходить в удобном, из косметики пользовала только пудру да тушь для ресниц, длинные волосы безжалостно собирала в объемную дулю на затылке. От массовых мероприятий, народных гуляний и тусовок держалась в стороне.

Была у Марты единственная подруга, да и та сплыла в счастливые времена начала их с Игорем отношений, заявив, что ей – человеку с не сложившейся личной жизнью – тяжело видеть чужое счастье. Хотя Марта своим счастьем в лицо никому не тыкала, да и вообще не в ее правилах было делать акценты на себе и своем личном.

Тогда она впервые осознала, что тоже умеет обижаться. До этого-то была уверена, что обидчивость – это не про нее.

Даже по истечении серьезного срока восстанавливать контакт Марта не стала – то ли из природного упрямства, то ли воочию узрев, наконец, пропасть, их с подругой разделявшую.

И теперь ее телефон, год назад ежедневно выдававший по несколько сообщений, вечерами надрывавшийся от трелей, преимущественно молчал. Звонили только работодатели, – когда нужно было срочно написать очередную статью или записать бэки в чей-нибудь музыкальный проект.

Впрочем, со студии с бэками звонили редко, а вот гонорары со статей пропасть не давали.

Только одно было плохо в работе Марты – и родители, пока она жила с ними, постоянно об этом напоминали – она работала дома, за своим письменным столом, в своей тишине, сутками никуда не выходя.

Конечно, так было не всегда. Но Марта не любила вспоминать времена, когда жила иначе – эту память она с радостью бы из себя изъяла. Слишком тошно и неуютно. Слишком ярко и остро. Как фантомные боли.

Из журнала пользователя Fly

Sunday, January 29, 2012

Накаркал. Теперь у нас тоже морозы. И снег. Настоящее событие для местных жителей.

Зашел в обед в кафе – все обсуждают! Прямо паника!

Пожалуй, галерея Уффици в снегопад – одно из самых красивых зрелищ, которые я наблюдал. Ощущение полной нереальности происходящего – особенно если задрать голову к небу и глядеть, как сыплются хлопья.

…Она всегда так делала – замирала под фонарем и смотрела во все глаза…

Домой идти не хотелось, но погода заставила. Замерз так, что зуб на зуб не попадал.

Включил обогреватель, сварил кофе, сел на подоконник.

Снег падал и падал. Жалко, не ложился – таял у самой земли.

Это детское ощущение, что во время снегопада, как и во время дождя, мир становится сказочным, пространство сдвигается до размеров комнаты, за окном которой буйствует стихия. И больше ничего не существует, только ты, комната и кусочек мира за окном.

Не помню, как назывался этот фильм – там героиня просит героя вспоминать о ней, когда идет дождь. Мы смотрели его вместе, еще ржали над чем-то, как лошади. Вот бы вспомнить название, я бы пересмотрел!

Она тогда примеряла роль на себя, дурачилась: «Думай обо мне, но только когда град с куриное яйцо». Нам было очень смешно.

Проклятье! И я думаю. Во время града, во время снега, дождя и даже солнца. Не проходит дня, чтобы я не думал! Веду с ней бесконечные внутренние диалоги, мысленно вписываю ее в эти стены, в этот город, в эту жизнь. Не могу перестать.

И все успокаиваю себя: может, так – воссоздавая подробно, записывая – для себя – я смогу, наконец, попрощаться?

Оставить комментарий:

Princessa_krovi:

Наверно, если я спрошу, где она сейчас, это будет не моим делом?

Fly:

В Москве. Живет своей жизнью.

Princessa_krovi:

Прости. Мне по тону записи показалось, что она умерла.

Fly:

Не так уж далеко от истины.

Princessa_krovi:

Можно еще вопрос: почему вы не вместе?

Fly:

В двух словах не расскажешь. Я ее предал – это будет вернее всего. По глупости. Из-за слабости. …Прошло уже очень много времени – целая жизнь.

Princessa_krovi:

Жаль. А с другими девушками не пробовал отношения построить?

Fly:

Пробовал, конечно. Но чувств не возникало. Видимо, я однолюб и она навсегда останется моей единственной, настоящей.

Москва, ноябрь 1995 – январь 1996 года

– Лис, беги скорей ко мне, у меня есть новости! – Ник положил трубку сразу, не дождавшись реакции подруги, видимо, знал: прилетит, как только сможет.

За скандалом в училище, как ни странно, ужесточения контроля с родительской стороны не последовало. Мама решила, что отныне дочь сама будет разбираться со своими проблемами, будь то учеба или личная жизнь. И она не прогадала. Лисенок взялась за ум – слишком ярким было воспоминание о беседе в директорском кабинете, маминых слезах и собственной беспомощности, слишком острым чувство вины.

Учеба давалась с трудом. Порой казалось, что некоторые предметы она никогда уже подтянуть не сможет, время безвозвратно упущено. Но учителя шли на уступки. Лис сама не понимала, почему к ней хорошо относятся, она же ничем это не заслужила. Тем не менее, с ней возились больше, чем с кем-либо в классе. На родительском собрании даже было сказано, что она – способная.

Появилась у нее и любимая преподавательница – учительница литературы – сухонькая улыбчивая женщина неопределенного возраста, спросившая на одном из уроков, кто из ребят пишет стихи.

Поэтов оказалось много, Лис в числе прочих было не так неудобно поднимать руку.

Выяснилось, что в лицее издается собственный поэтический сборник, куда набираются творения учеников. Вот и Лисенок принесла свою подборку.

Отдала в руки литераторше, сильно краснея, а уже на следующий день получила отзыв, что стихи замечательные и они обязательно будут в скором времени напечатаны.

Это была ее первая ощутимая, весомая победа. Теперь Лис даже чувствовала себя по-другому, более уверенной, более значимой в собственных глазах. Словно получила ответ на давно мучивший вопрос: а тем ли она занимается, туда ли идет?

Конечно, и до учительницы литературы ей приходилось демонстрировать свои стихи – Нику. Но он никогда не оценивал, не говорил, что она талантлива или бездарна, молча читал, кивал, иногда спрашивал, что ее побудило создать тот или иной образ, что она в него вкладывает, говорил, что видит сам.

Так же они обсуждали его картины – без восторженных восклицаний и напыщенных комплиментов – обсуждали, как все прочитанные книги и просмотренные фильмы, делились мнениями, порой немного спорили.

Оба находились внутри творческого процесса и смотрели на мир, будто яркие тропические рыбки из аквариума – у них было свое пространство – только для них двоих, куда не мог вторгнуться никто посторонний. И Лисенок особенно это ценила.

Они часто говорили «мы», и каждый раз, когда девушка ловила Ника на этом местоимении, ее сердце замирало и сладко прыгало в бездну.

Он не врал и не лукавил, для него, как и для нее, они на самом деле были вместе, словно сиамские близнецы, которых зачем-то разделили и разбросали по разным семьям и квартирам.

Для Лис Ник всегда оставался в зоне доступа. В любое время дня и ночи она могла позвонить или прийти, и он бывал неизменно рад ее видеть и слышать.

…Девушка стремительно шла по переулку. То и дело сильнее натягивала капюшон, прятала руки в широкие рукава. Осенняя куртка уже с трудом справлялась с морозом, а переходить на зимнюю дубленку не хотелось. Словно пока она носит осеннее, остается еще вероятность, что зимы не будет, а сразу начнется весна, а за ней лето.

Ноги скользили на наледях, разъезжались. Она балансировала с трудом, но скорости не сбавляла.

Ник звал срочно, значит, у него что-то важное.

На остановке запрыгнула в трамвай, устроилась у запотевшего окна, потерла стекло рукой.

Лисенок любила этот маршрут – по старому городу вниз – к проспекту Мира. Летом можно было пешком, сейчас холод заставлял пользоваться транспортом.

Она выскочила на нужной остановке, пробежала по скверику и влетела в темный подъезд.

Лифт, как обычно, застрял где-то на последних этажах, и она, не дожидаясь, взбежала по лестнице под самую крышу.

Нажала кнопку. Звонок послушно отозвался громкой трелью в коридоре. Почти сразу же за дверью зафыркал, принюхиваясь, и заскулил пес, поскреб лапой обивку и звонко гавкнул.

За эхом собачьего лая Лис уже слышала шаги Ника. Заскрежетал замок, дверь распахнулась, и девушка сделала шаг в квартиру – навстречу радости пса, запаху масляной краски и растворителя и улыбке друга.

На Нике были испачканные в масле старые джинсы и ковбойка с закатанными рукавами.

Значит, он работал, поняла девушка.

Суровый и неприветливый с другими Бранд прыгал на нее, визжа, как щенок, и требовал внимания. Она поймала его за передние лапы, поцеловала в нос, – хотелось отдать ему всю нежность, которую не смела продемонстрировать его хозяину.

– Давай раздевайся. Я в мастерской, надо срочно закончить кое-что. – Ник уже шел по коридору в обратную сторону. Обернулся на полпути. – Лис, если не сложно, поставь чайник. У меня там краска сохнет.

Девушка кивнула. Она уже привыкла чувствовать себя здесь, как дома, распоряжаться его вещами, как своими. Ей нравилось хозяйничать в этой квартире, ее грело знание, что кроме нее, женщин здесь не бывает – разве что пару раз в год на неделю приедет бабушка.

Лисенок теперь не могла себе и представить, что всего каких-то полгода назад Ника не знала, только наблюдала за ним из окна, не решаясь подойти. Было смешно – как это возможно, он же самый родной на свете, как она могла его стесняться?

Бранд путался под ногами, терся о ее колени, словно большой кот. Девушка шикнула на него, боясь обжечь кипятком, и пес угомонился, лег у стены, пристально наблюдая за ее действиями.

Лис уже густо насыпала в граненые стаканы со старинными серебряными подстаканниками заварки, плеснула кипятку, бросила по три ложки сахара. Затем, окинув кухню быстрым взглядом, нашла поднос, составила на него стаканы, положила пачку печенья, пакет с конфетами и, взяв поднос, пошла к Нику.

Он стоял перед большим холстом, на котором еще только проступали очертания его задумки – что-то фантастическое, прозрачных пастельных тонов.

– Кушать подано, – произнесла девушка, – прошу к столу, дорогие гости.

Он хмыкнул, повернулся к ней.

– Ты поднос в руках-то не держи, он же тяжелый, уронишь еще.

– И куда мне его прикажешь поставить? – Лис демонстративно оглядела помещение.

Все горизонтальные поверхности тут были плотно завалены.

«Как он может работать в таком бардаке, искать нужное? – спросила она себя и тут же одернула: – Хотя у меня в комнате не лучше».

– Давай прям на пол, – Ник кивнул на свободный пятачок в центре комнаты. – Сейчас подушки притащу.

Он вытер руки о засаленную тряпку и вышел. Вскоре послышался плеск воды – видимо, решил-таки, что тряпки для личной гигиены недостаточно. Через пять минут Ник, таща подмышками маленькие квадратные подушки, вернулся.

Он на ходу пытался сдуть со лба выбившуюся из хвоста прядь, но та прилипла к мокрому лицу – умыться-то умылся, а вот вытереться забыл – и никак не хотела убираться.

Ник бросил подушки и с облегчением провел пятерней по лицу, затем, словно гребнем, по голове. Сдернул стягивающую волосы резинку.

Лис зачарованно наблюдала, как густые пушистые пряди ложатся на плечи. Ей так хотелось прикоснуться, погладить, пропустить сквозь пальцы. Вместо этого, кивком указав на его волосы, она спросила:

– Не мешаются?

– Привык, – Ник уже заново собирал хвост. – Не люблю стрижки. Да мне и не идут.

Девушка скосила глаза, пытаясь увидеть свою челку. Взгляд поймал только легкий золотистый ореол над носом.

– Не представляю, как это – длинные волосы, – вздохнула она.

– Начни отращивать и узнаешь, – улыбнулся парень.

– Да ну, – Лисенок мотнула головой. – У меня на голове три волосины, с длинными я буду похожа на мумию. А так хоть какой-то объем.

Теперь Ник смеялся. В его зеленых глазах плясали искры.

– Кто тебе сказал про три волосины? Нормальные у тебя волосы, даже лучше среднестатистических. И цвет красивый.

– Да ну тебя, – смутилась девушка.

– Мне предложили сделать собственную выставку, – без перехода озвучил он новость, ради которой подругу и вызвал.

– Ух ты! Вот это здорово! Когда? – Она во все глаза смотрела на него.

Парень посерьезнел:

– После Нового года, в Центральном доме художника. Предложила хозяйка галереи, в которой продаются мои работы. Сказала, все расходы возьмет на себя.

– И что для этого надо? – спросила Лис.

Ник пожал плечами:

– Картин пятнадцать–двадцать. Ярких, запоминающихся. Первая выставка должна быть ударной, иначе второго шанса может и не представиться.

– Тогда пойдем отбирать? – Устроившаяся было на подушках девушка вскочила на ноги.

Ее друг снова улыбнулся:

– Успеем еще. Ты сначала чаю попей.

В тот день они провозились допоздна. Спорили, обсуждали пока еще туманные перспективы, разгребали завалы из уже написанных холстов.

До дома Лисенка шли пешком, держась за руки, чтобы не поскользнуться. Тем не менее, пару раз упали на горке, ведущей ко входу в сквер. Захлебываясь смехом, цепляясь друг за друга, пытались подняться, но ноги снова и снова разъезжались, и ребята валились на едва припорошенную снегом наледь. Рядом с ними кругами носился Бранд. Лаял, наскакивал на них, считая, что с ним так играют. Ник отпихивал его, а Лис – наоборот хватала, стараясь тоже повалить на землю.

В воздухе мелькали длинные песьи лапы. Снег сыпался за шиворот, ветер трепал волосы и концы шарфа, налетал порывами. Лис утыкалась носом в куртку Ника, голые руки нещадно мерзли.

Дошли до ее дома и минут двадцать еще стояли у подъезда не в силах распрощаться. Снова обсуждали предстоящую выставку.

Когда, наконец, Никита ушел, взяв на поводок не желающего расставаться с Лис пса, девушка зашла в подъезд, добежала до пролета второго этажа и встала у окна – отсюда просматривался весь переулок, в конце которого еще маячил удаляющийся силуэт парня с собакой. Пес то и дело оглядывался, упирался, и Нику приходилось тащить его силой.

Она уже скучала. И была бы ее воля, она побежала бы за этими двоими вслед, догнала бы и пошла рядом. Была бы ее воля, она всегда шла бы рядом…

На Новый год Ник вместе с Брандом уехал к бабушке под Тулу и вернулся только на Рождество.

Неделю праздников Лис не находила себе места, время тянулось, словно жевательная резинка. Девушка пробовала читать, смотреть телевизор, но все ее мысли неизменно крутились вокруг любимого.

«Что будет, если я ему скажу о своих чувствах? – спрашивала она себя снова и снова. – А вдруг он тоже меня любит и никак не может подобрать удобный момент, чтобы сказать?»

Промучавшись так до его приезда, она решила, что признается Нику сразу после выставки, когда его голова уже не будет занята организационными вопросами.

Конечно, он пригласил ее на официальное открытие.

Лис долго думала, что надеть. Перемеряла весь гардероб, залезла в мамин. Ей ничто не нравилось. Собственное отражение в зеркале раздражало. В коротком платье она казалась себе толстой и какой-то нелепой, длинная юбка требовала каблуки, на которых девушка не могла даже устоять, не то, что ходить, не спотыкаясь. Приличных блузок и брюк ни у нее, ни у родительницы не оказалось.

Когда до выхода оставалось каких-то пять минут, Лисенок сорвала с себя платье, скомкала и бросила на пол. В глазах закипали злые слезы.

Взять себя в руки удалось не сразу, пришлось посидеть некоторое время на диване и глубоко подышать. После чего она натянула любимые джинсы, однотонную каждодневную футболку с длинными рукавами, поверх – джинсовую жилетку, прошлась расческой по волосам, немного припудрила нос, мазнула пару раз тушью по ресницам и тенями по векам и, схватив сумку, побежала в прихожую, где ее ждали шарф, шапка, тяжелая дубленка и сапоги на плоской подошве.

Никита оставил для нее проходку на входе в ЦДХ. И хотя Лис надеялась, что он встретит ее сам, разочарование не было очень сильным. Часы в холле показывали пять-пятнадцать, а открытие выставки было назначено на пять ровно. Она опоздала.

Лисенок бегом поднялась по лестнице, отыскала нужный зал.

Народу было полно. Она сперва даже опешила, замерла в нерешительности, в голове промелькнула мысль, а не пойти ли домой, пока ее никто не заметил. Уж слишком она выделяется из местного шикарного общества. Но Лис быстро пресекла приступ малодушия. Сказала себе, что Ник ее ждет, что ему важно, чтобы она была рядом, и сделала шаг вперед.

Никиту Лисенок отыскала у дальней стены. Он стоял в пол оборота к ней и рассказывал что-то двум симпатичным девушкам лет двадцати. Обе были длинноноги, белокожи, тщательно накрашены и одеты во все явно не магазинного происхождения. Обе призывно ему улыбались и вовсю кокетничали.

«А ведь он и правда красив», – как-то отвлеченно подумала Лис, разглядывая Ника и его собеседниц.

Нет, она и прежде это знала, но раньше его красота казалась ей чем-то само собой разумеющимся, как красота принца из доброй детской сказки. Теперь же она увидела его со стороны. В груди, словно скованная мгновенным холодом, замерла махавшая прозрачными крыльями стрекоза. В этот миг Лисенку показалось, что на нее навалился целый мир со всей его такой неудобной правдой.

Вот он – Никита – ее друг, ее самый преданный собеседник, предмет ее девичьих грез – стоит прямо перед ней. Улыбается. На шее, в распахнутом вороте черной рубашки, пульсирует жилка, и так хочется прикоснуться к ней, поймать ее биение губами, почувствовать ток крови, тепло…

Но он улыбается не ей. И что уж там лукавить, обе его визави смотрятся рядом с ним совершенно органично. Выбери он любую из них, они будут прекрасной парой. Не то, что он и Лис.

Она ему не подходит, это же ясно, как божий день! Наверняка он ее как девушку вообще не воспринимает. И с чего только она взяла, что они могут быть вместе?!

Лис представила себе себя – свою дешевую стрижку, волосы цвета старой соломы – это летом они приобретают оттенок засахарившегося меда, словно вбирают свет солнца – джинсы с потертостью на коленке, дурацкую жилетку с бахромой, свои пухлые щечки, руки с коротко подстриженными, никогда не знавшими маникюра ногтями, и до боли в суставах сжала кулаки.

В этот момент Ник ее заметил. Теперь он улыбался уже ей, и Лисенку показалось, что эта его улыбка ярче, живее, более открыта.

Она все еще не могла отвести глаза от жилки на его шее, взгляд, словно пойманный в ловушку зверь, метался от его губ к ней и обратно. Девушка боялась, что сейчас – вот прямо в этот миг – он все поймет, прочитает по ее лицу и с презрением отвернется.

Лисенок бросилась к нему и наверняка впечаталась бы в его грудь, если бы он не поймал ее, не остановил, схватив руками за плечи.

– Прости, я опоздала, – лепетала девушка. Надо было что-то говорить, все равно что, лишь бы не молчать. – Троллейбуса долго ждала, потом в гардеробе закопалась.

– Эй! – Он чуть встряхнул ее, будто приводя в чувство. – Все в порядке, не нервничай.

Тогда она подняла на него глаза. Ник по-прежнему улыбался – так знакомо, словно они у него дома и никого кроме них тут нет. Сразу сделалось спокойней.

– Знакомьтесь, это Лис – моя подруга, – представил он ее своим недавним собеседницам – они все еще стояли рядом, не отходили в надежде на продолжение беседы.

Ник так и сказал – «моя подруга», но эта фраза сейчас не показалась Лисенку двусмысленной. Подруга – это та, с которой дружат, не более, – поняла она. И эти девицы тоже это прекрасно понимают.

«Ну и пусть! – сказала она себе. – Зато это со мной он делится своими планами, это мне он звонит, когда его одолевают всякие сомнения, это мне он доверяет и к моему мнению прислушивается!»

Собственные доводы показались ей как никогда жалкими.

Уже час Лис болталась по залу, переходила от картины к картине, вглядывалась. Она знала работы Ника досконально, каждый перелив красок, каждый штрих. Умей она рисовать, могла бы повторить их с закрытыми глазами.

Ник общался с посетителями. Они с Лис договорились, что уйдут вместе, вот только о том, когда это произойдет, не было сказано ни слова.

Люди рядом с ним менялись. К нему подходили импозантные, покровительственно улыбающиеся мужчины, дорого одетые женщины, то и дело подбегала хозяйка галереи, благодаря которой стала возможной эта выставка.

Лисенок понимала: это успех. И радовалась. Но к радости примешивалось другое чувство – пока еще не идентифицируемое, сложное, холодное, словно горный ручей. Может быть, это был страх, что теперь все будет иначе, и Ник станет другим. А может, тоска оттого, что отныне их разделяет пропасть, ведь он – уже состоявшийся художник, а она – ну кто такая, в самом деле, она?

– Ну и устал я от них всех! – раздался над ухом родной голос, и на ее плечо легла тяжелая горячая рука. – Пойдем мороженого поедим. Тут обалденное мороженое в кафетерии на первом этаже.

Лис резко обернулась к Нику и широко улыбнулась:

– А я думала, ты теперь станешь таким же важным, как эти все, – она кивком указала на группку сгрудившихся у одной из работ посетителей, – и со мной не захочешь знаться.

Он совсем по-мальчишечьи фыркнул и пихнул ее в бок:

– Топай уже, а то сейчас меня хватятся, и о мороженом придется только мечтать.

Из переписки пользователя Fly

Fly: Ты просила рассказать о себе. Так вот: я художник. В свое время закончил Суриковку.

Живу уже 10 лет в Италии, езжу по миру с выставками. Иногда заезжаю на родину, хотя, откровенно говоря, бывать там не люблю – слишком много воспоминаний, в том числе и не самых приятных.

У меня большая квартира во Флоренции – с мастерской, мансардой, камином и выходом в зеленый внутренний дворик. Покупал с расчетом, что будут приезжать в гости друзья, а в итоге все время один, даже собаку завести не могу, потому что приходится много путешествовать.

Ну вот. Похоже на то, что я ною. Наверно, просто устал без общения и отвык.

Princessa_krovi: Я даже немного завидую. Дорого бы я дала, чтобы оказаться сейчас не в холодной Москве, а в теплой Италии!

А что ты рисуешь?

Fly: Как ни странно, картины. Прости, не хотел подкалывать.

Сложно объяснить, что конкретно я рисую. Живопись, графику… Недавно делал иллюстрации к очередной серии книг фэнтази. Теперь жду, когда будет тираж, чтобы получить свои авторские.

Princessa_krovi: Вот это я понимаю – жизнь! Сложно было учиться в институте?

Fly: Совсем нет. Я с детства рисую и всегда знал, что хочу заниматься только этим.

Нина, не сочти мою просьбу странной: не могла бы ты немного рассказать мне об Игоре. Что он за человек? Чем занимается? Каким ты его видишь?

Я обязательно позже объясню, зачем мне это нужно.

Princessa_krovi: Ну… Он – волшебное создание.

Fly: Все мы волшебные создания. Каждый по-своему. Уверен, что и ты волшебна.

Что же в нем такого особенного?

Princessa_krovi: Хм… особенного?

Скажем, он очень умен, но ведет себя, как ребенок. (Это не в упрек, это его плюс).

У него улыбающиеся глаза, таких мало.

Еще он зануда, но это так, между прочим.

А еще… он мастер менять жизнь людей. Он учитель и друг. Живет в своем мире. Этим и отличается от всех.

Он по-своему видит окружающую реальность. И видит он ее не просто разноцветной, а сказочной. Он… тот, кто рождается раз в сто лет.

Fly: Если все на самом деле так, как ты написала, то я спокоен. Хотя по письмам моей подруги у меня сложилось совсем иное о нем впечатление.

Возможно, я просто предвзято к нему отношусь, но мне он представляется таким мальчиком, заигравшимся в детство, неспособным принимать хоть сколь-нибудь серьезные решения и незнающим, чего он хочет от жизни.

Princessa_krovi: Мне кажется, тут дело в том, как мы относимся к людям. Каково отношение, таково и мнение.

Несмотря на ту боль, которую я испытала из-за него, я тепло к нему отношусь.

Fly: Думаю, она тоже тепло к нему относится, иначе ведь жить с человеком невозможно, не так ли? Впрочем, не стану ее оправдывать, хотя мне видится, что тут все гораздо, гораздо сложнее.

Москва, 29 января 2012 года

Дело в том, что она сдалась. Совсем сдалась – прекратила бороться, смирилась с тем, что в ее жизни больше никогда не случится даже не чуда – просто хорошего. Смирилась, что оставшиеся годы пройдут как у большинства – в не знавшей лет тридцать ремонта московской квартирке, в работе, приносящей лишь жалкие копейки, с человеком, для которого она, по сути, чужая. Неизвестная. Вечный икс без уравнения – потому что уравнение – это интерес, это желание, настоятельная потребность решить, разгадать. У Игоря же желания не наблюдалось.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Кирилл Комаров «Хэппи-энд».

Вернуться