Откровение
Цикл «Принц Полуночи»
Наталья Игнатова

Редактор Анастасия Филимонова

Иллюстратор Екатерина Олеговна Згурская

© Наталья Игнатова, 2023

© Екатерина Олеговна Згурская, иллюстрации, 2023

ISBN 978-5-0060-0875-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Хеледнар был бессмертен. Со своим волшебным мечом он был бессмертен. И всё, что смог Зверь, это выбить из него дух, оставить парить в пустоте, медленно замерзая, в ожидании помощи.

Князь? Жив, хвала богам!

Жив, но умрёт с минуты на минуту.

В машине аптечка… остановить кровь. Сначала первая помощь, а там разберёмся.

Посмертные дары уходили, как вода в песок. Без эффекта.

Князь покачал головой: «Не надо».

– Я умру от ран, – черные губы скривились, изобразив улыбку, – это не страшно, Волк. Я вернусь.

– Когда?! Меня нельзя надолго оставлять без присмотра, забыл, что ли?

«Не страшно…» Даже сейчас – маска, даже сейчас улыбается, и именно сейчас нельзя говорить ему о том, что маска стала прозрачной. А под маской мучительный ужас, страх перед смертью, перед ледяным холодом посмертия. Для Князя там лед, не огонь. Холод, от которого нет спасения.

– Не держи меня, Волк…

Зверь умер лишь однажды и с тех пор больше всего на свете боится смерти.

Князь умирал много раз, и смерть пугает его во столько же раз сильнее.

Но он улыбается. И обещает вернуться. И врёт, что ему не страшно.

Его нельзя отпускать.

Зверь велел Блуднице перевернуться и переложил Князя на фюзеляж, как на носилки. Нет эффекта от посмертных даров, говорите? А что же тогда означает: «Не держи»? Нет уж, мы подержим. И разрешения не спросим.

Когтистые пальцы разжались, и рукоять Звёздного выскользнула под ноги. Клинок уходил в бесконечность, в обе стороны – в бесконечность. Дорога между мирами, вымощенный звёздами путь. Князь учил ориентироваться здесь, Князь учил многому, а Зверь был хорошим учеником и никогда ничего не забывал.

Бок о бок с Блудницей они вышли на Дорогу и направились в тот мир, где им могли помочь.

В родной мир Князя.

Посмертные дары утекали, как кровь…

ПРОЛОГ

Ты мной к любви на жизнь приговорён,

А я тобой – на мир и иномирье.

Геннадий Нейман

Дорога между мирами не заканчивается. В какой-то момент она просто оставляет тебя там, куда ты шёл.

Или… где-то.

Свет сквозь стрельчатые окна. Высокие потолки. Медово-блестящий паркет. Тяжёлая мебель.

Биение жизни в десятках тысяч устройств, поддерживающих и оберегающих это место, непрерывно изменяющих его. Жизнь неживого окружила, обняла, приняла сразу и безоговорочно, и столько её было, что Блудница, страшная боевая машина, показалась правильной и уместной в этом светлом помещении.

Худой черноволосый человек за столом поднял голову.

Зверь покачнулся от его взгляда.

А в поток посмертных даров, едва-едва удерживающий Князя здесь, среди живых, влилась сила, рядом с которой смерти не было места.

Просто не было смерти.

Эта сила переполняла черноволосого. Убить его, и Эльрик исцелится.

Все так просто…

Зверь не успел ни прогнать мысль, ни принять, ни даже осознать толком. Услышал своё имя. То, которое только для Князя. Отреагировал сначала на него, на знакомый набор звуков, произнесённый незнакомым голосом. Потом стал понимать смысл.

– Достаточно, Волк. Достаточно.

Брюнет встал из-за стола. Не приближался. Расстояние в несколько метров не помешало бы убить его, но…

Достаточно?

– Я его держу. Не надо больше… как ты это называешь? Посмертные дары? Он не умрёт.

– Правда?

– Обещаю.

Что-то было в этом голосе. Интонации? Или переходящая все пределы сила сбивала с толку? Нет, он говорил как Эльрик.

Да, мать его, он же говорил на зароллаше!

– Оставайся здесь, – велел брюнет. – Здесь безопасно. Я скоро вернусь.

Они исчезли оба – и незнакомец, и Князь, прежде чем Зверь успел подумать о том, зачем ему этот человек, кроме как убить и забрать посмертный дар. Он вообще не успевал думать. Блудница перевернулась колпаком вверх, как играющая в воде касатка. Кровь с фюзеляжа струйками пролилась на паркет.

Чёрная кровь.

Зверь машинально провёл пальцами по фюзеляжу, посмотрел на тёмные потёки поверх маскировочной краски.

В Князе осталась хоть капля?

Он вспомнил, кто этот человек. Вспомнил-то сразу, понял не сразу. Ринальдо де Фокс. Проректор университета воеводства Уденталь. Маг. Человеческий ребенок, принятый в семью шефанго. Эльрик рассказывал о нём. Называл своим братом.

Эльрик говорил: «братишка», «младший», «наш гений». Он никогда не говорил: «запредельная сила», или «сверхчеловек», или ещё что-нибудь такое… что-нибудь, больше похожее на реальность.

Хорошо, что не успел убить. Не факт, что смог бы, но дело-то не в этом. Эльрик любит своего брата. Больше всех на свете любит. И вообще, Ринальдо де Фокс – Мастер. И шефанго. А Мастера не убивают Мастеров. И шефанго не убивают шефанго. Нет, Зверь не был шефанго, но…

Не надо думать.

Хорошо, что не успел убить – и точка.

Блудница была в крови. Он сам – не лучше. И пол уже весь уделан. Красивый паркет.

Кровь легко смывается.

С пола. С одежды. С фюзеляжа.

Здесь безопасно. Что это значит? Что за пределами кабинета – это же кабинет? стол, дгирмиш¹, кундарб², пенал с кристаллами, всё, что нужно для работы… – за пределами кабинета опасно? Для кого?

Зверь коротко выдохнул.

Да уж понятно, что не для него. Здесь он никому не навредит. А снаружи люди. Или ещё кто-нибудь. Живые. А он сейчас слишком… плохо соображает. Никак не соображает.

Странно было видеть кабинет без книг. Вообще без единой книги. У Князя много книг, он их читает, бумажные, пергаментные, папирусные. Всякие. Но ведь они все есть на кристаллах.

На кристаллах он тоже читает.

…Нож будто сам оказался в руке.

Ринальдо де Фокс, осмотрительно появившийся точно на том же месте, с которого исчез – на достаточном расстоянии, чтоб не получилось убить его мгновенно, подсветил радужную плёнку силового поля.

И тут же погасил.

– Эльрик предупредил, что ты сейчас немного слишком эмоционален. Он не умрёт, ты его спас, остальное – дело времени.

– Он… может говорить? – Зверь убрал оружие, нимало не смутившись. Плевать ему было, насколько он адекватен.

– Не в общепринятом смысле и только со мной. Принцип нашей связи все ещё не изучен.

– Вы его брат.

Что тут изучать-то?

– М-да. А Эльрик – это Эльрик. Присядь, – Ринальдо вернулся в своё кресло, – я бы предложил тебе выпить, но ты не пьёшь. Скоро наступит разрядка, мы подождём или мне начать сейчас и сделать паузу, когда тебя накроет?

Тут-то и начало накрывать. Дрожь зародилась где-то в середине позвоночника, поползла сразу во все стороны, сдавив диафрагму, комком встав в горле. Зверь вцепился в колпак Блудницы, чтоб хоть не видно было, как трясутся руки.

Самое время устроить полноценную истерику. Как тогда, на кертском шлиссдарке. Но тогда было кому привести в себя. Было за кого отвечать. Падре требовалось доставить домой живым и хоть сколько-нибудь здоровым. А сейчас…

Нельзя!

Что сделал бы Эльрик? Князь. Стальной, невозмутимый, всемогущий. Он бы никогда… что бы ни случилось…

Зверь вспомнил.

То, что случилось. Несколько часов – тысячу посмертных даров – назад. Когда воздух вокруг Блудницы превратился в огонь. Когда Эльрик решил, что он погиб. И убил всех вокруг. Всех, кого увидел. Вооруженных, безоружных, сдающихся, молящих о пощаде. Убил, и не насытился смертью, и рвал сердца из бьющихся в агонии тел, и кромсал мечами трупы.

Его Князь. Безупречный, бездушный, чистый, как самый прозрачный лёд.

По сравнению с этим истерика выглядела вполне приемлемо.

– Я могу помочь, – Ринальдо говорил на зароллаше, он говорил как Эльрик. По-другому, но на том же языке.

И он не спрашивал. То есть он спрашивал разрешения.

– Не надо. – Зверь отпустил Блудницу, подошёл к столу и сел в одно из кресел. – Я немного слишком не знаю, чего от себя ожидать. Мне нужно к нему. Насколько всё плохо? Это была Светлая Ярость.

– Поэтому лечение затянется.

Оказывается, невозмутимость Ринальдо де Фокса тоже была не настоящей. А он хорошо умеет прятать эмоции. Очень хорошо. Ну да. Маг же. И ещё какой силы!

Светлая Ярость могла убить Эльрика. Один из трёх мечей, волшебных, заколдованных, проклятых. Нет-нет, все слова не подходят, ни одно из слов не подходит. Светлая Ярость – единственное, что может убить Эльрика.

Эльрик – бессмертный, неубиваемый – был ранен Светлой Яростью.

«Эльрик был убит Светлой Яростью», – уточнила та часть Зверя, которая отвечала за порядок в мире вокруг него и за приведение иллюзий в согласие с действительностью.

Плохая часть.

– Давай по порядку. – Ринальдо правильно понял отказ от помощи и сделал вид, что не замечает, как Зверя время от времени пробирает мерзкая дрожь. – Самое главное мы знаем: он не умрёт. Сосредоточься на этом и подумай о себе. Я знаю тебя, Эльрик рассказывал. Думаю, что рассказывал всё, кроме того, что ты предпочёл бы сохранить в тайне. Ты знаешь меня. И опять-таки знаешь достаточно, чтобы мы могли не считать друг друга посторонними. Достаточно, чтобы перейти на «ты» обоюдно, если только ты не хочешь, чтобы я стал обращаться к тебе на «вы». Эльрик просил присмотреть за тобой. Точнее, он сказал, что хочет, чтобы я за тобой присмотрел.

– Он не просит, – пробормотал Зверь.

– Угу, – буркнул Ринальдо. – Вот именно.

Зверь разглядел отсвет усмешки в чёрных глазах, лучи морщинок в уголках глаз. Увидел мага заново. Молодого, но не как люди, а как молоды нестареющие.

Пышная чёрная шевелюра, ухоженная эспаньолка, щегольской костюм, отлично сидящий на сухопарой фигуре. Застаревшие мозоли на ладонях.

Осмотрелся и упёрся взглядом – просто-таки воткнулся в неё – в висящую на стене длинную, широкую шпагу. Почти меч.

И вот теперь отпустило полностью. Совсем. Ринальдо был своим. Маг, учёный, проректор, гражданское лицо – плевать. В своём кабинете вместо книг он держал оружие. Боевое. И умел им пользоваться.

– На «ты». – Зверь медленно кивнул. – Я согласен.

– Теперь о том, как ты можешь с ним увидеться…

Зверь подобрался, готовый прямо сейчас, сию секунду, лететь. Куда угодно. Блудница приподнялась над полом, развернулась носом к узкому окну.

Не пролезть ей в эту бойницу, но, если придется, она и стену проломит.

– Эльрик сказал, что ты найдёшь его на Обочине. Если свернуть с Дороги, откроется место, особое, для каждого своё. Окажешься там, позови его, он придёт. Никак иначе вам не поговорить, а смотреть на него сейчас, – Ринальдо покачал головой, – какой смысл?

– Мне нужно…

Что? Быть рядом? Это очевидно. И очевидно бессмысленно. Потому что рядом с телом Эльрика сейчас должны быть врачи и его брат – исцеляющая, воскрешающая сила. Телу от Зверя никакой пользы. А вот душе – самая прямая. Они не раз и не два в этом убеждались, в том, насколько проще вдвоём, чем поодиночке.

Насколько лучше.

– В больничном городке есть гостиница, – сказал Ринальдо. – Можешь жить там. Эльрик говорил мне, что ты как открытая книга, все мысли на лице, но я думал, он преувеличивает.

– Он преувеличивает.

– Да нет. Преуменьшает. Однако, как я уже сказал, лечение затянется. Минимум шесть месяцев Эльрика здесь не будет. Он будет с тобой, со мной, где-то там у себя, на лезвии своего проклятого меча, но не в клинике, не в своём теле. Ему необходимо как можно дольше оставаться как можно дальше от ран, нанесённых Светлой Яростью. Роджер – Роджер Тройни, владелец клиники, ты с ним ещё познакомишься, – сказал, что на исцеление ран уйдёт полгода. Ещё какое-то время потребуется, чтобы восстановить силы, но там уж братец вернётся в мир живых, и у нас будет время и возможности компенсировать все полученные от него детские травмы, пока он остаётся в инвалидном кресле, ходит с тростью и не может пользоваться магией в привычном для себя объёме.

– Он отомстит.

– Не нам с тобой, – Ринальдо отмахнулся. – Эльрик без особого трепета относится к родственным связям, но мы входим в число счастливых исключений. Подумай, чем ты хочешь заниматься в течение этого полугода. И заодно о том, чем ты хочешь заниматься – вообще. Потенциал у тебя огромный, я его вижу без тестов, но вряд ли в ближайшие шесть месяцев ты будешь способен сосредоточиться на постижении основ магического искусства. Итак, у тебя неограниченный счёт в банке, доступ ко всем знаниям, какие могут понадобиться существу, способному создавать и разрушать планеты, но пока ещё не освоившему это искусство, старший родств… хм… знакомый, который может остановить слишком уж сумасшедшие порывы, и шесть месяцев, которые нужно чем-то занять. С ответом не спеши. Если вы готовы, – он обвёл взглядом Зверя и Блудницу, – пойдёмте, выберем вам лучший номер в гостинице. У нас протекция самого Роджера Тройни, мы просто обязаны ею воспользоваться.

* * *

Магия и высокие технологии как естественная и необходимая составляющая жизни.

Не оставляло ощущение, что он в Лонгви. Из кабинета Ринальдо на территорию клиники Тройни они телепортировались. Зверь знал, что такое телепортация без применения телепортирующих устройств: Эльрик пользовался ею постоянно, там, в Саэти, но там он был одним из немногих, владеющих этим искусством, а здесь…

Самостоятельно телепортироваться дальше чем на полсотни метров, правда, и здесь умели единицы. Но кто угодно мог купить мобильный генератор порталов и путешествовать по всей планете. А из стационарных кабин, установленных через каждые полкилометра, можно было попасть на любую населённую планету местной системы.

– Система называется Этерунской, – сказал Ринальдо. – А планета – Этеру. У мира тоже есть название. Сиенур. Корни из двух языков, зароллаша и эльфийского, а слово выбрали шефанго, когда пришли сюда. Людей тогда ещё не создали, но эльфы уже воплотились. И они с шефанго сразу не сошлись во мнениях относительно всех без исключения богословских вопросов.

Зверь только кивнул. Эльрик рассказывал. И о том, как называется планета, и о том, откуда взялось название Сиенур, и о том, что шефанго обитают во множестве миров и им нужны слова, чтобы отличать один мир от другого. И о том, что в Сиенуре нет ограничений на использование магии в мирное время.

В этом и заключалась проблема. Всё, что он видел – а он ведь почти ничего и не успел ещё увидеть, – напоминало об Эльрике. Сиенур должен был захватить целиком. В любых других обстоятельствах в его исследование – преимущественно эмпирическое – Зверь ушёл бы с головой и даже, наверное, забыл оглядываться на неизбежную в любом из миров, на любой из планет угрозу заслуженной смерти. Но сейчас он мог думать только о том, чтобы как можно скорее покончить с текущими делами и уйти на обочину Дороги.

Увидеть Эльрика.

Убедиться, что он жив.

Зачем? Это нерационально и необъяснимо. Ясно же, что Эльрик жив, и что уже не умрёт, и что остаётся только ждать, пока его вылечат.

Ждать…

Вот на это сил и не было. И не было объяснений занимающему все мысли желанию увидеться с ним.

А раз не было объяснений, стоило включить мозги и заняться текущими проблемами…

Перемать! Да проблема-то одна-единственная: Эльрик.

Зверь пытался запустить хоть какой-нибудь мыслительный процесс, хоть самый примитивный, но всё, что пока получалось, – это идти за Ринальдо по гравийной дорожке между утопающими в цветах и зелени домиками. Так выглядела гостиница в больничном городке – небольшие коттеджи, беспорядочно понатыканные в просторном парке. Курорт какой-то, а не клиника.

Ладно, санаторий. Санаторий – это нормально.

Из ближайшего дома, как теплом от печи, дохнуло болью и страхом. Душевной болью, но такой сильной, что она могла бы дать фору боли телесной.

Зверь сбился с шага.

Не мог он пройти мимо. Никто бы не смог.

На то, чтобы забрать себе всё, опустошить источник, ушли доли секунды. Людям там, в доме, стало – никак. Не больно. И не страшно. Им стало сонно, безразлично и безмысленно.

– Есть ещё дом Эльрика в Удентале, – произнёс Ринальдо. – В центре города, но очень уединённый. Там ты сможешь жить в полной изоляции.

– Так себе санаторий, – сказал Зверь.

Нет, он не удентальский дом имел в виду. И Ринальдо это понял. Ринальдо, кажется, вообще всё понял, потому и сказал про дом именно сейчас. Минутой раньше Зверь выбрал бы место, где никого нет и не будет. Территорию клиники отделяла от города лишь красивая кованая ограда высотой чуть выше колена. Дом в центре – это где-то совсем недалеко. Идеальное место, чтобы запереться там на полгода, видеться, как привык, только с Эльриком, а мир со всеми его загадками, вопросами и соблазнами оставить за толстым стеклом.

Боленепроницаемым, горенепроницаемым стеклом.

Сейчас Зверь не променял бы больничный парк ни на одно самое безопасное убежище.

Дикого вольного волка привели на помойку возле ресторана. Да пропади они пропадом, эти дикость и воля!

– Я случайно, – объяснил он на всякий случай. – Машинально.

– Даже здесь иногда умирают. Роджер не всесилен. Но за всё время существования клиники не наберётся и сотни смертей.

А клинике было уже две тысячи сто сорок четыре года. Зверь видел памятную табличку с датой основания на дверях главного корпуса.

– У них кто-то умер? У тех, в доме.

– У них сын сошёл с ума. Мы умеем лечить от смерти и старости, но всё ещё не победили безумие и вампиризм.

Какой ещё вампиризм? Люди сходят с ума и воображают себя вампирами?

– Вампиры и люди становятся душевнобольными одновременно и со схожей периодичностью. По неизвестным причинам люди сходят с ума. По неизвестным причинам вампиры начинают массово превращать людей в себе подобных, и единственный способ, который есть у нас, чтобы остановить распространение заразы, – это убийство. Вампиризм – это то, что мы не умеем лечить. Я считаю, что там и лечить-то нечего, – Ринальдо пожал плечами, – они мёртвые, мёртвое должно быть мертво. Но Роджер утверждает, что они живы, пока у них есть личность и разум, и относиться к ним нужно как к живым. Как к пациентам с неизлечимой болезнью.

«Мёртвое должно быть мертво» – это одно из правил шефанго. Они ненавидят мертвяков… считают их некрасивыми. А у шефанго с некрасивым разговор короткий.

Так, стоп!

Вампиры?!

Мёртвые вампиры?

Зверь за свою жизнь видел нескольких поднятых мертвецов, и всегда это было следствием самого поганого и чёрного колдовства. Ходячие покойники. Зомби или как их там. Очень условно разумные и определённо без намёка на личность.

Вампиры – это что-то совсем другое.

Вампиров не бывает!

А в бытность свою на Земле он и в колдовство не верил.

Ринальдо с Эльриком очень похожи. Вот этим… этой манерой показать крючок, голый крючок без всякой наживки, и сказать: «Да, я ловлю тебя. Хочешь пойматься?»

И как тут устоять?

– Дополнительная проблема – это высокий процент превращения в вурдалаков, – продолжил Ринальдо таким тоном, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. – Вот твой дом. Машину можно держать внутри, окна, как видишь, подходящего размера, а можно поставить в общий ангар. Это рядом с главным зданием.

– Мы сейчас… сначала… мы потом… – Зверь мотнул головой.

Сначала надо на Дорогу, увидеть Эльрика. Потом можно устраиваться в доме, осматриваться, решать, что делать. Но вампиры? И вурдалаки? Вурдалаки – это ещё что за хреновина?

Крючок блестел всеми гранями, завлекал каждым изгибом.

Ринальдо порылся по карманам:

– Вот шонээ, – он вручил Зверю плоскую коробочку, – я в них не очень разбираюсь, купил какой посоветовали. Он, правда, для этерунцев и требует основ владения ментальной магией, так что можно приобрести какую-нибудь модель для инопланетян.

– Но ты хочешь выяснить, смогу ли пользоваться этим шонээ без магии.

– Эльрик рассказывал интересные вещи, – нейтрально отозвался Ринальдо. – Ну что, осваивайся. Где меня искать, ты знаешь. Как со мной связаться… – он взглядом указал на коробочку с шонээ, – разберёшься. Не будешь выходить на связь, я сам тебя найду, поэтому лучше не пропадай.

– Куда я пропаду? У меня эльрикоцентричная орбита.

– Это я вижу.

Эльрик де Фокс

Рациональность Волка, ставшая притчей во языцех в Саэти, была сильно преувеличена слухами. Полезные качества всегда преувеличивают, если считают вредными. Был бы мальчик и правда так расчетлив и разумен, как о нём рассказывают, он дал бы мне умереть, и я вернулся бы живым и здоровым, а не оказался в лапах Роджера. И Ринальдо бы знать ничего не знал. И вообще всем проще было бы.

А Волка из Саэти в Сиенур я вытащил бы как-нибудь менее драматично. Не выбрасывая с лодки на глубокую воду.

С другой стороны – социализация… С этим я ему за последние годы сильно подпортил. Когда единственная компания – шефанго-мизантроп, вороватый ворон и придурочный орёл, от жизни в обществе легко отвыкнуть. И Волк отвык. А ведь он людоед, ему без людей нельзя.

Так что глубокая вода – это, наверное, к лучшему. Пусть снова учится жить в социуме, а не только убивать. Ну а если потребность в уединении станет слишком сильной, в его распоряжении есть дом в Удентале. Там никто никогда не бывает. Кроме меня. А я ещё долго нигде бывать не смогу.

Гораздо дольше, чем хотелось бы.

Не отдай мне Волк посмертные дары, не пришлось бы теперь долго и раздражающе скучно лечиться. Не так страшна Светлая Ярость, как он воображает, как Ринальдо думает. Я не умер бы насовсем. Смерть от ран, нанесённых Светлой Яростью, – это совсем не то же самое, что смерть непосредственно от Светлой Ярости, а убить меня Волк не дал.

Тогда и спас. И дальше мог бы ничего не делать. А он вместо этого спас меня снова.

Спас от участи куда худшей, чем полгода лечения и невозможности вернуться в собственное тело. Умерев однажды, никогда больше не захочешь это повторить. Что угодно предпочтёшь смерти. Даже навсегда остаться калекой и то лучше, чем пройти через посмертие, несмотря на то что посмертие заканчивается, а навсегда – это навсегда. Но обычно, если приходится умирать, не приходится выбирать. Это не только у меня, это у всех так, просто я возвращаюсь. Поэтому моё посмертие… не такое, как у других.

Зато у Волка оно похоже на моё.

Поэтому он меня и не отпустил. И снова не отпустит, если ситуация повторится.

Нет уж, к Светлой Ярости я больше спиной не повернусь. В мои годы таких ошибок не совершают. В мои годы и один-то раз ошибиться стыдно, особенно учитывая последствия, но, признаюсь, удара в спину от Хеледнара я не ждал.

Провидец, мит перз. Прорицатель. Пророк.

Но у Хеледнара достойный отец, рыцарь, безупречный во всем: и в словах, и на деле. У Хеледнара достойная мать, благородная и прекрасная госпожа эльфов. Да и сам Хеледнар… он хороший парень. Просто оказался слишком идейным. До такой степени, чтобы ради идеи пожертвовать идеалами.

Жертва себя не оправдала, но только благодаря Волку. Если б не он, я лишился бы головы. В самом буквальном смысле.

Я надеюсь, Хеледнар ушёл бы из мира сразу следом за мной. Чтобы спасти Саэти от неизбежной гибели. Убить меня не значит уничтожить Звёздный, я лишь одно из воплощений, и останься Хеледнар в Саэти (Светлая Ярость без Санкриста, без Звёздного, в мире, где и так уже шла война), Звёздный – настоящий, тот, кого я зову Старшим, – явился бы туда незамедлительно.

Мира бы не стало.

Старшего бы это не порадовало. Хеледнара – тоже. Так стоит ли идея того, чтобы наступать на горло идеалам?

Стоит ли мне сейчас тратить время на размышления об этом, вместо того чтобы идти к Волку, который уже вышел на Обочину и ждёт меня? А я остаюсь на Лезвии и откладываю встречу. Потому что есть кое-что, к чему я не успел его подготовить.

Кокрум, Эльрик де Фокс, ты знаешь этого парня много лет, пора бы уже понять, что он способен принять любые перемены.

* * *

Новый выход на Дорогу слегка напугал, как будто посмертные дары опять потекли в никуда, не залечивая, не возвращая жизнь, лишь удерживая ее в израненном теле Князя. Но наваждение тут же ушло. Просто иллюзия. Дурные ассоциации. А даже если б Дорога действительно вытягивала из него жизни, ради возможности увидеть Эльрика не жаль было всего запаса посмертных даров.

Огромного, к слову, запаса. Счет шёл на десятки тысяч. И большая часть этих жизней была подарком Князя. Вот кто умел убивать. Шефанго! Куда там недоученному демону-людоеду.

Зверь направил Блудницу поперёк звёздной мостовой и хмыкнул, вспомнив о том, как вытянул страх и боль из незнакомцев, узнавших о болезни сына. Собственная жадность не поддавалась никакому разумению.

А непроглядная тьма над пылающими звёздами распахнулась в синее небо, в синее море, в тончайшую взвесь облаков. Нефтяная платформа, возносящаяся над волнами, показалась издалека ажурной, кружевной. Чуждая этому месту – безлюдному, ненавидящему людей – но такая красивая!

Живая.

Блудница скользнула над волнами, взлетела выше, пронеслась над платформой, выбирая место для посадки.

На палубе было четыре круга, отмечающих посадочные площадки. Один из них затемняла тень вертолёта. Машины не было, был лишь теневой силуэт на пластиковых плитах.

Зверь без колебаний посадил Блудницу именно в этот круг, в перекрестье вертолётных лопастей. Она так захотела, и с чего бы ему с ней спорить?

Ринальдо не объяснил, что такое Обочина. Особое место, для каждого своё – вот и вся информация. Остальное предстояло выяснить самостоятельно.

Почему нефтяная платформа? Почему не аэродром, не какой-нибудь ангар с машинами – болидами, вертолётами, без разницы, главное, что с летающими? Чья тень осталась в посадочном круге, так понравившемся Блуднице?

Что тут было? Что-то, не сохранившееся в памяти, но отпечатавшееся в душе…

Тень Хиросимы.

Эльрик появился рядом с Блудницей.

Не тень, не призрак. Огромный, жуткий, настоящий. Красные глаза отразили солнце, сверкнули, как алые бриллианты. Волосы, заплетённые в косу, текли белым золотом. Черный шёлк одежды – как изузоренный воронённый металл.

Эльрик. Настоящий. Но ещё не живой… пока – больше меч, чем существо из плоти и крови.

– Коса? – спросил Зверь.

Ну конечно, о чём ещё спрашивать вернувшегося из мёртвых, если не о причёске?

Князь, наверное, подумал о том же. Мечи вообще думают?

Понял он, во всяком случае, правильно. Остался стоять где стоял. Безропотно позволил взять себя за руку – левую, металлическую, живую только с виду. Так же терпеливо вынес хватание за косу. Потом Зверь взял его правую руку, живую по-настоящему, и запутался в эмоциях, то ли своих, то ли княжьих.

– Можешь ещё на зуб попробовать. – Низкий голос смеялся, но был тёплым.

Что-то в Эльрике живое, что-то нет, что-то – не понять.

– Коса, – до Зверя начало доходить, – значит, всё правильно? Здесь у тебя всё правильно. Потому что мы на Обочине или потому что ты в родном мире?

– Я не сделал ничего, за что косу стоило бы отрезать.

– А кто сделал? О… чёрт…

Вот теперь дошло. Окончательно.

Это Эльрик, живой и настоящий. Почти живой. Точно настоящий. Но это не тот Эльрик, что жил в Саэти. Того звали Чудовищем, этого зовут Снежный Конунг.

Они разные.

Длинные пальцы с когтями сжались, не позволив отдёрнуть руку. По лишённому мимики лицу, по глазам без зрачков и радужки не прочесть ни чувств, ни мыслей, но это и не нужно. Вот же всё – своё и Эльрика – как всегда, то есть как последние несколько лет. У Князя все правильно. Он не сделал ничего из того, что сделал тот, другой шефанго. Но становится им, Чудовищем, когда приходит в Саэти. Потому что кто-то должен.

И тогда – нет косы. Нет покоя в душе. Есть одиночество, печаль и потери.

– И один не в меру сентиментальный ангел-людоед. – Эльрик выпустил его руку, погладил по голове.

– А здесь?

– Ну, ангел-людоед есть точно.

К этому нужно было привыкнуть. Наверное, на то, чтобы привыкнуть, потребуется время. Там, в Саэти, кроме ангела не было никого. Чужие друзья, чужая любовь, чужая семья. Не потому чужие, что принадлежали Чудовищу, а потому, что тот, переломанный, искалеченный с юности, просто не мог… что? дружить? любить? принимать любовь?

Нет, это всё было, но как-то не так. Неправильно.

Непонятно.

– В Саэти нужен был Меч, – сказал Эльрик. – А у него ни души, ни чести, ни совести. Это немного мешает. Потом. Когда приходишь в себя и понимаешь, что сделал и чего не мог не сделать.

Разбившаяся ледяная маска. Чёрная кровь на руках, на когтях, выдирающих сердца из-под рёбер. И смертельный холод потом.

Когда приходишь в себя.

– А вот это как раз не Меч. Это керват. Он и во мне есть, – Эльрик улыбнулся, показав клыки, – в каждом из нас. Ты был разочарован, когда увидел. Но не испугался.

– Я ревновал, – буркнул Зверь. – Думал, что я у тебя один.

– Ты у меня один.

– Знаю.

Не нужно ему было время, не нужно было привыкать. Всё изменилось, кроме главного. Эльрик – это Эльрик. Здесь он настоящий, а в Саэти впускает в себя чужую личность. Только и всего. Зверь сам всё время впускает в себя чужие личности, и Князя это никогда не напрягало.

– Потом, – сказал Эльрик, – когда Роджер меня соберёт во что-нибудь дееспособное, я покажу тебя всем. И всех – тебе.

– Здесь, чтоб всегда быть рядом с тобой, надо стать очень общительным, да?

– Не похоже, чтоб это тебя расстраивало.

– Я же волк, – напомнил Зверь, – волки стайные. Если твоя стая меня примет…

– Ох, мальчик. – Это была уже не просто улыбка, Эльрик почти смеялся. Совершенно неожиданно притянул Зверя к себе, обнял. – Ты всё узнаешь. Придёт время, и узнаешь. А семья примет, не сомневайся. Ринальдо тебя чуть не убил, когда увидел, говорит, ты тоже его первым делом прикончить хотел. Значит, сразу друг друга ровней признали. Лучше рекомендации и не придумать.

ГЛАВА 1

Вопросы повсюду, я их чувствую, вижу, слышу,

И я отвечаю, не жалея ни сил, ни лет;

Иной существует, потому что, к примеру, дышит,

А я существую, если только знаю ответ.

Тим Скоренко

– Я вижу, господину фон Раубу не интересна обсуждаемая нами проблема. Возможно, господин фон Рауб, вы знаете больше, чем мы. В таком случае, не сочтите за труд поделиться этими знаниями.

Ну вот с фига ли «фон Рауб», когда с первой недели знакомства стал для профессора Лейдера Вольфом? Наверное, с того, что не стоит во время семинара рисовать, а стоит слушать, о чем говорят остальные. Да, даже если ты гений, даже если у тебя осаммэш и даже если вся профессура прочит тебе блестящее будущее.

Зверь отложил стило и взглянул на Лейдера с укоризной.

– Нет, профессор, я знаю не больше, чем вы. – Он осознал двусмысленность заявления и смягчил слова улыбкой. Обижать преподавателя не хотелось… было незачем…

Зеш! В последнее время обижать хотелось всех.

Было незачем.

– Но мне кажется, что причину синдрома Деваля нужно искать снаружи, а не изнутри.

По аудитории прошёл быстрый говорок, недоумённый и заинтригованный. За три месяца здесь успели привыкнуть, что он, если о чём и говорит, то всегда о чем-нибудь интересном. Но за три месяца по синдрому Деваля не было ни одного семинара, этот первый, и Зверь не собирался превращать его в… эм… в семинар? Не собирался выносить на обсуждение то, что было интересно ему самому. То, что пока даже подозрениями назвать было нельзя. Они тут, все пятнадцать человек, для того вроде и собрались, чтобы поговорить о регулярных вспышках душевных болезней, не имеющих никаких общих симптомов, кроме регулярности, да толку-то об этом разговаривать? Ринальдо утверждает, что вспышки эти существовали всегда, сколько он себя помнит, а он себя две с половиной тысячи лет помнит. Закономерность открыл Рене Деваль – он преподавал и у Ринальдо, и у Роджера в незапамятные времена, когда эти двое были студентами, – и с тех пор ничего существенно не изменилось, кроме условий содержания пациентов.

Ну и какие тут, к акулам, семинары?

Лейдер, однако, ждал, и остальные ждали, и Зверь пожал плечами:

– Я же говорю, это даже не подозрения. Добавить мне пока нечего, а цитировать страницы учебников на семинарских занятиях по меньшей мере странно.

Что всегда умел, так это наживать себе недоброжелателей. Ладно хоть друзьями обзаводился с той же лёгкостью. Вот и сейчас каждый присутствующий примерил его слова на себя. Правильно. Тема-то интересная, на данный момент – одна из самых актуальных. Вспышки синдрома Деваля – лучшее время, чтобы сделать карьеру в психиатрии. Что ж вы дальше учебников-то не заглядываете, господа интерны?

– Однако есть статистические данные, – продолжил он негромко, заставляя аудиторию прислушиваться к каждому слову, – из которых можно сделать выводы: наиболее эффективно синдром Деваля удавалось лечить в помещениях, экранированных от внешнего магического излучения.

– Где ты нашёл статистику? Кто проводил исследования? Когда? В какой клинике? – Вопросы сразу со всех сторон. И Лейдеру, кстати, тоже очень интересно услышать ответы. Потому что исследований не проводилось.

Официально – нет.

– Я выложу данные в факультетскую сеть, – пообещал Зверь.

И вернулся к рисованию. Нет, ну в самом деле, профессору не на что жаловаться, семинар из унылого обмусоливания безнадёжной темы на глазах превратился в пламенную дискуссию.

Кто-то просто-таки рождён, чтобы преподавать. И лечить. И летать. И рисовать…

Невидимые стороннему наблюдателю, на виртуальный монитор кундарба ровными рядами выбегали неотличимые друг от друга картинки.

Метроном. На черной матовой подставке. И потрескавшийся череп скалится неровными зубами, отсчитывая неслышный, размеренный костяной ритм.

Преподавать, лечить, летать, рисовать.

Очень хотелось убивать. Очень!

Было незачем.

– Вольф, задержись, пожалуйста.

Снова Вольф, значит, да? Недолгой была немилость.

Зверь облокотился на кафедру, провожая взглядом выходящих из аудитории интернов. Они не наговорились, не поделились всеми мыслями, не выслушали всех, кого хотели. И понимали, что заваривается что-то ещё. Что-то интересное.

Пронизанный солнечным светом воздух звенел от любопытства.

Никакой больше учёбы на сегодня. Набьются в ближайшее кафе и продолжат семинар уже без чуткого руководства профессора Лейдера.

Зверю хотелось знать, до чего они договорятся. Вечером надо будет глянуть. Наверняка всё будут записывать и все выложат записи в сеть.

Гросивасы – устройства для записи и запечатления текущих событий – он оценил ещё в Саэти, где они были, мягко говоря, непопулярны. А в здешние гросивасы были интегрированы мнемографы, сохраняющие ещё и ментальные образы, и для моделей с мнемографами Зверь, пожалуй, мог бы сложить алтарь. Этерунцы без гросивасов вообще себя не мыслят, тащат в сеть всю свою жизнь чуть не поминутно, ничего не боятся, ни на кого не оглядываются.

Хорошие люди. Смелые.

Впрочем, им хватало своих проблем.

Не хотелось бы стать одной из них.

* * *

Профессор Лейдер давно определился с отношением к Вольфу фон Раубу. Практически сразу, как тот изъявил желание учиться именно на его кафедре. Коллеги крутили носами или, выражаясь не столь приземлённо, высказывали определённые опасения относительно непонятного новичка. Протекция ЭдФ, протекция Ринальдо де Фокса, протекция самого Тройни – не многовато ли для одного инопланетника? Стоит ли связываться со студентом, за которым слишком внимательно присматривают слишком влиятельные личности? Лейдер же думал не о протекциях, он в первую очередь услышал волшебное слово «осаммэш», для которого не было полностью адекватного перевода ни в одном из человеческих языков, но которое знали все маги Сиенура.

Осаммэш. Дар, талант, чародейство, гениальность, если хотите. Всё это вместе – необъяснимое, не поддающееся воспроизведению, данное богами. Боги вроде бы наделяли осаммэш всех, у кого есть душа, но не у всех получалось достойно распорядиться подарком. Шефанго говорили, что на бесконечном пути свой осаммэш однажды раскроет каждый. На бесконечном пути – возможно. А здесь и сейчас наделённых осаммэш людей и нелюдей набиралось не так уж много.

Относиться с подозрением к одному из таких только потому, что он привлек внимание себе подобных, это, знаете ли, расточительство.

Считалось, что недоверие вызвано отсутствием диплома и подтвержденного опыта работы, считалось, что коллег насторожило то, что неизвестно, с какой планеты родом Вольф фон Рауб. Но всем ясно было, что это не имеет значения. Космическая экспансия продолжалась сто пятьдесят лет, до некоторых планетных систем приходилось лететь неделями, колонизация совершалась быстрее каталогизации, и планет, неизвестных на Этеру, было куда больше, чем внесённых в реестры. Что же до образования и квалификации фон Рауба, так их подтвердил сам Тройни, и по этому поводу ни у кого не возникло никаких вопросов. Откуда бы взяться вопросам?

Нет, дело было именно в протекции двух де Фоксов и главы Удентальской клиники.

Что за странное свойство человеческой природы – опасаться тех, кто наделён силой или властью, даже если испытываешь к ним искреннее уважение?

Самому себе Лейдер признавался, что и за ним водится та же странность. Но заполучить ученика с осаммэш, господа, да кто же в своём уме откажется от такой возможности? Особенно если ученик сам тебя выбрал.

В клинике Тройни работали специалисты высочайшего класса, они же преподавали в учебном центре, и каждый руководитель отделения, кафедры, факультета считался лучшим в своей области. Для клиники в целом это было поводом для гордости, для профессуры – лишь констатацией факта. Лучшие из лучших, они учили тех, кто придёт им на смену, и ученики, случалось, превосходили учителей. Правда, не задерживались на Этеру, улетали на другие планеты, где было больше возможностей для приложения умений и знаний. Лейдер же начал преподавать сравнительно недавно, за десять лет выпустил шестерых хороших психиатров… Хороших. В том, что касалось распознавания душевных болезней, – великолепных. Он гордился ими, их успехами больше, чем собственными. В диагностике ученики обещали со временем если не превзойти его, так хотя бы стать не хуже, это ведь вопрос опыта и практики, вопрос времени, а времени у ребят достаточно и потенциал огромен. Но сам-то Лейдер считал основной своей деятельностью не диагностику, а возвращение душевнобольным возможности жить в обществе.

Не лечение было его призванием – не все болезни поддавались лечению – а восстановление социальных навыков, способности жить полной жизнью. Он помогал пациентам стать сильнее болезни. Там, где нельзя было излечить, – помогал исцелиться.

И этому за десять лет он, увы, не смог научить никого. Научить так, чтоб с гордостью думать о выпускнике, следить за успехами, обмениваться идеями и мыслями и видеть, какие прекрасные ростки дали посаженные зерна.

А тут вдруг – фон Рауб. Выразивший пожелание учиться на кафедре духовно-социальной реабилитации, учиться не на диагноста (а ведь к Лейдеру, несмотря на название кафедры, шли в первую очередь именно за этим), а на целителя. Таинственный инопланетник с подтверждённым осаммэш. Неудивительно, что Лейдер заинтересовался фон Раубом ещё до знакомства. Преобладало в его отношении, конечно, любопытство, но любопытство благожелательное. Увидев же будущего интерна воочию, профессор понял, что даже если с обучением не заладится, с Вольфом фон Раубом стоило познакомиться хотя бы только из-за его внешности.

Не существовало его портретов, ни одного изображения ни на социальных ресурсах в сети, ни в официальных структурах, ни даже в документах, удостоверяющих личность. Какая-то особенность биологии не позволяла запечатлеть его облик гросивасом или с помощью светописца. Проявление осаммэш? Возможно.

Лейдер не знал, кого ожидал увидеть. Ему говорили, что фон Рауб похож на эльфа, что он, скорее всего, и есть эльф-полукровка.

Для людей несведущих так оно и было.

Но не для специалиста по распознаванию душевных болезней. Во всяком случае, не для специалиста уровня Игоря Лейдера.

Внимание к внешности, навыки физиогномиста были профессиональным требованием, ведь патогенез множества заболеваний имел прямое отношение к расовым особенностям. Высокомерие отдалённых потомков орочьих племён граничило с психопатией. Способность видеть в камне и дереве скрытые там образы (а порой и непосредственно духов) сводила с ума потомков гномов. Люди, в чьих предках были эльфы, слишком хорошо понимали животных, чтобы чувствовать себя нормальными. Немало пациентов, попадавших в клинику Тройни, были признаны здоровыми потому, что Лейдер выявлял в их внешности черты рас, для которых приведшие к врачу симптомы были нормой, а их отсутствие как раз и следовало бы рассматривать как признак болезни. Разумеется, этим пациентам всё равно требовалась помощь, им нужно было научиться жить, принимая свои особенности, а в идеале – пользуясь ими во благо себе и обществу.

И ни на кого из них фон Рауб не походил.

Человеком он, несомненно, не был. Лейдер решил было, что его новый интерн – представитель какой-нибудь неизвестной на Этеру расы, но, делая мысленные наброски для того, чтобы впоследствии дать фенотипу словесное описание и попытаться зарисовать результат, понял, что… описание-то уже есть. Давным-давно существует.

Вольф фон Рауб был шефанго.

Если бы существовали шефанго-полукровки, результат получился бы как раз таким. Однако шефанго несовместимы с другими расами. Иная биология и, словно этого недостаточно, иные души, не имеющие ничего общего с душами обитателей тварных миров. История знала два случая браков между шефанго и людьми, и в обоих случаях дети не рождались на свет естественным образом. В одной семье ребёнок стал результатом божественной воли, личным благословением Тарсе, во второй – был выращен генетиками Анго. И тот и другой были шефанго без намёка на человеческие черты, во внешности ли или в психике.

В Вольфе фон Раубе, к слову, человеческой крови тоже не было. Больше всего он походил на метиса шефанго и эльфа. Такое же невозможное сочетание, как любое другое, в котором есть шефанго.

Профессор Лейдер, всегда сдержанный и тактичный, в тот раз не удержался на грани. Когда он понял, что не понимает, с кем довелось столкнуться, он задал прямой вопрос:

– Эльрик де Фокс вам не родственник?

Ответный взгляд был полон такого изумления, что вопрос даже не показался некорректным. Вопросы настолько неуместные некорректными быть не могут.

Сейчас Вольф фон Рауб смотрел, как интерны покидают аудиторию, а Игорь Лейдер смотрел на него. И думал, что за прошедшие три месяца загадок стало только больше. Внешность ладно, боги с ней, с внешностью. Ну вот такой шефанго – невысокий, худой, с очень выразительной мимикой и глазами, в которых каждая мысль читается отчётливей, чем если б была высказана вслух. Да, не бывает. Но что делать, если есть? Так что внешность – ладно. Но натура, душа, или что там у шефанго – внутренний демон? – тоже были полны загадок. И это естественно: внутреннее всегда сложнее внешнего, однако времени, чтобы составить хоть какое-то чёткое представление о собственном ученике, было предостаточно.

И всё-таки ничего пока не получилось.

По документам Вольфу было тридцать. Он служил в армии, там и получил опыт, необходимый и достаточный для зачисления интерном в клинику Тройни. И вроде бы службой в армии – настоящей, ведущей боевые действия – объяснялось то, что порой этот молодой человек казался профессору гораздо старше заявленных тридцати. Но чем объяснить то, что так же часто Вольф казался гораздо младше? Выглядел он на двадцать с небольшим, но для шефанго это нормально, они не стареют. Значит, внешность снова ни при чём.

Так в чём дело?

В искренности и полном, абсолютном бесстрашии, какие свойственны скорее семнадцатилетним. Когда возраст подходит к тридцати, привыкаешь оглядываться на других… да, да, всё так, но о каком бесстрашии можно говорить на Этеру, где никому ничего не угрожает? Откуда вообще эти ассоциации? Кто здесь неискренен?

Ну хорошо, это неправильный вопрос, потому что полностью искренних людей просто не бывает. Во всяком случае, среди тех, кому больше семнадцати. Но кто здесь чего боится?

Никто и ничего. Так почему же выражение «не боится никого и ничего» кажется применимым только к фон Раубу? Чем, кроме внешности, отличается он от других интернов? Участием в войнах?

Лейдер приучал себя думать, что решение загадки именно в этом. Но он имел дело с ветеранами, вернул к жизни немало душ, пострадавших во время войн, и он видел, что в случае Вольфа говорить о душевных травмах не приходится. Скорее уж наоборот.

Спокойствие и смелость, искренность и рассудительность, доверие и острый, быстрый ум – Вольф парень самодостаточный, самоуверенный и, да, счастливый. Тот редчайший случай, когда человека можно назвать счастливым без всяких оговорок.

Можно было.

В последний месяц что-то стало меняться к худшему.

* * *

– Ты проделал большую работу, – Лейдер подошёл к кафедре, и Зверь выпрямился, глядя на него в упор, – хотя, должен признаться, что предположения о внешнем магическом воздействии выглядят несколько… неожиданно.

Зверь склонен был согласиться с наставником. Он сам, занявшись синдромом Деваля, никак не ожидал найти серьёзное расхождение данных между лечением в защищённых и не защищённых от магии помещениях. Это же не одержимость, уже хорошо изученная и признанная единственным экзогенным психическим заболеванием (здесь говорили «душевной болезнью»).

Ну так одержимостью и занимались не психиатры.

А с расхождением в данных тоже было не всё просто.

Когда-то больных пытались защитить от магического воздействия. Когда-то! Почти две тысячи лет назад. Пользы от этого оказалось немного, и экранировать помещения от магии перестали, потому что это мешало лечению. Тут ведь без магии ничего не обходится, без неё вообще не живут. Но Зверь – тварь внимательная, памятливая. И страшно любопытная. Он отметил, что в некоторых случаях эффект всё же был, хоть его и списывали на погрешность. Он бы, может, тоже списал, если б не любопытство. А так – зацепился. Задумался. И думал до сих пор.

Речь шла не столько о лечении, сколько о редуцировании симптоматики. В этих самых случаях, когда эффект был отмечен, но сочтён несущественным, удавалось снизить проявление клинических симптомов синдрома Деваля. Но в чем разница? Понятно, что в защите от психогенного воздействия, но что это за защита?

Найти ответ на этот вопрос – и станет ясно, с каким воздействием имеешь дело.

– Я пока не настаиваю на своей правоте, – напомнил он.

– Да, – профессор кивнул. – И поговорить я с тобой хотел не об этом. Просто спросить. Мне показалось, ты чем-то встревожен. Вольф, ты, наверное, ещё не знаешь всех наших неписаных правил, но клиника Тройни готова оказывать любую возможную поддержку и сотрудникам, и учащимся. Всем. Тем более тебе. Не потому, что за тобой стоят де Фоксы, а потому, что ты сам представляешь ценность. – Лейдер улыбнулся, прищурившись: – Даже, не побоюсь этого слова, большую ценность.

Вспышка злости была мгновенной. Ожидаемой – Зверь бесился всегда, когда речь заходила о его ценности, о том, насколько он может быть полезен, – но слишком быстрой, чтоб удалось её погасить.

А Лейдер не испугался, хотя наверняка успел разглядеть и ставшие вертикальными зрачки, и изменившийся цвет глаз. Он и не такое видел. Раз и навсегда решил для себя, что Зверь – шефанго, так что теперь его, наверное, и «грау» не проняло бы.

– Если мне понадобится помощь, профессор, – ну вот, блин, даже по голосу слышно, что он злится, – уверяю вас, я не постесняюсь обратиться за ней.

– Ну и славно. – Лейдер ничуть не смутился. – Вольф, пойми меня правильно. Ты взял на себя работу с тяжёлыми пациентами. У тебя осаммэш, устойчивая психика, огромная работоспособность, но при этом высокий уровень эмпатии. А последнее в нашей работе необходимо, но очень опасно. Я искренне рад твоим успехам и не сомневаюсь в твоем благоразумии, но сегодня ты действительно показался мне… встревоженным. Тебе стоило усилий сосредоточиться на теме семинара. И эти картинки… интересный образ.

– Вот именно, – ответил Зверь после паузы, недолгой, но глубокой, затягивающей в себя, как зыбучий песок. Интересный образ. Акулы б сожрали этот метроном, невесть откуда взявшийся в голове и прорывающийся на бумагу, на экран кундарба, на золотистый песок дорожек больничного городка… – Вот именно. Мне он тоже кажется интересным.

По стенам вновь заскользили блики стреляющих сквозь листву солнечных лучей. Ожила застывшая на лице Лейдера улыбка.

– Тяжелее всего преподавать художественным натурам. Эмпатия, м-да. Ну что ж, Вольф, не смею более задерживать. Рад слышать, что у тебя всё в порядке.

– Всё в порядке, профессор.

«Просто я голоден, профессор. Я голоден…»

* * *

За окнами стояли ранние сумерки, но в пустой ординаторской были включены все лампы, включая напольные и подсветку в кухонной зоне. На обеденном столе рядом с пустой чашкой валялась пластинка кундарба. На журнальном столике стоял стакан, тоже пустой. Два влажных круга, оставленных его донышком, подсыхали на широком диванном подлокотнике. Из-под кресла предательски выглядывала матерчатая туфля. Одна. О местонахождении второй можно было только догадываться.

Остановившись на пороге, Зверь огляделся. Почувствовал, как дёрнулась бровь, и попытался взять себя в руки.

Вовремя. Потому что двери за спиной разъехались в стороны, и не успей он привести нервы в порядок, Айтону Пачосику, так внезапно ворвавшемуся в ординаторскую, достался бы удар пяткой в нос.

И это при удачном стечении обстоятельств. При неудачном…

Нет, думать про неудачное стечение обстоятельств было слишком соблазнительно.

– Я сейчас, сейчас… – Пачосик заметался по комнате, погасил свет на кухне, вытащил из-под кресла одну туфлю, из-под дивана – другую, сунул чашку и стакан в посудомойку, кундарб – в карман. – Уже порядок, видишь?

Ногой он умудрился подпнуть в сторону дивана робота-уборщика, который и так не бездействовал, деловито шуршал по полу в поисках чего бы сожрать. Машинка взмыла под потолок и растерянно там зависла. Правильно, что ему делать наверху? Воздух он уже ионизировал – с утра это сделал, мыть и чистить на потолке нечего, а с пола, где есть чем поживиться, Пачосик его согнал.

Бровь дёрнулась снова.

Штез эльфе, да что такое с нервами?

– Айтон, – произнёс Зверь негромко, – не испытывай моё терпение.

– Я же прибрался!

Если б не разбрасывал вещи, и прибираться бы не пришлось. Но этот аргумент был слишком очевиден, поэтому Зверь не стал к нему прибегать. Человек, который не понимает, что чисто там, где не гадят, не заслуживает ни дискуссии, ни объяснений. Достаточно того, что он знает: Вольф фон Рауб не любит беспорядка в ординаторской.

Было бы достаточно, если б Пачосик вспоминал об этом до того, как устроить беспорядок.

Уборщик разглядел наконец пятна на подлокотнике и радостно на них спикировал.

– Почему обувь не в раздевалке?

– Это сменная. Уличная в раздевалке. А я новые туфли разнашиваю, – Пачосик продемонстрировал туфли в руках, спохватился и поднял ногу, – в смысле эти, а не эти. Я в театр сегодня… собирался, – закончил он убитым голосом.

– Ты что, думаешь, я оставлю тебя на внеурочное ночное дежурство? – Злость сменилась любопытством, и Зверь от души приветствовал эту перемену.

Доктор Пачосик страдает из-за того, что доставил неприятности интерну фон Раубу. Это правильно – все, кто доставляет ему неприятности, должны страдать. Но доктор Пачосик, кажется, полагает, что полномочия интерна фон Рауба не ограничены ни правилами клиники, ни иерархией, ни даже здравым смыслом.

Это тоже было бы… нормально. Более-менее. Если б такие фантазии рождались только в голове у доктора Пачосика. Но неверное представление о возможностях Вольфа фон Рауба сформировалось у всех сотрудников отделения, за исключением разве что профессоров.

– Так я пойду? – Пачосик мялся с туфлями в руках. Подвоха в вопросе он не заметил, и это нежелание осознать ненормальность ситуации снова начало раздражать.

– Иди. – Зверь вздохнул.

– А, кстати, – взмах туфлей, вернувшиеся в голос энтузиазм и вера в лучшее, – я же закончил последнюю историю для праздничного выпуска. Всё в твоей почте.

– Мит перз… – Зверь сцепил руки за спиной и уставился на доктора исподлобья. – Айтон, кто у нас редактор журнала?

– Морьеро.

– Так с хрена ли твои рассказы в моей почте, а не в его?

– Если тебе понравится, Морьеро их в выпуск поставит, а если нет – не поставит. Проще сразу тебе прислать.

– Ну офигеть. Катись в свой театр.

– Хорошей ночи. – Пачосик прощально взмахнул туфлями и вымелся в коридор.

Двери бесшумно сомкнулись, оставив Зверя наедине с роботом-уборщиком.

– Предлагаю считать, что хотя бы по поводу журнала он дал приемлемый ответ, – пробормотал Зверь.

Робот не возражал. Взлетел с подлокотника и вернулся на пол, искать мусор или воображать, что нашёл. Роботы со Зверем вообще никогда не спорили. От людей такого отношения почему-то не хотелось.

Адан Морьеро, главный редактор «Еженедельника клиники Тройни» – название придумал во времена оны сам Роджер Тройни, поэтому никто никогда не сменил бы его ни на какое другое, – принял бы одобренные Зверем рассказы не потому, что поддался заблуждению о его неограниченных возможностях. Морьеро, хвала богам, не работал на кафедре духовно-социальной реабилитации, вообще не имел отношения к лечению душевных болезней и под влияние слухов и суеверий не попал. Просто понравившиеся рассказы Зверь взялся бы проиллюстрировать. А не понравившиеся – не взялся бы. Рассказы же с картинками в праздничном выпуске журнала – совсем не то, что рассказы без картинок.

На непраздничные выпуски это правило тоже распространялось, но в них меньше места отводилось под ерунду, а ерунда состояла в основном из заметок о жизни клиники, а не из литературных опусов сотрудников.

Попробовал бы Зверь хоть раз покочевряжиться и отказаться иллюстрировать заметки! Да его б сожгли, даже не задушив перед тем, как развести огонь. Никакая репутация не спасла бы, никакой осаммэш. Внутренние новости, касающиеся только сотрудников и только сотрудникам интересные, – это было святое.

А творчество на отвлечённые темы… ну подумаешь, творчество. Каждое отделение, каждая кафедра могли похвастаться своими талантами. И хвастались. Но не сравнить же выдуманное из головы с реальными событиями, произошедшими с тобой или людьми, которых ты хорошо знаешь.

Вольф фон Рауб, и когда же это ты успел стать незаменимым иллюстратором журнала? Три месяца работы разве достаточный срок?

Эльрик сказал, в клинике Тройни считали, что у них должно быть всё лучшее. А поскольку слова с делом здесь не расходились, всё лучшее в лучших же традициях древних диких времен хваталось и утаскивалось в гнездо, где и присваивалось постепенно или сразу.

Это походило на правду. Самого Зверя никто не хватал и не тащил, в гнездо он, можно сказать, сам залез, но поскольку рисовал действительно лучше многих, Морьеро счёл его единственно приемлемым иллюстратором для еженедельника. Теперь всё. Никуда не денешься, надо рисовать.

Что ж, относительно очерёдности рассылки своих опусов Пачосик и правда дал приемлемый ответ. Не вполне удовлетворительный, но достаточный.

С отношением же… остальных.

Или с восприятием?

Или с их иллюзиями и заблуждениями?

В общем, непросто это было.

В клинике Тройни действительно считали, что у них должно быть всё лучшее. Ну так у них и было всё лучшее.

И Вольф фон Рауб.

Пустая ординаторская, пустой пульт дежурного, пустая сестринская. А вспомогательного персонала здесь никогда и не было. На Этеру от низкоквалифицированного труда отказались, когда магия стала естественной и необходимой составляющей жизни.

Зверь магом не был. Единственный, наверное, обитатель населённых людьми территорий Этеру, не владеющий магией даже на детсадовском уровне, не способный освоить даже начала телекинеза.

И всё-таки вот уже два с половиной месяца по ночам он оставался в отделении один. То есть единственным сотрудником. Ещё были роботы, внимательные, заботливые трудяги, они присматривали за пациентами, климатом, состоянием оборудования, даже за тем, всё ли в порядке с мебелью. Без них Зверю пришлось бы сложно. Но не в том, что касалось пациентов.

О пациентах он знал всё, всегда, каждое мгновение, пока находился на территории клиники. Учитывая, что он тут и жил, и учился, отделение могло пустовать большую часть суток. Индивидуальные и групповые занятия не требовали от врачей постоянного присутствия, но Тройни, позволивший ему (или рекомендовавший?) работать в одиночку, счёл, что полностью освободить остальных от рутинных обязанностей будет перебором.

Тут-то и была зарыта собака.

Глава и владелец клиники на все ночные смены отдал отделение духовно-социальной реабилитации новичку-интерну. Этого оказалось достаточно, чтобы интерна вообразили наделённым всеми мыслимыми и немыслимыми полномочиями, за исключением только увольнения профессоров. Да и то… не факт.

Ладно хоть относиться хуже не стали.

Честно говоря, относиться стали даже лучше, притом что с самого начала приняли хорошо. Так уж тут заведено – все новые сотрудники по определению ни в чём не уступают старым. Хотя бы потенциально не уступают. Все – энтузиасты, все убиваются за идею, каждому Гиппократ лично руку бы пожал.

Гиппократа тут не знали, однако знали Дарния, бога медицины и создателя основ медицинской этики. Так вот с Дарнием нынешние коллеги Зверя были на короткой ноге. Называли его по-разному, но споры относительно имён и способов почитания богов, имеющих схожий функционал, разрешились задолго до основания Роджером Тройни своей клиники.

Когда все под одним богом и все стремятся к одной цели, новых людей считают единомышленниками просто потому, что других не ждут. А потом оказалось, что бог имеет на Зверя какие-то свои планы и в соответствии с планами отметил его особым талантом. Быстро это выяснилось – двух недель от поступления в интернатуру не прошло.

Ну и началось.

Эльрик спросил, почему именно реабилитация душевнобольных. Ему было интересно.

Просто любопытство. Вопрос без подвоха.

Зверь начал привыкать к таким вопросам ещё в Саэти, и привычка нравилась. Эльрик не имел в виду: «Ты же людоед, почему тебе не работать там, где людям больно?» В клинике были и такие отделения. Тоже, кстати, реабилитационные. Восстановление после тяжёлых травм причиняло боль, несмотря на магию и талант врачей, а тяжёлые травмы отнюдь не были редкостью. Количество экстремальных видов спорта и просто опасных развлечений росло прямо пропорционально техническому прогрессу.

На Земле существовала та же зависимость.

Так вот, Эльрик спрашивал не о том, почему Зверь выбрал для работы место, где нечем было поживиться. Он спрашивал лишь о том, почему Зверь решил помогать сумасшедшим – душевнобольным – вернуться в обычную жизнь.

Ответ лежал на поверхности. Здесь не знали, что «сойти с ума» означает «утратить разум»? И это было интересно. Разум невозможно утратить, можно лишь изменить способы его применения. Кто-то переставал пользоваться им для обслуживания тела и лежал колодой, игнорируя окружающую действительность. Кто-то, наоборот, задействовал ум и инстинкты на максимальных оборотах, в форсированном режиме, доводя тело до полного истощения. Между этими крайними состояниями было множество промежуточных, но во всех случаях речь шла о больной душе, а не о болезнях разума. Даже когда причиной были органические повреждения мозга, сказывались они, по мнению здешней медицины, на душе. Проблемы же физического тела и нарушение мышления были следствием проблем души. Которую и нужно было лечить в первую очередь.

Подход почему-то заворожил. Сначала своей нелепостью. Потом – обоснованностью. Потом – парадоксальностью.

Зверь не верил в существование душ, но система работала.

А ему нравилось выводить людей из иллюзий в реальный мир. И если уж всё-таки говорить о боли, то боль физическая не шла в сравнение с той, которую испытывали его подопечные, осознавая своё положение.

Инстинкт любого живого существа – избегать боли, не важно, физической или душевной. Сбежать от неё обратно в непонимание Зверь людям не давал, и у них не оставалось выбора, кроме как преодолеть болезнь или принять её и научиться использовать себе во благо. Чем им было больнее, тем сильнее они стремились к излечению. Или к исцелению.

Профессор Лейдер различал эти два понятия, и Зверь научился пользоваться его терминологией. Ему самому казалось, что исцеление предпочтительней, оно позволяло вернуться к жизни, не потеряв подаренных болезнью преимуществ.

Пока считалось, что бог Дарний отметил его умением выводить людей из трясины боли. В реабилитации самым сложным этапом был именно болевой – вопреки инстинкту, пациенты отнюдь не стремились перестать страдать, наоборот, готовы были длить страдания до бесконечности.

Зверь этого не понимал так же, как не понимал, что такое душа. Зверь понимал только рефлексы, здравый смысл и электрические импульсы в нейронах. Видимо, поэтому, когда он взялся работать с душевнобольными, всё сразу пошло не так. У доверенных ему пациентов не получалось упиваться страданиями, и эту стадию они проскакивали, как кошки с горящими хвостами, – очень быстро и не оглядываясь.

Князь, когда услышал эти объяснения, одновременно и удивился, и развеселился.

– Ну, ясное дело, они ничем не упиваются. Ты же всё забираешь.

Это было возмутительно! Обвинять его в том, что он лишает пациентов чего-то… Необходимого для выздоровления? Получалось, что нет, не необходимого. Наоборот – мешающего.

– Волк, да они не успевают никакой боли почувствовать. Беднягам и зацепиться не за что, чтоб потерзаться. Не от боли они в нормальную жизнь вернуться торопятся, а от скуки.

– Со мной скучно?

– Они же тебя не знают.

Его не знали. И хвала богам, что не знали.

Он забирал чужую боль, делал это рефлекторно, сам не замечал. Чтобы не забирать, требовалось волевое усилие, а к чему напрягаться, имея дело с пациентами, это ведь не жертвы на алтаре. Здесь задача не довести мучения до крайнего предела, чтобы получить от них максимум удовольствия, здесь нужно человека к обычной жизни вернуть. Чем скорее, тем лучше. В обычной жизни от людей есть польза, а в клинике – нет. Точнее, есть, конечно. Не было бы больных – не на ком было бы изучать заболевания. Но, с другой стороны, не было бы больных, не было бы и заболеваний…

Зверь понял, что поменял причину со следствием, и только досадливо фыркнул.

Оказывается, он успел в какой-то момент включить кундарб и опять рисовал. Всё тот же метроном. Это вместо того, чтоб почитать, что там написал Пачосик, и подумать над иллюстрациями.

В рабочее время он всё равно не стал бы читать ничего не относящегося к работе, но разве это повод снова и снова рисовать непонятно что, ещё и не отдавая себе в этом отчета?

Эльрик прав, он забирает боль. Тройни и Ринальдо правы – пациенты в его отделении и выздоравливают, и исцеляются быстрее, чем три месяца назад. Он забирает… что? Боль, ладно. Ещё он умеет забирать болезни, но болезни тела, а не души. И это всегда происходит сознательно, а здесь он никого таким образом не лечил.

Что-то… в этом… что-то было. Где-то совсем близко.

Зверь позволил стилу бежать по столешнице, вырисовывая новые и новые метрономы, и открыл таблицы с данными о клиниках душевных болезней на Этеру.

Чистота эксперимента. Об этом тоже Эльрик сказал. Узнал от Ринальдо. А тот – от Тройни. Отделение целиком отдавали интерну фон Раубу для того, чтобы исключить любое исцеляющее влияние, кроме его собственного. Чтобы увериться, что пациенты приходят в норму именно благодаря каким-то его особенностям.

Благословению Дарния?

Да если бы!

Но хорошо, что здесь никого нет. Никто не спросит, что он делает, сидя в центре ординаторской, чиркая стилом по гладкому пластику, в окружении медленно плывущих вокруг разноцветных таблиц и топографических карт.

Вот они, клиники, где люди лечились быстрее, но недостаточно быстро, чтоб это не сочли статистической погрешностью. Что в них особенного?

А в нём?

Боль.

Нет.

Что ещё?

Он не человек.

Да. Но во всех интересующих клиниках работали только и исключительно люди. И лечились – только люди. Эльфы и орки душевных болезней не знали. Души шефанго представляли собой такое, что их лучше было не лечить, вообще не связываться. Гномы практиковали собственные методы, да и болели весьма специфически, так что в услугах человеческих целителей душ не нуждались.

Что общего между его не-человечностью и разбросанными по разным частям света лечебницами для душевнобольных, показавшими чуть лучшие результаты, чем остальные?

Что он забирает, кроме боли?

Посмертные дары.

Некротическую энергию. Но посмертные дары не могут свести с ума. Зависимость от них появляется довольно быстро, однако симптомов, хоть сколько-нибудь схожих хоть с каким-нибудь душевным заболеванием, у неё нет. Честно говоря, она даже на убийства не подвигает, всего лишь на желание находиться рядом с тем, кто убивает. С одним-единственным существом, умеющим отнимать посмертные дары и отдавать их.

Так всё-таки посмертные дары или некротическую энергию? Разница есть, и существенная. Каждое мгновение кто-то где-то умирает, не обязательно люди, абсолютно не важно, кто, – посмертные дары остаются после любой смерти. Кроме смерти эльфов, от тех никакой пользы. Чтобы отнять посмертный дар, нужно быть рядом с умирающим.

А если не быть? Куда он девается? Некротическая энергия рассеяна повсюду, что нужно, чтобы её забрать? Может ли оказаться, что не нужно ничего, достаточно быть… кем-то? Не-человеком. Забирать не замечая. Так же, как забираешь боль пациентов. Концентрация рассеянной энергии настолько невелика, что на фоне десятков тысяч посмертных даров, отнятых у убитых Князем орков, её не заметить, даже если пытаться следить за собой.

Что вообще о ней известно? Кроме названия.

Зверь и название-то узнал недавно. От Ринальдо. Тот обмолвился, что впервые видит естественный трансформатор некротической энергии. Зверь заинтересовался неестественными, сиречь искусственными, и выяснилось, что их не существует, но над их созданием бьются уже несколько столетий. Ринальдо же рассказал и о том, что такой трансформатор произвёл бы революцию и в экономике, и в промышленности, и в науке, если подразумевать под наукой магию. Освоив некротическую энергию, люди перестали бы зависеть от энергии стихий. Перестали бы зависеть от самих стихий. Полное самообеспечение. Сами живут, сами умирают, сами пользуются собственной смертью. Идеальное общество!

Зверь так понял, это было бы чем-то вроде перехода от лучин сразу к холодному синтезу, минуя стадию свечей, газа и электричества.

Аккумуляторы некротической энергии существовали давным-давно, были крайне просты в производстве и поэтому дёшевы, но без трансформаторов – полностью бесполезны.

– Ты мог бы их использовать, не будь у тебя запаса посмертных даров больше, чем я могу представить. – По тону Ринальдо ясно было, что представлять он и не хочет, и так знает, на что способен его старший брат, когда отдается делу целиком. – А больше – никто и никак. Пока они нужны только для попыток создать трансформаторы.

То, что попытки не прекращались, вызывало уважение.

… – Мит перз! – Зверь подпрыгнул на стуле и остановил вращение голограмм вокруг себя. – Тасррозар схасгарх!³

На Этеру были десятки тысяч разнообразных институтов и исследовательских центров, и в сотнях из них так или иначе, с разным уровнем энтузиазма, но занимались некротической энергией. Тема-то… безнадёжная, но перспективная. На неё, пусть и по капле, всегда выделялось государственное финансирование.

Все клиники душевнобольных, показавшие чуть лучшую статистику выздоровления, соседствовали с лабораториями по исследованию некротической энергии. Её же, энергию эту, пытались использовать для лечения. Искали способы создания «мёртвой воды» из сказок. Ну а где лечение, там и больницы, и в некоторых из этих больниц – отделения для сумасшедших.

Здесь, в Удентале, к северу от больничного парка, вообще целый магический университет. От клиники он отделён кирпичной оградой, за которой парк просто продолжается, и всех отличий между кампусом клиники и кампусом университета – это застройка. В клинике среди деревьев разбросаны коттеджи на одну-две семьи, а в университете – двухэтажки-общежития на полтора десятка комнат.

Удентальский университет – единственный на планете вуз, где учат магов-людей.

А клиника Тройни могла похвастаться впечатляющими результатами лечения всего на свете. Но это же клиника Тройни. Опять-таки единственная на планете. Кто от неё когда других результатов ждал? Кто эти результаты объяснял иначе, чем охренительным коллективом, где талант на таланте и каждый с Дарнием лично знаком?

А если дело в университете? В какой-нибудь… – Зверь мысленно прошерстил список всех университетских подразделений, включая АХЧ… – кафедре инфернологии и не-мёртвых состояний. От одного названия жуть берет! Уж там-то точно все полки забиты аккумуляторами и зомби на велотренажёрах вырабатывают некроэлектричество двадцать четыре часа семь дней в неделю.

Он остановился у окна – заставил себя остановиться, когда понял, что мечется по ординаторской, перепрыгивая через подворачивающуюся под ноги мебель. Как всё-таки хорошо, что Тройни позволил ему оставаться здесь в одиночестве!

Тройни знал, что дело не в талантливых сотрудниках. Нет. Не знал – предполагал. Ринальдо – тоже. Подозревали они, что дело в близости университета? Опять нет, иначе сказали бы. Не один, так другой. Но интерна фон Рауба заподозрили сразу. Знали, что он впитывает эту чёртову некротическую энергию, и предположили, что он станет фильтром, абсорбирует влияние на пациентов… чего именно? Что сводит людей с ума и не даёт им исцелиться или выздороветь? Некроэнергия, пронизывающая всё и вся в пренебрежимо малой концентрации?

Бред!

Что она вообще такое? Вот с чего следует начать. Какая она? Есть ли в аурах здешних обитателей – больных, не здоровых – хотя бы её следы?

…Видеть он научился недавно. После второй смерти, которая настоящей смертью даже и не была.

Князь, ещё до того как они сблизились, в те времена, когда общение ограничивалось короткими записками, причём в одностороннем порядке, писал, что Зверь с каждой смертью становится сильнее. Некоторым породам собак обрубают хвосты в соответствии с требованиями экстерьера, а Зверю, чтобы соответствовать каким-то неведомым требованиям, нужно жизнь купировать. По кусочкам, блин.

А не так давно Князь рассказал про обряды ступенчатого умерщвления, практиковавшиеся загадочным народом из соседней реальности. Князь – он такой, для него миры и реальности – как ангары на одном аэродроме, в которых даже двери никогда не заперты.

По уму, Зверю надо было сдаться родственникам из родного мира, позволить убить себя и отдать то, что останется, в распоряжение чего-то почти всемогущего. Беда была в том, что оставалось слишком мало, чтоб овчинка стоила выделки.

Ступенчатое умерщвление…

кафедра инфернологии и не-мёртвых состояний всплыла в памяти сама, без спросу. Такие штуки всегда без спросу в голову приходят…

…представлялось, таким образом, болезненным, но единственным способом реализовать заложенный потенциал. И нет, Зверь не собирался умирать снова и снова, он и один-то раз умирать не собирался, но смерть – она же как та кафедра. Она не спрашивает.

В общем, после второй смерти он научился видеть магию.

научился видеть что-то…

Ладно, это была магия, и глупо закрывать глаза на очевидное. Но именно это он и сделал. Закрыл глаза. Поскольку абсолютно не понял, что ещё за странные краски наполнили и без того цветной и яркий мир. На всякий случай он постарался на них не смотреть и успешно с этим справился. Не так уж сложно оказалось.

В те времена, помнящий себя только по слепку личности, сделанному Князем задолго до событий, приведших ко второй смерти, Зверь слишком многое потерял. Новые способности он отнёс к явлениям, памяти о которых у Князя не было, а значит, и у него не было, и выкинул из головы. Невелика потеря на фоне всего остального.

Он же ещё не знал тогда, что, потеряв всю прежнюю жизнь, получил взамен куда больше. Получил Эльрика.

Ладно, это дело личное. А способность видеть магию может стать общественно полезной. Эльфы, шефанго и гномы умеют её видеть, духи умеют, это уж само собой, умели орки, но где они? Орков кого истребили, кого ассимилировали, а их потомки, равно как и потомки эльфов, в том, что касается магического зрения, ничем не отличаются от людей.

Чистокровных эльфов в клинику для консультаций не приглашали. Страшно далеки они от человеческих душевных болезней. Чистокровных шефанго к душевнобольным вообще нельзя подпускать. Их и от здоровых лучше держать подальше. Про гномов и говорить нечего. Один-одинёшенек, значит, на всю планету, Вольф фон Рауб может и магию видеть, и людей лечить. Видеть может. А на что смотреть – не знает.

Но ведь есть те, кто знает. Эльфы исследовали «не-мёртвые состояния». Шефанго – те вообще когда-то не-мёртвых слуг себе делали. Холлморков.

Князь рассказывал, ага. Это в соседней реальности было.

Зверь ткнулся лбом в закрывающее окно силовое поле и закрыл глаза. Нефиг смеяться, дело-то серьезное.

– Эльрик, – пробормотал он, – я очень хочу тебя увидеть.

Нет, он не надеялся, что Князь его услышит. Просто и правда успел соскучиться.

А вот Ринальдо оставался на связи с Эльриком вообще всегда, непрерывно. Они знали, когда у кого проблемы, и поговорить могли в любой момент в любом мире. Это была не магия, другое что-то.

За две с половиной тысячи лет никто ещё не разобрался, что именно.

От мыслей об Эльрике – к мыслям о Ринальдо, и снова – к неразрешимым загадкам, к тому, что искать ответы – занятие увлекательное, даже захватывающее. Ответы, взаимосвязи, систему. Интересно не столько систематизировать, сколько сформулировать правила. Обязать нечто непонятное стать понятным и пригодным к использованию.

И это снова Эльрик. Зверь бы сделал непонятное понятным, а не обязал и не заставил, а Князь сам ничего делать не станет. Он бровь поднимет, и все забегают.

Ну да. И всё неясное прояснится, и всё неизученное – изучится. Только Эльрик пока вообще не здесь, он где-то «на лезвии» и не может приказать синдрому Деваля доложить о причинах возникновения. А «лезвие» – это, оказывается, Дорога. Та самая, между мирами. Дорога, по которой можно прийти куда угодно, или туда, куда нужно, или туда, куда хочешь попасть. И этот непостижимый, разумный, бесконечный путь, пронизывающий вселенную – тоже Эльрик. Он был Мечом, но Меч был его душой, а значит, Меч был им. Воображение пыталось создать картину (о схемах речи не шло), но в картине получалось слишком много измерений, и Зверь не мог увидеть её целиком.

Недоразвитый. Слишком мало умирал для такой многомерности.

Зверь ждал, когда перестанет удивляться тому, что узнаёт о Князе, но он уже много лет этого ждал. И все ещё удивлялся.

… – У любого, кто вышел на Дорогу, есть своя своротка на Обочину, место сердца.

– Ты много их видел?

– Вообще не видел, – Эльрик покачал головой, – посторонних в душу не приглашают. А из де Фоксов кроме тебя по Дороге ходит только Теодор. Это сын Ринальдо. К нему я могу прийти, но зачем? Мы друг друга и так отлично знаем, я его учил, он у меня учился.

– Я не де Фокс.

– Ну да. И если ты хочешь знать, насколько странной кажется твоя Обочина, то мне сравнить не с чем. А то, что ты её не помнишь и не узнаёшь, это понятно. С памятью у тебя серьёзные проблемы.

– С памятью у меня никаких проблем, – буркнул Зверь, – у меня в воспоминаниях провалы.

– И это, конечно, не одно и то же.

– А твоя какая?

Эльрик не переставал удивлять его, ну так Эльрику было две с половиной тысячи лет, и он был четырьмя разными шефанго одновременно, он был Мечом, Дорогой и чем-то там ещё, без чего вселенная прекрасно бы обошлась. Чем-то достаточно важным, чтобы вселенная всерьёз чувствовала потребность обойтись без этого.

Зверь привычно отвернулся от открывающихся с такого ракурса мыслей о том, что без него вот-вот погибнет по крайней мере один мир в упомянутой вселенной. И с гордостью подумал о том, что он сам, в свою очередь, не переставал удивлять непостижимого, древнего шефанго с диссоциативным расстройством идентичности. Правда, удивлял в основном непониманием элементарных вещей, но… Две с половиной тысячи лет! Надо думать, Эльрик за это время повидал достаточно тупиц, чтобы удивляться лишь по-настоящему выдающимся образцам.

Вот и сейчас белые брови чуть приподнялись. Черные губы тронула улыбка.

– Сам-то как думаешь?

Выдающийся образец, что уж там. Обочина – место сердца, часть души. А у Эльрика вместо души – Меч, Дорога между мирами.

– Посторонних в душу не приглашают, – Зверь всё-таки засомневался, – а на Дорогу может выйти кто угодно.

– Ну так Меч и не душа.

Это Эльрик так думал. Он мудрый, древний, много всего знает, знает даже больше, чем ему хотелось бы. Но даже самые мудрые и древние могут ошибаться. И Эльрик ошибался. Меч был его душой. И Дорога – тоже. Звёздный клинок, сияющий, холодный, бесконечный. Что ему люди, духи, боги, выходящие из миров и возвращающиеся в миры? Посторонних в душу, конечно, не пускают, но эта душа и не душа вовсе. Это Меч.

– М-да, – сказал Зверь, когда мысли замкнулись в круг. – Ты специально мне голову морочишь?

– Я? Зачем?

По глазам ни черта не поймешь, а голос искренний-искренний. Шефанго – они все такие, у них, гадов, магия голоса. Интонациями владеют в совершенстве, мимики нет, взгляд… мягко говоря, невыразительный. Но Эльрик ему и правда голову не морочил. Зверь сам прекрасно справлялся.

…Так всё-таки эльфы, шефанго или люди? Чьи базы данных взламывать в поиске информации о некротической энергии? Проникновение никто не засечёт, уж в чём в чём, а в этом Зверь был уверен. Поэтому опасаться мести разгневанных фченов Анго или эльфийских магов не приходилось. От человеческих, к слову, неприятностей было бы не меньше…

Зверь задумался. Представил себе злых шефанго. Очень хорошо представил. Аж мурашки по хребту пробежали.

Злых эльфов он и наяву видел. Это тоже было неприятно.

Злых человеческих магов с нечеловеческими можно даже не сравнивать. Рядом не стояли.

Нет, не то чтобы он боялся. Проникновения действительно никто не заметит, так какая разница, чьи маги страшнее? Но с терминологией, принятой у людей, он уже знаком. Зря ли учился целых три месяца? А на каком языке общаются между собой эльфийские ученые, только они сами и знают. Про зароллаш и говорить нечего. Язык, состоящий из сравнений, описаний и поэтических образов. Как они формулируют научные принципы, вообразить невозможно. Зверь и собственный термин «посмертные дары» считал чересчур романтическим – не будь ему четырнадцать лет, когда он его изобрёл, наверное, устыдился бы. А для шефанго оно, поди, ещё и слишком сухо покажется.

В общем, выходило так, что ломать надо здешнюю, удентальскую некрокафедру. Её сервер в локальной сети университета. Дурное дело нехитрое. Вот закончится смена, и можно приступать.

А потом – сразу на Обочину. Во-первых, Эльрика увидеть хочется, сил никаких нет. Во-вторых, после взлома сервера его наверняка будет о чём поспрашивать. Эльрик, правда, не учёный, но не к Ринальдо же с вопросами идти.

* * *

Ринальдо де Фокс ворвался в квартиру Роджера Тройни с бутылкой водки и истинно фоксовским напором, тем самым, который поднимал в бой абордажные группы, бросал дарки на штурм прибрежных крепостей и заставлял любого врага в ужасе бежать от свирепых шефанго.

– Даргус сегодня пользовался кундарбом! Он всё отрицает. Но факты, факты…

Тройни, которого некрупный де Фокс просто не смог бы сдвинуть с места, пришёл в себя уже в глубине прихожей. Бутылка каким-то образом оказалась у него в руках, и долг гостеприимства напомнил о необходимости достать рюмки.

Да, и пригласить Ринальдо заходить. Закрепить свершившееся на словах.

Холостяцкое жильё не располагало к приёму гостей. Просторная квартира вся целиком была библиотекой, кабинетом и лабораторией, без разных там излишеств вроде гостиной. Где-то в её недрах терялась крошечная спальня, но спал Роджер редко. Занятие это не стоило потраченного времени.

Ринальдо, однако, помнил времена, когда они вдвоём делили одну-единственную комнату, слишком гордые, чтобы поселиться в общежитии для малоимущих студентов, и слишком бедные, чтобы снять хорошее жильё. Там всё было точно так же – книги, бумаги, химикаты, лабораторная посуда и исписанные гениальными идеями обои. Места только гораздо меньше. И если уж они тогда находили обстановку и общество друг друга приемлемыми и даже желательными, то сейчас-то, в условиях куда более комфортных, Ринальдо считал квартиру Роджера самым разумно устроенным обиталищем ученого.

А вот кундарба у Роджера тогда не было.

И попугая по кличке Сволочь – тоже.

Сволочь питал к Ринальдо сдержанное дружелюбие, поэтому слетел с насеста и спланировал на стол, подняв крыльями небольшую бурю и заодно освободив столешницу от многочисленных бумажных обрывков с записями.

Необходимость убирать со стола, таким образом, отпала, и Роджер тут же расставил на расчищенном месте стаканы и бутылку. А Ринальдо собрал какую нашлась закуску. Воспользовавшись линией доставки. Ни кухни, ни кладовой с припасами у Тройни, разумеется, не было.

– Какие факты? – полюбопытствовал Роджер. – Даргуса видели с кундарбом, а он это отрицает? Свидетели ещё живы?

– Он же не во плоти был. Так пролез, – Ринальдо покрутил ладонью у виска, – по энергосети до сервера, оттуда – в свою базу данных.

– Ну-у, – Роджер не скрывал разочарования, – это кто угодно мог быть.

– Ага, конечно! Исэф, я и Даргус. Даже ты так не умеешь. И это был не я.

– Почему не Аладо? – Называть ректора, Исэфа Аладо, просто по имени Роджер не научился. Не настолько они были близки. Это Ринальдо с главой университета дружил, пил и еженедельно дрался на шпагах, а для Роджера тот оставался учителем, слишком близко подошедшим к всеведению и всемогуществу, чтоб поминать его вот так запросто. Роджер его сеньором-то называть перестал сравнительно недавно. Да и то только за глаза.

– Не он, – отрезал Ринальдо. – Во-первых, я спросил, во-вторых, зачем ему файлы Даргусовой кафедры?

– А Даргусу зачем?

– А в-третьих, – Ринальдо сделал многозначительную паузу и поднял рюмку, – спектр сети менялся на то время, пока Даргус там лазал. К обычному излучению добавилось его личное. Мы с Исэфом – люди, мы спектр не изменили бы. А Даргус – сам знаешь кто. Он – у-ни-каль-ный.

В этом Ринальдо был прав. Других таких, как профессор Даргус, в исследованной вселенной не существовало.

Раньше не существовало.

– Погоди, – Роджер ещё и захмелеть не успел, а уже почувствовал, что трезвеет, – погоди-ка, есть же ещё один.

Ринальдо замер. Медленно поставил полную рюмку на стол. Через секунду взял её и выпил водку как воду.

– Зеш…

– Ага.

– Кокрум.

– Точно. Нет, – Роджер покачал головой, – нет, я его знаю, он умный мальчик и не…

– Ещё как да! Вспомни нас в его возрасте. Мы что, были глупее?

Рискнули бы они в свои шестьдесят лет выкрасть данные с кафедры инфернологии у Скена Даргуса? Да они боялись старого упыря до судорог! Давно уже перестали быть студентами, давно уже были взрослыми людьми, почтенными докторами наук. А Даргус, принимающий экзамены, продолжал сниться в кошмарах.

– Мы бы не стали.

– Я бы стал. И тебя бы втянул.

Роджер взглянул на Ринальдо, хотел возразить, вспомнил, что перед ним де Фокс, и мрачно согласился:

– Втянул бы. Но фон Рауб не из ваших.

– Не могу до него дозвониться. – Ринальдо с досадой хлопнул ладонью по столу. Фисташки, насыпанные в плоское блюдце, подпрыгнули и разлетелись по столешнице. Сволочь крякнул. Он не делал культа из порядка, но воровать орехи из блюдца было удобнее.

– Наверняка он на Обочине. – Ринальдо попугая проигнорировал. – Стырил, что хотел, и полетел к Эльрику.

– Делиться награбленным. Этому твой братец его хорошо обучил. Ну так скажи Эльрику, пусть сюда его пнёт. И, кстати, сам он когда собирается сюда пнуться? Три месяца в коме, на меня фон Штаммы косо смотрят, думают, я его не лечу. Они ведь так додумаются до того, что я саботирую или, того хуже, вред причиняю. И как мы тогда без меня останемся?

* * *

… – Да, – сказал Эльрик, – он со мной.

И после паузы:

– Да, я знаю.

Следующая пауза была чуть дольше и… значительно тяжелее. Пока наконец Эльрик не произнес:

– Да, я знал.

Зверь, бывший слегка не в себе с того момента, как забрался в базу данных некрокафедры, насторожился. Эльрик явно говорил с Ринальдо. Никто больше не мог с ним связаться, пока он не вернётся в тело. Ринальдо задал неприятный вопрос. Эльрик дал неприятный ответ. А речь шла – о нём.

Каких неприятностей он успел наскрести на Князя? Взлом сервера, да, понятно, но следов не осталось, ничего не осталось. Он просочился на сервер университета по энергетической сети, это всё равно что протечь по проводам вместе с электротоком. Даже не взлом, по большому счёту. Естественный процесс.

– Ты не наследил… – сейчас Эльрик снова говорил с ним, а не с братом. – Но пока ты был там, к стихийной энергии добавилась толика твоей собственной. И это незамеченным не прошло.

– Я же… – Зверь не понял. – Я же просто человек. Не отличаюсь. Это сто раз проверяли.

– Во плоти не отличаешься. В сети ты был бесплотным, без маскировки. Кем угодно, но не человеком. Ринальдо выяснял, знал ли я заранее, что ты полезешь на сервер кафедры Даргуса, и он очень недоволен, что я тебя не разубедил. Тоже, – Эльрик хмыкнул, – не может понять, что нельзя использовать предвидение. Лучше вообще не предвидеть, но этого я не умею.

– Я бы не послушал. А ты не стал бы запрещать, ты никогда ничего не запрещаешь.

– Ринальдо, видишь ли, считает тебя здравомыслящим. Почему-то. Хотя вроде я достаточно о тебе рассказывал.

– Ну спасибо…

– Иди к ним. Сейчас. К Роджеру домой. И ещё кое-что, Волк, – Эльрик задумчиво взглянул в высокое, яркое от солнца небо, – с большой вероятностью весной тебе предложит контракт императорская военно-космическая академия Готхельма. Им нужен преподаватель. Особенный. Лучший из всех.

Зверь, который уже начал вставать, чтоб уйти с Буровой на Дорогу, хлопнулся обратно на палубу и уставился Эльрику в лицо:

– Это как? Откуда? Здесь про меня никто не знает.

– Действительно, – ухмылку можно было бы принять за улыбку, если б в ней не таилась смертельная доза яда, – я неверно сформулировал, прости. Им нужен особенный пилот, и они понятия не имеют, что ты ещё и преподавать умеешь. Но выяснят, не сомневайся. Если, конечно, ты согласишься на сотрудничество. Хотя я предпочел бы, чтоб ты поработал на меня. Вас в мире двое, особенных, но второй никого ничему научить не сможет, не так устроен.

Зверь в который уже раз пожалел о словах, опрометчиво брошенных сорок лет назад. Тогда они были… врагами? Нет, сильно сказано. Он боялся и ненавидел Князя. Он был тем, от чего Князь хотел избавиться. А ещё он был тем, что Князь считал красивым.

Сложно всё было. Очень неправильно.

– «Ноги моей не будет в твоём городе», – припомнил Эльрик. – Так ты сказал. И добавил, что я об этом пожалею. Может, ты тоже провидец?

– Я-то понтовался. А вот ты знал, что так и будет. Мог бы остановить меня.

Некоторые ничему не учатся. Пяти минут не прошло, как Эльрик сказал, что нельзя использовать предвидение, а лучше вообще не предвидеть. И что?

– Кто ж тебя остановит? – Эльрик достал кисет. – Лети, птица, принеси Роджеру Тройни благую весть. Глядишь, на радостях они с Ринальдо забудут, зачем тебя звали.

Благую весть?

Зверь пересёк Дорогу, раздумывая над тем, что хорошего он мог сказать Тройни и Ринальдо. Поделиться добытой на некрокафедре информацией? Так для них там ничего нового не было.

Для него – было. И он проел Эльрику мозг, так и этак осмысливая то, что узнал. Вслух, ясное дело. Князь был благодарным собеседником, знал, когда лучше помолчать, а когда – спросить. И спрашивал по делу. Не позвони Ринальдо, то есть не выйди Ринальдо на связь с братом, они до сих пор обсуждали бы…

Искали причины…

О чём Эльрик спросил перед тем, как ответить Ринальдо?

«Если посмертными дарами, пусть и с ничтожной отдачей, может пользоваться любое живое существо, так, может, они просто лечились?»

Зверь не успел это обдумать, а Эльрик сбил с мыслей новостью про готов, и в голове всё как-то… перетасовалось.

Люди просто лечились и сошли с ума. Просто лечились. Неосознанно используя посмертные дары…

…Сволочь взлетел со стола, вцепился в насест, повис вниз головой и разразился дурными воплями. Ринальдо и Роджер ощутили мощный поток чужой силы, похожий на порыв ветра, наполняющий крылья и паруса.

Ощущение мелькнуло и ушло.

Мгновение спустя в дверь постучали.

– Я открою. – Ринальдо неодобрительно взглянул на орущего попугая.

– Что-то я уже сомневаюсь, – пробурчал Роджер. – Даргуса, например, я бы в дом не приглашал.

– Вольф – не Даргус.

Сила профессора Даргуса ничем не отличалась от силы, окружающей Вольфа, когда он входил с Дороги в тварный мир. Но Даргус никогда не позволял ей вырываться, а Вольфу требовалось время, чтобы взять эту мощь под контроль. Доли секунды, но и этого достаточно, чтобы оповестить о своём появлении всю округу.

Дорога заставляла его открываться. Потому что Дорога – это Меч, а Меч – это Эльрик, и именно на Дороге именно Эльрику Вольф отдал столько силы, сколько хватило бы всем обитателям Ям Собаки, чтоб обрести неуязвимость на ближайшие пару навигаций.

Эльрику этого едва хватило, чтоб не умереть.

Ринальдо открыл дверь. Не запертую. В чём Роджер прав, так это в том, что не всем гостям стоит просто кричать: «Открыто!» Кого-то нужно приглашать. Осмотрительно. Соблюдая правила.

– Добрый вечер, Вольф. Входи, будь гостем.

Вольф взглянул на него диковато, то ли все ещё не здесь, то ли… вообще не здесь. Ну и как объяснять этому эльфу, что взлом базы данных – дело противозаконное, подсудное и категорически неодобряемое? Проблема была не в том, чтобы объяснить, – будучи проректором по социальной работе, Ринальдо имел дело с куда более сложными случаями, с куда более серьёзными нарушениями и куда менее вменяемыми собеседниками…

…Насчёт последнего он сейчас засомневался…

Проблема была в том, что Вольф и сам знал, что нарушил закон, но – и это существенно осложняло дело – на его совести было слишком много нарушений закона, не сравнимых с этим. Даже близко не стоявших.

– Входи, – повторил Ринальдо.

– Я попробую по порядку. – Вольф перешагнул порог. – О прорывах Ифэренн на полюсах вы знаете. Должны знать. Информация засекречена, но не от вас же…

Сволочь кувыркнулся на насесте и растопырил крылья:

– Нролле хасгарх! – заорал он. – Шкирш эльфе тийсашкирх! Тешер штез, арат!

Вольф сбился и бросил на попугая такой укоризненный взгляд, что тот мгновенно умолк. Сложил крылья, прижал хохолок и забормотал, смущаясь:

– Хор-роший, хор-роший, ор-решки, р-радость…

– Отдам безвозмездно! – воспрянул Роджер. – Отличный попугай. Послушный. Ест мало. – Он настолько вдохновился идеей избавиться от Сволочи, что даже забыл о серьёзности собравшего их повода. – Говорящий, кстати.

– Я вижу. – Вольф кивнул. – Слышу. Здравствуйте, доктор Тройни. Ринальдо… – Он коротко, натянуто улыбнулся. – Синдром Деваля не просто совпадает по времени с инфернальными прорывами, он связан с ними.

Синдром Деваля проявлялся во время прорывов на полюсах. Силовых полюсах, не географических. Точки выхода располагались в недоступном ни для людей, ни для нелюдей Орочьем лесу и в джунглях Харара. Джунгли для людей были доступны, но только теоретически. Экспедиции оттуда не возвращались с такой регулярностью, что все попытки исследований были прекращены и возобновились лишь пятьдесят лет назад, когда Хараром стал править Эльрик. Совпадения по времени между прорывами и вспышками синдрома установили относительно недавно, пять прорывов назад, чуть больше шестисот лет. Но никакой другой связи выявить не удалось. Попытки защитить людей от воздействия инферналов успеха не имели за отсутствием воздействия.

– К инфернальному излучению примешано некротическое. – Кундарб Роджера, потерявшийся где-то среди заваливших диван книг, ожил, и над диваном развернулась проекция рабочего стола. – Можно? – спохватился Вольф.

– У Даргуса ты не спрашивал, – пробурчал Роджер.

Вольф, естественно, счёл это разрешением. Достойный ученик Эльрика. Правда, с вежливостью ещё не окончательно распрощался.

– Вот так выглядит чистая инфернальная энергия. – Из кундарба забил фонтан тьмы, настолько чёрной, настолько тяжёлой и беспросветной, что на неё не хотелось даже смотреть. Эта тьма засасывала все краски, самый воздух, взгляд притягивало к ней, как тянет металлическую стружку к магниту. Только магнит не поглощает притянутое, оставляет блестеть на поверхности. – А та, что вырывается на полюсах, вот такая.

Цвет не изменился… Не было там никакого цвета, чему меняться-то?

Или всё-таки?..

Едва-уловимые сине-зелёные всполохи прорывались сквозь непроглядную тьму. Иллюзия? Взгляд переутомлен попытками оторваться от засасывающей чёрной бездны? Ясно, что нет. Это Вольф добавил красок, чтобы показать, в чём разница между чистой инфернальной силой и той, что хлещет в тварный мир во время прорывов.

– Разница настолько несущественная, что приборы её просто не фиксируют. В цветах она отчётливей, но люди магию не видят, эльфы не изучают прорывы, а шефанго… Эльрик сказал, им на такое даже смотреть нельзя, и они об этом знают.

– Если разница несущественная, – заметил Ринальдо, – значит, некротической энергии выделяется пренебрежимо мало.

– Зато она усваивается лучше, чем обычная. А, да, обычная выглядит вот так, – чёрный фонтан исчез, его место заняло переливающееся тёмно-синее марево, – это то, что рассеяно повсюду. Видите разницу?

Изображение превратилось в четыре поля разных оттенков. Непроглядно-чёрное, чёрное с сине-зелёным, тёмно-синее и сине-зелёное. Под каждым появились строчки чисел. Куда более привычная запись параметров излучения, чем палитра. Эльфы и шефанго тоже пользуются числами, но и палитрой никогда не пренебрегают. Им удобнее сочетать оба способа.

Чёрное – излучение Ифэренн. В числах оно выглядит куда приятнее, чем в цветах. Чюрно-зелёно-синее – излучение прорывов. Тёмно-синее – некротическая энергия. А эта синева с зелёными сполохами?

– Посмертные дары, – сказал Вольф. – Так они выглядят, когда я пропускаю их через себя.

– Хочешь сказать, прорывы излучают некротическую энергию, уже подготовленную для использования людьми?

– Кем угодно. Любыми живыми созданиями. Использовать можно и обычную, люди делают это рефлекторно, но то, что проходит через фильтр… через меня… гораздо эффективней. И оно влияет… посмертные дары влияют на психику, это я знаю точно, наблюдал много лет. Все душевнобольные пациенты нашей клиники… вашей, – Вольф взглянул на Роджера, тот закатил глаза, – были нездоровы или получили травмы непосредственно перед тем, как сошли с ума. Они лечились посмертными дарами из прорыва, сами об этом не подозревая. Теперь о вампирах. – Вольф посмотрел на Ринальдо так, будто тот лично нёс ответственность за то, что вампиры существуют. – Количество вурдалаков во время инфернальных прорывов растёт не потому, что вампиры чаще пытаются создавать потомков…

Он замолчал. Проекция над диваном погасла. После паузы Вольф произнёс тихо и неуверенно:

– Афат. Так они это называют. Дать афат. Стать ратуном. Создать най. И это явно не то, о чём я сейчас должен думать. Вурдалаки, – он резко выдохнул, тряхнул головой, – это не те, из кого хотели сделать… най. Потомков. Это те, кого хотели убить. Съесть целиком. В обычных обстоятельствах от убитых вампирами живых остаются обескровленные трупы. Но во время инфернальных прорывов…

– Посмертные дары не дают жертвам умереть до конца, но и не возвращают к жизни полностью, – продолжил Ринальдо, видя, что Вольфу почему-то всё труднее даются объяснения, – превращают в безумцев-людоедов.

– А инфернальное воздействие добавляет им силы и прочности, – поддержал Роджер. – Господин фон Рауб, у вас всё в порядке?

– У меня вообще ничего не в порядке. – Вольф отступил к дверям. – Накопители некротической энергии защищают от посмертных даров, поглощают их. Разместить накопительные устройства во всех клиниках – и те, кто страдает от синдрома Деваля, точно вылечатся. Остальные – хрен там, остальных нужно традиционными методами лечить.

– И куда же вы собрались, если у вас ничего не в порядке? – Роджер гнул свою линию. Он молодец, конечно, настоящий врач и про врачебный долг всегда помнит, но пытаться остановить Вольфа, когда тот не в себе, – всё равно что пытаться остановить Эльрика.

– Обратно. На Буровую. Князь мне мозги вправит. Ринальдо, акулы бы с ним, с лечением. – Вот-вот, это и называется «не в себе». Маскировка летит к чертям, из-под человеческого образа рвётся нелюдь. Очень симпатичный и крайне талантливый, но Роджеру определённо не стоит пока с ним встречаться. – Не в этом главное. Я, кажется, знаю, как использовать инфернальное излучение в здешней энергетике, знаю, как сделать трансформаторы. Надо только… подумать. Немного.

Шаг назад. Прямо сквозь закрытую дверь. Вновь волна вдохновляющей силы, мгновенный блеск звёзд в прозрачной пустоте.

И всё.

Тишина в заставленной книгами квартире. Умиротворяющий шелест деревьев за окнами. Только Сволочь тихонько бубнит с насеста:

– Хор-роший, ор-решки, вур-рдалак.

– А скажи-ка мне, дорогой друг, – Роджер поднял бутылку с водкой, посмотрел сквозь неё на свет, потом разлил водку по рюмкам, – когда ты говорил «мы в его возрасте», ты имел в виду годы или навигации?

Ринальдо принял независимый вид.

– Он ещё не выучил правила оформления научных работ.

– Да насрать мне на правила. Парень прискакал, слил нам открытие тысячелетия без претензий на авторство и умчался в межзвёздную пустоту. Ну так мне Дарний лично сказал, что он гений, от гениев я меньшего и не жду. Так годы или навигации?

– Я вообще не понимаю…

– Всё ты понимаешь. Эта птица, – Роджер сделал рюмкой жест в сторону Сволочи, – вспоминает зароллаш, только когда видит шефанго. Этнических шефанго. И Лейдер тоже считает, что фон Рауб – шефанго. А я вдруг вспомнил, что Лейдер в таких вопросах не ошибается. Лейдер гений. Это я и без Дарния знаю. Так сколько лет твоему мальчику? Шестьдесят или двенадцать?

– Ну не двенадцать. Биология-то у него человеческая. Почти. Кровь красная. С людьми генетически совместим. Ума опять же как у взрослого.

– Магией не владеет даже на детсадовском уровне. Потому что ещё не дорос до магии. – Не так-то просто было сбить Роджера Тройни с выбранной темы. – Итак, Вольф фон Рауб – шефанго, которому ещё нет и двадцати, и ты об этом знал, но не сказал мне ни слова. Что за хрень тут творится, профессор де Фокс?

– Это не моя тайна.

– Ах, так это тайна! Сволочь, как видишь, ничего таинственного в фон Раубе не обнаружил. Обругал его, как любого другого шефанго, и заткнулся только потому, что парень оказался способен заткнуть даже эту проклятую богами птицу.

– Шефанго ничего такого не умеют.

– Биология-то человеческая. – Доктор Тройни превратился в живое воплощение сарказма. – Рассказывай, что ещё учинил твой братец и как ему это удалось. Можешь начать с того, что настоящее имя фон Рауба – де Фокс, хотя об этом я уже и сам догадался.

– В том-то и дело, что нет.

Выпить стоило. Определённо. В конце концов, для того они здесь и сидят. Не для научных же открытий.

– Мать Вольфа приходится Эльрику… дочерью. Как бы. Не совсем Эльрику. То есть не моему брату, а одному из его воплощений, но поскольку все воплощения суть один… Меч… – Под взглядом Роджера Ринальдо вздохнул, сам разлил ещё по одной и махнул рукой: – Короче, не наследуют шефанго по женской линии, поэтому генетически Вольф Эльрику внук, а по законам, пока от своей семьи не отречется, – никто.

– И Вольф об этом понятия не имеет. Как мило со стороны твоего братца ничего ему не сказать. Парень у него с рук ест, отойти боится, была бы возможность – спал бы у него под лахрефом⁴, да там место занято. Таксой. Очень злой.

– Роджер, Эльрика не тронь, он знает, что делает.

– Видимо, поэтому он четвёртый месяц в коме из-за несовместимых с жизнью ран, нанесённых холодным оружием.

– Вольф к нему привязан. А своей настоящей семьи вообще не знает, даже не видел никогда. Да он отречётся от родителей не задумываясь. И не имея возможности выбрать. А так нельзя.

– Серьёзно? Нельзя отречься от родителей, которых потерял с рождения и которые не почесались тебя найти, ради деда, без которого жить не можешь? Не припоминаешь, как ты сам стал де Фоксом?

– Может, Эльрику хватило одного раза?

– То есть ты со мной согласен.

Вывод был неожиданным, но верным. Ринальдо тоже не видел необходимости скрывать от Вольфа его родство с Эльриком, не видел необходимости оставлять выбор между родной семьёй и семьёй де Фоксов. Какой тут вообще может быть выбор, с учётом всех обстоятельств? Эльрик ведь не думает всерьёз, что, встретившись с настоящими родителями, Вольф предпочтёт остаться с ними?

Разумеется, дело было не в этом.

– Ему придётся выбирать не между нами и родителями, а между нами и смертью, – сказал Ринальдо. – Умереть, чтобы спасти свой мир и свою семью, или выжить и стать де Фоксом. А как ты думаешь, какой выбор делают де Фоксы в таких обстоятельствах?

– Идиотский, – буркнул Роджер после долгого молчания. – Всегда и неизменно – самый идиотский.

– Ну вот. Ты сам всё сказал. Поэтому Эльрик и не торопится. Он Вольфа тоже любит. Не меньше, чем тот его.

ГЛАВА 2

А мы живём, а не умираем,

и жизнь живая, и жизнь – права.

А иногда мы подходим к краю,

не оступаясь туда едва.

Екатерина Михайлова

Эльрик де Фокс

Готы опоздали сделать Волку предложение о сотрудничестве. Удентальский университет успел раньше. Готы действовали по плану: собирались позвать Волка к себе в конце весны, перед новым набором курсантов, а маги ни о сроках, ни о планах не беспокоились, им не преподаватель нужен был, а гений, с которым удобнее работать, когда он под рукой.

Чем их не устраивал гений под рукой у Роджера Тройни? В трёх харрдарках⁵ от главного университетского корпуса? Зачем им вообще понадобился гений, лишённый магических способностей?

Риторические вопросы. Мне на них и на риторические ответили бы. Всё бы очень хорошо объяснили. И то, что задача перед университетом встала сложная и интересная. И что решать её лучше одним коллективом, чтобы не нарушать единомышленность… единомышление… зеш, вот есть же в зароллаше хорошее слово «арро», но поди подбери ему аналог на удентальском! Короче, удобнее работать, когда все свои, без сотрудников со стороны, будь они хоть трижды гениями. И доступ к необходимым данным в полном объёме Волку могли предоставить только при условии, что он будет работать на университет. Говорю же, нашлись бы хорошие объяснения. Правдивых бы только не нашлось.

Потому что, во-первых, задача перед университетом встала не только сложная и интересная, но и очень важная. Ради решения такой задачи с кем угодно можно контакт наладить без соблюдения формальностей. Во-вторых, Волк, если ему что-то надо от коллектива, способен создать этот коллектив даже из людей, которых друг от друга тошнит в буквальном смысле, а уж делать единомышленниками единомышленников ему легче, чем дельфину плавать. Ну и, в-третьих, кто б не дал ему необходимую для работы информацию, если вспомнить «во-первых»? Будь он хоть сотрудником клиники Тройни, хоть преподавателем в Готхельмской военной академии, хоть даже нигде не трудоустроенным демоном из Преисподней.

Вот в демона всё как раз и упиралось. В самого настоящего. Неподдельного. И про его влияние на Учёный совет, про то, какие аргументы этот… почтенный деятель науки привёл, чтоб Волка позвали работать в университет, про то, для чего это было нужно, мне бы никто сказать не смог. Из всего совета только Ринальдо, Исэф и Роджер понимали, что происходит и какие цели демон преследует. Я подозреваю, что и о демонической природе упомянутого… почтенного деятеля только им троим и известно.

Ладно. Не троим. Природа профессора Даргуса давно ни для кого не секрет. А учитывая его характер, я удивляюсь, как он умудрялся скрывать свою сущность в течение тысячелетий. У него же на лице всё написано. А тому, кто недостаточно внимателен, чтобы читать по лицу, достаточно с Даргусом парой слов перекинуться.

Демон и есть.

Они с Волком одной породы. Доброты и милосердия им дано равной мерой. Волку отпущенного достаточно, чтобы оставаться равнодушным ко всем разумным тварям, быть терпимым к духам и любить животных. Даргусу – едва-едва хватает, чтобы неприязнь ко всему живому не становилась лютой ненавистью. Волк – ангел. Ангелы невинны, не различают добра и зла, не грешат, даже когда потрошат людей заживо или выедают мозг чайной ложкой. Демоны же прекрасно знают, что хорошо, а что плохо, и если делают зло, то именно с целью сделать зло, а если делают добро… то у них не получается.

Очевидно, что я не слишком жалую Скена Даргуса. Но никто из тех, кто знаком с ним, никогда не считал моё отношение предвзятым.

До недавнего времени. До того момента, как Даргус заманил Волка в Удентальский университет. И вот, впервые за две тысячи шестьсот лет, я услышал, что несправедлив к профессору. Более того, Ринальдо и Роджер, а заодно и весь Ученый совет, весь профессорско-преподавательский состав и все студенты университета, оказывается, тоже напрасно считают его злодеем и мучителем. Даргус вовсе не злой, он «просто всех не любит».

На мою просьбу объяснить разницу Волк ответил удивлённым взглядом и повторил:

– Профессор просто всех не любит.

Акцент на слове «просто» недвусмысленно подразумевал, что Даргус – воплощение доброты и кротости уже потому, что никого не убивает. Не любит, но терпит же.

Действительно! О чём я вообще спросил? И у кого!

Меньше всего я хотел, чтоб Даргус добрался до Волка. Надеялся на то, что готы заинтересуют моего летуна задачами максимально далекими от изучения инфернальных прорывов, постижения демонической сути и контактов с демонами. Волку всегда было интереснее летать и учить этому других, чем заниматься исследованием своих нечеловеческих возможностей. Систематизация и приведение в систему пилотских умений и навыков – не в счёт, это лишь часть его таланта учителя, необходимое подспорье.

Встреча с Даргусом была первым шагом к смерти. Окончательной. Я не знал, как это будет, не знал, когда, я всеми силами избегал смотреть в будущее Волка. Но такую веху нельзя не увидеть, даже если отворачиваться и закрывать глаза. Неверный выбор на развилке многих путей. Готы действительно могли поставить перед Волком задачи, которые захватили бы его целиком. Он отказался бы от обучения у Даргуса ради возможности учить других, он от многого отказался бы ради того, чтобы вернуться к обучению мастеров-пилотов. Но перед возможностью создать нечто принципиально новое, решить задачу, над которой человечество работает уже несколько столетий, не устоял бы, даже если б готы успели раньше. Волк или порвался бы пополам, или нашёл способ совмещать службу в академии с научными изысканиями. Ну а теперь ему и выбирать не придется. Весь Удентальский университет со всеми мощностями, со всеми идеями, со всеми тамошними гениями – к его услугам. И кроме прочего – Даргус, преподнесший мальчику всё это великолепие на серебряном подносе.

Хитрый старый упырь.

И не важно, что Даргус не получает от своей хитрости никакой выгоды. Он не для выгоды заманил Волка в университет. И не потому, что ему нужен ученик. Желающих учиться и работать на кафедре инфернологии и не-мёртвых состояний всегда хватало. Даргус как раз-таки любыми способами старался не допустить в свои владения никого, кроме тех, чей талант в некромагии был очевиден и создавал опасность для окружающих. В Волка он вцепился потому, что распознал его природу. Увидел себе подобного. Равного.

Я помню, как это – тысячи и тысячи лет жить среди существ иного вида, оставаясь единственным, уникальным, ни на кого не похожим. Память не моя – память Старшего, но ничего не мешает мне пользоваться ею как своей.

Обычно, правда, не хочется.

В общем, понять одиночество такой концентрации я могу. Но представить, каково это, зная, что одиночество бесконечно, вдруг встретить другого такого же, – нет. Воображение отказывает.

Если бы Даргус не был неверным выбором, фатальной ошибкой, я бы порадовался за Волка. Профессор научит его быть ангелом без новых смертей, без хаотичных попыток разобраться, что же изменилось после возвращения к жизни и как пользоваться этими изменениями. Но и сейчас, раз уж я не смог донести до мальчика мысль о том, насколько Даргус опасен, оставалось признать, что он полезен.

Правда, о том, что делать с жаждой убийства, старый демон не знал. Он сам никогда не чувствовал ничего подобного. Чужая боль доставляла ему удовольствие – кто бы сомневался? – но на моей памяти Даргус если кого и пытал, в смысле по-настоящему, а не на экзаменах и не на испытаниях для желающих работать на его кафедре, то умудрялся проделывать это в глубокой тайне. При всей нелюбви к нему в секретную пыточную в подвалах Удентальского университета я не верю, равно как и в легенды об ужасах, творящихся в недрах кафедры инфернологии и не-мёртвых состояний.

Волк же хотел убивать. Любым способом. Быстро, медленно, ножом, словами, как угодно, лишь бы отнимать жизнь. Учитывая огромный запас посмертных даров, желание это было не более чем дурной привычкой. Волчья формулировка. По-своему очаровательная. И, боюсь, привычку эту мальчик унаследовал от меня.

От шефанго.

Мы любим убивать. Лучше всего – драться до смерти, но если такой возможности нет, то сойдёт и простое убийство.

Мы следуем закону – не убивать тех, кого убить не за что. И никогда не ищем повода для убийства.

Для Волка наши законы ничего не значат. А я ему ничего и никогда не запрещал. С чего бы? И всё же он сдерживался, четыре месяца обходился без убийств, спасался работой. Сначала поиском причин синдрома Деваля, теперь – удентальским суперпроектом по созданию нового источника энергии.

– С моим запасом посмертных даров убийство – это нерациональное использование живых.

Впору гордиться собой. Мысль о том, что никто не живёт только для того, чтобы умереть, до Волка донёс я. Мысль о том, что каждое разумное существо – потенциальный Мастер. Не то чтоб я ставил целью объяснить ему, почему нельзя убивать, я всего лишь хотел, чтобы он понял, зачем живёт сам. Он тогда оказался слишком близко к идее о том, что нужен лишь для спасения своего мира. Вообразил, что родители создали его с одной-единственной целью – принести в жертву. А Волк – он такой, для него цель, заложенная создателями, на первом месте. Его любимые машины всегда выполняют именно то, для чего предназначены, иначе быть не может, и он без тени сомнений переносит то же правило на людей.

Он потому и убивал всегда с такой лёгкостью, что не видел, чтобы живые выполняли хоть какие-то задачи и следовали хоть каким-то целям. Тех, чья жизнь была осмысленной – по его, Волчьим, меркам осмысленной, – никогда не трогал. Правда, и выбор свой никогда объяснить не мог, просто не утруждал себя объяснениями.

А теперь, смотрите-ка, задумался. Понял, что у каждого разумного существа от рождения до смерти есть время на то, чтобы выполнить предназначение. Убьёшь такого раньше – помешаешь выполнению. Нельзя мешать достижению цели, это непорядок, Волк непорядка не любит.

Ангел, мит перз…

Он сразу после первого моего визита к нему на Обочину вернулся в Саэти. Встретился с Гуго, сказал, что мы оба живы. И больше там не появлялся. Оставил мне возможность прийти в тот мир в любой момент времени после нападения Хеледнара. Вернуться в ту же секунду, когда мы вышли на Дорогу – когда Хеледнар вышиб меня на Дорогу и едва не убил, – я бы не сумел, раз уж Волк побывал там чуть позже. Но после его ухода – в любое время. Да только Гуго, деятельный парень, тоже не стал сидеть сложа руки. Он попытался уйти из Саэти, просто чтоб иметь возможность видеть отца когда захочется, а не когда получится. Не смог. Саэти даже чужаков за свои пределы не выпускает, а уж собственных уроженцев и подавно. Гуго этим обстоятельством крайне возмутился – он, в отличие от Волка, не склонен смиряться с обстоятельствами и подстраиваться под них – и развил бурную деятельность по поиску выхода из мира.

В результате за какие-нибудь пару недель он выяснил, что ходить между мирами умеют халха, приехал к Джанибеку Саронтскому и… считается, что попросил, но, глядя на Гуго, я склоняюсь к мысли, что потребовал открыть ему выход из мира.

Почему к Джанибеку?

Потому что тот – друг Эльрика Осэнрех, Чудовища.

Джанибек всегда различал нас. Никто больше не различал. Я и сам бы не различил, я, когда бываю в Саэти, становлюсь Чудовищем настолько, что перестаю быть собой. Но у Джанибека к тому Эльрику, убитому мной, особенное отношение. Он мой друг, он дорог мне, и я, если понадобится, буду биться за него со Смертью, как бился Эльрик Осэнрех. Джанибек знает об этом, и всё же он нас не спутает.

А ведь у меня множество других друзей-халха. Я сорок лет был ханом Орды, это бесследно не проходит. Но Гуго из всех выбрал именно Саронтца, который давно уже в глазах всего Саэти не имеет отношения ни к халха, ни к Орде. И уж тем более не имеет отношения ко мне. С тех самых пор, как Эльрик Осэнрех отрезал себе косу.

Чутье у Гуго. Интуиция.

У Волка тоже, но Волк своей не доверяет. Мог бы поучиться у сына… Он у Гуго многому мог бы поучиться. Тот рос в гораздо более счастливой семье и в гораздо более подходящих для детей условиях.

Как бы то ни было, Гуго явился в Саронт, сказал, что ему нужно выйти на Дорогу, вряд ли поинтересовался мнением самого Джанибека. А тот – очень хорошо представляю его лицо в этот момент – спросил, зачем искать халха тому, кто сам халха.

– Зачем степняку дороги? – вот что он сказал.

Мой хан. Вечный, как сама Степь. Как его не любить?

Гуго сообразил, что по отцовской линии и правда на четверть халха, распрощался с Джанибеком и прямо с дворцовой стоянки вылетел в своём болиде… на Дорогу, конечно же. Степняки её просто иначе видят. Не звёздным путем, а звёздной равниной, по которой можно ехать в любую сторону.

В Сиенур он не попал и до Этеру, соответственно, не долетел. Столкнулся с Волком на полпути к Обочине. Дорога – она такая. Выводит не только в нужное место, но и в нужное время. Кому нужное – это другой вопрос. Считается, что путешествующему, но, зная, что такое Меч, зная, что такое Дорога, я сильно в этом сомневаюсь.

Время в Саэти и Сиенуре соприкоснулось, синхронизировалось, из отрезка, в который я мог вернуться, не привлекая внимания к своему исчезновению, выпало ещё две недели. Гуго прожил их и принёс с собой, так что они стали фактом и для нас с Волком.

Ну да ладно. С Лонгви за это время ничего не случится, а остальные как-нибудь и без меня справятся. Друг с другом. Там не прекращаются войны. Я шефанго, мы приветствуем друг друга пожеланием славной войны, мы сражаемся всегда – вечно – сражаемся и убиваем, это наша жизнь, естественный для нас порядок вещей. Когда я в Саэти, это кажется мне естественным и для людей тоже, но когда я дома…

Что ж, дома у меня и коса есть. И называют меня Снежным Конунгом, а не Чудовищем.

А Гуго потребовалось время, чтоб принять мысль, что его отец работает в университете магии. Волк ненавидит магов, это все в Саэти знают. Ненавидит и убивает при первой возможности, даже повода особо не ищет.

Неправда, конечно. Не так уж много магов он убил. И всегда за дело. Но репутация сложилась, спорить бесполезно. Гуго-то, разумеется, знал и о том, что повод для убийства был, и о том, что убиты немногие, но даже он поддался всеобщему заблуждению относительно Волчьей к магам лютой ненависти. И теперь смотрел на отца круглыми глазами, честно пытаясь понять, как же так вышло, что тот сам магом стал.

Волк не стал. Слишком молод. Ему навигаций сорок ещё прожить надо, чтобы потенциал раскрылся. У нас, у шефанго, встроенные системы безопасности, поэтому дети и подростки магией пользоваться не могут. То, что люди считают стихийной магией, то, с чем мы живем с рождения – наша эмпатия, близкая к телепатии, умение разговаривать с дельфинами, менять направление ветра, вызывать дожди и снегопады, – это просто расовая особенность. У эльфов есть что-то подобное, у гномов, у вымерших орков. А способности к настоящей магии начинают проявляться только после ста навигаций, когда самоконтроль более-менее налажен. Раньше даже самым простым вещам, которые современные люди осваивают инстинктивно в бессознательном возрасте, у нас начинали учить только тех, кто прожил шестьсот навигаций. Сейчас правила изменились – вся жизнь изменилась – и шефанго учатся основам магии сразу, как только раскрываются способности, но путь в науку до шестисот навигаций всё равно заказан.

В общем, маг из Волка пока никакой, зато он, как выяснилось, просто-таки создан для научных исследований. Гений же, кто б сомневался? Уж точно не я. И не Гуго.

Тот, когда понял, что речь не о магии, удивляться стал меньше. А когда Волк объяснил масштаб задачи, понимающе покивал:

– Ну понятно. Это невозможно, значит, надо, чтобы все это умели.

Хорошо, когда дети безоговорочно верят в родителей.

Плохо, что мой отпуск досрочно закончился. Из объяснений, которые Волк давал Гуго, стало ясно, что его работа из теоретической стадии переходит в практическую и пора начинать строительство научной базы в джунглях Харара. В этих джунглях людей и нелюдей съедают одинаково быстро независимо от того, приходят они туда охотиться или вести исследования. Когда я объединил Харар под своей рукой, по джунглям были проложены относительно безопасные маршруты, созданы стационарные лагеря, налажена работа спасательных отрядов. Но всё это делалось без расчёта на изучение инфернального прорыва. Я вообще не думал, что кто-нибудь когда-нибудь сунется его изучать.

А теперь нужно было построить научный посёлок в непосредственной близости от адской пасти. И этим было кому заняться – своим хиртазам я могу доверить самые сложные задачи, но прохлаждаться на Лезвии, когда в моём королевстве затевается опасное и интересное дело, всё равно не получится.

Ладно хоть узнал заранее. Ринальдо, например, всё ещё был не в курсе. А со мной Волк в последнее время говорил в основном о Даргусе, а не о создании некроаккумуляторов.

Да, увы, проклятый упырина для моего мальчика стал темой не менее интересной, чем исследования инфернального излучения. Но если в научной работе у Волка есть команда единомышленников, есть с кем обсудить цели, задачи и сложности, то Даргус – пространство, где водятся драконы. А кто знает драконов лучше, чем я?

Волк любит драконов. Кокрум!

Я тоже их люблю. Я Даргуса терпеть не могу. Он не дракон, он демон, он – Волчья смерть, и он лучший учитель, которого я мог бы пожелать для Волка.

Пора возвращаться.

Роджер ещё не полностью починил моё тело, но жить оно теперь может, а это уже много.

* * *

С утра к дому пришла лошадь. Очень большая, очень чёрная, очень опасная. Зверю почудился мрачный сарказм в тёмно-фиолетовых глазах, и он даже не списал это на игру воображения. Потому что с лошадью был давно знаком и с её характером тоже.

Это была не настоящая лошадь. Это был фейри, здесь таких называли природными, а на Земле Зверь знал их как дорэхэйт (и не хотел знать, откуда он это знает). Фейри принадлежал Эльрику, выполнял функции ездового животного и пытался притворяться таковым.

Безуспешно.

Зверь его раскусил с первой встречи. И они с первой встречи друг другу не понравились. Что было странно. Лошади Зверя невзлюбили с тех пор, как он начал убивать, но природные духи, дорэхэйт, всегда относились к нему дружелюбно. Тарсаш был либо исключением из правил, либо слишком увлёкся ролью лошади и забыл о своей природе.

Тогда, кстати, Зверю и Эльрик не понравился. С полной взаимностью. Но с Эльриком потом как-то наладилось, а с Тарсашем – нет.

Фейри этого так звали – Тарсаш. Эльрик ему такое имя дал. На зароллаше значит «чёрный». Очень оригинально и необычно для твари, которая выглядит как вороная лошадь.

Ну ладно, ладно, «Тарсаш» означало гораздо больше, чем просто лошадиную масть. В имени отразилась и сверхъестественная сущность фейри, божественная сущность, если придерживаться точных формулировок, и чёрный ночной холод, и россыпь звёзд по чёрному небу, и взмах крыльев чёрного коня хаоса, летящего над Безликим Океаном, прокладывающего путь для чёрных дарков шефанго. Зароллаш – язык многозначный.

И если его слишком много слушать, заражаешься шефангской поэтичностью. Что не идёт на пользу здравому смыслу.

Зверь уже четыре месяца жил в кампусе клиники и Тарсаша видел каждый день, однако тот никогда не подходил близко и никогда не приходил к его дому. Обычно тварь паслась в глубинах парка, высокомерно принимая восхищение посетителей и выходящих на прогулки пациентов, так же высокомерно принимая подношения в виде яблок, моркови и сахара и не обращая на Зверя ни малейшего внимания.

Зверь Тарсаша тоже игнорировал.

Никак не мог понять, почему люди это чудовище не боятся. Скотина под сто восемьдесят сантиметров в холке, без намордника и ошейника, с копытами, которыми деревья валить можно, и зубами размером с костяшки домино. Да не был бы он травоядным, точно бы стал людоедом.

Эльрик рассказывал, Тарсаш однажды льва убил. И мало того, ещё и домой принёс. На спину закинул и принёс, ага.

Во время государственных праздников в Хараре Эльрик шкуру этого льва на Тарсаша в качестве чепрака надевал.

И что? В парке вокруг зверюги почти постоянно увивались какие-то дети. С едой, естественно. А родители, которым следовало бы хватать отпрысков в охапку и бежать подальше, следуя инстинкту сохранения вида, вместо этого поощряли контакты, подсовывая детишкам сухари и кусочки бананов и подначивая: «Угости лошадку, видишь, какая лошадка красивая и добрая».

Иногда к лошади присоединялся пёс. Жесткошёрстная такса по кличке Шнурок. Длинный, наглый и бородатый. Собаки Зверя не любили куда сильнее, чем лошади. Собаки людей любят, а людоедов – нет. Вот и этот терпеть не мог. Лаял издалека. А когда однажды столкнулись в коридоре главного здания клиники, без лишних разговоров попытался вцепиться в ногу.

Хороший пёс. Смелый. За Эльрика умрёт, вообще не задумываясь.

Он-то думает, что убьёт за Эльрика, но это потому, что таксы склонны себя переоценивать. Из маленьких собачек, пусть очень смелых и бородатых, убийцы выходят так себе.

Зверь, однако, никогда не пытался даже приближаться к коттеджу, где Тройни и Ринальдо колдовали над телом Князя. Шнурок бы его, конечно, не убил, но своим лаем мог напрячь охрану. А охраняли коттедж Мечники. Самые настоящие. Аж семеро.

Из теоретических расчётов выходило, что для убийства одного Чёрного достаточно примерно четверти Мечника. Семеро, стало быть, могли убить Зверя двадцать восемь раз. Ему столько точно не надо.

Мечники, охранявшие Эльрика, правда, в отличие от Шнурка и Тарсаша, были не злые. Некоторые даже дружелюбные. Представители семьи фон Штаммов, одной из пяти семей готского палатината. Эльрик рассказывал про них. Он о многих своих хиртазах рассказывал, его люди все были особенные, хоть здесь, хоть в Саэти. Но фон Штаммы даже среди них выделялись. Палатины империи, они поколение за поколением становились мастерами меча, служили императору, а когда вырастали старшие сыновья, передавали им полномочия, выходили в отставку и шли в хиртазы к Эльрику.

Они не умирали…

Ну, то есть нет, не совсем так. Старшие успели умереть и вернуться к жизни, когда возникла необходимость защищать Этеру от инопланетного вторжения, справиться с которым не удалось бы без мобилизации всех доступных ресурсов. А потом они как-то стали бессмертными.

Эльрик не сказал как. Пальцами только покрутил неопределённо и отделался коротким:

– Там сложно всё.

Зверь знал, что фон Штаммы – не единственные бессмертные люди в команде Князя. Сотня их набиралась, бессмертных Мечников. Он пытался выяснить у Ринальдо, как так вышло, откуда они такие взялись, но тот ответил, что это всё между Эльриком и Исэфом Аладо, ректором университета. Добавил непонятно, что будь его воля, он бы Аладо кишки выпустил, но дальше этого в объяснениях не пошёл. А ведь они дружили. Ринальдо с ректором.

Ничего не оставалось, кроме как выжидать удобного момента, чтоб напасть на Эльрика из-за угла и найти разгадку.

В общем, фон Штаммы были не злые. Старшие – Клаус, Ульрих и Гебхард – казались, правда, хтоническими чудовищами чуть ли не из времён становления христианства, но, во-первых, христианами не были, христианство на Этеру вообще не прижилось, а во-вторых, их совокупный возраст не дотягивал и до двух тысяч. Младшие же, Махт, Эбер, Рамунд и Ардрад, даже шли на контакт, если доводилось встретиться с ними не на дежурстве. Охраняли-то Эльрика посменно, по двое, и, сдав пост, фон Штаммы порой не сразу возвращались в свою неприступную крепость в скалистых горах на берегу бездонной бурной реки.

Нет, Зверь вообще-то знал, что они жили в Хауране, столице Харара. У них там были семьи – жёны, дети, всё как у людей. Но при взгляде на этих неизменно строгих и почти неотличимых друг от друга тевтонов мысли о мрачной германской романтике сами лезли в голову.

С младшими фон Штаммами он был неплохо знаком. Сливал им порой информацию про Эльрика – насчет того, когда тот думает вернуться, как будет себя чувствовать по возвращении, насколько долго предстоит восстанавливать форму. Им разное было интересно. Вроде по работе, а вроде и нет.

От старших Зверь предпочитал держаться подальше. Они как-то слишком сильно ассоциировались с противозенитным комплексом, установленным на плоской крыше коттеджа, и с системой дальнего обнаружения, размещённой по периметру. Вот сколько в том комплексе человеческого? Столько было и в трёх старших фон Штаммах.

Хотя Эльрик утверждал, что они «нормальная молодёжь и пить умеют».

Пить с этими…

Ну, Князь есть Князь.

На подоконник снаружи спикировал ворон.

Зверь глянул вверх – точно, над деревьями планировал орёл размером с дельтаплан. Кроме Шнурка все в сборе, стало быть. Что происходит?

Ворон каркнул.

Тарсаш развернулся и отправился в глубины парка. Посмотреть приходил?

Блин, да нет, конечно!

Ворон каркнул ещё раз, и до Зверя дошло окончательно. Тарсаш приходил за ним, и Ворон прилетел за ним, и орел – Кончар – хоть и не взял на себя труд спуститься, всё равно был тут по его душу. А Шнурка не было потому, что тот с Эльриком. Там, где сейчас надо быть и Зверю.

Он хлопнул Блудницу по фюзеляжу и выпрыгнул в окно. Ворон вцепился когтями в его плечо – ну да, им же в одну сторону, а летать эта птица всегда ленилась. Тень Кончара скользнула по земле и кустам, орёл заложил плавный вираж, направляясь туда, куда ушёл Тарсаш.

Интересно, как быть со Шнурком? Он ведь даже близко к Эльрику подойти не позволит.

Шнурка Зверь услышал раньше, чем увидел. Маленькая собачка, но громкая. Правда, лаял тот не долго. И не нужно было много ума или воображения, чтоб понять, почему в этот раз такса замолчала, едва подав голос.

Потому что нашлось кому велеть ей замолчать.

Про фон Штаммов, задачей которых было охранять Князя от всех и вся, Зверь даже не вспомнил. За две секунды пересек лужайку перед коттеджем, щёлкнул пальцем по клюву недовольного Ворона, которому сложно было удерживать равновесие на такой скорости, взлетел на крыльцо…

И наткнулся на Махта фон Штамма. Будто на каменную стенку наскочил. При том, что между ним и готом расстояние было сантиметров тридцать и тот не использовал никаких силовых полей.

Воля и разум. Исключительно.

– Привет, – сказал Зверь.

– Привет, – сказал Махт. И отступил, позволяя пройти.

В просторной прихожей никого не было. За полупрозрачной дверью палаты двигались тени. Зверь, ещё до того как вошёл, опознал Роджера, Ринальдо и Клауса фон Штамма. И Эльрика. Само собой! Эльрик был здесь. Наконец-то!

Хотя сам он вряд ли так уж радовался. Кто бы обрадовался необходимости сменить полноценную жизнь, пусть и в пределах Дороги, на постельный режим и антигравитационное кресло?

Эльрик был здесь! В большой, под завязку забитой лечащей аппаратурой комнате. В этом самом антигравитационном кресле, сейчас стоявшем на полу, но вполне готовом к взлету. У кресла, по правую руку – живую – лежал Шнурок.

Зверь, кажется, даже поздороваться забыл. И, кажется, на это не обратил внимания никто, кроме Шнурка. Пес тихо зарычал, но больше никак недовольства не проявил.

– На Дорогу я какое-то время выходить не смогу, – сказал Эльрик без предисловий. – Кто-нибудь меня за это точно прикончит.

– Я, – откликнулись Ринальдо и Роджер хором.

Клаус пожал плечами:

– Я, конечно, телохранитель, но они – лучшие в мире маги.

Из этого следовало, что он не собирается предотвращать убийство. Скорее всего, даже не попытается.

– Как видишь, – по голосу Эльрика ясно было, что тот и не сомневался в злокозненности окружающих, – полагаться мне не на кого…

Шнурок не дал ему договорить. Встал на задние лапы и, бешено виляя хвостом, стал тыкаться в лежащую на подлокотнике кресла руку.

– О, прости, прости, – Князь пропустил между пальцами шелковистые собачьи уши, – ты-то, конечно, всех победишь.

Это стоило усилий. Это движение – едва-едва прикоснуться к собаке, которая к тому же сама лезет под руку, – далось ему с трудом.

Ворон издал короткий курлыкающий звук и перелетел с плеча Зверя на спинку кресла.

– Ладно, – смирился Эльрик, – не все здесь враги, кого-то из союзников просто не впускают внутрь из-за размаха крыльев, а кто-то – лошадь, но ты можешь оставаться, если хочешь. Тут есть целая нежилая комната. Роджер не против.

– Господин фон Рауб за тобой, если что, присмотрит, – буркнул Роджер. – Как врач, а не как головорез.

– Эргес, внеси его в списки тех, кого не надо каждый раз проверять, – сказал Князь кому-то в условно жилой части палаты. Там было немножко нормальной мебели… и узколицый, узкоглазый нарлунец, которого Зверь не заметил, когда вошёл.

Не заметил?

Клауса почуял ещё из-за двери, Ринальдо и Роджера тоже, а этого нарлунца – нет. И не видел в упор, пока Эльрик не привлек к нему общее внимание.

Эргес Уртай, советник по общим вопросам министерства финансов объединенного королевства Харар. Ни о чём не говорящая должность, ничем не примечательная внешность. Маленький – на полголовы ниже Зверя, – тощий, улыбчивый, как ясное солнышко. Глаза-щёлочки, острые скулы да короткая чёрная косица – вот он весь. Если просто смотреть. То есть если его вообще получится увидеть. И это само по себе серьёзный повод задуматься над тем, кто же такой господин советник и что же с ним не так.

Любой заинтересовавшийся, впрочем, мог заглянуть в сеть и получить историческую справку. Эргес Уртай, мастер меча (ну разумеется), сто пятьдесят лет назад возглавлял службу государственной безопасности Нарлуна. Вместе с другими Мечниками был мобилизован на защиту Этеру от агрессивных инопланетян. А по окончании войны заявил своему императору, что уходит со службы.

Трое его учеников, тоже Мечников, ушли вместе с ним.

По слухам, Уртай сказал, что его долг – служить своему господину и что единственный его господин – Эльрик де Фокс. Император был раздосадован. Такие заявления в принципе расстраивают, а уж сделанные начальником Госбезопасности, вообще должны вгонять в депрессию.

И в паранойю.

Эргес Уртай перестал быть главой разведки и контрразведки, зато возглавил официальный список государственных врагов Нарлуна.

Князь делал это. Как-то. Зверь знал по себе. Он много лет боялся этого шефанго, боялся, не понимал, терпеть его не мог. А теперь не смог бы без него жить. Странное, надо сказать, чувство, опасно похожее на зависимость, но Зверь ни на что бы его не променял. Уж он-то хорошо знал, в чём разница между зависимостью и любовью.

У других было иначе, он видел, что иначе, и всё же те, кого сводила с Эльриком судьба, оставались с ним навсегда. В Саэти говорили «не бывает бывших людей де Фокса». Это правило действовало и на Этеру. Только здесь и «навсегда» было настоящим. Здесь Эльрика окружали личности бессмертные и какие-то… чересчур могущественные.

Интересно, к живым легендам вообще можно привыкнуть? Вроде бы давно пора. Два года прожил под одной крышей с Князем, а легендарней никого нет ни в Саэти, ни здесь. Но Князь, он… ближе и понятней его тоже никого нет. Легенда там не легенда, а когда она тебя приручает, к ней привыкаешь, в этом и смысл.

Сидит в своём кресле, ухмыляется. Пальцем сам пошевелить не может, и его это ни на секунду не напрягает. Он уверен в людях вокруг, как в себе самом. Если не больше. В себе-то он, бывает, сомневается.

Может, в этом дело? Не в сомнениях, в их отсутствии. В доверии и ответной преданности, в том, как и почему обрели бессмертие Мечники, ставшие хиртазами Эльрика.

А может, никаких объяснений нет, и прав Эльрик, утверждающий, что это осаммэш, дар предвидения, сводит его с теми, с кем ему по пути. Не любит он свой талант, не пользуется им, но не может запретить таланту пользоваться собой.

– Здесь в ближайшее время станет оживлённо, – предупредил Эльрик, прежде чем Зверь успел сказать, что принимает приглашение.

– Нет, – мгновенно отреагировал Роджер. – Здесь будет тихо, постельный режим, физиотерапия, реабилитация и идеальная дисциплина.

Эльрик вздохнул.

Ворон занервничал и растопырил крылья.

Шнурок, уже снова улёгшийся под креслом, несколько раз стукнул по полу хвостом.

Ринальдо закатил глаза.

Лицо Клауса стало настолько индифферентным, что он вообще перестал походить на человека. Превратился в идеальную модель телохранителя.

– У меня есть обязанности, – напомнил Эльрик.

– У меня тоже, – отрезал Роджер, – и я их всё это время выполнял, а ты своих благополучно избегал четыре месяца, значит, сможешь обойтись и дальше.

– Я вернулся раньше, чем планировал, потому что обстоятельства потребовали моего присутствия.

– А я должен позволить тебе превратить лечебный корпус в рабочий кабинет в благодарность за то, что мне больше не приходится общаться с тобой посредством медиума?

– Это кто тут медиум? – поинтересовался Ринальдо.

Роджер, оказавшийся опасно близко к переходу союзника на другую сторону баррикад, поднял руки:

– Мы говорим о твоём старшем брате. Их у тебя что, так много, чтоб разбрасываться?

– Он не будет… да ничего он не будет, он же ничего не может. – Во взгляде Ринальдо, брошенном на Эльрика, не было особой уверенности.

Зверь вот тоже сомневался. Не в том, что Князь «не может», а в том, что «не будет». Потому что у Эльрика одно с другим, как бы так помягче… не всегда коррелировало.

– Я буду делать всё, что нужно, – пообещал Эльрик.

Разумеется, это никого не успокоило. Даже наоборот.

– Если я спрошу его, кому именно нужно, он скажет, что ему. – Роджер сделал странное для врача движение, такое, будто сворачивал кому-то шею. – И получится, что он вроде бы на моей стороне. Потому что ему сейчас нужно восстанавливаться, а это в моих интересах. Но ему слишком многое нужно кроме этого. Он не будет есть…

– Я пока и не могу.

– Не будет спать.

– Четыре месяца, Роджер! Неужели четырех месяцев сна недостаточно?

– А потом встанет и сбежит…

– Но ты же как раз и хочешь, чтобы я мог вставать и бегать.

Не в первый раз они об этом говорили. Точно не в первый. Бывают такие темы, которые от повторения не теряют актуальности.

– Он будет, – сказал Зверь, – есть и спать точно будет. Я умею.

Чего он не мог, так это не дать Эльрику работать, но на такое никто был не способен. И Роджер это понимал. И Ринальдо. Идеал недостижим. Но к нему можно хотя бы попытаться приблизиться.

* * *

Оживлённо в коттедже стало не просто «в ближайшее время», а уже через пару часов после того, как Князь восстал с одра. Посетителей не прибавилось, но шонээ заработали с полной отдачей, а это было всё равно что беспрерывный поток людей. Встреча за встречей, вопросы, ответы, распоряжения, приказы. В Саэти, правда, рабочий график Эльрика был куда напряжённей. Но там шла война.

– А здесь планируется экономический переворот, – объяснил Князь, когда Зверь угрозами и вымогательством заставил его сделать передышку. – Причём на моих условиях. Это посерьёзней иной войны. Нам сейчас нужно постараться, чтобы как раз войны и не было.

«Нам» – это всем тем людям и нелюдям, с которыми Эльрик встречался, то есть связывался, и которые сами по себе были кем-то вроде королей или по меньшей мере министров и генералов. Зверь достаточно разбирался в глобальной политике, чтобы знать в лицо официальных правителей Этеру и наиболее развитых планет, но недостаточно, чтобы знать правителей неофициальных.

Как-то не до того было. Сразу стал работать в клинике, увлёкся практической психиатрией, теперь вот вообще учёным стал. А ведь когда в Саэти попал, первым делом постарался выяснить, у кого там реальная власть, кого стоит бояться, а с кого можно попробовать получить пользу.

В Сиенуре таких вопросов не возникло. Эльрик есть, вот и ладно. Эльрик и другие представители семьи де Фокс. В Саэти был только один де Фокс, а шума и движухи от него внезапно для всех случилось столько, что карту мира пришлось перерисовывать. Здесь же обитала целая семья. И от них шуму происходило куда больше, но это был шум такой… словно бы фоновый. Ни одно большое дело не обходилось без участия де Фоксов, однако к этому все привыкли, этому никто не удивлялся и вроде бы никто не обращал на это особого внимания. Ну да, есть у них влияние… везде и на всё. Но так всегда было и всегда будет, а если б вдруг оказалось не так, вот это бы вызвало удивление, пересуды и как бы опять же не перерисовывание карты.

Зверь ещё не в полной мере осознал себя необходимой частью основания, на котором де Фоксы строили своё могущество. Он пока осознавал лишь свою необходимость для Эльрика, которому нужен был просто так, из-за ничего. Любая мысль о своей ценности или полезности по-прежнему вызывала злость, но, вообще-то, приносить пользу ему всегда нравилось. Надо было лишь подождать, чтобы окончательно утвердить для себя отсутствие взаимосвязи между полезностью и правом на жизнь.

Эльрик же на следующий день после возвращения в мир живых озадачил его снова. Он и здоровый это делал постоянно, и пока в коме пребывал, и в покалеченном состоянии ничего не изменилось. Прямо с утра явились посетители – реальные, а не виртуальные. Двое шефанго: мужчина и женщина. Кареглазый брюнет с забранными в хвост густыми волосами и женщина – тоненькая, русоволосая, на две головы ниже своего спутника. Зверь, никогда раньше не видевший женщин-шефанго, залип, не в силах отвести от гостьи взгляда. А Эльрик подлил масла в огонь, когда представил обоих.

– Готтре оллаш Мигара-Йеррх конунг Шарни. Йеррх от’ассер Моруанец. Готтре оллаш Хортах-Айла эрте Фош, конунг Страйшанго, шенирэ геррсе. От'ассер готтре Косатка⁶. Мигара – моя жена, Хортах – мой дэира.

Зверь всегда считал себя… незашоренным. Думал, что не оглядывается на правила, а нормам если и следует, то исключительно добровольно и осознанно, потому что ему для следования нормам нужно было прилагать усилия. В общем, был уверен, что мыслит широко и допускает возможность всего, что не противоречит законам физики, и многого противоречащего. Но сейчас перед ним были жена Эльрика и его… муж? «Дэира» ведь как-то так и переводится. Тресса назвала бы дэирой Мигару, а Хортаха – мужем.

Всё это надо было как-то уложить в голове. Одно дело знать, что у Эльрика… в смысле у Трессы, которую Зверь тоже никогда не видел, есть муж. Другое дело – убедиться, что он и правда есть. И имеет какое-то… блин, прямое! отношение к Эльрику. И при всём при этом ещё неплохо было бы перестать пялиться на Мигару. Хотя бы перестать думать о том, что женщины-шефанго – это очень, очень, очень странные – страшные – существа.

Эльрик тем временем представлял его. «Готтре оллаш Вольф фон Рауб. От’ассер готтре Волчонок, но в этом мире он пока не обзавёлся прозвищем». И даже не ухмылялся, выглядел серьёзным. Выглядел! Зверь без всякой эмпатии знал, что Князь в глубине души потешается над ним, получает массу удовольствия от его замешательства. И не важно, что души нет. Души нет, а глубина есть. Чёрная и злобная!

Мигара была в маске. Женщины-шефанго носили маски и вуали, делали мейкап, использовали любые возможности украсить себя под предлогом защиты окружающих от невыносимой шефангской красоты. Магию, смягчающую воздействие на психику, они при этом тоже использовали, так же как и мужчины. Но от украшений не отказывались.

Если б когда-нибудь встал вопрос выбора: магия или украшения, легко догадаться, что у магии не осталось бы шансов.

Но даже в маске, даже сквозь магическую завесу от Мигары бросало в дрожь. Не из-за вызывающей ужас демонической составляющей, к ней Зверь как раз-таки был неуязвим, а из-за чуждости большей, чем у шефанго-мужчин. А ведь всегда казалось, что больше некуда.

Что ж, нет предела совершенству. Клыки, треугольные зубы и выступающие челюсти на нежном, с тонкими чертами лице производили впечатление куда более жуткое, чем на лицах мужских. Скульптурной лепки, но резких, звероватых, естественным образом ассоциирующихся и с хищниками, и с акулами.

«Мигара» на зароллаше означало «милость». Правильно произносилось «михгарсш», однако Мигара родилась и выросла не на Ямах Собаки, а в королевстве Моруан, в графстве Шарни, среди людей, которым зароллаш не давался. Он никому, кроме шефанго, не давался. Так Михгарсш стала Мигарой, отсюда же и прозвище Моруанец. Конунг Шарни. Ещё одна драматическая и романтическая история, которую Эльрик с одобрения своей прекрасной дамы пересказал в общих чертах. Шефанго, кажется, все так устроены, что без приключений и романтики у них не обходится.

Отец Мигары был дружен с графом де Шарни, а ещё они с графом были дэира, и когда погиб шефанго, который мог называться матерью Мигары, если б у шефанго было понятие «мать», её отец покинул Ямы Собаки и уехал на континент. К своему дэира. Уехал, потому что графу Шарни понадобилась поддержка в войне с соседями. И погиб на этой войне. Его хиртазы и ребёнок остались в Шарни, граф растил девчонку-шефанго как родную дочь. Он не дожил до времени, когда девочка научилась менять облик и становиться мальчиком, но оказался достаточно умён и настойчив, чтобы законным образом оставить Шарни в наследство приёмному сыну. В понимании шефанго графство получило статус «аена»⁷. О том, что это означает, к тому времени люди уже более-менее знали, и людям это ожидаемо не понравилось. Поэтому для подтверждения законности наследования однажды потребовалась силовая поддержка – времена были дикие, сила считалась серьёзным аргументом в юридических спорах – и таким образом Мигара де Шарни познакомилась с Эльриком де Фоксом.

Шефанго все так устроены, факт. Без приключений и романтики у них не обходится.

Беседа шла на зароллаше и удентальском. Эльрик сразу дал понять, что Зверь понимает зароллаш, но никто не ждал, что человек будет говорить как шефанго, да он и сам не рискнул бы пока пробовать свои речевые навыки на неподготовленных к этому демонах. Зароллаш давался легко, тому способствовали и музыкальный слух, и ангельская природа, однако опасность ошибиться в интонациях сохранялась. А когда имеешь дело не с Князем, терпимым к чужим слабостям, а с главнокомандующим Ям Собаки и дамой, чьё имя в женском облике означает «Милость», зато в мужском – «Молния, бьющая в цель», лучше не будить лихо.

У обоих шефанго было при себе по два парализатора. Оружие Мигары выглядело изысканными украшениями. Оружие Хортаха казалось частью самого Хортаха. Естественной и неотъемлемой. И ни Мигара, ни Хортах даже не подозревали, что вооружены. Ну не считали шефанго оружием то, что не предназначено для убийства.

То есть понятно, что даже нежная Мигара могла бы до смерти забить парализатором среднего человеческого спецназовца, но всё-таки ей проще было бы свернуть этому спецназовцу шею или вырвать когтями кадык, чем тратить силы и время на убийство лёгким хрупким предметом.

И, может быть, пора перестать думать о том, как шефанго убивают?

Тем более что женщины-шефанго этого никогда не делают. Чтобы убить, они становятся мужчинами.

Эльрик наслаждался происходящим. Зверь разрывался между страхом, любопытством и желанием треснуть драгоценного Князя в лоб. Нельзя бить калек, но это человеческие правила, нелюдям, тем более ангелам, они не писаны.

Шнурок извертелся, не в силах выбрать, у кого же из дорогих гостей он хочет гладиться больше. Пёс вился юлой, всем длинным мохнатым туловищем и даже головой, скручивался в штопор от кончика носа до кончика хвоста. Он запрыгивал на колени к Хортаху, падал на спину и на пару минут блаженно замирал, подставив брюхо под когтистые руки. Потом выворачивался, спрыгивал на пол и начинал просительно заглядывать в глаза Мигаре. Та наклонялась, чтобы потрепать пса по ушам и холке, Шнурок тёрся боком о её ноги и, полностью счастливый, убегал к Эльрику, чтоб на те же пару минут улечься под его креслом.

Дольше чем на две минуты покоя его не хватало. Таксы и в обычных условиях собаки не самые ленивые, а уж когда события провоцируют на то, чтобы развить буйную деятельность, достойнее таксы на провокацию способны ответить только терьеры.

Шнурок сочетал в себе качества обеих пород. В иные моменты казалось, что в комнате не одна, а три собаки, ластящиеся одновременно ко всем троим шефанго.

Время от времени Шнурок рычал на Ворона, но тот, завороженный блестящими украшениями Мигары, замер на подлокотнике её кресла, полностью игнорируя собачьи угрозы.

– Если я снова недосчитаюсь перстней, – предупредила шефанго, – я знаю, где тебя найти.

Ворон отмер. Курлыкнул и негодующе отвернулся.

– Он как-то сумел прокрасться в портал, – сказала Мигара Эльрику. – Заявился к Эйдуру и обокрал его мастерскую.

– Он всегда так делает.

– Но в этот раз он всё перепрятал. В старом тайнике ничего нет.

– Набах⁸, – отчётливо произнёс Ворон.

– Это кража, – возразила Мигара.

– Набах!

– Добыча – это то, что взято силой. А ты крадёшь.

– Верни, – велел Эльрик. – Потом мы сходим к Эйдуру, и он тебе что-нибудь подарит. Если будешь хорошо себя вести. А если не будешь, я тебя сам ограблю.

– Норт пэнар⁹, – каркнул Ворон. И перелетел на спинку кресла Эльрика.

– Забыл, где тайник? – умилилась Мигара. – Птичка, ты же не можешь похвастаться Эльрику, пока он тут, значит, придёшь хвастаться ко мне.

– Норт¹⁰!

– У него теперь есть кому хвастаться, – объяснил Эльрик. – Тому, кто точно его не выдаст.

Хортах в разговоре не участвовал, но первым сообразил, о ком речь. Он повернулся к Зверю. Мигара проследила направление взгляда.

Две пары пустых, лишённых выражения глаз…

Зверь поёжился. Он знал, где тайник Ворона. Ворон сам же и показал. Судя по содержимому, за четыре прошедших месяца украшений (не только перстней) недосчитались многие посетители клиники. Нормальные птицы не склонны к хвастовству, но откуда у Эльрика взяться нормальной птице, и Ворон хвалился добычей вдохновенно и искренне.

Что ж, если он и правда обнёс мастерскую Эйдура, это объясняло наличие в тайнике красивых блестящих вещиц непонятного назначения. Они были предназначены для украшения оружия. Самого Эйдура-Синну, сына Эльрика и Мигары, Зверь не знал – тот заглядывал в клинику в июне, но виделся только с Роджером. Зато изрядно озадачил Зверя, передав ему подарок – серебряный, дивной красоты футляр для кундарба. Тогда Ринальдо и обмолвился, что Эйдур – оружейник.

В июне тут побывали, кажется, все члены семьи, и все были отправлены восвояси. Зверь никого и не видел. Возможно, Мигара и Хортах были первыми ласточками новой череды визитов.

– Как вы полагаете, Вольф, – мягко поинтересовалась Мигара, – помочь вернуть украденное – это хорошо?

– Не дави, – хором сказали Эльрик и Хортах.

Друг на друга они даже не взглянули. Обычное дело для дэира – думать и говорить об одном и том же.

– Я и не давлю. – Мигара пожала плечами. – Но Сурух правит Холланго. Синна могла бы их познакомить. Вольф, вам интересно было бы встретиться с конунгом Холланго?

В конунгате Холланго делали болиды. Нет, не так. В конунгате Холланго находился единственный в этерунской системе завод по производству болидов. Конунг Холланго, соответственно, был монополистом в авиастроении. А на крыше главной башни его замка стоял МиГ-37. Слухов о нём ходило множество, но их достоверность не выдерживала даже поверхностных проверок, и Зверь с ума сходил от желания выяснить, как он туда попал и зачем там оставлен.

А сам Сурух-Резх, конунг Холланго, был рождён Синной-Эйдуром де Фокс.

Получалось, что сын Эльрика, Эйдур де Фокс, из мастерской которого Ворон украл детали, был ещё и Синной де Фокс, матерью конунга Холланго, который знал тайну МиГ-37 и мог её выдать при условии, что Зверь выдаст тайник Ворона.

Люди сходят от шефанго с ума. Теперь понятно почему.

– Не могу, – сказал Зверь. – Я обещал.

Мигара довольно хмыкнула. Хортах улыбнулся, сверкнув острыми треугольными зубами. Эльрик остался невозмутим – он знал, каким будет ответ, ему для этого и осаммэш не нужен.

И он точно знал, откуда взялся МиГ! Не мог не знать. В конце концов, это была его семья. И хотя формально Сурух де Холланго не имел отношения к де Фоксам, когда де Фоксов интересовали формальности? Мигара и Хортах даже на Зверя смотрели как-то… собственнически, а ведь он-то был вообще посторонним. Ну а Эльрик не сомневался в своём праве на него с первой встречи в Лонгви.

Зверь поклонился Мигаре:

– Госпожа де Шарни…

Кивнул Хортаху:

– Господин де Фош…

Зыркнул на Эльрика:

– Князь…

– Можешь не продолжать, – разрешил Эльрик.

Это хорошо, что можно не продолжать, потому что сказать при даме: «Да идите вы трое на хрен» Зверь не мог себе позволить, а ничего цензурного на язык не подворачивалось.

Нет, это не со зла. И Мигара и Хортах ему понравились. Это – от неожиданно сильного осознания своей причастности к чему-то… Пока неведомому, но огромному и куда более интересному, чем нелепая судьба жертвы, спасающей мир.

ГЛАВА 3

С музыкой слиться в порыве страсти,

Стать неотъемлемой малой частью

Нотных раскладов, и этой властью

Стать необъятнее и сильней.

Тим Скоренко

Он снова мог приносить пользу лично Эльрику. Это было хорошо. Стать одним из «людей де Фокса», а не какой-то непонятной, опасной тварью, прирученной из прихоти, тоже было хорошо. Зверь ждал. Приносил пользу. Оставался опасной тварью, голодной тварью, но уже хотя бы не непонятной, спасибо профессору Даргусу.

Испытательный полигон в Хараре возводился стахановскими темпами. Возвращение ли Эльрика тому причиной или какое-то особенное трудолюбие харарцев, но лесная нечисть, привыкшая кормиться исследователями, мгновенно куда-то рассосалась, свободная от эндемиков площадка под застройку так же мгновенно нашлась, а желающих участвовать в строительстве стало больше, чем нужно, раньше, чем открылись вакансии.

Это в джунглях-то. Куда семьдесят лет назад, пока Харар был пятёркой княжеств, а никаким не королевством, не рисковали сунуться даже самые оголтелые учёные. Преданность науке не оправдывала экспедиций со стопроцентной смертностью, а в случае харарских джунглей и смертность оказывалась сомнительной. Точно известно было лишь, что умершим там везло больше, чем исчезнувшим.

Многие исчезнувшие, кстати, как раз и нашлись при расчистке площадки. Сами пришли. Зверь тогда хотел на место будущего лагеря сходить, но профессор Даргус сказал, что незачем. Сказал, что быть научным консультантом в боевых рейдах ещё осточертеет, что ничего в этом нет хорошего и что лучше вообще не начинать. Всё вместе звучало очень интригующе, так же как и итоговое пожелание «хорошо учиться, чтобы не съели». Зверь, ошарашенный, спросил, что же его сможет съесть. Ну да, он опасался ходячих мертвецов, но, во-первых, нашедшиеся участники экспедиций были живыми, а во-вторых, упокоивать мёртвых он научился чуть ли не в первые несколько дней после знакомства с профессором. В его случае управление неупокоенными было, оказывается, не магией, а природной особенностью. Даргус же мрачно ответил, что съесть могут другие участники рейда. «Дикари и солдатня».

Даже интересно стало, за кого же он самого Зверя держит? Неужели и правда за врача-интерна? Казалось бы, тридцать лет службы в армии, да ещё в генеральской должности, оставили неизгладимый отпечаток на поведении и психике.

– Не говорите ерунды, юноша, – брюзгливо ответил Даргус на прямой вопрос. – Какой вы интерн, вам до докторской степени осталась пара формальностей.

Что ж, за интерна, стало быть, он Зверя не принимал. За военного тоже. Доктором пока не считал. Что оставалось? Ангел, что ли?

– Ну а кто ещё? На человека вам ещё учиться и учиться. Вот и учитесь. Чтобы не съели.

Чудесный старик! Странно, почему никто больше этого не понимает.

Не понимали. Даргуса уважали, боялись, ценили и – терпеть не могли. По последнему пункту у него с окружающими была полная взаимность, по первым трём чувства оставались безответными. Может, конечно, этим нелюбовь и объяснялась.

Ещё он был старым. Не только по возрасту. У демонов какой возраст? Они же не рождаются и не умирают, появляются вместе с миром и вместе с миром существуют. Если нормальные, а не как Зверь. Но Даргус и выглядел старым. Маленький лысый старик с носом-клювом и пронзительным немигающим взглядом водянистых глаз. Он здорово походил на грифа.

Зверь давно заметил, что люди в основном не находят грифов симпатичными. Но сам был лишён подобных предрассудков и проникся к профессору тёплыми чувствами с первых дней знакомства.

Даргус умел объяснять. Он очень хорошо умел объяснять. Умел учить.

Терпеть этого не мог, утверждал, что людей и нелюдей, способных управлять не-мертвыми и контактировать с инферналами, можно сосчитать по пальцам одной руки, и все они уже работают на кафедре, но его лекции по общему курсу не-мёртвых состояний считались лучшими не только на Этеру, но и во всем Сиенуре. Семинары тоже были бы лучшими, но профессор их не проводил.

«Бездарности рот раскрыть боятся, а идиоты болтают чушь. Никакого толку нет».

Вместо семинарских занятий он раздавал темы для письменных работ. Бездарности, таким образом, писали чушь наравне с идиотами, укрепляя Даргуса в нелестном мнении о человечестве в целом и студентах Удентальского университета в частности.

Зверя он, естественно, тоже считал недоумком, но хотя бы не бездарностью. В заслугу последнее, правда, не ставил. Даже наоборот. Утверждал, что незнание собственной природы, неспособность даже на самом примитивном уровне пользоваться элементарными навыками хуже любой бездарности. Всё равно что лакать из чашки, вместо того чтобы взять её руками и поднести ко рту. И учил. Терпеливо и последовательно. Как пользоваться руками, как держать чашку, как из неё пить. Как наливать в неё воду.

Цветовую модель инфернального излучения с прозеленью посмертных даров Даргус забраковал с невыразимым высокомерием. Не будь он так похож на грифа, высокомерие показалось бы брезгливостью, но представить себе брезгливого грифа Зверь не смог. На такое ни у кого бы воображения не хватило.

– Чёрный – это отсутствие любого цвета, – профессор ткнул в модель сухим длинным пальцем, – даже вы должны это знать. Даже здешним профессорам это известно. Вы, юноша, утверждаете, что видите цвет. Ваш мозг вроде бы устроен небезнадёжно, так подумайте, можно ли увидеть то, чего нет?

– Только вообразить можно, – признал Зверь.

– В данном случае воображение неуместно. Вы могли бы ограничиться цифровыми значениями, понятными людям, но не создающими у них иллюзию того, что они имеют дело с магией. Забудьте о том, что излучение имеет цвет, оно не имеет цвета. О цифрах пока тоже забудьте. Очистите свой мозг, это не сложно, не так уж он у вас загружен. И проанализируйте излучение прорыва ещё раз. Столько раз, сколько понадобится, чтобы понять, о чём я говорю.

Это заняло время. Несколько часов. Несколько тысяч метрономов в разных видах и ракурсах, вплоть до анимированных, издающих при покачивании сухие костяные щелчки.

Излучение нельзя было увидеть. Оно не имело цвета. Оно… звучало?

Музыка?

Дело было глубокой ночью, но ждать до утра казалось невыносимым. Необходимо было прямо сейчас, сию секунду выяснить, проверить, убедиться в своей правоте. А потом понять, как такое вообще может быть. Какая ещё музыка? В природе нет ничего музыкального. Есть лишь шумы, звуки той или иной степени хаотичности. За музыкой же всегда стоит разум.

Он связался с Даргусом, не думая о том, что будить злых грифов – последнее, что стоит делать, если дорожишь нервами и рассудком. А профессор сразу ответил на вызов.

– Это музыка, – сказал Зверь.

– Жду вас через десять минут на кафедре, – буркнул Даргус, – продолжим занятия.

Инфернология, занимаясь изучением именно инферналов, тем не менее объясняла разницу между всеми демоническими сущностями. Инферналами назывались существа демонической природы, не способные обитать в тварном мире без специальных усилий, не умеющие материализоваться, вынужденные воплощаться в чужие тела. Демонами же назывались те боги, которые не выполняли никакой божественной работы.

Услышав об этом впервые, Зверь был… удивлен. Да нет, какое там? Он был потрясён и абсолютно не готов принять такую классификацию. Потому что она относила к богам и его самого и профессора Даргуса. Получалось, что вся разница между ними и, например, Дарнием, богом медицины, заключалась лишь в том, что Дарний работал, а они бездельничали.

На это заявление, помнится, профессор смерил его взглядом, нелестным даже для умственно отсталой креветки, и объяснил, что и работа, и даже обучение на кафедре инфернологии – слишком сложная задача для разных там покровителей чего бы то ни было, поэтому ещё вопрос, кто бездельничает, а кто занимается нужным и полезным делом.

Итак, демоны были богами. Демоны отличались от инферналов. Демоны и инферналы отличались от людей и духов. Но и инферналы, и демоны, и человеческие души были схожи в одном – самом важном – их нельзя было увидеть. Они не были цветом. Они были музыкой.

Странно было слышать от профессора Даргуса, желчного, старого, лишённого даже зачатков поэтичности, объяснения, что музыка является их сутью, как суть духов – идеи, которые они воплощают, а суть людей – души, способные воспринять и принять любую идею. Демоны и инферналы тоже были идеями, явлениями, мыслями и событиями, но… рукотворными?

– Можно сказать и так. – Даргус не одобрил определение, однако признал его правомочность. – Созданы раз и навсегда. Никаких изменений, никакой эволюции, никаких мутаций. Мы меняемся, развиваемся или деградируем только лично. Каждый сам по себе. У демонов и инферналов не может быть потомства, которое унаследует изменения, поскольку существа нашей природы не рождаются, они появляются, когда возникает необходимость, и не нуждаются в родителях.

Вообще-то нуждаются. По крайней мере в первые десять лет жизни. Но это, наверное, изъян сродни неумению пить из чашки. Не бывает у демонов никаких «первых лет», демоны – продукт готовый, способный с момента творения действовать с максимальной эффективностью сначала в пределах своего функционала, а дальше – как пойдёт. Музыка может быть бесконечно разнообразной.

Мысли об этом тоже были неприятно близки к однажды сделанному выводу о собственном предназначении. Эльрик с выводом не согласился, и Зверь ему верил, хоть эта вера и потребовала изменить… пищевые привычки? В общем, Эльрик был прав: никто не живёт только для того, чтобы умереть. Но это правило относится к людям. А у демонов есть задача.

Есть, правда, и развитие. Перемены. Новые сочетания нот.

Всегда неслучайные, в отличие от человеческих судеб.

Даргус не знал о Звере ничего кроме того, что тот пришёл с Эльриком. Насчёт этого он высказался в том смысле, что ангелов-хранителей не бывает, а те, что есть, очевидно, весьма неразборчивы, а в остальном прошлым своего ученика не интересовался, вопросов не задавал, о происхождении не спрашивал.

Понятно почему. Потому что происхождения не бывает. Никаких родителей, никаких семей, никакого, кстати, семейного долга. Очень удобно.

Даргус не знал и не спрашивал. Но сейчас смерил Зверя пронзительным, холодным взглядом и вдруг произнес:

– Знать людей – совсем не то же самое, что жить как человек. А жить как человек – не то же самое, что быть человеком. Я не знаю, как случилось, что вы явились на свет, не осознавая себя и свою природу, не знаю, как складывалась ваша жизнь и почему вы считали себя человеком, а не ангелом, но этот опыт уникален и недостижим ни для кого из нас. У вас, господин фон Рауб, есть шанс стать человеком по-настоящему.

Вроде бы Даргус учил его обратному, учил быть ангелом, не-человеком, вообще нетварным существом. И Зверь чуть было не спросил, как одно сочетается с другим. Но понял, о чём речь, прежде чем задал вопрос.

Быть человеком в понимании профессора не означало иметь человеческую природу. Быть человеком означало иметь человеческую душу.

Профессор Даргус идеализировал людей. Он же ни черта о них не знал, хоть и жил рядом с тех самых пор, как в Сиенуре появились первобытные племена.

– Я их ел, – сказал Зверь. – Максимум, что у меня получится – это стать каннибалом.

– Сейчас вы знаете, что это нелепый, неэффективный и неприемлемый способ добывать пропитание. Ни в каком пропитании мы не нуждаемся.

– Знаю.

Он знал. И уже умел использовать посмертные дары, не находясь в непосредственной близости от умирающего, тем более не убивая самостоятельно. Они были повсюду, смерть и жизнь пребывали в динамическом равновесии, и даже если бы Зверю по-прежнему требовалась еда, он не остался бы голодным. Но ему больше не нужно было есть. «Ex nihilo nihil fit» перестало быть законом. Рассуждения Лукреция о природе вещей, верные для тварных существ, не распространялись на нетварных. Посмертные дары нужны были, чтобы поддерживать материальную форму, лечить, защищаться от смертельных повреждений, но не для того, чтобы просто быть.

Он понимал, как это работает, профессор Даргус объяснил и, объясняя, перевернул всю сложившуюся систему представлений о законах мироздания. Понять получилось. Принять – пока нет. Зверь всегда думал, что мыслит рационально, а оказалось, что его рациональность ограничена жёсткими рамками. Досадное открытие. Разочаровывающее.

– Я всё равно хочу убивать, – признался он неожиданно для самого себя.

Говорить о таком можно было с Эльриком, только с ним, ни с кем больше. Остальные, даже Ринальдо, слишком… люди? Нет. Не в том дело. Слишком не-шефанго, чтобы поверить, что желание убивать – плохая привычка, а не пугающая, противоестественная потребность. Зверь сам думал, что это пугающе. Но до знакомства с профессором Даргусом не находил в жажде убийства ничего противоестественного. Он, в конце концов, с четырнадцати лет только тем и жил, что убивал. Первый хозяин объяснил ему, что он не человек, а значит, ему позволено то, что не позволено людям. До тех пор, пока люди не найдут способ убить его самого.

Оказалось, что дело вовсе не в его природе. Дело в его непонимании своей природы. В незнании, в слабости, в неумении быть собой. В неспособности – это было хуже всего – использовать себя с полной отдачей.

Даргус в результате стал последним, кому стоило бы признаваться в желании убивать. И кто, спрашивается, дёрнул за язык?

Маска грифа-мизантропа на мгновение спала. Профессор удивлённо приподнял брови. Тут же, однако, привычно нахмурился и фыркнул:

– Вы последние полгода служите живым щитом для своих пациентов. Музыка, сводившая их с ума, им больше не слышна, зато вы слышите её за всех. Чему же тут удивляться, если вы постоянно пребываете на грани безумия? Когда начнут работать ваши устройства для аккумулирования некроэнергии, влияние уменьшится. Но полностью не исчезнет.

Не исчезнет, конечно. Некроэнергия, посмертные дары – лишь часть инферального излучения. Основная часть. А музыка, о которой говорит профессор, – всего лишь носитель, способ доставки посмертных даров из Ифэренн в тварный мир, но она слышна, и, выходит, что как раз она-то и проедает мозги.

– Их самих это не радует, – сказал Даргус. – То, что вы называете посмертными дарами, в Ифэренн – основной ресурс. Самая ходовая… м-м… валюта. Источник энергии. Средство обмена. На них построена экономика и тварных, и нетварных созданий. Прорывы, подобные тем, что возникают в нашем мире, вредят обитателям Ифэренн меньше, чем нам, но никого не радует, когда… – Он неопределённо пошевелил пальцами, подыскивая подходящее сравнение.

– Когда деньги вылетают в трубу, – подсказал Зверь.

Он собирался сделать так, чтобы прорыв не закрывался. Именно это, а не создание аккумуляторов для посмертных даров, было основной задачей. Интересно, когда в Ифэренн это поймут, кого там сочтут главным врагом, его или Эльрика, на территории королевства которого окажется источник новой энергии? Любой расклад сулит неприятности, потому что проблемы Эльрика Зверь уже привык воспринимать как свои. Иначе и быть не могло.

– О нём можете не беспокоиться, – буркнул Даргус, и на сей раз его неприязнь отнюдь не была маской, – ваш… покровитель – первый враг всего живого в любом из миров. И мёртвого, кстати, тоже. Смерти ему желают все, но от него не избавиться.

Это от Меча не избавиться. Да и то не факт. Можно же убить одновременно все воплощения. Как-нибудь так постараться и в четыре руки… в смысле в два меча… Санкрист и Светлая Ярость вместе… Маловероятно, но теоретически возможно. Хорошо, что у Санкриста сейчас нет хозяина, вполне достаточно того, что хозяин Светлой Ярости ненавидит Эльрика лютой ненавистью. И доказал, что этот конкретный Эльрик отнюдь не неуязвим.

Говорить об этом профессору Зверь, понятно, не стал. Даргус знал о том, что Эльрик – это Звёздный, все демоны, наверное, об этом знали и все инферналы, но остальное – то, что касалось личных счетов Хеледнара к Эльрику, ставших личными счетами Светлой Ярости, – должно было остаться между Хеледнаром и Эльриком.

– Ну а что касается вас и остальных учёных, работающих над вашим проектом, то для того мы с вами и нужны, чтобы инфернальный прорыв не превратился в инфернальное вторжение, если обитатели Ифэренн попытаются остановить работу энергоперерабатывающей установки и закрыть прорыв.

– Мы с вами? Вдвоём? – Зверь сам не понял, удивился он или пришёл в восторг.

– При поддержке вашего громилы, я полагаю, – уточнил Даргус сухо.

Определённо, когда он говорил об Эльрике, он испытывал неприязнь. Настоящую, не напускную. Что они когда не поделили, интересно? И у кого это лучше выяснить?

Вопрос, нужно ли выяснять, даже не стоял. Надо знать, почему два существа, одного из которых ты любишь, а ко второму испытываешь самую глубокую симпатию, терпеть друг друга не могут. Эльрик ведь тоже о профессоре отзывался не лучшим образом.

Эльрик, впрочем, не был исключением. Даргуса не любили все, кроме ректора университета. Внешность обманчива, и профессор своей пользовался, чтобы усугублять неприязнь. Ему так было проще. Прекрасный повод не общаться ни с кем, кроме сотрудников собственной кафедры и опять же ректора.

Втроём, значит. Против всех демонов и духов Ифэренн. Ну а что, нормальный расклад.

– Может, как-нибудь обойдётся, – пробормотал Зверь.

– Даже если нет, вас ведь это не остановит.

Что правда, то правда.

Он и подумать не мог, что остановит его не угроза вторжения из Ифэренн, а сам профессор. Или, точнее… нет, всё-таки Ифэренн. Зверь оказался переведён из практиков в теоретики стремительно – мгновенно – и непоправимо.

Безвыходно.

После первого же появления в строящемся научном лагере.

Когда начался монтаж стабилизатора прорыва и трансформатора посмертных даров, прошедших испытания в Удентальском университете, они с Даргусом, естественно, отправились в Харар. Проследить за сборкой и поприсутствовать при запуске. Дело-то важное. На самотёк пускать нельзя.

Туда все явились. И учёные, и инженеры, и десяток хиртазов Эльрика, и ещё какие-то люди и эльфы, то ли маги, то ли нет. Последних окружала многоцветная аура, нехарактерная ни для кого из виденных Зверем магов (у тех ауры были разных оттенков одного цвета), и отличало наличие оружия. Холодного и огнестрельного, то есть энергетического.

– Братство, – ответил Даргус на невысказанный вопрос. – Охраняют полигон и лагерь. Специалисты по уничтожению опасной нечисти и неупокоенных.

Джунгли Харара изобиловали и тем и другим. Но о специальном подразделении, предназначенном для борьбы с нечистой силой, Зверь раньше не слышал.

– Даже странно, – скептически прокомментировал профессор, – вроде бы вы должны знать всех де Фоксов, сколько их есть в природе. Тем более что без них ни одна большая затея не обходится. Братством командует племянник вашего любимого короля. Удивительное совпадение.

Сын Ринальдо? Теодор де Фокс. Зверь слышал о нём – кто же не слышал? Эльрик рассказывал, что племянник – признанный авторитет в области педагогики, автор учебников, по которым с незапамятных времён учителя учатся учить. В миру же Теодор де Фокс был известен как кинозвезда и лучший режиссёр трюковых боевиков во всем освоенном пространстве.

Педагог. Кинозвезда. Режиссёр. Шоумен, как сказали бы на Земле. Не спецназовец, тем более не командир спецназа.

Зверь присмотрелся к бойцам, выискивая среди них примелькавшееся в сети лицо, и без труда различил стальной проблеск в ауре коренастого весёлого брюнета.

Ещё один Мечник. В видеозаписях его сходство с Ринальдо было не так заметно, а вживую бросалось в глаза. Только Ринальдо – худощавый и жилистый, а Теодор сбит крепко и плотно. Серьёзная мускулатура на хорошем костяке. Такому с виду и мечи-то не нужны, кулаков достаточно.

Бойцы Братства не выказывали ни малейшей тревоги или напряжения, будто выехали на «Зарницу» порезвиться с оружием на природе. Они уже сделали свою работу и сейчас нужны были лишь на случай каких-нибудь осложнений. Маловероятных. Проблемы, если и возникнут, то с обитателями Ифэренн – с тем, что может оттуда, с той стороны, обратить внимание на происходящее, правильно понять и попытаться остановить процесс стабилизации прорыва, пока он не стал необратимым.

На этот случай полигон охраняли хиртазы Эльрика. Мечники. Тоже, надо сказать, не особо-то напряжённые. Впрочем, так же как маги из Братства, между собой хиртазы почти не общались и в разговоры с остальными присутствующими вступали исключительно по делу. Дел к ним не было. Не выходи за пределы периметра, и ни хиртаз, ни боец Братства слова тебе не скажет.

Блоки оборудования распаковали и начали монтировать. Зверь многое бы дал за то, чтоб поучаствовать в работе не только в качестве наблюдателя, но кто б его пустил? Без пяти минут доктор наук? Вот и занимайся наукой. Довольствуйся тем, что на стендах в Удентале своими руками собирал и стабилизатор, и трансформатор, игнорируя – а то и преступно гася – недовольство инженеров. Он знал каждую деталь в лицо и по имени, знал, что после запуска эти тамэнах откликнутся, как только он их позовёт, но всё равно хотелось быть как можно ближе. В идеале снова самостоятельно собрать.

– Что это? – спросил Даргус, прислушиваясь.

Музыка изменилась. Музыка прорыва. Зверь слышал её с самого своего появления в Сиенуре и, не объясни Даргус, откуда она берётся, обращал бы на неё внимания не больше, чем на любой фоновый шум. Но сейчас неровный, прихотливо сбоящий ритм, диссонансные аккорды, раздражающие и завораживающие, сменила тема мощная, гармоничная и… величественная.

Не страшная, нет, наоборот, очень близкая. Такую музыку Зверь мог бы написать, если бы в полной мере почувствовал себя ангелом, а не человеком. Если б вообще никогда не оглядывался на людей.

Профессор опомнился первым. То есть нет, первым отреагировал Теодор де Фокс, будто тоже услышал новую музыку. Мгновенно напрягся, бросил взгляд в сторону прорыва. А он ведь и не слышал ничего и не видел, воспринимал инфернальное излучение, как все люди, – интуицией, шестым мажьим чувством. И сразу после того, как Теодор повернулся к прорыву, Даргус схватил Зверя за локоть. С неожиданной для старческого тела силой дёрнул на себя, в телепорт, в свой кабинет на кафедре.

– Что? Это? Такое? – спросил он раздельно. Не дожидаясь ответа – Зверь и не знал, что отвечать, – поднял палец: – Никаких «посмертных даров», ничего естественного для нас… забудьте всё, чему я вас учил. Вы – человек. Сейчас, здесь и с этого момента – на неопределённое время. Ну же!

Сказалась привычка в непонятных обстоятельствах сначала выполнять приказ, а уж потом задавать вопросы. Зверь мгновенно нацепил маску, слепленную из ассорти чужих образов. На какой-то миг в самом деле забыл всё, чему успел научиться у Даргуса. Но потом новая роль состыковалась с личностью, воспоминания, настоящие и маскировочные, слились в относительной гармонии. Он стал человеком. И вопросительно взглянул на наставника.

– Вы знаете больше меня. Даже Теодор де Фокс знает больше.

– Нечто попыталось прийти сюда. – Даргус стоял в центре кабинета, слушал.

Зверь, наверное, тоже смог бы услышать, если бы прибегнул к возможностям ангельской природы, но профессор именно это только что категорически запретил.

– Нечто? – переспросил он.

– Сущность моего порядка. Для меня, возможно, и «кто-то», я знаю его, но для людей, а значит, и для вас – «что», а не «кто». Не создание, не существо. Оно шло за вами. Во всяком случае, оно активизировалось только с вашим появлением. Я бывал на полигоне с начала расчистки местности, и прорыв никогда не реагировал так.

Зверь выругался. Не хотел. Никогда не позволял себе сквернословить в присутствии профессора, но… сорок лет в армии, что вы хотите? Никто не железный.

– Не знаю, что это, – сказал он, – но если за мной, то это может быть кто-то из… моих родственников.

Как их ещё назвать, тех, кто его ищет? А главное, как объяснить, что до сих пор не считал нужным рассказать о своём происхождении? При том, какими неприятностями оно может оказаться чревато.

Уже оказалось.

– Уходит, – сказал Даргус. – Потеряло вас. Хорошая работа, юноша. Каким-то образом вы спрятали свою музыку. Не будь вы во плоти, я и сам бы вас потерял. Потом расскажете, как вы это сделали. А сейчас извольте объяснить насчёт родственников. Мне казалось, за недели учебы вы усвоили, что явления такого рода существуют сами по себе, вне любой связи… с другими явлениями подобного рода. Взаимодействие осуществляется и приветствуется, но оно не имеет ничего общего с человеческими представлениями о родстве или семейных узах.

– Эльрик говорил, что меня ищет отец. – Несомненно, профессор Даргус гораздо больше знал о демонических сущностях и их взаимоотношениях, но у Зверя не было другой информации, кроме той, что он получил от Эльрика. – Я расскажу то, что слышал от него.

– Это намёк на то, что мне стоит обойтись без комментариев? – уточнил Даргус. – Или только на то, чтоб я не перебивал?

Да уж, иногда Зверь понимал, почему его драгоценный профессор не пользуется всеобщей любовью.

– Эльрик сказал, что мои настоящие родители – не те люди, в семье которых я родился, не те, кого я помню как семью. Меня… подменили в момент зачатия. В смысле их ребёнка подменили мной.

Когда Князь рассказывал об этом, звучало странно. Но это было больше года назад, в другой реальности другого мира, где и сам Зверь был другим. Да о чём говорить, там другим был даже Эльрик. А сейчас, после уроков, на которых Даргус учил куда более странным вещам, говорить о себе как о некоей… сказочной? мифической? сущности получилось не так уж сложно.

– Они тоже были не совсем людьми. Но ближе к людям, чем к духам.

О своей семье, той, настоящей

…не настоящей…

он мог бы рассказать много. Но он и рассказывал. Эльрику. А Даргуса интересовали не они. Не люди.

– А тот, кого Эльрик назвал моим отцом, он демон. И у него есть жена. Моя мать. Она – дух. Фейри. Она тоже подменыш и тоже вернулась от людей к нелюдям. Они меня и создали. Но оказалось, что отцу я был нужен для того, чтобы сразу после появления на свет убить мою душу и вложить вместо неё меч, поэтому мать меня спрятала у людей…

Профессор поднял брови. Потом поднял руку. Потом сжал пальцами переносицу и посмотрел на Зверя так, что тот без всякого повода почувствовал себя дебилом. Даргус умел так смотреть на любого, включая ректора. На ректора взгляд, может, и не действовал, но на остальных – стопроцентно. Что было одной из причин всеобщей неприязни.

Зверь и раньше попадал под раздачу, однако с такой выразительностью профессор смотрел нечасто.

– Так это вы и есть? Санкрист? Недостающий Меч мироздания? Оболтус, не способный даже самостоятельно прокормиться?

– Пока ещё нет, – буркнул Зверь, почему-то ни на миг не заподозрив Даргуса в способности сдать его родственникам. – В смысле прокормиться уже могу, вы же и научили, а Санкрист ещё не я. Но да.

– Я мог бы сообразить, – Даргус уселся в кресло, покачал головой, – мог бы догадаться. В Ифэренн один-единственный ангел считает, что у него есть семья. Не говоря уже о том, что он на весь Ифэренн – один-единственный ангел. Вы отдаёте себе отчёт в том, что нет никакой настоящей родственной связи между ним и остальными членами семьи или между вами и этим ангелом? Он – не отдаёт, но он ни в коем случае не пример для подражания.

– Он теперь знает, что я здесь.

– Где-то в бесконечном мире. Это ничего не значит, пока он не почует вас снова. А он не почует до тех пор, пока вы не проявите своей сущности.

«Бесконечный» было не просто словом, это было определение, чёткое, ясное и истинное.

– Получается, что мне достаточно оставаться человеком?

– Быть человеком вы ещё не умеете, – отозвался Даргус. – С учётом новых обстоятельств, надеюсь, что и не научитесь. Быть человеком значит в первую очередь принимать ответственность за других. А для вас это верная смерть.

Профессор идеализировал людей, и Зверь даже понимал, как это работает. За не поддающиеся подсчёту, не имеющие названий эпохи своего существования Даргус видел рождение и смерть разнообразнейших разумных видов, встречал множество разнообразнейших разумных созданий, все они были уникальны, все не походили друг на друга, и, хотя профессор не забывал никогда и ничего, если только не хотел забыть, первыми ему на ум приходили самые яркие личности, которых приходилось встречать. Надо думать, эти личности вызывали уважение независимо от того, к каким видам относились.

Когда-то, в былые времена, это были представители уже исчезнувших народов, а сейчас – люди.

Отсюда и идеализм. В той форме, которая подразумевает, что все несоответствующие идеалу организмы должны совершенствоваться в развитии. А лучшим стимулом для совершенствования профессор Даргус полагал… ну, собственно стимул. Палку с колючкой, которой удобно колотить несовершенный организм по спине. На каком-то этапе метод кнута, возможно, предусматривал хотя бы демонстрацию пряника, но Зверь в этом сомневался.

Соответствовать идеалу тем не менее хотелось. С идеалом ангела не сложилось, и это, видимо, семейная проблема, оставалось стремиться к идеальному человеку. Всего-то и надо было для достижения идеала – сдаться родственникам и позволить себя убить.

Зверь вообразил, что скажет Эльрик. Вообразил, что скажет Даргус. Передёрнулся. Он и сам не любил идиотов, но до Князя и профессора ему было ой как далеко.

– Обычно достаточно двоих, – заметил профессор, становясь больше, чем обычно, похожим на грифа, – двух мечей. Два меча без Звёздного были бы идеальным вариантом, но, увы, он есть.

– Я об этом не жалею.

– Вы не жалеете о том, что есть ваш де Фокс, а не меч Закона. Но даже меч создан не для того, чтобы разрушать миры, а для восстановления справедливости. Бывает так, что восстановить ее невозможно, и в этом случае… – Даргус пожал плечами. – В основном, однако, Звёздный выполняет работу одной из сторон. Поддерживает Светлую Ярость или Санкрист в зависимости от того, кто из них сдаёт позиции в войне, борется с соблазном прикончить любого из них, когда выпадает такая возможность, и избегает встречи с ними, когда они объединяются. Если один из мечей оказывается уничтожен, Звёздный занимает его место.

– Или уничтожает второй.

– Однажды он так и поступил. Светлая Ярость потеряла владельца, а Звёздный, вместо того чтобы взять на себя её обязанности, убил владельца Санкриста. Он рассказывал вам об этом?

– Светлая Ярость нашла хозяина, а Санкрист – нет, и мир накренился.

– Звёздный прекрасно справляется с работой Санкриста, – отмахнулся Даргус, – лучше и пожелать нельзя. Тот мир, о котором вы говорите, погибнет не от недостатка зла, а от переизбытка. Кто-нибудь объяснил вам, как там всё устроено?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Дгирмиш (зароллаш) – устройство для считывания данных с информационных носителей.

Вернуться

2

Кундарб (зароллаш) – компьютер.

Вернуться

3

Тасррозар схасгарх (зароллаш) – поцелуй меня кальмар. Распространенное на Ямах Собаки (а на данный момент уже и по всему Сиенуру) ругательство. Правильно: тас’аррозар нессхасгарх, но кого волнуют правила произношение шефангских ругательств, кроме самих шефанго?

Вернуться

4

Лахреф (искаж. зароллаш) – реанимационная установка.

Вернуться

5

Харрдарк (зароллаш) – мера длины, 2500 м.

Вернуться

6

Традиционная формула представления на зароллаше. Её имя Мигара-Йеррх, владелец Шарни. Йеррха другие называют Моруанец. Его имя Хортах-Айла, наследный владелец Фоша, владелец Страйшанго, главнокомандующий Ям Собаки, другие называют его Косатка. (Примечание: из этой формулировки следует, что у Мигары нет прозвища, Моруанцем её называют, только когда она в мужском облике).

Вернуться

7

Аена (зароллаш) – неотъемлемая собственность. Слово «аена» обычно относят к замкам и конунгатам (не владетельным). Это действительно собственность, отнять которую не может никто. Даже если какие-нибудь враги вынуждают шефанго уйти с его земли, оставить его замок, и земля и замок остаются «аена». Именно поэтому о шефанго говорят, что они всегда возвращаются туда, откуда их попытались выжить. Так оно и есть. Они всегда возвращаются. Потому что понятие «аена» обязывает вернуться. Понятно, что тем, кто принудил шефанго уйти, их возвращение не сулит ничего хорошего.

Вернуться

8

Набах (зароллаш) – здесь: «добыча».

Вернуться

9

Норт пэнар (зароллаш) – забыл. Это разговорная форма глагола. Правильно: ас норт от’пэнар.

Вернуться

10

Норт (зароллаш) – нет.

Вернуться