Наталья Баклина
Шурочка, или Повесть первой любви

Пролог

Дочь явилась поздно ночью, стараясь не очень шуметь. Но Шурочка услышала. Она не могла заснуть, пока Дашки не было дома, хоть и знала, что её парень проводит её до дверей. Вот и сейчас, услышав, что дочь шуршит на кухне, Шурочка вышла к ней, зевая.

– Даш, ты чего так поздно? И парню твоему в ночи домой ехать.

– Ничего, доедет, он на такси – хмыкнула Дашка, что-то отыскивая на верхней полке стенного шкафчика. – Мам, а где было какао? Не найду.

– Так вот же, правее, – кивнула в сторону жёлтой упаковки Шурочка.

Дашка выдернула упаковку с полки, резко щёлкнула клавишей чайника, со стуком поставила чашку на стол, закинула две ложки растворимого какао. Раздражённо оглянулась:

– А зефир? Зефир где?

– Там же был, глубже посмотри, – подсказала Шурочка.

– Нету, – не нашла Дашка. – Да и хрен с ним!

Она залила кипятком порошок в чашке, размешала, нервно позвякивая ложкой и собралась унести какао в свою комнату.

– Даш, погоди, – мягко остановила дочь Шурочка.

Обошла Дашку, потянулась к полке, нашла банку с зефирками, спросила:

– Сколько кинуть? Две, три?

И тут заметила, что Дашка кусает губы, чтобы не разреветься.

– Ну, ну, милая! Что случилось?

И Дашка перестала сдерживаться. Уткнулась матери в плечо, захлюпала, мигом залив ночнушку слезами.

– Мам, мы переспали.

– А чего ревёшь-то, глупая? – прижала к себе дочку Шурочка

– Не знаю… Я думала, будет лучше. А получилось…

– Он тебя обидел? – встревожилась Шурочка.

– Нет. Просто как-то всё… Не знаю.

– Даш, это твой первый опыт, это нормально, – погладила Шурочка Дашку по спине. – Вот привыкните друг к другу, притрётесь…

– Мам, ты что? – возмущённо отстранилась Дашка. – Не хочу я к нему притираться. Я вообще его больше видеть не хочу!

– Даш, ты его не любишь, что ли? – удивилась Шурочка. – А зачем тогда?

– Мама, ты что! – дёрнула плечом Дашка. Схватила кружку с какао, кинула туда несколько зефирин. Независимо отхлебнула. –  Сейчас не прошлый век! Я и так как из нафталина! Мне уже почти восемнадцать, а наши девчонки с шестнадцати лет с мальчишками живут. Да у нас в группе только две девственницы оставалось – я и Барышева Ирка. Но Ирка страшная как смерть, на неё никто и не смотрит. А на меня смотрят, но я боялась. А сегодня – решилась. И распрощалась с этой распроклятой девственностью!

Она залпом допила какао и решительно стукнула чашкой о стол, будто припечатала.

–Теперь я – как все!

– Даш, ты будто сама себя уговариваешь, что всё в порядке и по плану. Ты его хоть чуть-чуть любишь?

– Костика? Мам, да при чем здесь любовь! – отвернулась от Шурочки дочь. – Это просто случилось. Обычный физиологический акт!

– Физиологический акт – это на унитазе посидеть, – хмыкнула Шурочка. – Он был груб?

– Нет, – опять задрожали губы у Дашки. – Он старался. Но я… я чувствую себя использованной. Как будто он присвоил меня. Видеть его не хочу!

Шурочка взяла дочь за руку, потянула к столу. Усадила. Села напротив.

– Даш, так бывает, – мягко сказала она. – Мне кажется, он хороший парень.  Дай ему шанс. Не сейчас, позже, – вскинула она ладонь, останавливая Дашкины возражения. – Просто побудь пока с этим, привыкни. Вы предохранялись?

– Нет. У меня безопасные дни, – мрачно скривилась Дашка. – Ладно. Всё нормально. Правда. Костик не самый паршивый вариант для первого раза. И я ведала, что творю.

Она решительно поднялась из-за стола.

– Я в душ и спать. Мам, правда, я уже в порядке.

Дашка вышла и вскоре зашумела в ванной. А Шурочка налила себе чаю и начала разбираться в собственных чувствах, которые всколыхнули Дашкины слова. Она говорила про одногруппницу, девственницу и уродину…

Неужели? Шурочка замерла, прислушиваясь к звукам воды из душа. Неужели Дашка, её красивая самоуверенная дочь, доказывала себе этой ночью, что она не уродина? Проверяла свою качественность с Костиком, которого не любит, а просто подвернулся?

 «Ох, неужели и она? Неужели, как и я?»

Она легла спать, но сон не шёл. Шурочка вспоминала, как все случилось у неё. Был 1987-й год…

 Глава 1

Чёлка мешала. Не то, чтобы она свешивалась на очки, – само ощущение волос на лбу было непривычным. Новой причёске шёл второй день, и Шурочка пока осваивалась с новоприобретёнными кудряшками. Желание остричь волосы крепло в ней все два месяца каникул, но мама отговаривала: «Волосы у тебя жидкие, непослушные. Длинными, ты их хоть в пучок соберёшь, а повиснут прядями – не уложишь!». И Шурочка боялась испортить стрижкой свою и так неприглядную внешность. Ещё вихор этот…

Она хорошо помнила свою последнюю стрижку. Ей было шесть лет, и мама отвела её в парикмахерскую, мечтая, как куцые дочкины косички превратятся в аккуратное каре с ровной чёлочкой. Тогда и выяснилось, что у лба Шурочкины волосы растут не вниз, а вверх, вихром. И чёлочка, как ты её ни прижимай, оттопыривается загогулиной. Шурочка с полгода, пока волосы отрастали, ходила с бантом, завязанным чуть ли не на лбу. Разочарованная мама собирала вихрастую чёлку и крепко-накрепко завязывала её в короткий хвостик, причитая, как же дочке не повезло с волосами. Да и с внешностью – тоже…

Маме было виднее, и зеркало отражало Шурочке мамину правоту. Щёки толстые, нос курносый, конопушки. Волосы туго стянуты на затылке – чего позориться с такими-то волосами.  Очки ещё… Очки Шурочка надела в десять лет, и окончательно записала себя в дурнушки.

Но робкая надежда, что внешность можно изменить, в неё всё-таки жила. А после первого года самостоятельной жизни в студенческой общаге, эта надежда превратилась в решимость.

И, вернувшись с каникул и опять расставшись с мамой, Шурочка всё же решилась. Постриглась. А чтобы волосы не повисли, как предрекала мама, сделала химическую завивку. И волосы неожиданно легли красивыми крупными кольцами, и даже слегка изменили цвет, стали каштанового оттенка. Теперь волосы непривычно закрывали лоб, и Шурочка постоянно убирала их пальцами.

Вот и сейчас она откинула чёлку со лба, вчитываясь в объявление на дверях деканата. «Группы 9331 и 9332 – 26 августа в 10–00 сбор с вещами возле восьмого корпуса». Значит, уже завтра им ехать на отработку куда-то в колхоз или совхоз.

Шурочка ещё раз мысленно пробежалась по списку вещей, которые планировала взять с собой: три футболки, пару штанов, свитер, куртку, кеды, тапочки, резиновые сапоги.  Спортивный костюм ещё надо взять, красный он, как пожарная машина, но тут уж какой маме удалось достать. Предстоящая поездка волновала: она, наконец, попадёт в настоящую деревню! Романы о жизни в деревне Шурочка всегда читала с удовольствием. Какие в этих книжках были трактористы и доярки! Как красиво они друг друга любили! Как складно рассуждали о будущем и как дружно строили колхозную жизнь! Они пели и плясали под гармонь, романтично сидели под звёздным небом на завалинках, встречали рассветы в росистых травах, и всё в их жизни было понятно и хорошо.

В Шурочкиной жизни было не очень понятно. И не очень хорошо: в её уже восемнадцать у неё ни разу не было отношений. Отношений хотелось. А они не случались – парни её не замечали.

А она их – замечала. Тихо влюблялась. И ждала.

Ей с самого детства было жизненно необходимо в кого-нибудь влюбиться и по кому-нибудь вздыхать. Дни приобретали особую наполненность, когда было кого выискивать взглядом в школьных коридорах. Когда учащался пульс, если Он вдруг мазнул по ней случайным взглядом. Приобретали наполненность и вечера, когда ей было о ком мечтать перед сном. В мечтах Он падал к её ногам и клялся в огромной и пожизненной любви. Избыток чувств Шурочка изливала стихами в толстой тетради, укладывая в рифмы «вновь-любовь» и «тебя-любя».

В эти игры Шурочка играла лет с десяти. Имена и лица у Него были разными – то Андрей из параллельного класса, то Сергей из пионерского лагеря, то Володя с соседней парты… Если бы Шурочка вела дневник, то список «объектов» к её восемнадцати составил бы пару страниц, не меньше. За первый курс института в этот список добавились три одногруппника и два однокурсника с факультета.

Влюблённость в «объекты» всегда была тайной и односторонней. Шурочка ничем не показывала своего интереса и не вызывала ответный. Пухлая, очкастая, некрасивая, – она всё про себя знала и ни на что не рассчитывала. За все школьные годы мальчики обратили на неё внимание лишь дважды. Но в этих мальчиков не влюблялась она.

В одиннадцать лет, в пионерском лагере, в неё влюбился толстый лопоухий мальчик Вова, похожий на маленького смешного слонёнка. В отряде над ним посмеивались, а Шурочка видела в нём собрата по несчастью; тоже пухлый и тоже некрасивый. Вова был младше Шурочки на целый год и мальчишкой оказался классным. Это выяснилось, когда им двоим поручили рисовать отрядную газету, и они рисовали, шутили, смеялись. И так было здорово просто дружить и не думать ни о каких «тебя-любя»! Но Вова всё испортил. Он начал приглашать её на танцах, и девчонки смеялись над Шурочкой: тоже мне, жених! Только такой на тебя и посмотрит! И Шурочка перестала дружить с Вовой и начала делать неприступное лицо, когда он с ней заговаривал.

В следующее лето, опять же в лагере, за ней робко и трогательно ухаживал мальчик Марат. Он был ровесник, но ниже Шурочки на целую голову. Марат приносил ей веточки с облепихой и горстки ежевики в баночке. Дары он вручал потихоньку, не напоказ. Шурочка принимала, ей было приятно. Но это был не Он.

А Он не находился. Мальчики, о которых мечталось перед сном, Шурочку не замечали. Её не приглашали на танцах на пионерских танцплощадках, разве что «довеском». «Довесок», это когда девочки танцевали друг с другом, и если мальчику нравилась одна из них, он уговаривал какого-нибудь приятеля потанцевать со второй. Вот такой второй и была Шурочка. Танцевала на деревянных ногах, мрачно глядя в сторону от такого же напряжённого кавалера.

Её не приглашали на школьных дискотеках, так и стояла все «медляки» у стенки. Возможно, пригласили бы на городской, что устраивали каждую субботу в соседнем клубе, но мама её туда не отпускала категорически. Мама требовала, чтобы дочь была дома ровно в восемь вечера. «Вместо того, чтобы шляться, лучше книжку почитай!» И та читала, в каждой книжке обнаруживая «про любовь». И зачитывалась романтикой сельской жизни.

Шурочка ещё раз пробежала глазами объявление, сладко предвкушая, как увидит эти зори и травы собственными глазами. И, возможно, там и она, наконец, встретит свою большую долгожданную любвоь…

Глава 2

Студенты выехали рано утром, ехали полдня. Шустрая «Ракета», речной трамвай на воздушной подушке, завезла их в самую глубь Томской области. На какой-то пристани их подхватил пыльный автобус, и они ехали ещё часа полтора, прежде чем в автобус зашёл мужичок в синей куртке и чёрной шляпе и забрал с собой девчонок из параллельной группы. Студенты из Шурочкиной группы, все десять, кто успел вернуться после каникул, остались. Одиннадцатым был чужой молчаливый парень. За время пути девчонки выяснили, что зовут его Борис, что он восстановился после армии в третью группу. И за неопределённую улыбочку¸ невысокий рост и нежелание общаться мстительно звали между собой Борюсиком.

Автобус пылил по дороге ещё час. Проехал мимо бетонной стеллы с монументальным названием «Совхоз «Путь Ильича», мимо белого указателя с чёрными буквами «Гореловка», –. Шурочке вспомнилось школьное некрасовское «Гореловка, Нееловка, Неурожайка тож». И, наконец, остановился у большого бревенчатого здания, огороженного невысоким штакетником.

Студенты шумно высаживались на дощатые мостки у штакетника, вытаскивали вещи. Шурочка огляделась. Мостки шли вдоль всей улицы, такие же мостки были на второй стороне, а между ними вольготно разлеглась жирная, хорошо взбитая грязь. Вдоль улицы стояли добротные бревенчатые дома за такими же, штакетником, заборами. Сквозь заборы были видны палисадники с уже начавшими желтеть деревьями и кустами.

– А ничего так деревенька, большая, – подытожила Ира Зинина, потягиваясь и расправляя затекшую от долгого сидения спину. Интересно, когда кормить будут?

Шурочке тоже было интересно, – есть после шести часов дороги хотелось зверски. Но сначала студенты дом, где их поселили.

Дом за штакетником оказался деревенским клубом, а большая пристройка к нему – спортзалом. Туда и определили студентов, заставив огромную комнату рядами кроватей. Комната живо напомнила Шурочке пионерский лагерь: такие же панцирные сетки, такие же ряды коек. И даже, как в лагере, перегородка, отделяющая мальчиков от девочек. Только в лагере была дощатая стена, а тут – брезентовая занавеска от стены к стене, подвешенная на толстой верёвке, подпёртой двумя брёвнами, чтобы не провисала.

Шурочка выбрала кровать, плюхнулась и покачалась. Сетка даже под её малыми килограммами растянулась изрядным гамаком. Тоже, как в лагере! Она вдруг почувствовала себя девчонкой, которая каждое лето на все три месяца ездила в один и тот же лагерь. И каждое лето означало для неё новую влюблённость. Вот и сейчас, пусть уже осень, сердце сладко сжалось в предвкушении.

«В кого же мне влюбиться?» – ещё раз оглядела Шурочка ребят. Студенты всей группой сидели на танцплощадке возле клуба и ждали, когда их отведут в столовую. Четверо мальчишек-одногодок уже примелькались за первый курс учёбы.

Вовка Иваницин, хмурый, худой, двигается, как Железный Дровосек, будто у него в суставах смазка кончается. Явное не то.

Гена Ким, высокий поджарый кореец в очках. Хороший парень, тоже из Ташкента. Шурочкой улыбнулась, вспоминая, как они оба мучились на физкультуре с лыжами, учились на них ходить, оба – одинаково безуспешно. В Ташкенте ведь снег бывает раз в году по полчаса, лыжи они оба прежде видели только по телевизору. А тут, в Сибири – вставай на лыжи, сдавай норматив на время. На почве и на снегу лыжных преодолений Шурочка с Геной сдружилась, обменивалась конспектами, лабораторные работы иногда делала с ним вместе. Но как на героя романа сердце на Гену не ёкало.

Игорюня Жаров… Смешно. Он – Игорюня, и этим все сказано. Вон, стоит, к забору привалился, мотня на растянутых трикотажных трениках болтается возле колен. Улыбается блаженно… Чудик, что с него взять! Узкие серые глазки смотрят на мир из-под тяжёлых век рассеянно и близоруко, с пухлых губ не сходит вечная полуулыбка. Плоское, круглое, с пипочкой носа, практически, без переносицы, лицо забрызгано крапинами веснушек. И буйные рыжеватые кудри для полноты картины. Недотёпа, клоун, чёрт знает что, а не герой романа.

Еще один Вовка, Макаров. Тоже мимо. Маленький, белобрысенький, остроносенький, похож на делового ёжика. Выглядит от силы на шестнадцать лет, хотя старше всех в группе, уже двадцать два года. Да в любом случае не вариант – этим летом Вовка успел жениться. Коля Задоров? Тот вроде ничего… Но скучный, зубрила-активист, хронический отличник.

В общем, подвела итог Шурочка, уж если и влюбляться, то в Борюсика. Всё-таки после армии парень. И симпатичный, хоть и невысокий. И загадочный: сидит, своим мыслям улыбается. Шурочка посмотрела на Борюсика ещё раз и даже уже начала влюбляться, но тут их позвали обедать.

Деревенская столовая расположилась в большом бревенчатом доме по той же стороне улицы. Дом был поделён на части, после общего входа было что-то вроде прихожей. Налево – двери в магазин, направо – двери в столовую. Столовая оказалась неожиданно приличной. Поварихи, одетые в белые халаты и высокие колпаки из накрахмаленной марли, стояли за хромированной стойкой-барьером и раздавали еду. Наливали наваристый борщ, щедро накладывали гуляш с рисом, наливали холодный компот. Щедрость порций изумляла. Тут же у раздачи стояли стаканы с молоком, бери, кому надо. Молоко уже осело, и видно было, что треть стакана – сливки.

После студенческой «столовки», где молоко отдавало порошком, а котлеты лепили из хлеба и булок, – Шурочка как-то взяла такую, сладкую, с запахом ванили, – совхозный обед показался просто пиршеством. И платить не надо – удержат из зарплаты. Так тут и зарплату будет? Класс!

 Девчонки, все четверо, сели за один столик.

– Чур, я занимаю место при кухне! – сказала Шурочка, сыто отдуваясь. – Если скажут, что нужно идти поварам помогать, я пойду. Ладно?

– Иди, – пожала плечами Эльвира Абдулаева, – лично я терпеть не могу готовить.

– Ты же не умеешь стряпать, – прищурилась Ира Зинина. – Помнишь, какой ты суп сварила?

– И кашу гречневую, – захихикала Леночка Головина, перекидывая роскошную русую косу за спину.

Шурочка тоже засмеялась, вспоминая свои кулинарные опыты. Девчонки жили с Шурочкой в одной комнате в общежитии и когда через месяц студенческой жизни им надоело давиться в столовке котлетами из булок, – после таких обедов голод возвращался слишком быстро, а изжога оставалась слишком долго, – они договорились готовить самостоятельно и по очереди. Правда, готовить толком никто не умел. Шурочка умела жарить картошку, яичницу и варить суп из пакета. Девчонки умели примерно столько же. Разве что Эльвира была более опытной: последние несколько лет она сама вела домашнее хозяйство и присматривала за двумя младшими сёстрами. Но в поварихи она не стремилась. Готовила со всеми в очередь, разве что подсказывала подругам-неумехам, чего сколько класть. И когда Шурочка решила сварить гречневую кашу, а Эльвира подсказала, что нужно взять полтора стакана, Шурочка послушно отмерила по полтора стакана на каждую из четверых. Всего шесть. И девять стаканов воды – эту пропорцию для гречки, один к полутора, она помнила, мама объясняла. Каша, сдобренная душистым подсолнечным маслом, получилась вкусная, рассыпчатая. Вот только сварилось её полная большая кастрюля. Почти полведра.

После того раза Шурочка точно запомнила, сколько надо брать гречки: полтора стакана на пятерых!

Полведра им хватило бы дня на четыре, но давиться гречкой столько дней никто не захотел, и девчонки позвали на ужин мальчишек. Те спускали стипендию в первые две недели, а после голодными волками караулили у общей кухни, кто что готовит. И когда девчонки уносили еду в комнату, стучались в дверь: «Здрасьте, мы в гости. О, как кстати, прямо к ужину!» Девчонки жили на такую же стипендию, умели растянуть её на весь месяц, но скудный бюджет регулярные дружеские набеги не выдерживал. Поэтому очень скоро девчонки научились маскироваться. На кухне чистили овощи и мыли посуду, а еду готовили прямо в комнате на маленькой электроплитке. А когда ели, двери закрывали, верхний свет гасили. Стук в дверь игнорировали – нет никого.

На полведра гречки голодные однокурсники нашлись моментально, достаточно было выглянуть в коридор. Игорюня с Геной Кимом как раз стучались в чью-то комнату, а им никто не открывал. Там, видимо, тоже ужинали. «Гена, Игорь, гречку хотите?» – они хотели. Захотел ещё и Яша с третьего курса, крутившийся возле кухни. И три мужских пустых желудка расправились с полуведерным запасом гречневой каши в один заход.

А с супом у Шурочки получилась та ещё история. С продуктами «Гастрономе» было туго, из мясного, – только куры, если в очереди постоять, и сырые котлеты, если повезёт застать, пока не расхватали. Пельмени ещё продавали: неопознаваемый розоватый фарш был завёрнут в жидкое тесто, которое намертво слипалось в месиво при малейшей разморозке. Пельмени обычно готовили двумя способами. Если их успевали донести из магазина до кастрюли раньше, чем они подтаивали, то классическим способом: варили. Если же пельмени успевали подтаять и слипнуться, то делали «пельменные лепёшки» – от массы отрывали комки, обваливали в муке и сплющивали в лепёшечки. Лепёшечки поджаривали в масле на сковородке. Мясо из лепёшечек торчало, как придётся, тесто становилось хрустящим. Получалось вполне съедобно, пока горячие. А остывать они и не успевали.

Пельмени девчонки готовили в очередь с котлетами, если успевали те котлеты купить, пока не расхватали. Поэтому Шурочка посчитала большим везением, когда ей в её дежурство по кухне удалось купить в гастрономе куриный суповой набор: две лапы и петушиная голова с клювом. Брать курицу целиком было дороговато: если сразу приготовить, – уйдёт недельный продуктовый бюджет, если по частям, – нет холодильника, чтобы хранить. А тут – шикарное разнообразие, после пельменей и котлет!

Как такое варить, Шурочка представляла смутно, но помнила, что как-то мама варила супчик из таких лап и гребешков. И, вроде бы, клала голову целиком… И Шурочка решительно общипала остатки перьев с шеи и головы, как следует промыла лапы, задумалась, разглядывая жёсткие когти. Вроде бы, в мамином бульоне лапы были с когтями… Или нет? На всякий случай она тщательно промыла каждый коготок и загрузила набор в кастрюлю, решив на этот раз готовить на общежитской кухне. Вскипятила, сняла серую пену. Бульон был подозрительно мутноват, но Шурочка смело решила, что в супе будет незаметно. Кинула туда луковицу, морковку, накрошила три картофелины, всыпала горсть вермишели, лавровый лист, посолила… Честно попробовала – вкус был не хуже, чем в столовой. И понесла кастрюлю в комнату, кормить девчонок.

– Что это? – спросила Эльвира, когда из половника на неё уставилась мутным глазом петушиная голова с плотно сомкнутым клювом и бледным гребешком.

– Лапша, – гордо сказала Шурочка, – на курином бульоне!

Эльвира выложила голову на тарелку и достала варёную лапу. Лапа хищно целилась ей в лицо всеми четырьмя когтями.

– А это?

– Это ножка. Куриная, – вздохнув, объяснила Шурочка, уже чувствуя: её стряпня не удалась.

– Это лапа, а не ножка, – поставила диагноз Эльвира. – С неё нужно было снять чешую, а когти – обрезать.

Она подцепила плёнку на лапе, та слезла одним куском. Подцепила коготь, тот сполз чехольчиком, обнажив чистое светлое основание. Потом поболтала ложкой в тарелке, погоняв в сероватой жиже кусочки картофеля и вермишель.

– Шур, ты как хочешь, но я это есть не стану. Я лучше чай попью с булочкой.

– Не умеешь готовить, так и не берись. Только деньги переводишь – высказалась толстушка Зинина, попробовав Шурочкиного варева. И тоже собиралась в столовую за булочкой.

– Да, а как я научусь тогда готовить, если не буду пробовать! – не согласилась Шурочка.

– Ну, вот и пробуй, хоть всю кастрюлю. А мы в столовку пойдём, – подскочила и Леночка. И девчонки втроём умчались в столовую на первый этаж, оставив Шурочку наедине с варёной головой на тарелке. Шурочке показалось, что петух смотрит на неё с укоризной.

– Что, и тебе не понравилось, как я тебя сварила? – вздохнула Шурочка, выловила вторую лапу и пристроила её к петушиной голове. Теперь композиция на тарелке, две перекрещённые лапы, и сверху – голова с клювом, напоминала предупреждение «Не влезай, убьёт!». В её случае – «Не хлебай, умрёшь». Шурочка храбро зачерпнула полную ложку своей лапши и проглотила её, вдумчиво анализируя. Суп горчил и пах какой-то требухой. Да, призналась себе Шурочка, куриный бульон это варево не напоминало абсолютно.

В незапертую дверь постучались, в комнату просунулась голова Яши с третьего курса:

– Можно к вам в гости? О, я как раз к ужину!

– Заходи, Яша, куриную лапшу будешь? – обрадовалась Шурочка. Может быть, после её стряпни он хотя бы перестанет у кухни караулить?

– Спрашиваешь! Конечно, буду! Мы тут с Павликом, ничего? И ещё Петька со мной!

– Слушай, Яш, а давай, я вам кастрюлю с собой отдам! Вы у себя в комнате поедите, а мне потом кастрюлю вернёте!

– А с чего это ты такая добрая? – засомневался Яша и попытался заглянуть за спину Шурочке – что там у неё на столе. Шурочка сделала честные глаза:

– Понимаешь, я наварила лапши, а девчонки сели на диету, отказываются есть мучное. А сама я всю кастрюлю не съем, не выкидывать же, жалко!

– Зачем выкидывать, не надо выкидывать. Давай сюда свою лапшу.

Шурочка бочком, чтобы Яша не разглядел лапы и голову, придвинулась к столу и развернулась за кастрюлей:

– Вот, возьми!

Но Яша, по-хозяйски заглядывая ей через плечо, разглядел-таки злосчастные куриные останки.

– А это у тебя что?

– Мясо… Куриное… – загрустила Шурочка. Всё-таки придётся суп выливать…

– А мясо себе, что ли, оставляешь?

– Хочешь? – изумилась Шурочка. – Возьми.

– Хочу, конечно! Мы его сейчас под сто граммов…

Яша плюхнул куриные лапы и голову в кастрюлю и потащил её к выходу.

– Мужики, живём! Все бы бабы сели на диету! – ликовал он в коридоре.

– Чего это он разорался? – поинтересовалась Леночка, которая уже вернулась из столовой. В руках она несла пакет с булочками.

– А я ему лапшу отдала, – сообщила Шурочка. – И ему она понравилась!

– Смотри, как бы он не принёс эту кастрюлю тебе на голову надеть, – съехидничала Ира Зинина, входя вслед за Леночкой. – Как выловит лапу с маникюром, так и прибежит говорить тебе отдельное спасибо.

– Не прибежит. Лапы он у меня выпросил вдобавок к лапше, – победно заверила Шурочка. – Говорит, под сто граммов хорошо пойдут.

– Да, Панова, такое только спьяну и можно сожрать, – оставила за собой последнее слово Ира, разрезая пополам булочку и обильно смазывая её яблочным повидлом.

Парни всё съели и вернули чистую кастрюлю. Шурочка с тех пор больше голов не покупала. Готовить стала чуть лучше. Но не так, конечно, как в совхозной столовой.

– Я помогать по кухне буду, почистить там, настрогать, котлы помыть, – оптимистично пообещала Шурочка. – В общем, я сюда пойду работать!

– Да иди, кто мешает, – пожала плечами Зиненко. – Главное, в готовку не лезь.

Глава 3

Куратором от института был какой-то белёсый тип с кафедры, Шурочка раньше его не видела. Он и объявлял распорядок на завтра. Подруги сыто отвалились от тарелок, запоминая, что «Подъём в девять, завтрак и работа на зернохранилище. А сейчас – свободное время, погуляйте пока».

Гулять девчонки начали с магазина, благо, что дверь – рядом. Ассортимент в магазине оказался убогим даже на фоне томского гастронома. Там хоть яйца всегда были. И консервы. А тут… Из продуктов – огромные жестянки с повидлом, маринованные огурцы-переростки в трёхлитровых стеклянных банках, мешки с крупой и макаронами, жёлтые слипшиеся конфеты без фантиков, ржавая селёдка в корытце, портвейн «Агдам». Из промтоваров, расположившихся у стены напротив прилавка, рядок ватников, шеренга резиновых сапог, оцинкованные ведра, вставленные башней одно в другое, кучки из лопат и грабель. Отдельно – черенки к ним.

У прилавка толклись трое молодых мужиков, одетыей в брезентовые куртки-штормовки и в серые рабочие штаны.

– Зинок, дай-ка нам триста грамм «Дунькиной радости и «Агдамчику» пузырёк, – задорно просил румяную молодуху за прилавком один из них, рыжий и высокий.

– На «Агдам» талон нужен, – строго отвечала молодуха. – Вы же знаете, у нас сухой закон.

– Будет тебе талон, Зинуля, будет. Завтра выпрошу и Иваныча, принесу! – обещал рыжий, для убедительности приложив руку к груди.

– Вот выпросишь, и приходи, – не поддалавась Зинуля, заворачивая в кулёк жёлтую карамель без фантиков. – За конфеты рубль десять. Берёте?

Рыжий возмущённо оглянулся на приятелей и заметил девчонок.

– О, красавицы, здравствуйте, – просиял он. – В битве за урожай, я гляжу, пополнение! Коль, заплати, – попросил он хмурого темноволосого приятеля. И пока тот шарил по карманам, взял у продавщицы кулёк и протянул его девушкам, марьяжно оттопырив мезинец:

– «Дунькина радость», прошу! Угощайтесь!

Леночка прыснула, Ира насмешливо скривилась, а Шурочка взяла жёлтую обсыпанную сахаром конфету.

– Тут что, продукты по талонам? – спросила Шурочка, пробуя конфету. Карамель оказалась мягкая, начинка – из тёмного вкусного повидла.

– Продукты? – не понял рыжий. – А! Ты про «Агдам»? Так уборочная же, сухой закон. Спиртное по талонам, талоны выдают в поссовете.

– Боятся, что забухаем, – хмыкнул хмурый Коля, пряча в карман сдачу.

– И правильно боятся, – поджала губы продавщица. – Вам только дай, алкашам!

– Ну, ну! Ты, Зинок, не путай нас с местными алкашами, – добродушно прогудел третий приятель, крупный носатый блондин. – Мы меру знаем. И с устатку имеем право.

– Имеем право на лево! – хохотнул рыжий.

– Так! Ещё что брать будете? – вдруг рассвирепела продавщица. – Нет? Так и идите отсюда. Не загораживайте прилавок покупателям. Вам чего? – развернулась она к девушкам.

– Спасибо, уже ничего, – хмыкнула Зинина.

– Спиртное по талонам! – отрезала продавщица.

– Сельпо, – отпасовала Зинина и девчонки возмущённо вышли вон.

У дощатого тротуара у магазина приткнулись три ЗИЛа с открытыми кузовами, троица из магазина стояла у крыльца.

– Девчонки, вы же из Томска? Как там, в городе? – спросил рыжий.

– Нормально, – кокетливо повела глазом Ира Зинина. – А вы кто? Трактористы местные?

– Не, – засмеялся рыжий, – мы не местные. Мы из Томска. По призыву тут шоферим, нас как бы в армию как бы на сборы призвали. Уже месяц, зерно возим. Много девчонок приехало?

– Вот, – повела Ира рукой, – мы все. Нас всего десять человек пока, остальные через недельку подтянутся.

– Местные не обижают? – цепко темноволосый Коля.

Зинина состроила глазки и этому:

– Нет.  С чего им нас обижать?

– Смотрите, если что – скажите нам, мы разберёмся, – пообещал рыжий. – Меня Семён зовут, наша общага вон там, на соседней улице!

Семён махнул куда-то в конец посёлка. Девчонки кивнули, а парни отправились к припаркованным поодаль грузовикам.

– Я – Ира, очень приятно, – крикнула и вслед Зинина, но парни уже не слышали – забрались по кабинам и завели машины.

– Правда, симпатичный парень? – вздохнула Зинина.

– Интересно, а как они тут переходят через дорогу? – сказала Эльвира, окидывая взглядом грязь под колёсами отъезжавших грузовиков.

– А вон, как он, – кивнула Лена в сторону мужичка в шляпе и пиджаке. Брюки своего костюма мужичок заправил в высокие резиновые сапоги, и уверенно переходил дорогу. Грязь доходила ему до щиколоток.

– Да… – протянула Эльвира, – вот тебе и «Путь Ильича»… Сложными путями ведёт их Ильич! И это погода уже неделю без дождей! Представляю, что здесь творится после дождей! Ну, будем искать переход на ту сторону?

Девчонки пошли по дощатому настилу, отыскивая брод, и вскоре нашли хорошо натоптанную тропку. Здесь грязь была сбита в упругую твердь, лишь в одном месте вспаханную колёсами. Это место у них получилось перепрыгнуть, и подруги, почти на запачкав своих кед, вышли к зданию с табличкой «Совхоз «Путь Ильича», правление».

Красный флаг над крыльцом правления трепетал серпом и молотом. Возле крыльца аккуратным штабелем лежали тёмные полешки. Слева от правления высилась Доска почёта с портретами лучших доярок. Девчонки подошли поближе.

– Смотрите, какие красотки тут коровами занимаются, – Ира завистливо разглядывала фото молодой миловидной блондинки с тонкими чертами лица и тёмными большими глазами. Доярка была похожа на актрису, и имя у неё было соответствующее: Ирина Бригг.

– А другие страшные… – протянула Леночка, разглядывая остальные фотографии.

Шурочке они не показались страшными – обычные немолодые тётки кто устало, кто напряжённо смотрели в объектив. Мимо девушек простучала каблучками по деревянному тротуару женщина, и подруги отвлеклись от Доски почёта.

– Интересно, как они тут по такой грязи на каблуках умудряются ходить? И вообще – выглядеть? – удивилась Эльвира, глядя ей вслед. Женщина была лет тридцати, одета по-городскому в светлый жакет и узкую юбку длиной чуть ниже колена. Причёска – безупречно начёсанные и уложенные локоны.

– Есть женщины в русских селениях, – хихикнула Леночка, – коня на скаку и так далее. Эта – точно не доярка.

– Му-у-у! – ответили ей. Подруги оглянулись на звук.

На них надвигались коровы. Все рыже-белые, с круглыми боками, рогатые и большие, они шли по улице неотвратимой волной, которая текла и по чёрной грязи дороги, и по дощатым мосткам-тротуарам. Коровы флегматично шли прямо на застывших подруг, огибая их в последний момент и перебирая копытами в опасной близости от их беззащитных, обутых в тряпичные кеды, ног.

– Мамочки-мамочки-мамочки, – бормотала, в страхе зажмурившись, Леночка, побледнев до зелени. Ира Зинина стояла молча и настороженно, готовая оттолкнуть от себя корову, если та будет напирать. Эльвира была собрана и внимательна, следила за ногами и копытами. Шурочке же было интересно. Коровы её не пугали. Они вели себя деликатно, не напирали и не толкались. Они просто шли, покачивая тяжёлыми бурдюками вымени. От коров пахло навозом и парным молоком.

Стадо прошло сквозь девчонок минуты за три. Замыкал шествие подросток лет четырнадцати. Быстро стрельнув в сторону городских взглядом, пастушок принял степенный вид и стал похож на коровьего директора. На плече мальчишка нёс чёрный кнут, конец которого волочился по дощатому тротуару.

Стадо прошло, а Шурочка засмотрелась коровам вслед. В той стороне солнце уже клонилось к закату, и в его косых лучах коровы красиво уходили в перспективу чёрной дороги, обрамлённой зеленью деревенских палисадников. Совсем как в книжках про деревню, которые она любила читать.

 Глава 4

Шурочка первые несколько секунд не могла сообразить, где она. «В деревне», – услужливо подсказала память. Намотавшиеся за день студенты улеглись спать рано, часов в десять. Тем более что развлечений не было никаких. И пробуждение было внезапным.

– Девочки, девчонки! Вы где? Мы уже тут! Да… твою мать, понавесили тут… всякой, запутался нах…

Темнота в их закутке стояла почти абсолютная, окна остались на мальчишечьей стороне спортзала. Шурочка ничего не видела, и, слушая мат в полной темноте, стряхивала остатки сна. Похоже, к ним «гости» и, судя по голосам, двое совершенно пьяных мужиков. Рядом, шурша в темноте, уже вскочила и быстро одевалась Эльвира. Шурочка тоже нашарила свои штаны и принялась их натягивать – оставаться в футболке и трусах не хотелось совершенно. Мужики тем временем выпутались из занавесок и – мат-перемат, так-разэдак – наткнулись на первые кровати.

– Девчата, вы где? Пойдёмте, подружим. Мы вам Гореловку нашу покажем, – взывал в абсолютной темноте пьяный голос.

Шурочке стало страшно. Воображение дорисовало к голосу огромного косматого мужика. Тут же вспомнились сны, что снились ей лет с двенадцати. Во снах за Шурочкой гнался тёмный человек, и она бежала в ужасе, так как знала: если поймает, он сделает с ней что-то стыдное и ужасное. Человек в её снах каждый раз её ловил, и каждый раз она просыпалась в ужасе и с сердцебиением. А теперь сон будто стал явью: чёрный человек ворочался в чёрной комнате и искал её, Шурочку.

– Вот уроды пьяные! – прошептала Эльвира. – Хоть бы мальчишки наши вмешались, что ли. И куратор, где он там, чего молчит?

– Эй, мужики, шли бы вы отсюда, – как бы в ответ на её слова раздался неуверенный, Игорюнин, кажется, голосок. – Зачем девчонок пугаете?

– Это кто там нас посылает? – мигом среагировал один из пришельцев. – А ну, покажись, проверим, у кого яйца больше! Ничё с вашими девками не сделается, им понравится. Прошлый раз городские приезжали, дружили с нами, и ничего. Эй, мать вашу так, где вы там, не видно ни х… выходите, говорю. Васька Перец к вам пришёл, погулять зовёт, пошли, не выделывайтесь!

На мальчишек надежды не осталось. Куратор, белёсый аспирант с кафедры, тоже голоса не подавал. Оставалось прятаться, благо, пустых кроватей было много. Быстро не доберутся.

Шурочка с Эльвирой вжались в угол, к ним пробрались на ощупь Ира с Леночкой.

– Так, девчонки, пробираемся по стеночке к краю занавески и аккуратно, без шума, выходим наружу, – распорядилась Эльвира. – Кто-нибудь видел, где тут у них милиция?

– Какая тут милиция? Участковый если, да и тот спит, наверное, – громко зашептала Ира.

– О, шепчут чего-то, – обрадовался пьяный Перец. Затопал в их направлении, наткнулся на очередную кровать, рухнул в проходе и зашёлся матом:

– Девки, кончай вы…ся, выходи! Колян, помоги подняться!

– Васька, ты где? Щас я тебя нащупаю, – откликнулся Колян сиплым баритоном.

 Пока пьяные приятели занимались друг другом, девчонки проскользнули за край занавески, выбрались на мальчишечью половину спортзала и рванули к выходу.

Дверь в спортзал оказалась распахнута, а скоба от крючка, на которую запиралась дверь, была вырвана «с мясом». Девчонки с топотом рванули на улицу.

– Эй, вон они, давай к выходу! – среагировали на топот пьяные «гости».

Подруги прибавили ходу, вылетели за ограду и остановились на дощатом тротуаре. Шурочка взглянула на часы на руке – час ночи. В небе стояла полная луна, на улице было светло. На свету страх прошёл, и девчонки решили рассмотреть, кто к ним вломился.

Из спортзала на свет луны вывалились две абсолютно комичные фигуры. Один из ухажёров оказался худым высоким мужичонкой со спутанными волосами, второй – коренастым белобрысым недоростком «метр с кепкой».

– И от этих секс-гигантов мы драпали, как зайцы? – фыркнула Ира. – Это их испугались наши мальчишки? Да ткни пальцем – завалятся, Казановы зачуханные!

– Девочки, а вот и мы, – отсалютовал им «метр с кепкой». Это он, судя по голосу, больше всех шумел в темноте. Отсалютовал, тут же потерял равновесие и повис на долговязом приятеле.

– Пойдёмте дружить!

– Слушай, как там тебя… Вася? – спросила Зинина.

– Перец, – то ли кивнул, то ли обмяк коротышка.

– Слушай, Вася, у вас в Гореловке что, так принято – по ночам врываться в чужой дом и требовать любви и дружбы?

– Чего? – не понял Вася и оглянулся на клуб. – Это не дом, это спортзал.

– А мы кто, по-твоему, – спортивные снаряды, что ли? – разозлилась Зинина. – Значит, так. Если сейчас не уйдёшь, пожалуюсь директору совхоза.

– Как вам не стыдно! – строго сказала Эльвира. – Мы сюда приехали с урожаем помогать, а вы к нам пьяные вламываетесь, мальчишкам нашим угрожаете, нас пугаете. Стыдно так себя вести. Не по-комсомольски!

– Значит, так, – прищурилась Зинина. – Хочешь знакомиться – приходи завтра. Трезвый. Тогда и посмотрим, что ты за Перец.

– Не, Колян, ты слышал? – изумился коротышка. – Не нравится им, что мы пришли! Да и пошли вы на х… лахудры городские. У нас свои девки – во! И не ломаются. Директору она пожалуется! Да я этого директора…

Колян, поняв, что дружба не сложилась, вывел Ваську за ворота и уводил дальше по улице. А тот громко рассказывал, что бы он мог сделать с директором.

– Боже мой, какой ужас, – сказала Шурочка. – Ирка, ты молодец, что их послала. Я так испугалась, до сих пор дрожу.

– И я, – пискнула Леночка. – Я думала – все, изнасилуют и никто на помощь не придет.

– Изнасилуют? Эти?! И не мечтай, – фыркнула Зинина, и девчонки зашлись хохотом. Каждая – на свой лад.

Невысокая смуглая Эльвира хохотала, запрокинув темноволосую голову, толстушка Зинина приседала от смеха, хлопая себя по полным ляжкам и тряся светлыми кудряшками, Леночка беззвучно вздрагивала от смеха, и кончик русой косы, перекинутой на грудь, мелко подрагивал в такт. Шурочка хохотала так, что заболело за ушами и выступили слёзы. Они смеялись, отпуская тот страх и ужас, что разбудили их недавно в темноте.

– Вы чего тут делаете в такое время? – подошёл куратор их группы. Надо же, у них тут приключения, а его, выходит, и не было в зале!

– Э-э-э, Сергей Анатольевич, – начала было Шурочка, утирая слёзы…

– Анатолий Сергеевич, – поправил тот. – Вы почему не спите? Завтра в девять вставать!

– Ой, Анатолий Сергеевич! Тут такое было! К нам вломились местные, пьяные совершенно! Чуть не побили наших мальчиков, приставали к нам! – зачастила Леночка.

– Мы так испугались! Мы еле от них убежали! – подключилась Шурочка.

– Ну и молодцы, – не понятно кого похвалил куратор: то ли местных за упорство, то ли девчонок за решительность. – Идите, ложитесь, а то завтра вас не поднимешь. Я поговорю с директором совхоза.

– А если они опять придут?

– Не придут, идите.

Девчонки вернулись, улеглись по кроватям, и Шурочка ещё с час ворочалась – в темноте ей опять стало тревожно.

Глава 5

Повариха Анна Михайловна была одета в несвежий белый халат, из-под колпака выбивались волосы, выкрашенные в медно-рыжий. На Шурочкин взгляд, выглядела она по-клоунски: на одутловатом немолодом лице выделяются густо наведённые толстые чёрные брови и тонкие губы в ярко-алой помаде. Под бровями – блёклые глаза в белёсых ресницах. Над губами – крупный крючковатый нос. С этой странной тёткой Шурочке выпало работать в первый же день, как пришла помощницей в столовую.

С прогнозами, что на кухне потребуется помощница, Шурочка угадала: заведующая столовой пришла к студентам на третий день. Двух поварих, чтобы кормить ораву из двадцати шоферов и пока десяти, а через неделю обещают привезти ещё двадцать, студентов не хватало.

А вот с тем, что ей поручат мыть котлы и чистить картошку, Шурочка промахнулась. Посуду мыла дурочка Зина. А Шурочке, помимо «почистить картошку», поручили варить суп и компот. И в первый же день под присмотром по-клоунски раскрашенной поварихи Шурочка сварила суп «полевой»: говяжий бульон, картошка, пшёнка и зажарка из лука и моркови. И лично разливала его во время обеда, облачившись в белый халат и марлевый колпак.

Суп и гарнир в столовой варили в огромных электрокотлах. Котлы стояли на специальных подставках, высотой доходили Шурочке до груди и своими цилиндрическими формами были похожи на большие стиральные машины. Даже воду в них наливали так же, из шланга. Даже кнопочки «пуск» и «стоп» у котлов были почти там же, что и у стиральной машины. У Шурочки дома была такая, только машина была выкрашена белым, а котлы сияли хромом. И там, где у стиральной машины к корпусу прицеплялись круглые валики, через которые выжимали бельё, у котлов торчали какие-то не то манометры, не то градусники. Шурочка не разобрала.

Говяжьи мослы, из которых варили бульон, были такими огромными, что не помещались даже в эти «электробочки», и повариха разрубила кости на большой колоде, предварительно срезав всё мясо – оно пошло на гуляш. Гуляш Анна Михайловна жарила на электросковородке, похожей на комод. Верх «комода» и был, собственно, прямоугольной сковородкой.

Шурочка приглядывалась, как повариха это делает: поджаривает тонко нарезанные кусочки говядины, обильно посыпает их мукой, добавляет лук, воду, томатную пасту, лавровый лист. Закрывает крышкой, томит в течение часа. И в итоге получается мягкое ароматное мясо в густой коричневой подливке.

К Шурочке Анна Михайловна отнеслась по-свойски. И уже к обеду девушка привыкла и перестала внутренне вздрагивать от её толстых чёрных бровей, тонких алых губ и крючковатого носа. Повариха хлопотала по кухне, называла студентку «деточкой» и «доченькой». А когда они с Шурочкой сели чистить картошку к ужину – предстояло начистить огромную кастрюлю, – повариха принялась рассказывать про своих детей. Старший сын Мишка – скотник на ферме. А жена его – доярка, на Доске почёта портрет висит.

– Может, видела, деточка? Светленькая такая, красивая, молоденькая?

– Видела, – обрадовалась Шурочка, вспомнив красавицу с Доски почёта. – Кажется, Ирина… Бригг! – всплыла необычная фамилия.

– Ага, ага, она это, – закивала Анна Михайловна. – Мы Бригги, из немцев мы. Ещё дочка у меня, Лизавета, в совхозе бухгалтером работает, двух пацанов одна тянет. У ней муж Славка в тюрьме сидит.

– А за что? – Шурочка, забыв про картошку, ошарашенно уставилась на повариху. Она впервые в жизни разговаривала с человеком, у которого кто-то из родственников сидел в тюрьме.

– Да за пьянку, – махнула ножом Анна Михайловна, тоже отвлекаясь от картошки. – Хороший мужик, хозяйственный, только пить ему совсем нельзя. Он напивался, дурел и Лизку начинал гонять. Пока просто драться лез, она терпела. А в тот раз он с топором за ней бегал по избе. Чуть не зарубил, хорошо, во двор успела выбежать. Пацана младшего, деточка моя, так напугал, что тот до сих пор заикается.

Повариха вздохнула, а Шурочка опомнилась и продолжила чистить картошку.

– Соседи помогли Славку скрутить, участковый протокол составил, Лизка в суд подала, – Анна Михайловна чистила картошку медленно, то и дело отвлекаясь на рассказ. А рассказывала спокойно, будто газету читала или книжку пересказывала. – Два года ещё сидеть паразиту.

Шурочка опять забыла про картошку и ошеломлённо таращилась на повариху, не понимая, как она может говорить о пьяном зяте, чуть не убившем её дочь, таким будничным тоном? Ну, побегал пьяный Славка с топором, дело-то житейское. Не убил, – и слава богу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.