Йенс Лильестранд
Даже если всему придет конец

Copyright © Jens Liljestrand 2021

© Братова Н., перевод на русский язык 2023

© Издание на русском языке, оформление,

ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Посвящается Туве

Конца не будет. Думать, будто что-то закончилось, – только себя обманывать. Всякий конец – начало. Вот оно.

Хилари Мантел. Введите обвиняемых[1]

1. Первый день остатка твоей жизни

В последний раз я был счастлив, когда мы стояли в магазине. Наконец-то сняли все ограничения, мы сели в машину и отправились с детьми в район загородных торговых центров, где по сторонам от кругового движения расположились «ИКЕА», магазины электроники и бытовой техники, большой продуктовый супермаркет, а дальше за ним магазин, который она отыскала, – последний обычный магазин таких товаров в бытность, когда все перекочевало в интернет, и нам хотелось попасть туда, в это пространство, чтобы опьянеть от ожидания нашего ребенка.

Карола стояла в углу, где были выставлены коляски, на ее лице читалась отстраненность сродни той, что проступает на лице человека, ступившего в святая святых конфессии, о которой он наслышан, но к которой никогда не принадлежал. Изрядно отяжелевшая, она чуть покачивалась, а дети, у которых скоро должна была появиться сестренка, носились тем временем между стеллажами с плюшевыми мишками и одеяльцами цвета розового фламинго и пастельно-голубых оттенков, пеленальными столиками, люльками и кроватками, стойками с сосками, маслами и бутылочками; там были молокоотсосы, бюстгальтеры и рубашки для кормящих мам, кресла для кормления, там были развивающие деревянные игрушки, электронные приемники и передатчики, позволяющие услышать, если ребенок проснулся, или наблюдать за спящим младенцем, а еще считывать температуру и уровень содержания углекислого газа в воздухе в комнате, где находится малыш.

Дети вдруг остановились посреди магазина.

– Ого! – воскликнули они. – Ого, смотрите!

Они указывали на ряды малюсеньких хорошеньких боди, шапочек и немыслимо крошечных носочков, в этих миниатюрных вещичках улавливалась какая-то – почти невыносимая – беззащитность, дети стали щупать ткани, зарываться носами и вдыхать их запах так, словно это был ребенок, словно их сестренка уже находилась с нами, а мы с Каролой переглядывались через магазинные полки и улыбались, думая, что правильно сделали, приехав в этот оголтелый центр коммерции вместе с детьми, чтобы они поняли, своими глазами увидели и на кончиках собственных пальцев ощутили мягкий фланелевый ветерок, который совсем скоро ворвется в наши жизни и навсегда изменит их, и я услышал свои же слова: берите все, что хочется.

Мое семейство посмотрело на меня в замешательстве, мы же собирались только взглянуть на коляску, чтобы было с чем сравнивать перед покупкой подержанной, мы всегда все покупали с рук. Карола успела даже заметить что-то по поводу нашего углеродного следа и напомнить про двоюродную сестру, у которой дочь уже почти выросла из многих вещей, но я просто ответил на это: «Пожалуйста, один-единственный раз, очень вас прошу, берите все, что вам хочется».

Карола так и осталась стоять на месте и с беспомощным видом смотрела на детей, пока те, то и дело восторженно вскрикивая, с сияющими глазами набирали охапки игрушек-комфортеров и слингов, а заодно прихватили огромный развивающий коврик из серо-голубого кашемира. В конце концов она тоже стала оглядываться по сторонам и расспрашивать сидевшую на кассе даму о текстильных подгузниках, экоматериалах и климатически нейтральной одежде[2] с маркировкой справедливой торговли[3], о том, нет ли у них ванночки с чуть меньшим содержанием пластика, интересоваться, где выращивался хлопок, из которого сшита эта чудесная подушечка в горошек, и, что бы она ни выбирала, это стоило раза в два дороже всего остального. Я рассмеялся и взял тележку, а пока Карола стояла ко мне спиной, достал телефон и перекинул еще денег на счет.

Когда корзины были набиты до предела, а восторг перед окружавшей нас милотой дошел до полного пресыщения, мы с ней вернулись обратно в отдел колясок, и теперь нам уже ничего не оставалось, кроме как взять французскую модель класса люкс, показавшую себя лучшей в потребительских обзорах, на разработку шасси которой ушло пять лет. Мы выбрали, из какой ткани будет люлька-переноска, нашли козырек и чехол-дождевик, подобрали держатель для мобильного телефона, подстаканник для напитков, крепление для сумки – взяли все имевшиеся в наличии аксессуары.

Дама на кассе пробила покупки и каким-то немыслимым образом сумела подобрать пространные выражения, чтобы объяснить нам, что в случае чего мы сможем вернуть коляску и получить деньги обратно, и, несмотря на ее беззаботный и радостный тон – нам нужна от вас всего лишь коротенькая справочка, – ощущение было такое, будто все вокруг замерло и у нас перед глазами пронеслись кровавые подтеки на стульчаке в туалете, поездка в воющей машине «Скорой помощи», детский гробик, усталый старый гинеколог с морщинистым лицом, который протирает очки и выписывает коротенькую справочку, представилось, как придется снова ехать сюда, в этот нелепый храм торговли, и везти с собой коляску из красивой дизайнерской ткани с кожаными вставками коньячного цвета на ручке, и я услышал, как кассирша прошелестела в тишине, что в случае чего мамочке самой надо будет все это сделать.

Но и эта тревога схлынула, прошло и это мгновение, и осталась только сумма, ряд цифр на экранчике кассового аппарата, размер ее слегка превышал стоимость моего первого автомобиля.

– Оформим кредит? – поинтересовалась дама с приветливой лучезарной улыбкой, и, посмотрев по сторонам, я впервые увидел других пап: пребывающего в стрессе футболиста в болельщицкой майке, эмигранта в помятом костюме, мужика в кожаной куртке и скрепленных липкой лентой очках – и понял, что так здесь все и устроено. Народ ради таких покупок влезает в долги, выплачивает смс-кредиты, процентные ставки, начальные платежи, пени за просрочку платежа, люди сидят у себя в тесных окраинных кварталах больших городов и наскребают каждый месяц из зарплаты на плюшевых мишек, одеяльца, детские коляски, и вот тут я почувствовал, как во мне пробуждается гордость.

– Нет-нет, – ответил я, протягивая банковскую карту, – я оплачу все сразу.

И Карола, стоявшая рядом со мной, положила руку мне на лоб, словно у меня жар, и пробормотала, что мы могли бы посмотреть в других магазинах, может, получится найти почти новую коляску в интернете, но я только ощущал ее руки у меня в волосах, ее пальцы у меня на затылке, слышал «ты не против, ты уверен в этом»; она касалась меня, она наконец-то касалась меня, я не мог припомнить, когда в последний раз она меня касалась, «все в порядке, милая, я разберусь», и потом ее взгляд, то, каким она видела меня в тот момент, когда все было прощено, все стало идеальным и таким офигенно заслуженным.

Понедельник, 25 августа

Пятнышко между линией роста уже сейчас густых темных волос и гладью лобика, слишком высокого за счет рельефа черепной кости, – заросшая пушком расплывающаяся отметина, которая временами, а особенно в тепле и сумраке, вот как сейчас, норовит переместиться куда-то за висок, или за ушко, или же к родничку, а то и вовсе на затылок, – в это пятнышко я зарываюсь носом и втягиваю запах мягкой бархатистой кожи и впитавшегося в нее сладкого молока, по прошествии пары дней запашок становится чуть резче, напоминает аромат вызревшего сыра и исчезает только после купания. Я ощущаю вес в моих руках, девочка словно куль теплого молотого фарша, на ощупь похожа на маленькую свежую сарделечку, синюгу, добротно набитую начинкой, аккуратно заложенной внутрь влажными руками, чтобы не лопнула нежная оболочка, в ее маленьком теле все гладко и не напряжено, никаких мускулов и выпуклостей, и в полудреме стираются границы между ней и мной, остается лишь дыхание и мягкая, теплая, липнущая к телу кожа, она совсем голенькая, в одном только подгузнике, вот уже несколько месяцев она спит без пижамки – слишком жарко.

Бекка доела свой рожок, срыгнула мне через плечо, и мы с ней успели задремать, когда первые звуки сирен выплыли из нашего сна, они послышались сначала в отдалении, словно вовсе не имели к нам отношения, напоминая писк посудомойки или сушильной машины, которая закончила свою работу, – непримечательная часть будничного шума; через полминуты вой сирен стал отчетливее, прорвавшись сквозь оболочку, сквозь окружающий нас пузырь безопасности.

– Наверняка просто кто-то подложил бомбу в автомобиль, – говорит Карола, стоя спиной ко мне. Это наша старая шутка со времен учебы в Мальмё. Пара, с которой мы тогда дружили, жила неподалеку от района, где беспорядки, криминальные разборки часто происходили прямо у тебя под дверью, девушка, старшая в этой паре, была откуда-то из деревни и всякий раз жутко пугалась, а ее подруга, родившаяся и выросшая в Мёллевонгене[4], излучала типичное для жительницы Мальмё томное и непоколебимое спокойствие, чего стоило это ее постоянное пожимание плечами в стиле «ой, ну что там еще», она с явной гордостью расписывала, как научилась видеть в социальных проблемах «естественную составляющую урбанистического городского пейзажа», ведь только расисты жалуются на преступность и насилие, «…если ночью где-то грохочет, это же не обязательно перестрелка, – продолжала она, презрительно скривив верхнюю губу, украшенную пирсингом, – чаще всего это просто кто-то подложил бомбу в автомобиль». После их ухода мы посмеивались над ее показной маскулинностью, и с тех пор любые ночные шумы стали для нас просто бомбой в автомобиле.

Сирены приближаются, они, наверное, уже на чьих-то подъездных дорожках, может быть, направляются к одинокому старикану, который живет в синем доме, к тому, с псориазом по всему лицу, ему уже лет за семьдесят. Но ни «Скорая», ни полиция, наверное, все-таки не включают сирены, когда приезжают в случае смерти от естественных причин…

Я кладу Бекку на кровать, она морщится, вскидывает ручки, маленькое тельце выгибается дугой, я опускаю ноги на старый деревянный пол, встаю и подхожу к распахнутому окну. Уже не так жарко, как вчера, на улице, пожалуй, градусов тридцать, да и ветерок приятно задувает, я вижу, как раскачивается верхушка высокой сосны и как ее клонит на ветру. Жара спала, ее сдуло ветерком, и на улице наконец-то не так душно.

– Сегодня будет отличный денек, – говорю я, ни к кому конкретно не обращаясь.

В детской царит тишина, я стучусь и открываю дверь, дети лежат каждый в своей кровати, обложившись экранами и наушниками, а в воздухе такой тяжелый дух несвежей одежды, конфет и маленьких разнеженных тел, что, кажется, можно резать его ножом; я на автомате прошу их выключить все и спускаться, уже пол-одиннадцатого. Вилья, как обычно, с недовольным видом пялится на меня, а вот Зак обрадован – весь сияя от радости, он протягивает мне на обозрение стеклянную баночку с его ночного столика. В ней рядом с зубом лежит, посверкивая золотом, монетка.

– Зубная фея приходила и положила десятикроновую монетку мне в банку!

– Неужели? Но зуб остался?

– Да, она же знает, что я их коллекционирую! Что я их сохраняю!

– Это же просто фантастика!

– Папа?

Он улыбается сладкой, чуть преувеличенно радостной улыбкой, которая появилась у него с тех пор, как родилась Бекка и он перестал быть самым младшим в семье, он вполне отчетливо понимает свою детскость, знает, что делает что-то такое, для чего уже немного великоват, и это его маленькое представление, он разыгрывает его, чтобы вновь почувствовать себя малышом.

– Папа, как ты думаешь, а в Таиланде зубные феи тоже живут?

Я треплю его взмокшие волосы, подыгрываю умильному спектаклю, может, потому что и мне самому это тоже надо.

– Ну конечно, мой хороший. Она как Санта-Клаус, летает повсюду, только вместо оленей у нее…

– Зубные тролли!

– Да! Зубные тролли, которых она… изловила. Чем же она их?.. – На раздумья у него уходит не больше секунды. – Зубной нитью!

Мы оба улыбаемся этой нашей общей выдумке, оба одинаково очарованы смехотворной картиной: зубная фея в коляске – сконструированной из выпавших зубов? слепленных между собой зубной пастой вместо клея? – которую тащат несколько злющих, но сильных троллей; мы с ним часто так делаем, делали, когда он был маленьким: часами могли придумывать всякие истории, и мне не раз приходило в голову, что надо бы начать их записывать, но руки до этого у меня, конечно, так ни разу и не дошли.

Внизу на кухне все осталось с вечера как было: кастрюли, сковородки, грязные тарелки и винные бокалы – вечно мы забываем приберечь воды для мытья посуды. Разложенная «Монополия» с горами банкнот напоминает о том, как Карола позволила детям выиграть и как мы после этого поссорились, меня ее поступок возмутил, я завел разговор о правилах и последствиях, что, мол, ладно Зак, ему десять, но когда человеку четырнадцать, как Вилье, пора бы понимать, что нельзя просто взять охапку денег из банка, когда свои закончились, а она сидела и улыбалась этой своей скорбной, удрученной улыбкой и говорила, что «в свое время девочка узнает, как все устроено при капитализме, этого, увы, не избежишь».

На автомате проверяю кран. Слабый шум, как и прежде, ничего не изменилось. Он раздражает меня меньше, чем обычно, – у нас есть бутилированная вода, сок для детей и пиво для нас. Писать можно за деревом, одежду полоскать в озере, посуду салфеткой вытирать. Но вот что меня действительно угнетает, за что я бы и рад заплатить, лишь бы избавиться от напасти, так это какашки, плавающие в унитазе, который медленно наполняется дерьмом, бумагой, потом снова дерьмом, мы пытаемся напоминать детям, что всегда поможем им воспользоваться горшком, но Зак об этом вечно забывает, а Вилья вообще игнорирует, в итоге мне приходится вычищать всю эту пакость при помощи кастрюли и ведра для мытья полов, заткнув уши музыкой, впуская воздух через рот и поставив мозг на паузу.

Зак уже внизу, напялил купальные шорты, уже несколько недель ничего, кроме них, не носит, я даю ему стакан молока и наблюдаю за тем, как он пьет. Потом мы отправляемся в путь, он бежит вприпрыжку впереди меня по узенькой грунтовой дорожке, почти белой от пыли, сухой теплый ветерок обдувает руки и ноги, как свежевыстиранные простыни, чудесное летнее утро, золотистые кусты, неухоженные, заросшие травой лужайки, чахлые клумбы, ясное голубое небо и тишина, повсюду полная тишина, совсем недавно надрывались сирены, а теперь ничего.

Старикан не умер, он стоит себе и щурится на солнышке, пока мы спускаемся к мосткам, ветерок треплет ткань его тонкой серой ветровки, красные с белым струпья на лице не так заметны, во всяком случае, они меньше, чем мне помнится, – солнце помогает залечивать такое.

– Не уехали? – произносит он, в словах сквозит почти раздражение.

– Вообще-то нет, – отвечаю я. – Мы сдаем наш дом на лето, так что…

– Не уехали, – повторяет он все тем же укоризненным тоном. – Остальные соседи в выходные разъехались.

– Да, вообще-то все неплохо. – Меня раздражает старикан, но еще больше – моя собственная реакция, желание оправдаться, как будто я нуждаюсь в его одобрении. – Детям может быть полезно посмотреть на последствия собственными глазами. Все ведь так абстрактно, когда им об этом только в школе рассказывают.

Зак беспечно пробегает мимо соседа на маленький песчаный пятачок рядом с мостками и принимается искать наши вещи. Под старой рассохшейся скамейкой лежат надувной дельфин и плавательный матрас, с которыми мы обычно купаемся, а кроме того – небольшая косметичка с экомылом и шампунем, безвредными для пользования на озере, Заку нравится мыться во время купания, нравится мыльная пена, покачивающаяся на волнах. «Папа, давай помоем голову», – горланит он, окидывая пустое озеро гордым взглядом ребенка, получившего вдруг во владение отель в Дипломатстадене[5] и три дома на Норрмальмсторг[6]. Старик смотрит на мальчика, который носится кругами по берегу. Едва заметно качает головой:

– Вы что, не в курсе?

Он поднимает руку над головой и указывает себе за спину, в сторону озера, вперившись в меня тяжелым взглядом:

– Не видите? За ночь на несколько километров продвинулся.

Озеро, волны, пена чуть в отдалении. На той стороне лес, зелень вперемешку с желтыми и бурыми пятнами. А еще дальше, меж верхушек деревьев, – темное облачко на пустом небосклоне, оно похоже на грозовое, только все время меняет очертания, клубится и завихряется.

Старикан шумно втягивает воздух раздувшимися ноздрями, и я рефлекторно делаю то же самое. В носу пощипывает.

Дым.

Зак уже сидит на краю мостков, он обнимает надувного дельфина и беседует с ним, эта его вечная ребячливая болтовня себе под нос; воздух из игрушки почти совсем вышел, так что дельфин сложился галочкой в руках сына.

* * *

Целый час я чувствую себя по-настоящему живым – впервые за долгое время. Есть во всем происходящем дух приключения, я делаю селфи с Заком на фоне озера, пишу: «Там, в лесу, пожар. Пора сваливать – теперь мы тоже климатические беженцы. Грустная, но правда. #climatechange[7]». Выкладываю пост, тотчас же выскакивают сердечки, эмодзи и сообщения типа «где вы?» и «бог мой, чем вам помочь?». Мама Каролы звонит, чтобы перечислить все ценное, что нужно погрузить с собой в машину на случай чего, звонит ее сестра, ее подружки, мне же не звонит никто. Я чувствую, что сконцентрирован, готов к действию, сообщаю старшим детям, что у них есть ровно полчаса на сбор сумок, и поручаю Вилье помочь младшему брату собраться, а еще поставить на зарядку все наши мобильники и пауэрбанки, прошу Каролу подготовить вещи для Бекки: бутылочки, одежду, подгузники, ведь может случиться так, что до магазина или туалета мы доберемся еще нескоро. Семья подчиняется моим приказам, не выказывая и намека на недовольство, впечатление, словно мы совершенно инстинктивно обращаемся к нашим самым примитивным ролям. Я залезаю в интернет, запоминаю самые удачные маршруты, читаю сообщения службы спасения. Включаю радио, настраиваюсь на местный канал, где говорят, что пламя в два раза выше любого собора; происходящее буквально потрясает, напоминая апокалипсис, и мы в его эпицентре. Карола спускается, неся наш чемодан и большой икеевский мешок, она слегка касается моего плеча и целует меня на ходу – мы же справимся? – и я замечаю, что она чувствует то же самое: все это сближает нас каким-то новым, чудесным и вызывающим выброс адреналина образом.

Поток эсэмэсок и лайков не иссякает. Я отправляюсь к машине, чтобы сложить вещи, мне звонят с радио, какой-то задерганный продюсер спрашивает, не против ли я, чтобы у меня взяли интервью, и вот я уже в прямом эфире.

– Дидрик фон дер Эш, в обычной жизни консультант по связям с общественностью, находится сейчас вместе со своей семьей в охваченном пожаром районе к северу от озера Сильян. Дидрик, расскажите, что у вас там сейчас происходит?

– Ну, мы приехали в Даларну несколько недель назад пожить в загородном доме тещи, понемногу тут становилось все сложнее находиться из-за жары и засухи, а теперь вот мы узнали, что в целях безопасности нам следует незамедлительно уехать.

– Дидрик, вас устраивает, как власти информируют о ситуации?

Я подключаю гарнитуру и начинаю закидывать вещи в багажник, продолжая отвечать на вопросы, резкие движения заставляют меня говорить немного более отрывисто, что придает интервью дополнительный драматизм, я говорю:

– Простите, что звук такой, но я тут вещи в машину складываю, нам надо поскорее отсюда выбираться… информируют… ну, смотря о чем вы. Разумеется, нас проинформировали о том, что нам нужно уезжать и все такое, но если смотреть в более широком плане, то эта экстремальная жара – следствие климатического кризиса, о котором власти всех западных держав знали уже несколько десятилетий и ничего не делали, и вот об этом, я считаю, нас могли бы ИНФОРМИРОВАТЬ получше, я имею в виду не сейчас, а десять, двадцать или тридцать лет назад, могли хотя бы ПРОИНФОРМИРОВАТЬ, что государство не собирается исполнять главнейшую из стоящих перед ним задач, то есть защищать мировое сообщество от длинной череды весьма предсказуемых катастроф.

Я наслаждаюсь беседой, смакую слова, складываю коляску, водружаю ее поверх остальных вещей в багажнике. Потрясенная дикторша в студии молчит, она выдерживает небольшую театральную паузу, прежде чем произнести:

– Дидрик, но вы, похоже, вполне собранны, несмотря на всю серьезность ситуации?

– Да, мы, конечно, отлично справимся со всем, наше имущество застраховано, не то что у людей из бедных стран, где жертвами климатической катастрофы ежегодно становятся миллионы, в индийских и африканских мегаполисах, например, где не осталось воды, в западной части США и Канады, где отдельные штаты, по сути, выгорают дотла. Может, у нас в Швеции должно случиться нечто подобное, чтобы мы наконец очнулись и поняли, к чему все идет.

Меня благодарят за уделенное время и напоминают:

– Итак, с нами был Дидрик фон дер Эш, который вместе со своей семьей эвакуируется из загородного дома в Даларне в связи с масштабным пожаром к северу от озера Сильян, территории, над которой спасательные службы, по их утверждению, утратили контроль, а мы переходим к…

В этот момент я даю отбой и захлопываю крышку багажника с громким стуком, на который эхом откликается тишина.

Ни птиц. Ни автомобилей. Только ветер шумит в деревьях.

Я снова залезаю в телефон. Куча новых лайков, но ни одной эсэмэски. Все, наверное, решили, что мы уже в пути.

– Вы там как, готовы выезжать? – кричу я в направлении дома и испытываю гордость за то, как непринужденно звучит мой вопрос.

Вилья и Карола с Беккой на руках выходят из дома, мы сажаем малышку на заднее сиденье и пристегиваем ремнями в детском автокресле. Зак стоит в прихожей со своим рюкзачком, украшенным Спайдерменом, я уже собираюсь отвести сына в машину, как вдруг замечаю, что он плачет, молча, сдерживая рыдания, это на него не похоже. Я присаживаюсь перед ним на корточки:

– Что такое, дружок? Ты что, испугался? Все хорошо, мы сейчас поедем.

– Не могу найти.

Я беру рюкзачок, ощупываю содержимое – в нем полно одежды, книжек, во внешнем кармане угадываются жесткие края планшета.

– Да ведь все там, ты хорошо собрался.

Две крупные слезинки параллельно стекают по щекам.

– Монетку. И зуб. Я везде посмотрел, а Вилья говорит, что нельзя больше искать, а то мы все заживо сгорим.

– Нет, Закариас. Никто не сгорит заживо. Мы просто немного раньше уезжаем домой, это ведь не так плохо? Пойдем садиться в машину. Что будем слушать? «Призрак оперы»? Или снова «Волшебную флейту»?

На его лице застыла гримаса смятения и упрямства.

– Монетка. И зуб. Я же хочу его сохранить.

Слышно, как за спиной открываются дверцы машины, Карола и Вилья уже собираются садиться.

Я встаю, чувствую, как свело ноги, как заныла спина. И зачем только я завел третьего ребенка?

– Ладно, мой хороший, тогда давай подумаем: он же был у кровати, когда ты сегодня проснулся, так?

Но вся эта ерунда с правильным подходом без толку, нет никакого смысла бродить по дому, тут и искать-то негде: детская комната, наша спальня, ванная, да еще крохотная кухонька и комната на первом этаже – вот и все, за пару минут обойдешь. И я по Заку вижу: он сам это знает, только сказать не решается. Слишком напуган.

Его маленькая худенькая фигурка на мостках, шампунь и надувная игрушка – он сидел на самом краю, когда увидел облачко и дым на той стороне озера, замер, потом повернулся посмотреть на меня в поисках утешения или защиты, и на какой-то краткий миг, прежде чем я осознал, что именно показывает мне старикан, прежде чем составил план, я не смог его поддержать, я был так же потерян, как и он сам.

– Я хотел показать зуб дельфинчику, – хлюпает он носом.

– Ну конечно, хотел.

– И зуб теперь там, сгорел.

– Ничего подобного. Он лежит себе в банке и ждет, когда ты снова сюда приедешь.

Зак кивает, уставившись в землю. Молча идет к машине со своим рюкзачком.

Карола сидит на заднем сиденье с открытой из-за невыносимой жары дверцей и вопросительно смотрит на меня:

– Он забыл свой зуб у мостков на озере.

То ли из-за промелькнувшего в ее глазах страха, то ли из-за того недавнего мгновения, когда она спустилась с икеевским пакетом и поцеловала меня так, что между нами пробежала искра, я говорю: «Пять минут, ладно?» Затем, не дожидаясь ответа, быстрым шагом отправляюсь той же тропинкой, какой столько раз хаживал прежде за земляникой, черникой, газетами в почтовом ящике, держа за руку моих малышей в халатах, спасательных жилетах, попахивающих мочой пижамах и дымке снов, которые непременно нужно рассказать, пока они окончательно не рассеялись и не исчезли.

* * *

Старик все там же. Он сидит на обшарпанной деревянной скамейке и смотрит вдаль, за озеро. Небо над нами приобрело почти такой же оттенок серого, что и его куртка, а по ту сторону превратилось в темное мохнатое покрывало, оно вздувается, увеличивается, час назад дым походил на туманное перышко, теперь же он разошелся по небосклону, сгустился, от него веет ужасом.

И воздух. Такая гарь, что глаза слезятся.

– Эй, – говорю я, – пора ехать.

Он с усилием поворачивается и смотрит на меня:

– Забавно, в прошлый раз меня хотели заставить остаться дома. Я полтора года провел взаперти. Ни с кем не встречался, даже с соседями. А теперь все наоборот. Теперь мне нельзя остаться тут.

По интонации и хорошо подобранным словам понятно, что он заранее подготовил эту речь, вероятно, я не первый, кто его об этом спрашивает, или же у него был долгий телефонный разговор с детьми или внуками, и вот теперь он снова проявляет упорный напыщенный стоицизм, какой бывает у пожилых людей его породы.

– Никуда я не поеду. Вот мой дом. Я с тысяча девятьсот семьдесят четвертого года сижу на этом озере каждое утро. Некуда мне ехать.

– Я думаю, нам с вами…

– К тому же на мою машину наложили запрет на пользование, – добавляет он с ухмылкой. – Техосмотр не прошла. Сразу прав лишат, если остановят.

– Хватит вам, – повторяю я. – Наверняка кто-нибудь приедет и заберет вас.

– Полиция вот только что заезжала, к домику подходили, в дверь стучали. А я ушел подальше. Сам о себе позабочусь.

Пафос, с каким старикан, гордо кивнув, поворачивается ко мне спиной и вновь принимается смотреть на пустынную гладь озера, почти невыносим, все это напоминает поведение алкаша, который в пятый раз за вечер пытается зайти в пивную, такой вот разрыв между тем, что я вижу в его представлении (капитана на мостике океанского лайнера, который идет ко дну вместе со своим кораблем), и тем, что я вижу на самом деле (старого хрыча с придурью, который ставит палки в колеса службе спасения).

Я спускаюсь на мостки. Стеклянная банка стоит на самом краю, у лесенки, спускающейся в воду, термометр, как обычно, покачивается на воде, удерживаемый нейлоновым шнурком, которым он привязан к одному из колышков, и у меня возникает внезапный порыв посмотреть, сколько там. Двадцать девять градусов. Дельфина нигде не видно, наверное, ветром унесло.

Я смотрю на опушку леса. Дым из серого стал угольно-черным. Между верхушками деревьев взвиваются языки пламени. В небе сплошная мешанина из гари, пепла, красных всполохов, марева, сквозь шум ветра мне слышно, как потрескивают горящие деревья и кустарник.

Быстро развернувшись, иду назад.

– Идемте же, – повторяю я соседу. – Уместимся как-нибудь в машине, вы не можете здесь оставаться, сами же понимаете, неужели обществу придется попусту тратить время и ресурсы ради того, чтобы вас…

Он не двигается с места, а я делаю шаг в сторону скамейки и протягиваю руку. Его дряхлая плоть цепенеет, можно заметить, как под одеждой жилистое тело внезапно напрягается. Представляю, каково это – поднимать его со скамьи, вести, тянуть, волочь на себе к нашему дому и к машине, в которой уже разместились трое детей и весь наш багаж.

Раздается хлопок. Громкий. Звук не похож ни на что, слышанное мной прежде, оглушительный раскатистый гром эхом разносится над озером.

– Автомобильное колесо, – поясняет старик, и на его морщинистом, покрытом псориазом лице проскальзывает улыбка. – Так хлопает, когда они на жаре взрываются. За несколько километров слышно.

Я крепко зажимаю в руке банку. И пускаюсь бегом.

* * *

Бекка плачет, солнце стоит в зените, ветер утих, и стало совсем жарко, все еще не как вчера, но близко к тому. Карола кормит ее смесью из бутылочки, не вынимая из кресла, в таком положении это никогда не получалось: угол не тот. Бекка проливает мимо, пускает слюни и пьет жидкость маленькими злыми глотками.

– Держи, – говорю я Заку, пытаясь улыбнуться, и он принимает банку в вялом молчании, съежившись на своем липком заляпанном сиденье, но потом начинает тщательно проверять, на месте ли монетка и зуб.

– Старикан сидит там, внизу, – сообщаю я Кароле. – Отказывается уезжать.

– Но так же нельзя. По радио сказали, что всем нужно покинуть территорию. Все должны направиться в Эстбьёрку или Ованмюру.

– Он не хочет.

– А ты пробовал его уговорить?

Я смотрю на нее тем взглядом, который она часто припоминала мне на парной терапии, взглядом, говорящим, что я (именно в этот момент времени) считаю ее совершенно никчемной идиоткой, а годы, проведенные вместе, величайшей ошибкой моей жизни, эта холодная пустая ненависть, которая разрушила так многое, взгляд, который только и может заставить ее замолчать, и она замолкает, смотрит в сторону.

– Да, Карола, – произношу я преувеличенно медленно и внятно, – естественно, я сказал ему ехать с нами, но он отказывается, и я буду только за, если ты спустишься туда и попробуешь сама его уговорить.

– Я кормлю Бекку, – жестко отвечает она и смотрит вниз на ребенка.

Этот ее вечный козырь. Я вздыхаю, пытаясь мыслить рационально. Сажусь на водительское место и пристегиваюсь.

– Ладно, поедем к озеру. Если он еще там, попробуем вместе его уговорить. Может, ему будет сложнее отказать нам при детях, используем их в качестве рычага давления. Откажется – придумаем еще что-нибудь. Идет?

Она кивает, сначала сдержанно, потом ее отпускает, и ей удается поднять на меня глаза и прошептать: конечно, идет.

– Это тот дедушка, который живет в старом доме по соседству с тем, где раньше жили Элла и Хуго? – внезапно интересуется Вилья. – Такой совсем старенький старичок? Он что, сгорит? И вы его не спасете?

– Нет, – отвечаем мы в один голос, а Карола продолжает: – Но пожара здесь не будет, милая, нас всего лишь просят быть осторожными. – И я добавляю, что мы только хотим, чтобы тем, кто тушит пожар, не пришлось его искать.

И пока мы все это говорим, я нажимаю на кнопку запуска, но машина не заводится.

Она не заводится.

Я так настроен на то, что она заведется, она всегда заводится, мысленно я уже на трассе, слушаю сообщения по радио, обхватив руками прохладный надежный руль (и приказным тоном одергиваю Вилью, когда она пытается поменять канал), меня обдувает струя свежего воздуха, навигатор показывает кратчайший маршрут до Эстбьёрки или Ованмюры, раз уж нам туда надо, а может, мы просто едем напрямик до Реттвика, а оттуда в Стокгольм. Возможно, мне удается найти трансляцию того интервью, что я давал на радио, и записать его для детей через блютус, пусть послушают, как папа говорит о пожаре. Я даю Кароле немного повести, когда Бекка засыпает, выкладываю в телефоне запись – перепосты, лайки, остановка на заправке в Бурленге, наверняка много кто интересуется, узнаёт того самого из теледебатов, это же он, ведь это он только что вывез семью из зоны лесного пожара, представляете, как сложно выбраться оттуда с младенцем, а он вон какой невозмутимый, заряжает спокойно свою «БМВ» и покупает детям мороженое, а если спросишь, пожимает плечами: «Да черт-те что вообще, черт-те что, уехали мы оттуда, сомневались немного поначалу, а потом я услышал, как покрышка взорвалась, и дальше уж нечего было и обсуждать».

Но машина не заводится.

Я давлю на кнопку снова и снова, проверяю, включен ли режим парковки, вжата ли педаль тормоза, закрыты ли все дверцы, хоть это совсем ни на что не влияет, но машина не заводится – ни огонька, ни писка, вообще никакой реакции, полный ноль.

Делаю глубокий вдох, втягивая воздух сквозь сжатые зубы, и уже готов разораться в голос на Зака и Вилью, выясняя, кто из них тут включал лампочки, когда искал какую-нибудь ерунду, затерявшуюся между кресел, а потом забыл их выключить, или дверь забыл закрыть, или сидел в машине и играл с фарами, или зарядкой USB пользовался для своего чертова телефона или планшета, или что там еще они могли делать, моя ярость в этот момент не знает предела, но внезапно я ощущаю прикосновение руки, это Карола, она шепчет: «Прости. Прости».

– Это вчера, когда было так жарко. Бекка кричала. Мы посидели здесь. Совсем недолго. С кондиционером, ей понравилось, как от него дует.

В машине становится тихо. Я тяжело опускаю руки на руль.

– Я не подумала, – робко продолжает она, – представить не могла, что аккумулятор… прости. Прости, прости, прости, пожалуйста, Дидрик, прости меня.

* * *

Я бы ни за что не хотел, чтобы у меня были чьи-то чужие дети. Никогда прежде об этом не задумывался, но так оно и есть. Ладно, если бы тот человек умер или пропал и я бы чувствовал, что замещаю его (и пропал не в том смысле, что сел в тюрьму или опустился из-за наркотической зависимости или психического заболевания – конченый, который звонит посреди ночи, чтобы одолжить денег, нет, пропал по-настоящему, насовсем). А если это кто-то, кто живет себе где-то там, скучает по ним, хочет их забрать, отнять у тебя, украсть у тебя половину их жизней, быть их папой каждую вторую неделю, папой на день рождения через раз, на каждую вторую Пасху и Рождество – такого я бы не выдержал, и, положа руку на сердце, вовсе не из сострадания к заклятому прежнему бывшему, а потому, что это я не хочу чьих-то детей, кроме своих собственных, и никогда бы не справился с мыслью, что помимо меня у них есть еще один папа.

Но она хотела детей. Когда мы лежали обнявшись, она могла начать рассказывать, что заходила на мою страницу в «Фейсбуке», разглядывала фотографии детей и мечтала, как будет о них заботиться. Она представляла, что поначалу Вилья возненавидит ее, будет смотреть как на врага, примет сторону Каролы. А Зак будет робким и стеснительным. Но потом, помаленьку…

Вот тогда все и стало рушиться, потому что до того момента для меня существовали только мы – я и она. Наши беседы об искусстве, политике, философии в маленьких укромных ресторанчиках туристических кварталов, куда не заглядывал никто из наших знакомых, томление во взглядах, сплетение рук под столом. Изнуряющие, как марафонские забеги, и все равно слишком короткие дневные часы, проведенные в номере отеля, где мы после многочасового бешеного секса, насытив дичайшее отчаянное желание, делали перерыв, заказывали еду в номер, запивали ее шампанским и принимали душ, а потом занимались любовью по-настоящему, планомерно воплощая в жизнь все игры и фантазии, о существовании которых в наших головах мы даже не догадывались. Долгие переписки в мессенджерах, где мы брали верх над мыслями друг друга, выворачивая их в том направлении, о котором не смели и помышлять.

В моем мире существовали только я и она. Я подыскивал двушку или трешку, рассеянно думал о детских вещах, каждую вторую неделю задвинутых в ящики под кроватями, а в лучшие или же в худшие наши моменты я искал однушку, ведь так ли важен этот принцип «неделя через неделю», не дань ли это мещанским правилам приличий? Совместная опека – это само собой, но надо ли так скрупулезно следовать календарным условностям?

Будучи на пике влюбленности, я мечтал о неспешных завтраках, проведенных в белых махровых халатах, распутных оргиях на залитых солнцем террасах, прогулках вдоль моря, галереях, театральных премьерах, вечерах в тусовочных кварталах, интеллектуальных спаррингах и любовных треугольниках с участием симпатичных незнакомок. Вот какой была моя самая крамольная фантазия. Бросить детей и отдаться жизни с ней одной.

Она начала копить деньги на права, как-то раз прошептала мне это и прижалась своим гибким обнаженным телом к моему. Чтобы можно было отвозить и забирать. Она имела слабое представление о том, что включает в себя жизнь родителя, но знала, что крутится она по большей части вокруг этих вот отвез-забрал, и ей очень хотелось тоже этому научиться.

Я смотрю на сидящую на заднем сиденье с Беккой на руках Каролу, притихшую, напуганную, с дрожащими губами и застывшими в уголках глаз слезинками.

«Она хотела твоих детей. Я мог пойти с ней на все, на все, но только не на то, чтобы отдать ей твоих детей. И я остался.

И завел еще одного ребенка».

– Все будет хорошо, милая, – слышу я собственный голос. – Все будет хорошо, мы с этим справимся, да? Просто кто-то подложил бомбу в автомобиль.

Пару секунд я сижу, ничего не делая, лишь несколько коротких мгновений вдыхаю запах моего автомобиля; карман автомобильной дверцы – в нем скребки для чистки стекол и обертки от конфет, в бардачке – руководство по эксплуатации и все чеки, вот красная папка с дисками, которые мы никогда не слушаем, руль под пальцами и ладонями – слегка шероховатая поверхность, чтобы рука не скользила, держатель для напитков, в который я обычно ставлю стаканчик кофе, потухшая приборная панель, показывавшая километраж, скорость, заряд аккумулятора с точностью до минуты, роскошь осознания – ни разу не высказанного вслух, но четкого, – что однажды в жизни мне хватило денег на почти новенький электрокар от «БМВ».

Потом выхожу из машины, жара давит, ветра почти совсем нет. Пробую вдохнуть полной грудью и чувствую, как свербит в горле. Ближайшая зарядная станция в нескольких километрах отсюда, можно подзарядить аккумулятор с помощью кабелей, но я не знаю, как это делается, ни разу даже под капот своей машины не залезал, всегда просто отдаю ее на станцию техобслуживания. Сейчас я знаю одно: нам нужен автомобиль с работающим мотором, а мы здесь совсем одни.

Карола уже рассказала детям спокойным тоном о случившемся, и они, конечно, отреагировали по-разному: Вилья то плачет, то утешает или ругает мать, а Зак говорит что-то о суперсиле, вертолетах и воздушных шарах, которые могут прилететь и спасти нас, я же успеваю подумать, что вот сейчас бы сюда такого одаренного сына, который увлекается химией, физикой, механикой и которому придет в голову протянуть кабель к электросети в домике и каким-то образом завести автомобиль или которому известно, где тут брошен старый ржавый «Сааб‐900», и он знает, как его завести без ключа, сейчас бы такого сына, который получает награды и удостаивается встречи с королевой и знает какие-то стоящие и нужные вещи, а не всю эту гаррипоттеровскую чушь, прежде чем мы замечаем парящий над нами совсем низко самолет, большой и желтый[8].

– Сюда! – ору я и так неистово машу рукой, что кажется, она сейчас выкрутится из сустава. – Сюда!

Но это, конечно, абсолютно бессмысленно и глупо, я только пугаю детей.

Они выскочили из машины, стоят рядом, смотрят в небо и хотят понять, что я видел.

– Самолет. Такой, который воду возит и разбрызгивает на огонь.

Они смотрят на меня, пытаясь найти в моем лице ответ: хорошо ли, что здесь самолет, сможем ли мы улететь на нем домой, далеко ли огонь?

А далеко ли огонь?

Бекка кричит. Я обхожу машину, открываю заднюю дверцу, беру малышку из кресла и крепко прижимаю к себе липкое тельце.

– Идемте, – говорю я. – Нам нужно идти.

– А старичок? – Вилья смотрит с подозрением на меня, потом на мать: – Мы же заберем с собой старичка?

Карола откидывает со лба несколько прядей взмокших волос.

– Дети, берите свои вещи, – произносит она и распахивает люк багажника.

* * *

Карола несет синий икеевский мешок и новенькую цвета красного леденца детскую сумку-органайзер для Бекки, специально купленную к поездке. Вилья тащит большой чемодан на колесиках, в котором уместилась бо́льшая часть нашей одежды. У Зака его рюкзачок со Спайдерменом, и он все так же плачет, теперь потому, что я заставил его оставить книги, из которых три были библиотечными, нам уже неоднократно присылали напоминание о них, так что он переживает, что ему никогда больше не позволят ничего взять из библиотеки, он плачет, ноет и жалуется, что у него болят ноги. У меня за спиной рюкзак «Фьелльрэвен» со всеми ценными вещами, в одной руке пакет с едой и бутылкой воды, а другой я толкаю коляску с Беккой. На всех нас надеты респираторы, новые, из гипоаллергенного неопрена, купленные для Таиланда и взятые сюда на всякий пожарный, Бекка хнычет и пытается стянуть с себя маску, и мне приходится беспрестанно останавливаться и поправлять ее.

Если верить телефону, до Эстбьёрки 11,6 километра, мы никогда не ездим в том направлении, но на спутниковом фото видно, что сначала туда идет гравийка, потом дорога поворачивает влево, дальше прямой отрезок, который постепенно уходит вправо, перекресток, еще длинный прямой отрезок и начинаются дома.

– На машине минут десять, максимум пятнадцать, – говорит Карола, они ездили туда, когда она была маленькая, там тогда работал сельский магазинчик. – Я как-то увязалась с папой, когда он поехал купить сигарет, это очень близко.

Жара крышкой накрыла лес, мы стараемся идти в тени, на Заке купальные шорты и шлепанцы, Бекка лежит в коляске в одном подгузнике, на мне обрезанные джинсы и старая застиранная футболка «Лакост». Мы слышим далекие сирены, видим, как по небу в дымке проносятся самолеты, но не встречаем ни души.

Поленница, муравейник, вручную расписанный дорожный знак, который предупреждает о том, что здесь «НЕУПРАВЛЯЕМЫЕ ДЕТИ И БЕСПЕЧНЫЕ ПЕНСИОНЕРЫ», я тут бывал во время прогулок и пробежек, иногда, если лето теплое, здесь полно мошек, которые роятся вокруг, и стоит только снять футболку, они липнут к животу, подмышкам и спине – к местам, где стекает пот, и это просто невыносимо, они неотвязно преследуют тебя на протяжении нескольких километров.

Сейчас воздух пуст, в лесу тихо. Слышно только монотонное шуршание шасси коляски и чемоданных колесиков.

– Элла часто выгуливала его пса, – Вилья говорит, уставившись на асфальт, глаза сияют над черной маской. – Его звали Аякс, черный лабрадор. Иногда я к ней присоединялась.

Смутные воспоминания: потрепанная неухоженная псина, красный поводок, дождливое лето, Вилья в резиновых сапожках идет под дождем с соседской девочкой в красном дождевике-пончо, бог ты мой, это же, наверное, лет десять прошло с тех пор? Старая охотничья собака, которую старик держал много лет, еще в те времена, когда разгуливал по лесу с ружьем и стрелял кабанов, ее, наверное, усыпили вскоре после того, как мы стали приезжать сюда каждое лето, невероятно, как она вообще это помнит.

– Как-то раз пес пошел с нами на озеро, мы с ним купались, и тогда как будто подружились с Аяксом, он плавал за палками и…

– Вряд ли вы там купались, – резко обрываю я ее, сам не понимая почему, – тебе было лет пять, не больше, вам бы ни за что не разрешили купаться без взрослых. Может, вы просто ножки мочили?

Под маской не видно, но мне кажется, она улыбается воспоминанию, в глазах сквозит улыбка, теперь почти единственный способ наладить контакт с ней – заговорить о ее раннем детстве, когда мы возимся с Беккой, я рассказываю ей, как она была новорожденной, как она только и делала, что срыгивала, какала, спала, вспоминаю ее первые словечки, показываю ее детскую одежку, которую мы хранили в качестве ретроприкидов для внуков и которая перешла теперь нашему последышу, и непостижимое умиление от того, что когда-то она сама носила эти платьица, слюнявчики и крошечные кофточки, наполняет покоем ее мятущуюся подростковую душу, и на самом ее дне обнаруживается беззащитность и нежность сродни Беккиным, которые когда-то жили и в ней.

– Как только доберемся до места, сразу расскажу пожарным, что он там, – заверяю я Вилью.

Она кивает.

– Один раз, когда мы к нему пришли, он сказал, что Аякс – самый лучший пес из тех, что у него жили. У него их несколько было, целая шайка собак. А потом остался один Аякс, да и тот старенький.

Она смахивает мокрую челку с потного лба, берется за ручку другой рукой, надо бы предложить ей поменяться ношей, наверное, через полчаса, не раньше, – стоит только начать, и тело сразу почувствует усталость.

– Он говорил, это его последняя собака, – добавляет она. – А потом он будет по-настоящему одиноким.

Мы проходим еще несколько сотен метров, лес густеет, отбрасывает больше тени, и в лицо нам начинает поддувать ветерок, немного разгоняя дым, я делаю несколько глубоких вдохов под маской, и горло почти не саднит. Бекка спит в коляске, и, если отбросить все детали, не так все плохо, собственно говоря, просто совершаем семейную прогулку по лесу, мы не раз собирались почаще устраивать такие.

– Сколько еще осталось? – спрашивает Вилья, словно читая мои мысли. – Скорей бы дойти.

– Немного. Пара километров.

– Пара километров?

– Ты так и в Нью-Йорке говорила. Помнишь, как мы пешком шли от Таймс-сквер до Митпэкинга? Жара стояла почти как здесь сейчас, но все же хорошо прошло. Надо было лишь одолевать улицу за улицей, и мы оказались на месте.

Она морщит лоб.

– Если мне позволят, я поеду с ними на какой-нибудь пожарной машине… или что у них там за техника, и покажу, где он живет, – говорю я ей. – И помогу забрать его. Ладно?

– А если они не захотят поехать?

– Тогда я пожалуюсь их главному, – быстро нахожусь я.

– Правда?

– Разумеется. Если пожарные откажутся, скажу, что хочу поговорить с их главным, а не то позвоню в Стокгольм или в газеты. Я этого так ни за что не оставлю.

Она снова кивает, опять меняет руку, достает мобильник и что-то там смотрит. Я собираюсь просить ее поберечь зарядку, но молчу: важнее, чтобы она чувствовала, что все в порядке и нет повода для паники.

Мы идем уже час. Коляска, рюкзаки, икеевский мешок переходят от одного к другому. Поднимаемся на пригорок близ делянки, отсюда открывается хороший вид на окрестности, воздух за нашей спиной серый и мутный, но огня не видно и самолетов тоже. Делаем привал рядом с большой кучей бревен, пьем воду – до того как бросить машину, Карола рванула в дом и наполнила водой из канистры несколько пластиковых бутылок, – и едим вафли, изюм и соленый арахис.

Но когда решаем отправиться дальше, Зак отказывается идти. Он ничего не говорит, не жалуется, а просто сидит на поваленной сосне, не двигаясь с места.

– Дружище, надо идти.

Он мотает головой, уставившись в землю. Я присаживаюсь на корточки перед ним, глажу тощие нескладные ноги, торчащие из раструбов купальных шорт.

– Дружище?

Одна ступня у него в чем-то испачкана, какая-то темно-бурая грязь покрывает маленькие пальчики ноги, я тянусь смахнуть пыль, или сажу, или что там еще может быть, но он вздрагивает и отдергивает ногу.

– Солнышко! – резкий возглас Каролы прямо у меня за спиной. – Солнышко, что случилось? Что у тебя с ногой?

– Крошла, – бормочет Зак, переходя на детский лепет – иногда он к нему возвращается, и мне приходится сделать усилие, чтобы переспросить его спокойным, нераздраженным голосом:

– Пожалуйста, милый, говори немного четче, тебя не слышно через маску, что за «крошла»?

– Кровь пошла.

Карола уже склонилась над ногой, к которой он не дает прикоснуться, Зак стонет, когда она снимает шлепанец, стон перерастает в протяжный кошачий вой, как только она слегка дотрагивается до пальцев.

– Это все ремешок, – говорит Карола напряженным голосом. – Он врезался ему в палец.

– Но, Зак, милый… что ж ты ничего не сказал?

Зак трясет головой, пара крупных слезинок прочерчивает две дорожки по грязному респиратору. Склонившись, я вижу кровь, сочащуюся между большим и соседним с ним пальцами, налипшую грязь, частички грунта, болтающуюся кожу.

– Зак, милый!

Он не смотрит мне в глаза:

– Вы меня теперь бросите?

«Наверное, с ним что-то не в порядке, нет, нельзя так думать, но ведь правда, что-то с ним должно быть не так: СДВГ, аутизм, синдром Аспергера, наверняка у него какой-то диагноз, это же ненормально, надо его обследовать».

– Мы бы никогда тебя не бросили. – Карола гладит его по волосам.

– Никогда, – вторю я ей. – Никогда-никогда-никогда.

– Это Вилья сказала. – Зак хлюпает носом. – Что, если буду жаловаться на ногу, вы уйдете без меня.

– Совсем я не так сказала! – Вилья смеется тем пронзительным саркастическим смехом, который появляется у нее в последнее время, когда ей нужно уверить всех в своей невиновности. – Я всего лишь сказала, что лучше тебе не говорить ничего маме с папой, потому что им нужно позаботиться о Бекке и они не могут тебя тащить, так что тебе, может быть, придется остаться в доме и дождаться пожарных.

– Ты сказала, что пожарные придут и заберут меня!

Она снова заливается под маской бесстрастным холодным смехом.

– Заткнись ты, недоразвитый, я совсем не так сказала.

Ей стыдно, я это знаю, стыд делает ее вульгарной и злой, она вымещает на младшем брате свою тревогу, а когда он ее разоблачает, бросает в ответ самые гадкие мерзости, какие приходят ей в голову, швыряется ими, как светошумовыми гранатами, чтобы отвлечь нас, я все это знаю, мы все это обсуждали на сеансах семейной терапии, и тем не менее цель достигнута, меня окатывает волна ярости, я вскакиваю и рявкаю ей в лицо несколько слов, я даже не подозревал, что они во мне скрывались, Карола пытается встать между нами – «Нет, Дидрик, ну-ка возьми себя в руки», – и вот мы уже стоим и кричим друг на друга, пока Бекка плачет, лежа в маске, Зак затыкает уши руками, а в пустом небе над нами завивается кольцами дым.

* * *

Простая радостная любовь, которую я некогда испытывал к дочери, переросла в какое-то другое, гораздо более сложное чувство. Надменность, эгоистичность, одуряющая неблагодарность, которыми она, кажется, пропитана насквозь, грязной сальной пленкой заволакивают счастье, охватывавшее меня раньше всякий раз, когда я заглядывал в эти чистые синие глазки.

Мы пытаемся сваливать все на телефонную зависимость, на соцсети, на долгие ночи в бесконечных чатах, на все, что лишь усугубилось за время пандемии. Мы виним жажду потребления, никто уже не спорит с тем, что у ребенка карманы должны быть набиты гаджетами, по стоимости сопоставимыми со средней зарплатой бюджетника, никто уже не сомневается, что без самой последней модели телефона, наушников, камеры GoPro, самой модной куртки или кроссовок тебя сочтут лохом или нубом, мы виним неолиберальную систему, Карола в таких случаях вздыхает и говорит что-то типа «мы построили общество, в котором девочки-подростки ни с того ни с сего требуют себе сумочку от Prada».

«Вот где мы оказались, – сетует она, – в позднекапиталистическом, постпостмодернистском декадансе, в извращенном мире – в южном полушарии земного шара свирепствуют голод, война и хаос, а в северном глобалистская элита накапливает такие богатства, что даже рядовые жители западных стран стремятся иметь такой уровень жизни, на обеспечение которого для каждого из нас не хватит и двадцати земных шариков».

Но никакой политический анализ, никакие лекции по марксизму не в силах освободить меня от чувства стыда за то, что наша четырнадцатилетняя дочь ведет себя как эскортница, что она научилась смягчать голос, класть по временам руку мне на плечо, если ей нужен свежий мерч какой-нибудь модной группы или деньги на суши и новые «моды» и «скины» для какой-нибудь скудоумной компьютерной игры, в которую она сейчас играет. Единственная ситуация, в буквальном смысле единственная, когда моя дочь демонстрирует мне некое подобие любви или уважения, это когда я сижу с банковской карточкой, собираясь заказать домой какой-нибудь очередной прибамбас. А единственная возможность получить от нее эсэмэску или ответить на ее звонок появляется, только если ей нужно добиться, чтобы согревающий денежный душ, финансовый поток – именно так, по-моему, она представляет семейный бюджет – срочно развернули в ее сторону.

Поначалу мы пытались говорить с ней об эмпатии, о том, что значит быть частью семьи, где все обязаны помогать друг другу и заботиться друг о друге. Мы пытались говорить о том, что деньги не возникают из ниоткуда, пытались побудить ее заниматься уборкой, раскладывать постиранную одежду, выносить мусор, подстригать газон, делать хоть что-нибудь, чтобы каким-то образом зарабатывать деньги, которые она желает от нас получить. Иногда ее хватало на неделю или на две. А потом она уставала и вновь принималась нудеть, выдвигать ультиматумы и даже пыталась манипулировать нами.

Пандемия понемногу сошла на нет, потом у нас появилась Бекка, и внезапно стало немного легче. Вернулись игры, вечера за обеденным столом, шарады, настолки. Вилья опять стала садиться дома за фортепиано, на занятия она, понятное дело, давно уже перестала ходить, но теперь она засаживается с нотами, которые откопала в Сети, и поет: простенькие минорные аккорды, слезливые баллады. Голос у нее красивый, немного заунывно-монотонный, и поет она, не попадая в тональность, как будто вообще не слышит инструмента, часами может меланхолично фальшивить.

Лишь изредка один куплет, один припев она вдруг выпевает в правильной тональности, следуя аккордам, это всегда происходит случайно, она, кажется, и не замечает разницы, но если мы с Каролой оказываемся в той же комнате, то застываем и смотрим друг на друга, словно изумляясь тому, что внезапно оказались в моменте идеальной гармонии, уловили проблеск того, какой может стать, какой должна бы быть наша с ней семья.

Мы доругиваемся, потом какое-то время роемся в поисках пластыря, пока не осознаем, что оставили аптечку в машине. Бекка опять проголодалась, так что я достаю термос с горячей водой и банку сухой смеси, взбалтываю все в рожке, кормлю ее, насколько это возможно сделать при наличии маски, пока Карола достает из сумки-органайзера влажные салфетки и ухитряется очистить кожу вокруг раны, образовавшейся у Зака между пальцами. Мы выуживаем носок из упакованных вещей и натягиваем ему на ногу, теперь он может идти, надев шлепанец на здоровую ногу и носок на больную, но он хромает, плачет, ему больно.

Зак опирается на маму, на коляску, на меня, все больше замедляет ход, пробует идти, опираясь на пятку, но асфальт раскалился и жжет сквозь носок. В конце концов он просится ко мне на плечи, и я сажаю его поверх рюкзака, который несу сам, а у Зака на спине все еще висит его рюкзачок со Спайдерменом, я, наверное, уже несколько лет не носил никого из детей на плечах, несколько минут это даже кажется приятным, но потом я начинаю ощущать вес, который давит на ключицы и затылок, а еще чуть погодя его пот начинает под палящим солнцем стекать на меня и смешиваться с моим собственным, плечи ноют, его потный пах прижат к моему затылку, мне больно всякий раз, когда его маленькие потные ручки давят мне на адамово яблоко или тянут меня за волосы, и еще этот его безостановочный вопрос: мы скоро – мы скоро – мы скоро?

Дорожный знак сначала расплывается синим пятнышком, вялым обещанием голосов, немногословных людей в желтых светоотражающих жилетах, первой помощи для раны Зака, туалета и, может статься, чашки кофе, боже мой, очень надеюсь, у них там есть кофе, большие термосы с пневмонасосом, до краев наполненные кофе, а может, и булочки, которые притащили какие-нибудь скауты или члены краеведческого кружка. Пятнышко все ближе, и в какое-то нестерпимое мгновение мне кажется, что на нем цифра 8, пока я не понимаю, что все верно, надпись гласит «ЭСТБЬЁРКА 3», а значит, скоро мы окажемся в той самой легендарной Эстбьёрке, и как раз, когда подходим к указателю, мы видим машину, она едет нам навстречу: белый универсал, несется на большой скорости в противоположном направлении.

Это первый автомобиль, что встречается нам на пути, мы все останавливаемся, я осторожно ставлю Зака на землю и взмахиваю рукой, и Карола машет, но машина летит, не снижая скорости, я выступаю на дорогу; в какую-то горькую удушающую секунду мне кажется, что меня вообще не заметили, но внезапно машина резко тормозит, хотя и не останавливается полностью, стекло с водительской стороны опускается на несколько сантиметров. За рулем мужчина моих лет, седеющий блондин, длинные обвисшие усы, волосы собраны в хвост, он без рубашки, одна рука полностью покрыта татуировками, рядом с ним я замечаю темноволосую девицу помладше с дредами и в стильных очках от солнца. Слышно включенное радио – сдержанная и сухая, но при этом, можно сказать, жадная интонация – национальный канал сообщает о важном новостном событии дня: власти предупреждают… вышло из-под контроля… все, кто находится в радиусе…

– С ночи едем, – тенором сообщает мужик, зажимая ладонью рот и нос. – Из Емтланда. Ну и бардак.

Машина продолжает катиться по дороге, я трусцой бегу рядом с водителем и машу рукой в сторону Эстбьёрки:

– А там как обстановка?

– Ни одной рожи не засек. Здесь, наверное, сейчас одни «водяные бомбардировщики» летают. Охренеть позорище – у Швеции ни одного своего самолета. Мы в Реттвик, вот что главное.

– Наш автомобиль не завелся, – говорю я, испытывая желание сжаться в позе зародыша от беспомощности, различимой в собственном голосе. – У нас грудной младенец.

Он просто трясет головой в ответ:

– Дуйте срочно в Реттвик.

Я слышу, как женщина рядом с ним шепчет: «Микке», – а потом стекло поднимается и машина удаляется, набрав скорость. Белая «Тойота». Помню, я смотрел такую, прежде чем выбрал вместо нее «БМВ», мне казалось, она более, не знаю даже, взрослая, что ли.

– Что они сказали? – кричит Карола, я бегу к ней, в глазах у нее застыл вопрос.

– Они ехали в Реттвик, это…

– А что в Эстбьёрке? Им там оказали какую-то помощь?

– Не знаю… он сказал, что не засек там ни одной рожи…

Приблизившись, я вижу, что она вот-вот заплачет. Голос пронзительный, Зак крепко вцепился в мать, или это она вцепилась в него, рядом стоит Вилья с детской коляской.

– А пожарные машины там были? Их о чем-нибудь информировали?

– Не знаю.

– А ты спросил?

Снова это разочарованно-обвинительное выражение лица.

– Глядите, они разворачиваются, – Вилья указывает на дорогу.

Белая «Тойота» развернулась на 180 градусов и мчится к нам на полном ходу, резко оттормаживается, мотор еще не заглушен, но с переднего сиденья выбирается та женщина, я вижу, что она беременна, на ней цветастое платье со свободной талией, на ногах резиновые сапоги.

– Эй, слышьте, мы можем забрать малыша, – произносит она, лицом уткнувшись в шаль, свои попсовые очки она сдвинула на лоб, в глазах сквозит великодушие. – Без проблем, возьмем малютку.

Все молчат.

Карола остолбенела.

– Можем забрать малютку, – повторяет женщина. – Микке? Правда ведь, Микке?

Он снова опускает стекло, злобно пялится на меня и рявкает:

– Само собой. Возьмем младенца, если хотите.

– Но мы же собирались… – Карола растерянно машет в сторону Эстбьёрки. – Там же должны быть…

– Там горит, – отвечает Микке. – Вся округа в огне. Вам нельзя здесь оставаться.

Недолго думая, я иду к коляске и беру на руки Бекку, прижимаю к своей коже ее мягкое тельце, сонное гладкое личико, передаю Кароле, шепчу: «Поезжайте на всякий случай, мы справимся». Она уже направляется к машине, как вдруг Микке произносит: «Вы это, погодите, только младенец». И Карола застывает на месте.

Небо посерело еще больше. Серый сумрак наползает со всех сторон, глухая змеящаяся дымовая завеса медленно опускается на нас сверху. Сухой грязный воздух щиплет горло даже сквозь респиратор.

– Я могу взять ее на колени, – говорит женщина, она плачет, колени у нее все разбиты, это я только сейчас замечаю, кровь размазалась по голени, она протягивает руки, чтобы забрать Бекку. – Черт, ну пожалуйста! – Голос повышается, пробиваясь сквозь шаль. – Ты уж мне доверься, я малютку тут на дороге не оставлю, я и Микке сказала: мы так не можем поступить, так нельзя, че ж мы тогда за люди.

Карола прижимает к себе Бекку, легонько укачивает ее, мотает головой, слезы текут по лицу, такая жара, она что-то кричит, та женщина выкрикивает что-то в ответ, Карола тоже кричит ей что-то.

– Слушай, приятель, – обращаюсь я к Микке, встав вплотную к окну, я смотрю на него: под губой топорщится бугорок снюса, еле заметный под его хипстерскими усами, его видно, только когда подходишь вплотную. – Можно же что-то придумать, мы могли бы все вместе втиснуться на заднее сиденье?

Он не отвечает, просто таращится на меня, я нагибаюсь, заглядываю в салон, за водителем расположились двое большеглазых белокурых мальчишек в плавках, у каждого на коленях по планшету.

– Привет, ребята, как мило, что вы можете нас подвезти, – говорю я, надеясь, что мои слова звучат открыто и дружелюбно.

– Еще одна семья, незадолго до вашей, – поясняет Микке чуть более строгим тоном. – Колесо прокололи. Он мне то же самое сказал – мол, уму непостижимо, что у нас нет своих «водяных бомбардировщиков».

Женщина активно жестикулирует, кричит что-то про дым, тычет пальцем куда-то в направлении деревьев, Карола снова мотает головой.

– У них, правда, не груднички, – продолжает мужик. – А у вас младенец. Так что мы развернулись и поехали обратно к вам. Вот только стоять тут и разглагольствовать не планировали.

Он крепче стискивает руль. По грязному лицу пробегает какая-то гадостная тень, глаза слезятся от дыма.

Женщина садится обратно на пассажирское сиденье, зло смотрит прямо перед собой.

– Будьте добры, – прошу я. – На заднее сиденье.

Микке косится на женщину:

– У нас там все забито.

– Будьте добры, молю вас.

– Мы и так добры, – фыркает она и утирает слезы запястьем, ее великодушие обратилось в озлобленность, – мы охренеть до чего добры.

Микке чешет светло-рыжую волосатую подмышку и отводит взгляд, и я вдруг понимаю: вот как в этой паре все устроено, она импульсивная и переменчивая, он неторопливый и осмотрительный, они дополняют друг друга.

– Есть еще вариант, если мы…

– Мы повернули обратно, а вы теперь стоите тут и спорите с нами, это же хрен знает что, как можно быть такими долбаными эгоистами?!

Они дополняют друг друга, а окончательное решение принимает всегда она, и вот сейчас она его приняла.

Рука на моей талии. Голосок за спиной:

– Папа.

Позади меня стоит Вилья. За руку она держит Зака, тот хнычет, кашляет под маской – не размышляй, просто делай, – я обнимаю его и беру на руки, словно большого теплого тюлененка, лоб у него красный и блестящий от пота, я поворачиваюсь обратно к машине.

– У моего сына астма! – громко обращаюсь я к мальчишкам на заднем сиденье тоном, который, как я надеюсь, не позволит усомниться в моих словах. – Он не сможет долго протянуть, если будет дышать этим воздухом!

И они ужимаются, смотрят на родителей, один из них рефлекторно открывает дверцу. «Ассар!» – шипит женщина – но дверь уже открылась, я распахиваю ее настежь и пристраиваю Зака на заднем сиденье, среди других детей, корпусом залезаю в салон и успеваю ощутить прохладу и чистый воздух, мягко целую его в лоб, вдохнув запах дыма, грязи, цитрусовую нотку экошампуня и дыхание смутных лет, что успевают уместиться в этом мгновении, он кричит «Папа!», когда я закрываю дверь машины.

– Поезжайте уже, – мямлю я Микке. Он кивает в ответ, в его глазах мелькает проблеск братского взаимопонимания, когда он произносит «в Реттвик» и резко сдает назад, вывернув колеса, в голосе сквозит облегчение, словно само название населенного пункта в Даларне уносит прочь все наши тревоги, и, рванув с места, машина тоже уносится вдаль.

Карола все так же стоит с Беккой на руках, жмурясь, зарывается носом в ее затылок, бормочет:

– Похоже, хорошие люди, ведь правда, кажется, это хорошие люди, так ведь, милый, это хорошие люди, ах мой малыш, мой милый малыш.

С первого появления автомобиля прошло меньше пяти минут. Спайдермен остался лежать на асфальте рядом с указателем «ЭСТБЬЁРКА 3».

– Лана Дель Рей, – бормочет Вилья в жаркую пустоту и подтягивает лямки, прежде чем повесить себе на спину рюкзак младшего брата. – Лана Дель Рей.

* * *

Домик в Таиланде. С этого-то все и началось. Дом с широкоформатным телевизором, тренажерным залом с беговой дорожкой и велотренажером, с собственным бассейном, наполненным бирюзовой водой.

Мы движемся в сторону Эстбьёрки, и я уже начал мысленно сочинять объяснение, поскольку знаю, что мне обязательно придется объяснять, как так получилось, что такой интеллигентный высокоорганизованный человек, как я, угодил в подобную историю: как бы ни было, вы ведь будете удивляться, какого фига я остался с семьей в заброшенном доме к северу от озера Сильян в то лето, когда в Даларне, Емтланде и Херьедалене полыхали пожары.

«У нас же Бекка родилась, – скажу я лучшей подруге жены по время похорон. – Мы были так счастливы – третий ребенок, наш последний ребенок, мы хотели, чтобы все было как-то по-особенному, так что решили пожить где-нибудь за границей, пока Карола будет в отпуске по уходу за ребенком, а Таиланд – прекрасное место для жизни с детьми». Простенький шведский стол с итальянскими закусками и красным тосканским вином, церковь с побеленными стенами, в Эстерлене, на Готланде, что-то в этом роде.

«Кароле так этого хотелось, она была так рада. – Ее подруга, высокая и симпатичная женщина, всем своим видом выражает укор, на ней черное платье, глаза подведены водостойким контуром. – Полгода на пляже, она об этом мечтала, и я хотел подарить ей эту мечту».

Три километра пути до Эстбьёрки занимают у нас час, у Каролы из-за сумки и икеевского мешка начинает болеть спина, нам приходится то и дело останавливаться, чтобы взять на руки Бекку, которая больше не хочет спокойно лежать в коляске, вопит и пытается содрать с себя маску. Надо бы развести ей еще смеси, но тогда мы целую вечность проторчим на обочине.

Колесики у чемодана ломаются в тот момент, когда мы добираемся до первого домика; простая каменная ограда, на участке детский игровой домик, покосившиеся футбольные ворота, батут, который почти поглотила выросшая в его тени сорная трава. Табличка с выведенной красной краской и потемневшей от времени надписью:

«ПРОДАЕМ СВЕЖУЮ КАРТОШКУ».

Вилья чертыхается, я поднимаю чемодан и исследую поломку: пластмасса лопнула, эту вещь ведь изготавливали не для долгих прогулок по неровному асфальту.

– Дешевое дерьмо, – шепчу я и, переполняемый злостью, хватаю чемодан и волоку на пустой участок, распахиваю дверку игрового домика. Внутри жарко как в парилке, чувствуется запах необработанной древесины, веток и листьев – на полу кукольный фарфоровый сервиз нежных тонов, упаковка презервативов, стопка книжек-картинок, страницы пошли волнами от сырости, – и закидываю чемодан внутрь.

– Будем знать, где его искать потом, – говорю я, – когда поспокойнее станет.

«Ведь Таиланд теперь не такой уж и дешевый, – объясню я представителю страховой компании. – Перелет, взносы за школы на детей, все прививки, деньги так и утекают. А мы еще хотели, чтобы у каждого из детей в доме была полноценная собственная комната, и чтобы бассейн, и хорошая кухня, чтобы дом был современный, недавно построенный, и чтобы пляж близко, там теперь только китайцы строят после того, как все снова пооткрывалось, а они умеют деньги с людей драть, сайт «Эйрбиэндби» превратился в настоящий печатный денежный станок для этих олигархов хреновых».

Вся Эстбьёрка – автобусная остановка, две дорожные развилки, несколько заброшенных загородных домов и лужайка с пожухлым майским шестом[9]. Есть площадка для разворота автомобилей с доской объявлений, и я в отчаянии обшариваю ее взглядом, но там только «Запрет на полив[10] – Ежегодное собрание общества владельцев загородных домов – Квадроцикл – цена обсуждается – Коре 070–85 58–23–45 – Рубка леса – Подключаем оптоволоконный широкополосный интернет от DalaEnergi – Березовые дрова от Прима Бьёрквед».

Видны следы внедорожника, стоит брошенный прицеп, в его углу кто-то оставил пару пледов, два замызганных комбинезона и полиэтиленовый пакет с двумя бутылками воды и упаковкой печенья «Мария», мы берем себе только воду.

«Снимать дом мы собирались с осени, тут и обсуждать нечего, – скажу я соседям. – Так все делают, кто живет за границей, в наши дни едва ли у кого-то найдутся средства платить за жилье в двух местах одновременно. Но мы решили, что вполне могли бы начать сдавать наш дом уже летом – расцветить себе немного будни».

Мы отыскиваем хоть какой-то намек на тень под сосной и меняем Бекке подгузник, он переполнен кашицеобразными, желто-коричневыми, едко пахнущими какашками, у нас уходит масса влажных салфеток на то, чтобы вытереть дочку дочиста. Вилья привычно стягивает мусор узелком и направляется к домам, чтобы поискать контейнер для мусора, я почти готов крикнуть ей, чтобы не заморачивалась и просто положила его куда-нибудь, но передумываю и ничего не говорю.

«И ведь что может быть проще, чем провести все лето в разъездах, – скажу я уже моим друзьям. – Сначала Мидсоммар у сестры в Бохуслене, ПОТОМ дальше на юг, в сторону Бостада, где у Никласа с Петрой пустует целый дом, чертовски роскошное местечко, кстати, ПОТОМ я везу всю семью в Канны, потому что моя контора сняла целый дом на время кинофестиваля и в нем полно места, ПОТОМ двоюродная сестра Каролы выходит замуж в каком-то винограднике в Орегоне, так что мы поедем туда всей семьей, теща забронировала для нас уютный мини-отель с завтраком на побережье, так что там мы пробудем две недели, просто супер, а ПОТОМ, пожалуй, отправимся на машине с палаткой по Норвегии, потому что всегда об этом мечтали и у нас никогда не было на это ни времени, ни возможности».

Карола кормит Бекку из бутылочки, одновременно прижимая другой рукой трубку к уху, я решил, что нам нужно экономить заряд телефонов и использовать их посменно, последние полчаса она провела в телефонной очереди. Я захожу на один из участков, не такой заброшенный, как тот, что с игровым домиком, тут кто-то выполол все сорняки, под деревом стоит стремянка, на верхней ступеньке которой остался секатор, на бельевой веревке висит пара потрепанных джинсовых шортов, и я зачем-то иду потрогать их и проверить, высохли ли они, как вдруг слышу ее взволнованный голос, почти переходящий в крик:

– Алло? Алло? Вы меня слышите?

Я кидаюсь обратно к сосне, Карола замерла в напряжении, положила Бекку на землю и свободной рукой прикрыла второе ухо, лицо сосредоточено, словно чтобы отстраниться от всего, что может отвлечь ее от этого жизненно важного разговора, она отогнула немного маску, чтобы ее было лучше слышно.

– Послушайте… да, алло, меня зовут Карола фон Эш, и я сейчас тут в Эстбьёрке вместе с семьей, с нами младенец, наша машина не завелась, и мы вот тут в Эстбьёрке, алло? Вы нам сказали прибыть сюда, в Эстбьёрку, но здесь же нет никого…

Я сажусь в сухую колкую траву, беру Бекку на руки и прижимаю к себе. Слезы, слюни и сопли оставили светлые полоски на слое грязи, покрывающей ее лоб и веки, я целую мягкую пухлую щечку и чувствую привкус сажи.

Из трубки до меня доносится голос, он принадлежит женщине и звучит вежливо, я не различаю слов, только вопросительную интонацию.

– Да… нет? – Карола откашливается, утирает бегущие из глаз слезы. – Мы вообще-то видели только одну, там была семья, они забрали с собой нашего мальчика, а не то бы… И где? Рядом с Ованмюрой? Но до нее же пять километров…

Собеседница что-то поясняет, Карола смеется – смех звучит агрессивно и зло, за наши с ней совместные двадцать лет мне приходилось слышать подобное, наверное, раза четыре.

– А позвольте поинтересоваться, и кто же у вас в приоритете? Раз уж… у нас тут четырехмесячный младенец…

Голос в телефоне меняет интонацию, становится торопливее, официальнее, женщина явно пытается закончить разговор.

– Ну пожалуйста, черт побери, – молит Карола, глядя на Бекку, а я сдерживаю внезапное желание ущипнуть дочку хорошенько за ляжку, чтобы она завопила, может, это бы и сработало, услышь эта тетка детский плач, но Бекка молчит, только немного покашливает, лежа у меня на руках и глядя на меня покрасневшими глазками, а Карола вымаливает и выпрашивает помощь, но голос ее собеседницы становится все тише и наконец совсем пропадает.

Карола смотрит на экран так, словно тот ее покусал.

– Сказала, чтобы мы выбирались отсюда своими силами, – бормочет она. – Что здесь нам надо было быть вчера, когда всех эвакуировали. Что для пожарной команды в приоритете раненые или те, кто не может сам о себе позаботиться, те, у кого есть веские причины. – Ее лицо кривится в гримасе, она отводит глаза. – А еще спросила, почему мы не поехали на той машине, почему не могли в нее уместиться.

Она не говорит этого вслух, может быть, потому, что и я не винил ее в той истории с кондиционером, а может, потому, что эффект только сильнее, когда обвинение остается невысказанным:

«Ты должен был уговорить их. Должен был все уладить. Должен был постоять за свою семью».

– Прости, – обращаюсь я к маске и опущенным вниз глазам.

«Но почти ничего из запланированного не состоялось, – говорю я той, с кем хочу быть. – Никлас и Петра пообещали дом кому-то другому, а с виллой на побережье в Каннах вышло какое-то странное недопонимание, и в США мы не поехали, а потому посчитали все и поняли, что у нас совсем нет денег на жилье, аренду машины и все эти мальчишники, девичники и предсвадебные обеды, двоюродной сестрой верховодил американский свадебный распорядитель, который, наверное, полагал, что мы, гости, – просто большой банкомат, это было за гранью, мы понять не могли, о чем вообще думали, пришлось пожертвовать уже оплаченными климатически нейтральными авиабилетами[11] и всем прочим. Ну ты понимаешь… – Она понимающе кивает в ответ, мы лежим в кровати какого-то гостиничного номера и рассказываем друг другу о наших бывших и тех идиотских ситуациях, в которые попадали из-за них. – Ох уж эти стандарты жизни среднего класса, фасад, который нужно поддерживать любой ценой. Так что мы затолкали детей в машину и поехали в Норвегию, но Бекке это совсем не подходило, палатка уже к шести утра нагревалась как печка, да и вообще, ты в курсе, сколько в Норвегии стоит обычный латте?»

Вилья возвращается, по дороге машинально вытирая руки об шорты, чтобы удалить возможные следы детских какашек.

– Я видела обеденный стол, – испуганно рассказывает она. – Полностью накрытый, там, на веранде. Тарелки, бутылки с вином, все такое.

Я киваю:

– Знаю, милая.

Она хмурится, смотрит по сторонам:

– Они просто все побросали и убежали как можно быстрее.

– Да.

– Тут только мы остались.

– Да.

«Ты предложила этот дом, – скажу я теще; снова похороны Каролы, в этой версии где-то на Лидингё[12], – спросила, почему бы нам не поселиться в загородном доме до конца лета, а ты тогда сможешь переехать в город, это же твоя идея, и мы решили, что так и правда многое решается. Кофе в золоченом сервизе, Дженис Джоплин и Эми Уайнхаус звучат из стереосистемы. – И это несмотря на засуху, жару и отключение воды с десяти вечера до шести утра».

«Вы каждый год предупреждаете нас о риске возгораний, – скажу я руководителю спасательного отряда, который встретит нас в Реттвике через два часа, когда все уже позади, – вы нас каждый год предупреждаете, так что мы перестали относиться к этому серьезно, думая, что вы контролируете ситуацию, ну да, мы чувствовали запах дыма от пожаров на севере, но человек ко всему привыкает, вы слишком часто кричали «волк! волк!».

«И нам было так хорошо вместе, – скажу я много лет спустя уже взрослому Заку, – мы с тобой вдвоем ходили купаться каждый день, могли часами бултыхаться, ты за то лето здорово научился плавать и даже нырять с мостков, а по вечерам мы читали книжки и играли в игры, дым не особенно нам докучал, в некоторые дни он вообще не чувствовался».

«Ведь человек ко всему привыкает, – отвечу я на вопросы журналистов, – и самое гадкое в проблеме изменения климата то, что мы свыкаемся с лесными пожарами, жарой, бездомными, которые мрут от нее как мухи в Париже, Берлине, Мадриде; в Индии миллионы людей гибнут, когда там не выпадают муссонные дожди, греческая экономика, по сути, рухнула, сельскохозяйственная отрасль на западе США загнулась от засухи, в Европе ливни смывают целые поселки, ну а мы включаем в доме кондиционер, устраиваем на улице барбекю, живучесть человечества всегда зиждилась на нашей уникальной способности подстраиваться под обстоятельства, но теперь она ведет нас к гибели, и мы кротко и безропотно следуем за ней, а если весь скот отправить на вынужденный убой, экологичный говяжий стейк в результате только подешевеет».

Спасатели все еще должны быть в Ованмюре где-то в районе церкви, вычитывает Вилья в каком-то чате в Сети, так что мы оставляем икеевский мешок в прицепе и после небольшого разглагольствования забираем печенье и уходим оттуда, уже почти четыре часа дня, жара и дым нестерпимы, Бекка ужом извивается в коляске и дергается так, будто у нее спазмы, она орет до хрипоты, я надеваю рюкзак-переноску и сажаю дочку в него, но она продолжает кричать, а мы идем дальше, несмотря на ее вопли.

«Потому что мы стыдились, – скажу я терапевту, – стыдились того, что втюхали такую кучу денег в ту пафосную таиландскую виллу, и в итоге лишили себя и детей дома на все лето, два высокооплачиваемых специалиста с высшим образованием спустили весь свой накопительный счет на такую банальщину, как авиабилеты и роскошный дом в Таиланде стоимостью 300 евро за ночь, аренда на полгода, и все ради того, чтобы иметь возможность посидеть на пляже и поесть жареный рис в последний раз в жизни. – Терапевт вопросительно смотрит на меня поверх блокнота с записями, а я киваю и говорю: – Ну да, конечно, альтернатива-то была, нам стоило попроситься с палаткой на земельный участок к кому-то из друзей, мы могли бы переехать в гостевую комнату в квартире мамы Каролы, но вместо этого остались после предупреждений властей, после того, как все уехали, мы так стыдились всего этого: того, что приобрели билеты в Штаты и не воспользовались ими, нашего электрокара от «БМВ», на который потратили, считай, карманные деньги, стыдились молока, сыра и мяса»[13].

Мы идем уже час, ремни переноски врезаются мне в плечи, и вдруг слышим отдаленный звук, сначала сирены, потом рев моторов: несколько автомобилей едут в противоположную сторону, три, четыре, пять пожарных машин и один красный автомобиль с логотипом спасательной службы и синим проблесковым маячком на крыше, они отделяются от опушки леса и движутся параллельно нашей дороге, мы кричим, скачем на месте, машем руками, Карола бежит им навстречу, размахивая как флагом красной фланелевой пеленкой Бекки, но они сворачивают от нас на лесную дорогу.

«Про такое как раз всегда думаешь, что с тобой это точно не может случиться, – скажу я Микке через полчаса, когда мы встретимся с ним в Реттвике и я обниму Зака, ему уже залепили пластырем ногу, он успел, конечно, подружиться с теми мальчишками с заднего сиденья и сидит теперь, играя на их планшетах и удивляясь, чего там взрослые расшумелись, – думаешь, что у властей все под контролем, мы же, в конце концов, в Швеции, вот уж действительно позорище, что у нас нет своих самолетов».

Спасатели нас не видят или, может, видят, но не обращают внимания, машины исчезают в лесу так же внезапно, как появились, и я понимаю, что они едут не тушить пожар – они бегут от пожара, потому что, глядя туда, где должна находиться Ованмюра, я вижу языки пламени меж верхушек деревьев, там, куда мы направляемся, бушует пламя, и там, откуда мы пришли, тоже, мы останавливаемся, замираем как вкопанные.

«Это все ради тебя», – не говорю я Кароле, опустившейся на корточки на дороге рядом с декоративной старинной велоповозкой, выкрашенной в светло-голубой цвет, со столь же декоративной и старинной молочной бутылкой, поделка из стекла и дерева, подле нее плоский камень, на котором округлыми ярко-красными буквами выведено «СЕМЬЯ ЯНСОН», а рядом белая табличка, которая предлагает «Оптоволоконный широкополосный интернет от DalaEnergi», мы вытащили Бекку из переноски, и Карола сидит, обняв ее, и плачет, сотрясаясь от долгих жутких всхлипываний, а дым клубится во всех лесах, окружающих нас, Вилья строчит что-то в телефоне в поисках информации, я жду в телефонной очереди дежурной части, экран липнет к щеке, и в таком положении мы остаемся довольно долгое время, зной и прямые лучи солнца сжирают заряд аккумулятора, мы взяли с собой пауэрбанки, но они все остались в чемодане, том самом, который сломался, в том, который я бросил по дороге.

«Это ради тебя я сделал так, что мы по уши влезли в долги, теперь даже смешно. Это ради тебя я завел третьего ребенка. А сейчас та, другая, снова хочет меня, все началось по новой, мы как два разведчика на войне, вчера она отправила мне фото, где она со мной, я сделал его позапрошлым летом: мы голые лежим под солнцем на нескольких подушках, раскиданных по кокпиту той яхты, и я сделал наше селфи на ее телефон, вид сверху, – и речь совсем не о том, как она выглядит голой на том фото, она, разумеется, ангельски прекрасна, настолько, что мне становится дурно, но речь даже не об этом, а о том, как я выглядел, когда был счастлив.

Под фотографией она написала: “Не стыдись того, что ты человек, гордись этим”».

– Дидрик, пожалуйста, вытащи нас отсюда, – невнятно выдавливает Карола. – Вытащи меня и детей из всего этого прямо сейчас.

Я не говорю ей: «Я хотел остаться за городом как можно дольше, поскольку решил, что, как только вернемся в Стокгольм, я брошу тебя. Это было наше последнее лето вместе. Я остался ради тебя».

Бекка снова кричит, я сажусь на землю рядом с ними, роюсь в сумке-органайзере в поисках бутылочек, термоса, смеси, мне не дает покоя эта табличка с DalaEnergi. Широкополосный интернет. Помню, как мы устанавливали его пять лет назад, мама Каролы выложила целое состояние и теперь редко пренебрегает возможностью напомнить нам об этом, мы перекопали весь участок, зато с тех пор у нас в загородном доме быстрый как молния и стабильный интернет, самая свежая информация о пожаре, пожарах, ежечасно, со звуковыми и световыми уведомлениями на телефоны и планшеты, и тем не менее мне удалось-таки загнать нас в такое положение, просто не верится, какой-то абсолютный сенсационный идиотизм: мы, два умных, современных человека со знаниями, деньгами, телефонами, компьютерами и оптоволоконным широкополосным интернетом, и куда мы угодили…

Широкополосный интернет. Чем-то эти слова меня царапают, задевают, о чем-то я должен вспомнить.

Широкополосный интернет. Можно подключить его. Можно купить дрова. Можно заплатить кому-то за валку леса. Широкополосный интернет. Вот оно.

Можно подключить оптоволоконный широкополосный интернет от DalaEnergi.

Я вскакиваю на ноги, говорю Кароле:

– Не бойся, дорогая, я с этим разберусь. Жди здесь.

Целую Бекку в мокрый от пота лобик и бегу назад в Эстбьёрку.

* * *

Дым гуще, чем был совсем недавно, это уже больше не горьковатый загрязненный воздух, теперь его можно различить, увидеть, как он клубится, завиваясь кольцами, и огибает деревья. Я стараюсь не нестись во весь дух, бегу спокойно, размеренно, держу темп, который смогу сохранять на протяжении нескольких километров, не доходя до слишком высокого пульса.

Доска объявлений все там же, я верно запомнил: между DalaEnergi и ежегодным собранием общества владельцев загородных домов кто-то с помощью строительного степлера закрепил пластиковый файл с распечатанным объявлением «Квадроцикл – цена обсуждается – Коре 070-85 58-23-45», а под текстом фото оранжевого сверкающего жука, снабженного здоровенными колесами с крупным рисунком протектора и двумя скошенными злобными глазками.

Пытаюсь дышать ровно, не обращая внимания на дым. «Забудь, что бежал, забудь, что оставил Зака незнакомым людям и даже не взял их номер, забудь, что Бекка лежит и плачет там в маске. Это очень хитроумно, наконец-то ты сделаешь что-то действительно хитроумное, продолжай в том же духе».

Я встаю в тень и достаю телефон, вытираю экран о бедро, на автомате проверяю лайки, прежде чем вбить первые цифры 070–85–58, но потом останавливаюсь, сбрасываю. Нет. Захожу в карту, увеличиваю Эстбьёрку, пишу «КОРЕ».

Находится только «Левандер, Коре Ингмар», дом в пятистах метрах от меня, и когда я пытаюсь увеличить картинку, чтобы получше рассмотреть дорогу, экран застывает и вырубается, но в этот момент я уже бегу, голубая табличка с надписью «КОНЕЦ ДОРОГИ ОБЩЕГО ПОЛЬЗОВАНИЯ», а дальше в лес уходит грунтовая дорожка.

Едва завидев показавшийся среди пожухлых крон дом, я отчетливо понимаю, что не ошибся, это не какая-нибудь времянка для гостей на лето, передо мной добротная домина, два этажа из дерева сияют белизной, синие наличники, солнечные батареи на крыше; подойдя ближе, я замечаю свежевыструганную террасу, два глубоких дивана помпезного вида рядом с овальным бассейном, накрытым новеньким тентом, таким, который скручивается одним нажатием кнопки, в углу у стены огромная летняя кухня с газовым грилем размером с космический корабль, я о таком доме всегда мечтал, а мой папа с легким налетом отвращения назвал бы его понтовыми хоромами. Захожу за угол дома и вижу обустроенный с размахом сад со свежепосаженными яблонями, теплицей, двумя гамаками на стойках, установленными в тени аккуратно подстриженной сливы. Робот-газонокосилка сонно наворачивает круги по сухой пожелтевшей лужайке.

Иду дальше, за следующим углом, по ту сторону от дома – парковка, прицеп для моторки, брезент, но ни одного транспортного средства. Сарайчик для инструментов, построенный в том же стиле, что и дом, белый с синими наличниками, я подбегаю к двери, она шириной с гаражные ворота, на ней большой серебристый навесной замок, я беру его в руку и какое-то мгновение прикидываю вес раскаленного под солнцем куска металла.

Решение приходит мгновенно: гамаки; я бегу к ним, снимаю широкий, манящий отдохнуть гамак, смотрю на стойку, такой же роскошный гамак встречался мне как-то в одном эксклюзивном курортном отеле. Я там видел, как персонал его устанавливал: стойка из простых металлических трубок, которые легко скручиваются вместе, их так же легко разъединить, полая метровая труба легко ложится в руку и греет ладонь; трусцой перебегаю к террасе у бассейна, там большие красивые панорамные окна.

Секундное сомнение, мысль о страховой компании, деньгах, пенсионных инвестициях, которые придется распродать, потом образ Бекки, лежащей в коляске и кашляющей, голенькое тельце, ляжки-сарделечки торчат из подгузника, широко распахнутые покрасневшие глазки над маской, я размахиваюсь трубой, как тяжелой и прочной клюшкой для гольфа, и бью прямо в окно.

Немедленно вслед за звоном разбитого вдребезги стекла начинает визжать сирена, ее оглушительный рев наверняка разносится на несколько километров по округе, и я не без самодовольства представляю бессмысленную картинку: охранное предприятие, автомобиль с каким-нибудь внушающим ощущение безопасности названием фирмы, малообразованный дюжий парень в дешевой униформе; я продолжаю свое дело – концом трубы смахиваю несколько крупных осколков, потом бегу к дивану у бассейна и беру несколько больших подушек в стиле Новой Англии – засилье бело-сине-красной гаммы, затем кладу их поверх пустой рамы, прежде чем аккуратно влезть в дом.

Внутри он такой же роскошный, как и снаружи, сочетание современной дизайнерской мебели и антикварных безделушек, унаследованных или же отрытых на каких-нибудь аукционах, напольные часы в густавианском стиле, украшенные цветочными мотивами, колоссальных размеров старинный платяной шкаф, расписанный вручную, на стене традиционный даларнский гобелен, огромный камин, в гостиной панорамное фото – шириной метров пять и два высотой – с линией горизонта манхэттенских небоскребов на фоне красочного закатного или рассветного неба, цвета фото заставляют вспомнить о шестидесятых или семидесятых годах прошлого века, несмотря на дорогую раму, этому пейзажу здесь явно не место, и я мельком думаю, что фотография наверняка висела где-то еще, а потом была перевешена сюда из чьих-то сентиментальных побуждений; Крайслер-билдинг, Эмпайр-стейт, Всемирный торговый центр, словно маяк из другого мира.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Перевод Е. Доброхотовой-Майковой, М. Клеветенко. М. Иностранка, Азбука-Аттикус. 2020.

Вернуться

2

Статус «климатически нейтральной» означает, что производитель одежды рассчитывает выбросы углерода, образующиеся при ее производстве, и компенсирует их, вкладывая часть прибыли в проекты, направленные на борьбу с изменением климата. – Здесь и далее прим. перев.

Вернуться

3

Маркировкой «Справедливая торговля» (Fair Trade) отмечают товары, соответствующие особым стандартам, среди которых запрет детского и рабского труда, гарантии безопасности рабочего места, соблюдение прав человека, прозрачная цепочка поставок, а также цена, учитывающая стоимость продукции и заботу об окружающей среде.

Вернуться

4

Район Мальмё.

Вернуться

5

Один из кварталов центрального района Стокгольма с самой дорогой недвижимостью, Эстермальма. В Дипломатстадене располагаются многие резиденции и посольства.

Вернуться

6

Площадь в Норрмальме, одном из центральных районов Стокгольма, близ которой находятся штаб-квартиры и офисы крупных банков и компаний.

Вернуться

7

Изменение климата (англ.).

Вернуться

8

Шведские пожарные самолеты обычно желтого цвета.

Вернуться

9

Майский шест, увитый зеленью с перекрестием и украшением из одного или нескольких свисающих с него венков, в Швеции ставят на День летнего солнцестояния (Мидсоммар). Канун праздника отмечают в пятницу, которая выпадает между 19 и 25 июня.

Вернуться

10

В связи с тем, что в некоторых регионах Швеции водоочистные сооружения не справляются с очисткой воды в нужном объеме, там периодически вводится экономия воды и иногда запрет использования воды для других целей помимо питья, приготовления пищи и личной гигиены.

Вернуться

11

Некоторые авиакомпании предлагают пассажирам компенсировать выбросы углекислого газа от перелета, покупая специальные авиабилеты. Как правило, средства от покупки таких билетов направляются на охрану окружающей среды.

Вернуться

12

Остров и одноименный город на нем, находятся близ Стокгольма. Один из наиболее фешенебельных пригородов Стокгольма.

Вернуться

13

Сыр, молоко и мясо входят в число продуктов, производство которых, по мнению экологов, оказывает серьезное влияние на климат за счет эмиссии парниковых газов в сфере животноводства.

Вернуться