Сундучная книга
Глеб Пудов

Надежда Салейко Дизайнер обложки

© Глеб Пудов, 2023

© Надежда Салейко, дизайн обложки, 2023

ISBN 978-5-0060-0706-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Сундук – неотъемлемая часть культуры. С древности в нём хранили золотые и серебряные вещи, рукописи, одежду, женские украшения, пищевые запасы. Огромное значение сундук приобрёл как предмет, участвующий в свадебных торжествах. В нём перевозилось приданое из дома невесты в дом жениха. Люди оберегали свадебные сундуки и часто передавали их из поколения в поколение.

Большое значение сундука отразилось в художественных произведениях. Например, на полотнах художника Б. М. Кустодиева изображены многочисленные сундуки, расписанные замысловатыми узорами и обитые жестяными листами с «морозом». На них сидят купцы, спят пышнотелые красавицы. В произведениях иностранных художников также встречаются сундуки: их можно видеть на гравюрах Альбрехта Дюрера, на полотнах многих нидерландских живописцев.

Естественно, что сундук не миновал и литературных произведений. Он упоминается на страницах древнерусских летописей и в более поздних литературных произведениях, а также в западноевропейских иллюминированных рукописях.

Серьёзные учёные посвятили свои работы смыслу и роли сундука в произведениях известных русских писателей. Например, в статье К. В. Анисимова рассматривается символическое содержание сундуков и шкатулок в рассказах и повестях Ивана Бунина. Первые являются «отправной точкой для запуска механизма памяти», а вторые «с большей результативностью становятся сопричастными памяти как явлению духа».

Этот сборник рассказов не претендует на анализ «смысловых граней предметно-вещного образа» (как в вышеназванной статье), но сундуки в ней играют главную роль: на них спят, в них прячутся, с помощью их сообщают известия, на них даже летают. Сюжет рассказов развивается вокруг сундуков. Они – точки опоры, с помощью которых автор развивал сюжеты произведений.

Тем не менее, не стоит думать, что эта книга – торжественный гимн сундуку. Скорее, она затрагивает те события и явления культурной жизни, в которых сундуки и шкатулки принимали заметное участие. На этой «волне» сундук как отражение значимых процессов и поднимается на заслуженную высоту.

Сборник условно делится на две равные части: в первой представлены рассказы, в которых речь идёт о русских сундуках, во второй – об иностранных. Это сделано для удобства читателя. Кроме того, при всём подобии сундуков они отличались в разных странах. Это необходимо учитывать.

В заключение надо отметить, что одним из принципов, на которых построена эта книга, является правдоподобие, максимальное следование описываемым реалиям. Поэтому все имена не выдуманы, все совпадения не случайны.

Портрет

Однажды в январе ничем не примечательного года я приехал на Средний Урал. Моей целью были деревни неподалёку от Нижнего Тагила. В XIX веке здесь существовало множество мастерских, в которых делали сундуки. Я предполагал, что в домах местных жителей должно что-то сохраниться от того времени: не могли же просто исчезнуть массы шкатулок и сундуков, украшенных яркой росписью и «морозом» по жести? Я знал, что владельцы сундуков чаще всего их ценили и берегли. ¹

Это вдохновляло.

Итак, зимним вечером я оказался на железнодорожной станции N. В прошлом столетии здесь был большой металлургический завод. Теперь же промышленное предприятие, ставшее его наследником, благополучно заканчивало свои дни под грустными взглядами местных жителей. Беспомощно пыхтя последними трубами, оно готовилось исчезнуть со страниц уральской истории.

Электричка, вильнув хвостом, скрылась за чёрными стволами сосен, – цивилизация уехала. Тишина огромным рюкзаком легла мне на плечи.

Я бодро отправился по тропинке, ведущей к несмелым огонькам, которые дрожали в мутной дали. Там – жизнь, и там меня ждали горячий суп и вопросы о жизни в культурной столице. Но поначалу меня встретил только ожесточённый лай местных церберов. Знакомство с их острыми зубами не входило в мои планы, поэтому я обошёл свирепых зверей и гордо направился к искомой избушке. В другой жизни она была двухэтажным домом, окружённым со всех сторон хозяйственными постройками (морозы и разбойников никто не отменял). Теперь от этого «хозяйственного комплекса» остались только маленькая жилая пристройка и покосившийся забор. Здесь жили мои дальние родственники, которые обещали мне не только временное убежище, но и поход по деревне с целью ознакомления с сундуками и шкатулками (так просто в дома меня бы не пустили).

На следующее утро, вдохновлённые на творческие поиски супом с плавающими в нём огромными кусками тушёнки (уральское гостеприимство!), мы отправились к центру деревни.

– Началось! – думал я радостно, – вот он, труд исследователя!

…Через три часа хождения по мукам я понял, что приехал зря. Одни жители боялись, что меня более интересует содержимое сундуков, а не они сами по себе; у других были только советские сундуки 1950-х годов – безликие детища мебельных фабрик; у третьих сундуки были в таком состоянии, что мне хотелось всплакнуть.

Разочарованный, я вечером поедал горы горячего картофеля и скорбно думал о возвращении к родным пенатам. Ночью слушал тяжёлые фуги, которые исполняла за окном суровая уральская метель. Огромный хозяйский пёс рвался с цепи и лаял на всё, что двигалось. Поэтому двигаться мне не хотелось. Так я и уснул, со скорбью в душе и страхом в сердце.

А на завтрак вновь появился суп с картофелем и тушёнкой (я втайне уже радовался, что скоро прекращу это знакомство). Когда до электрички оставалось два часа и занять их было нечем – все мои рассказы были переслушаны несколько раз – хозяйка вдруг сказала:

– А ведь у нас тоже есть старинная шкатулка. Показать?

Конечно, показать – делать-то всё равно нечего.

Через холодные сени мы прошли к маленькой двери, которая вела в чулан. Позвенев ржавыми ключами, хозяйка плечом толкнула дверь и она нехотя отворилась. Я вошёл и… обомлел. На полке стояла прекрасно сохранившаяся шкатулка XIX века. Сверху она была обита листами жести, с нанесёнными на них в технике хромолитографии изображениями.

– Откуда такое богатство? – проговорил я.

– От прабабушки осталось. Знаешь, а ведь на шкатулке изображена именно она.

– Кто – она? Прабабушка?!

– Именно. А справа от неё – мой прадед. Будущий прадед. В ту пору он ещё не помышлял о внуках и, тем более, о правнуках.

Я заинтересовался, я попросил рассказать, я был весь – внимание.

– Слушай. Однажды в деревню приехал известный художник. У него было тогда нечто вроде творческого кризиса – не писалось, не рисовалось, не пелось. Вот он и приехал к нам, подальше от цивилизации, от всех коллег, творческих союзов и прочего. Поселился он неподалёку, почти в соседнем доме, – снял комнату на месяц. Неделю пил, вторую пил. А потом, побродив по лесам – по полям, начал помаленьку что-то рисовать в своём блокнотике. В один из дней он увидел прабабушку. А тогда она была писаной красавицей – не все прабабушки сразу становятся глухими и слепыми развалинами. Посмотрел он на неё и влюбился по уши. Но тут, как вы, интеллигенты, говорите, возникла коллизия, ибо у прабабушки уже в ту пору был прадедушка. А прадед, говорят, норова был горячего, – осерчал на творческую личность и наподдавал ей. Потом они всё же помирились, даже водку вместе пили, а на прощание художник подарил прабабушке её портрет. Живописец однажды видел, как они с прадедушкой стояли у плетня и любезничали. В городе художник показал эту работу владельцу крупной фабрики. Тому очень понравилось. Рисунок перенесли на жесть и начали печатать. Я потом видела ещё несколько таких изображений: на сундуке, на тумбе и два – на шкатулках. Вот такая история.

– Как интересно! Что же вы мне раньше не говорили об этом?

– Ты не спрашивал.

Я внимательнее присмотрелся к изображению. Миловидная девушка, одетая в синий сарафан, стояла под берёзой. В руках у неё была небольшая корзинка, наполненная ягодами. Девушка с улыбкой смотрела на красивого парня, стоявшего рядом с ней. На парне была яркая красная рубаха, синие штаны и начищенные до блеска сапоги. Кудрявую голову прикрывал картуз, лихо заломленный на затылок. В руках парень держал балалайку. Однако музыка его интересовала мало – он смотрел на девушку.

Милая сельская сцена. Вполне в духе конца XIX века.

Это изображение окаймляла узкая полоска с надписью: «Металлическая фабрика Григория Хаймовича. Санкт-Петербург». Вероятно, это и был тот владелец крупной фабрики, которому понравился рисунок художника.

Напоследок хозяйка сказала:

– Вдоль леса не ходи – там волки. Недавно на мужиков напали.

Я судорожно вздохнул – вчера я шёл именно вдоль леса. Таковы суровые уральские реалии.

Нижний Тагил, Санкт-Петербург

Кредит

В северо-восточной части Муромского уезда когда-то существовал очаг сундучного производства. Здесь было множество деревень и сёл, где делали массу сундуков и шкатулок. Продавали их на Нижегородской ярмарке, которая была неподалёку. Эти земли всегда тяготели, скорее, к Нижнему Новгороду, чем к Владимиру. В выставках мастера участвовали редко – не видели в этом особого смысла да и возить свои изделия в дальние дали было весьма накладно. Так и повелось: к началу ярмарки делали сундуки и торговали ими до 25 августа. В этот день спускались флаги на ярмарке в знак завершения торговли. Впрочем, кое-кто оставался в Нижнем и после этого дня.

Спрос на сундуки почти всегда был хороший. Немалую роль здесь играли азиатские купцы. В муромских сундуках они возили свой товар. Потому и шли русские изделия в Бухару, Самарканд, Хиву и другие города Средней Азии.

Но когда началась Первая мировая, дела в промысле резко пошли на спад. Дело было даже не в том, что многих мастеров мобилизовали, а в том, что резко подорожали материалы. Теперь за ними приходилось ездить далеко-далеко, а не покупать у знакомых купцов в Нижнем. Естественно, что и цены на сундуки сильно повысились. А это вызвало падение спроса: кто будет покупать товар, который год назад стоил в два раза дешевле? Получался замкнутый круг. Многие разорились, многие перешли в другие промыслы.

И вот однажды несколько муромских хозяев сундучных мастерских решили объединиться в артель, чтоб, как говорится, не умереть поодиночке. Вместе выживать было сподручнее. «Войну протянем, а там посмотрим», – решили они. Никто же не знал, что скоро начнётся такое, о чём и подумать страшно.

Итак, решили и организовали артель, собралось человек двадцать. За образец они взяли устав артели сапожников, появившейся в Муроме незадолго до этого. Несмотря на то, что сундучники объединили капиталы, их явно не хватало – для производства сундуков всегда нужны большие оборотные средства. И тогда члены артели решили обратиться за кредитом во Владимирское губернское земство. Написали письмо. Так мол и так, организовали артель, нужны деньги, просим выдать кредит на пять лет под залог имущества. Отправили письмо и стали ждать ответ.

А земцы, получив послание, были озадачены. Никто и ничего не понимал в сундучном деле. Смогут ли артельщики вернуть деньги? Рисковать не хотелось: время было суровое. И кто-то вспомнил, что один из членов земства, который в ту пору болел, сам был хозяином крупной сундучной мастерской. «Вот кто нам поможет!» – решили земцы и переслали ему письмо с просьбой высказать «компетентное мнение». А тот, ознакомившись с посланием, понял, что дело плохо: могут появиться конкуренты. Дела и так шли ни шатко ни валко, а тут ещё эти голодранцы-артельщики начнут сундуками рынок затоваривать. И хозяин мастерской написал резко отрицательный ответ: ни толкового руководства, ни опыта в коммерческой деятельности, ни хороших мастеров у артельщиков нет, а потому кредит им давать не целесообразно, проще говоря, глупо – то же самое, что выбросить деньги в мусорное ведро.

Такой ответ земство и прислало артельщикам.

Обида поначалу помешала им понять причину такого поведения земства. Но потом они вспомнили, кто был одним из его членов, и посмеялись: нет опыта и нет толкового руководства? Да каждый из артельщиков руководил своей мастерской по 20—30 лет, и если бы не нынешние тяжёлые обстоятельства, продолжал руководить собственным сундучным заведением; нет хороших мастеров? А куда они делись? В Муромском уезде каждый второй мужчина – опытный сундучник.

В общем, посмеялись артельщики и решили удивить земство.

Для начала они напишут открытое письмо во «Владимирские губернские ведомости». Они знали, что там работает главный редактор, который ратует за местные кустарные промыслы, – надо привлечь на свою сторону общество. А потом они сделают «горку» сундуков такого качества, что сотрудники земства ахнут от удивления, а тот злопыхатель лопнет от ярости. ²

И вот через три недели, сразу после публикации в газете заметки о бедах N-ской сундучной артели, к воротам здания земства подъехала телега. На ней сидел председатель артели и двое сотрудников. Они молча спрыгнули с телеги, молча спустили сундуки и так же молча внесли их в здание. А там только что закончилось заседание по вопросам поддержки местных кустарных промыслов. Земцы выходили из большого помещения, что-то горячо обсуждая друг с другом.

И тут их глазам предстало великолепное зрелище.

У дверей стояла «горка» из пяти муромских сундуков – маленькие были поставлены на большие. «Мороз» горел разноцветными огнями от лучей яркого солнца, тонкие металлические полоски, которыми крест-накрест были обиты лицевые стороны сундуков, блестели подобно золоту; зяблицкие и лысковские замки играли прекрасные мелодии. ³

Артели дали кредит.

Санкт-Петербург

Промышленный шпионаж

Седые уральские горы со всех сторон окружают посёлок – старинную столицу могущественного рода Демидовых. Давно потомки основателя династии живут во франциях да италиях, давно перестало демидовское железо быть единственным во всей России, но сохранилась слава уральского ремесла, легенды о заводских мастерах и их произведениях живы по сей день.

Девятнадцатый век до неузнаваемости изменил демидовскую столицу: появилось уличное освещение, построили огромный собор. Но не это было главной переменой – главным было то, что расцвела пышным цветом кустарная промышленность: в домах и мастерских застучали молотки и топоры, зазвенели пилы, зашипел выплавляемый чугун. Множество мастеровых после отмены крепостного права бросились на заработки.

Об этом периоде и пойдёт речь.

В посёлке издавна существовал промысел по производству сундуков и шкатулок. Их продавали по всей России, часто привозили на Нижегородскую ярмарку. Уральские мастера участвовали в выставках, получали медали. Сундучных заведений было очень много, при этом они отличались друг от друга: в одних, самых крупных, собирали сундуки, в других, поменьше, только делали «мороз» на жестяных листах или разную фурнитуру: ручки, замки, петли. Особо этим славилась маленькая старообрядческая деревня неподалёку от демидовского посёлка. Естественно, что дух соревновательности пронизывал кустарную промышленность. Говоря современными словами, царила жёсткая конкуренция – секреты строго охранялись, хорошие мастера ценились как никогда.

В центре посёлка располагалась усадьба известного купца – владельца сундучного заведения. Назовём его Петром Яковлевичем. Большой двухэтажный дом (первый этаж – каменный, второй – деревянный) фасадом выходил на улицу. В глубине усадьбы находилась мастерская, чуть поодаль – разные хозяйственные постройки. На «фабрике» Петра Яковлевича только собирали сундуки: детали к ним и листы с «морозом» покупали в других заведениях. Множество кустарей работало на него, множество зависело самым непосредственным образом: при нужде мастера шли к хозяину и тот им давал в долг до будущего жалованья.

Пётр Яковлевич был мужик оборотистый. Он желал торговать не только сундуками, но и разными другими товарами: держал две лавки в разных концах посёлка, в которых можно было купить пряности, сушёные фрукты, конфеты. Впрочем, нельзя сказать, что это был жадный и жестокий человек, – вовсе нет: построил часовню за свой счёт, жалованье выдавал вовремя, рабочих шибко не притеснял, как другие. Пожалуй, строг был, но за это уважали. Особенно Пётр Яковлевич не любил пьяниц и сквернословов – с этими разговор у него был короткий. Почему? Потому что он держался старой веры, то есть был, как говорится, «приверженцем древлего благочестия». И детей своих так же воспитывал. Невестка его по мере возможности принимала участие в семейном деле. Муж её, Фёдор, рано умер. Она оказалась весьма толковой помощницей начинавшему стареть хозяину мастерской.

Однажды рачительный Пётр Яковлевич подумал, что гораздо дешевле не покупать листы с «морозом», а делать их в своей мастерской. В ту пору славился товар детальной «фабрики» Овчинникова. Она была хоть и маленькая (работал сам хозяин с сыном), но в ней делали «мороз» такого цвета, который никто не мог повторить: нежно-зелёного, с аквамариновым оттенком. Разумеется, Овчинников держал в секрете рецепт своего «мороза».

И Пётр Яковлевич решил схитрить.

В один из дней он велел кликнуть Прошку, рабочего своей «фабрики». Тот был парень с руками, толковый, сильный, но, как говорится, себе на уме. Поднялся он к Петру Яковлевичу на второй этаж дома, и что-то долго они с ним обсуждали. А потом рабочие слышали, как хозяин «фабрики» прокричал:

– Пошёл вон! И чтоб духу твоего здесь больше не было!

Потом с лестницы скатился красный Прошка и, боязливо оглядываясь, поспешно вышел за ворота усадьбы.

Мастеровые переглянулись. Получить от ворот поворот – эка невидаль, но Прошка был парень работящий и непьющий. Что он мог натворить? Или что мог наговорить, чтобы довести обычно спокойного хозяина «до белого каления»? Ведь Пётр Яковлевич никогда не кричал на своих рабочих. Если кого и выгонял, то за дело и вполне пристойно. Человек он был такой. Всё порывался отойти от дел да душеспасительные книги читать, но увы – не на кого было оставить «фабрику».

Итак, Прошку выгнали. Через несколько дней он пришёл к Овчинникову: так мол и так, хочу у вас работать.

– А выгнали тебя за что?

– Да ни за что!

– Все так говорят. Признавайся: за что тебя выгнал Пётр Яковлевич?

– За растрату материала. Но я не виноват! Я был обойщиком, а жесть нарезали другие люди, я лишь обивал сундуки.

– Что же ты не сказал этого хозяину?

– Я сказал.

– А он что?

– Осерчал. Говорит, врёшь, непутёвый.

– Не похоже это на Петра Яковлевича. Лукавишь ты, парень.

– Здоровьем маменькиным клянусь!

– Не клянись никогда, особенно этим, – строго сказал Овчинников.

– Не буду. Что же мне теперь делать? По миру идти?

– Мне нужен дельный человек. Будет много работы ближе к весне – ярмарка скоро. Ты долго работал у прежнего хозяина?

– Два года.

– Что ж… Приходи завтра, посмотрим на тебя.

И Прошка пришёл. Парень он был смышлёный – всё на лету схватывал. Вскоре Овчинников уже нахвалиться не мог и поручал ему самые ответственные операции. А Прошка нет-нет да спросит, как «мороз» делать. Овчинников пока хитрил – не хотел всей тайны новичку доверить.

Но однажды, через месяц работы, на очередной вопрос Прошки, он ответил:

– Да ничего мудрёного тут нет: надо веницейскую ярь смешать с масляным лаком, и потом хорошенько просушить.

После обеда Прошка исчез.

На следующий день Овчинников подождал-подождал его и, усмехнувшись, спокойно принялся за работу.

А Прошка, выведав секрет, прибежал вечером к Петру Яковлевичу.

– Уж больно просто, – сказал старый купец.

Решили попробовать. Спустились в мастерскую, взяли жестяные листы. Печь, слава Богу, ещё не остыла.

Увы! «Мороз» получался не такого нежного оттенка, как у Овчинникова.

– Говорил же я, что слишком просто. Надул тебя Овчинников – сказал Пётр Яковлевич.

От греха подальше он решил отправить Прошку с караваном в Нижний – пусть за сундуками приглядывает. ⁴

Через месяц Овчинников привёз заказанные листы с «морозом». Нежно-зелёного цвета, с аквамариновым оттенком.

Лукаво улыбаясь, он спросил Петра Яковлевича:

– А где же ваш шпион?

– На ярмарке. Продашь мне свой секрет? Не поскуплюсь.

– Ни за что. Мне детей кормить надо.

Невьянск, Санкт-Петербург

Бесовское время

Среди изумрудных сосен и серебристых гор притаился старинный заводской посёлок. Когда-то жизнь здесь кипела: гудели домны, стучали молоты, скрипели телеги купцов, приезжавших на ярмарку. Это был мощный завод, краса и гордость демидовской металлургической империи. В XVIII веке сюда согнали мастеровых из разных мест и приставили к работе. Жестокость была неимоверная: за малейшие проступки наказывали розгами или сажали в подвалы высокой башни. Люди знали только адскую работу с раннего утра и до позднего вечера. Приказчики измывались над мастеровыми, мастеровые – над учениками. А управляющий с радостью писал длинные отчёты владельцам завода, и бумаги эти были до краёв наполнены подобострастием и лестью.

Но со временем жизнь взяла своё – действительность приняла более человеческий облик. Мастеровые начали приноравливаться, появились разные промыслы: одни люди расписывали подносы, другие делали берестяные туеса, третьи сколачивали сундуки. Особенно это распространилось после отмены крепостного права – каждому предоставили возможность заниматься тем, чем он хотел и мог. Некоторым удавалось сколотить огромные состояния и такие счастливцы целыми семьями выкупали себя на волю. Большинство записывалось в купцы или мещане.

Грянула революция.

Завод, и без этого переживавший плохие времена, совсем заглох. Ненавистных приказчиков перебили, богатых купцов раскулачили, церкви закрыли – настали новые времена. Однако нужды остались прежними и люди обратились к испытанному средству – кустарным промыслам.

Бойкие молодые люди с красными бантами и револьверами организовали сундучную артель – все понимали, что можно было выжить, только сбившись в кучу. Отобрали у бывших хозяев частных заведений все сундуки, доски, жесть и инструменты. Затем, порыскав по посёлку, нашли большое заброшенное помещение, привели его в порядок: подмели пол и повесили плакат «Слава труду!» После скромного торжества, закончившегося двумя драками, одни поехали по ближайшей округе за заказами, а другие начали собирать мастеров. Большинство легко поддалось на уговоры: надо кормить семьи. Других уговаривали, третьим угрожали. В итоге собралась вполне крепкая артель с председателем (бывшим беглым арестантом) во главе. Назвали её просто – «Красный сундучник».

И начались трудовые будни.

Мастера, воспитанные в частных «фабриках», знали своё дело. Посередине рабочего помещения быстро росла гора готовой продукции – сундуки, украшенные листами белого «мороза» и полосами с растительным орнаментом. Большие партии отправляли в разные концы России.

Чуть позднее завели рабочие книжки, на одном из собраний решили устроить кассу взаимопомощи, а потом выпросили разрешение в вышестоящих инстанциях на устройство дома отдыха для трудящихся. Дело пошло, все были довольны. Даже начали песни петь. Всё, казалось бы, шло прекрасно в этом «лучшем из миров», как писал один буржуазный философ.

А ближе к осени грянул гром – из областного центра пришла директива: срочно подготовить изделия для выставки достижений трудового народа. Руководители артели озадаченно почесали затылки: требовалось что-то необыкновенное, во вкусе рабочего класса, соответствующее его «мыслям и чаяниям». Думали долго и… ничего не придумали. В итоге приказали каждому члену артели думать самостоятельно. Если на следующее утро кто-нибудь явится без предложений, будет наказан рублём. Рабочие, погрустнев, разошлись по домам.

Долго в окошках заводских изб горел свет – кучи махорки были выкурены, многие литры чая были выпиты: все размышляли, чем удивить областное начальство. Было очень хорошо известно, что шутить оно не любит и в случае чего рублём не ограничится.

День начался бодро – с общего собрания.

Рабочие долго и шумно заполняли помещение, пока сквозь гул голосов не прогремел стальной призыв председателя к тишине. Начальник начал по списку вызывать членов артели. Каждый подходил к столу, стоявшему на возвышении, и громко озвучивал идеи к выставке. Одни предлагали изобрести новый вид изделий, другие – чеканить на сундуках профиль вождя революции, третьи – сделать огромный-преогромный сундук, в котором бы поместилось несколько человек. Многие смиренно признавались, что ничего не придумали.

Председатель мрачнел с каждой минутой. После предложения чеканить на сундуках символы Советской власти, он ударил кулаком по столу и прокричал:

– Не то! Всё не то! Товарищи, разве вы не понимаете, что все будут чеканить профиль Владимира Ильича и все будут изображать символы Советской власти?! Этим никого не удивишь! Есть ещё предложения?

Все молчали.

– На Колыму захотелось за невыполнение приказов начальства?! В области ведь не будут штрафовать – у них разговор короткий!

Все знали эту печальную истину и сокрушённо качали головами.

Неожиданно в помещение, хохоча, вошли два опоздавших рабочих. В руках у них было что-то тяжёлое. Когда мастера вынесли ношу на свет, все ахнули: это был большой сундук, сколоченный из …икон! С его лицевой стороны на присутствующих строго смотрел святой Николай, на одной из боковых святой Георгий убивал дракона, а на другой – какой-то упитанный мученик страдал у креста. Крышка была сделана из большой иконы Казанской Богоматери.

Председатель сказал с возвышения:

– Вот! Вот, это то что нужно! Выписать им премию! Покажем нашу антирелигиозную сущность… Религия на службе у народа!

Рабочие долго разглядывали этот удивительный предмет, кто-то восхищённо ахал, а кто и недоумевал. Потом все разошлись к верстакам и молоткам – план никто не отменял. Большинство было довольно тем, что проблема так легко разрешилась.

А на следующее утро сундук пропал.

Вместо него стоял другой – огромный, старинный, блестящий. На боковых стенках висели кованые ручки. Ножки были широкие, мастерски вырезанные кем-то из уральских кустарей. На «морозных» жестяных листах блестели изображения прихотливо извивающихся ветвей. Из замочной скважины выглядывал медный ключ.

На сундуке лежала записка.

Мгновенно собралась толпа. Пришли даже те, кто грузил готовые сундуки на телеги. Ошеломлённый председатель схватил листок и стал читать. Послышались голоса:

– Вслух! Вслух!

– Хорошо. «Товарищи – члены артели „Красный сундучник“! Вчера вечером я забрал ваш сундук, потому что из икон делать сундуки нельзя. Это противно всей человеческой правде. К тому же это иконы из нашей церкви. Я разберу сундук, а вам даю другой. Стоит он дороже. Вы сможете, коли будет желание, показать его на вашей выставке. Если повернуть ключ, то заиграет музыка и сразу станет весело. Ваше бесовское время когда-нибудь закончится. Церкви откроются, возобновятся службы и начнутся крестные ходы. Людям снова понадобятся иконы, дабы молиться Господу нашему Иисусу Христу и его святым. С пролетарским приветом, Акинфий Овчинников». Снизу виднелась приписка: «Желаю здравствовать».

В тишине кто-то сказал:

– Как там написано? «Бесовское время»?

Председатель зло прошептал бухгалтеру:

– Говорил, не надо было брать этого раскольника? А? Говорил? Что теперь делать?

Посовещавшись, решили следующее. О происшествии никому не говорить. Из раскулаченных домов и закрытых церквей набрать побольше икон. Сделать из них сундук. Около него поставить охрану. Отправить на выставку заранее.

…Говорят, артель тогда получила грамоту, а председатель – похвалу из области. Сундук попал в краеведческий музей и стал «средством антирелигиозной пропаганды». Около него всегда собирались большие группы школьников.

Невьянск

Обретение биографии

Удивительно, как много секретов таят в себе сундуки и шкатулки! Как много неясностей в их истории! Как много версий и как мало доказанных гипотез! Да чего греха таить: даже не все очаги сундучного производства известны, не все мастерские изучены! И какая же радость охватывает исследователя, когда удаётся заполнить хоть одну лакуну!

Внутренняя суть вещи определяет её «биографию». Как у людей. Вещь лукава и хитра – часто она предстаёт тем, чем не является на самом деле. Тоже – как у людей.

Однажды в одном из глухих уголков северо-запада России я встретил интересную шкатулку. Она была покрыта жестяными листами с «морозом» янтарного цвета. Металлические полосы, образующие клетку на поверхностях шкатулки, были украшены в технике гравировки незамысловатыми мотивами: ромбами, кругами, волнистыми линиями и т. д. Замочная пластина соответствовала уральским образцам – она была сделана в форме, напоминающей двуглавого орла. На боковых сторонах шкатулки прикреплялись фигурные ручки. В целом она была типичным произведением уральских сундучников второй половины XIX века. Её внешний вид отвечал моим представлениям о местных изделиях того времени. На дне шкатулки я обнаружил чернильные надписи, которые нередко встречались на произведениях, участвовавших в крупной петербургской выставке 1902 года.

Тем не менее, расплывчатыми сведениями и ограничивалась «биография» шкатулки. Более этого о ней ничего сказать было нельзя. Вещь оказалась «слепой» и «глухой», она робко пряталась в массе себе подобных. Не шкатулка, а сплошная загадка. К тому же её пропорции внушали какое-то тревожное чувство. Они упрямо выталкивали предмет из ряда прямых аналогий.

Выяснилось, что шкатулку двадцать лет никто не открывал. Тогда я решил её открыть! Пригласил местного жителя – мастера «золотые руки». Он, несколько минут осторожно «поколдовав» над замком, с торжествующим видом приподнял крышку. Я немедленно заглянул внутрь.

А там были отделения разной формы. Шкатулка явно предназначалась для транспортировки посуды: чашек, блюдец, тарелок, стаканов, ложек, ножей и вилок. Ещё одна загадка. И тут меня осенило: это не шкатулка, а совершенно другой тип изделия – погребец!

Теперь можно было смотреть каталог выставки 1902 года. Почему? Потому что шкатулок там было очень много, а погребцов – лишь несколько. Я лихорадочно перелистал страницы и нашёл описание одного из них: 9-вершковый (в сундучном промысле была такая система измерения), двенадцать отделений, обит листами с янтарным «морозом». Всё совпадало. Рядом с этим описанием указывалось, что погребец изготовлен в мастерской О. П. Лаптева, которая находилась в Нижнем Тагиле.

И «биография» предмета раскрылась передо мной, как старинный французский веер.

Погребец изготовили уральские мастера к выставке 1902 года, проходившей в Санкт-Петербурге. Сундучное заведение Осипа Поликарповича Лаптева, находившееся в посёлке Нижнетагильского завода (я мог даже сказать точный адрес!), было одним из самых известных на Среднем Урале. По каталогам выставок прослеживалась история этой «фабрики» вплоть до десятилетия. В музеях и частных собраниях сохранились многочисленные «родственники» погребца.

Таким образом, предмет получил исторический фон и, в конечном итоге, вновь обрёл биографию.

Санкт-Петербург

Чёрный сундук

Удивительно, как порою бывают просты причины различных явлений в истории искусства! К примеру, художник неожиданно изменяет манеру письма. Искусствоведы тут же предлагают десятки версий (одна другой изощрённее!), которые бы объяснили этот факт. Привлекаются знания из возрастной психологии, краеведения, истории, даже математики. Но в большинстве случаев всё оказывается до смешного просто.

Однажды осенью я оказался в маленькой деревне, затерянной среди лесов Кировской области. Помню, я весь день бродил по тёмным чащам, очень устал, и уже под вечер очутился на берегу речки, где стояли старые покосившиеся домики. Я знал, что деревня почти необитаема, в ней оставалось лишь несколько старух да сгорбленный старик, работавший сторожем на забытой фабрике. Впрочем, в июне из Кирова приезжали дачники. Начинались костры и пьяные песни. Редко обходилось без драк. Летнее безумие неизбежно заканчивалось и деревня вновь погружалась в летаргический сон.

Дом сторожа находился на краю деревни. Я постучал в окно и, не дождавшись ответа, пошёл к крыльцу. Навстречу медленно выходил высокий старик и вопросительно смотрел на меня.

– Отец, мне бы переночевать.

– Ты один?

– Точно так.

– Что ж… Проходи. Только угостить тебя нечем.

– И не надо, я сам Вас угощу. Мне только переночевать, а завтра утром я уйду.

В доме было пусто и неуютно. На деревянном столе горела свеча. Рядом лежала раскрытая книга. Вдоль стен стояли кривые лавки, на которых в беспорядке были сложены молотки, серп, овчинный полушубок, туес и множество других предметов.

– Не обессудь. В избе не прибрано, хозяйки нет – умерла моя старуха.

– Не беспокойтесь. Я сразу лягу – устал, как собака. Очень уж выматывают ваши болота.

Старик усмехнулся:

– Это точно. Я сам по молодости вдосталь по ним находился. Ложись на печь, там тепло.

Я разделся, с удовольствием вытянулся на печи и почти сразу заснул. И даже не слышал, как старик ещё некоторое время читал и как потом всё в избе затихло.

Утро было солнечным. В этих сумрачных краях солнце – редкий гость, поэтому я поспешил с завтраком, намереваясь как можно раньше выйти из дома. Предстоял долгий путь.

Старик проснулся раньше меня. Он сидел на лавке и молча смотрел в окно. На столе гордо высился блестящий самовар.

– Доброе утро!

– Оно сегодня действительно доброе, – ответил старик. – День будет хорошим. Так что советую выйти пораньше.

– Да, отец, я так и хотел.

Я вытащил из рюкзака термос, колбасу, помидоры и хлеб.

– Угощайтесь! Разделите со мной скромную трапезу. Очень Вам благодарен за гостеприимство.

– Вот спасибо. Какое уж там гостеприимство… Отчего не помочь хорошему человеку? За какими делами в наших краях?

– Никакого криминала, – решил пошутить я. – Собираю старинные вещи, записываю песни, легенды, сказки. Вы, кстати, не знаете никаких древних песен?

– Я-то? Нет. Вот хозяйка моя много знала. Ты зайди сейчас в другие дома в нашей деревне. Может, кто что-нибудь и вспомнит.

– Ясно. Спасибо.

– У меня есть старый сундук. Могу показать, если хочешь.

– Конечно, хочу.

– Поешь и сходим.

После завтрака старик вышел из избы, принёс ржавые ключи и тихо сказал:

– Пойдём.

Мы вышли в холодные сени, а оттуда через боковую дверь попали в чулан. Старик долго не мог открыть дверь – ключи плохо вставлялись в замок. На моё предложение помочь он довольно резко отказал. Когда дверь с трудом поддалась, старик отёр пол со лба и сказал:

– Во всём должен быть порядок.

– Да зачем Вам такой огромный замок? Вы храните сокровища? – сказал я, улыбаясь.

– Всякое может быть. Повсюду лихие люди. Бережёного Бог бережёт.

– Ну хорошо. Показывайте Ваш сундук («Вот ведь Плюшкин» – подумал я раздражённо).

Но показывать уже не надо было: я увидел у стены большой чёрный сундук. Он имел прямые стенки и покатую крышку. На боковых сторонах прикреплялись ржавые кованые ручки. Все стенки сундука, кроме задней, покрывала незамысловатая роспись: внутри крупных ромбов, состоящих из белых точек, располагались яркие «пылающие» розетки; края сундука отмечались красными и белыми полосами. Несмотря на простоту внешнего облика, сундук производил приятное впечатление.

– Это мамин сундук. Как себя помню, так он здесь и стоит. Раньше в нём моя хозяйка картошку хранила, теперь он пуст, – сказал старик.

– Странно. Обычно сундуки из ваших мест покрашены красной краской, а этот чёрный. Почему?

– О, это грустная история. Был у нас когда-то хороший мастер. Он сам сундуки делал, сам их расписывал, сам в Вятку на базар отвозил. Говорят, хороший был человек. Мне отец о нём рассказывал. Как-то раз он не сам повёз сундуки, а послал сына. А дело было зимой, морозы стояли лютые. В такие морозы волки совершенно звереют. Ну и почуяли они лошадь, напали всей стаей. Сын мастера погиб. И он тогда весь белый свет невзвидел. От злости раскрасил готовые сундуки не красной краской, а чёрной. Вот, мол, вам всем!.. А сундуки понравились. Говорят, очень благородно смотрелись, особенно в яркий солнечный день, как сегодня. С тех пор и повелось в нашей деревне делать чёрные сундуки. Но это было давно. Сейчас-то, понятно, уже никто не делает. Не старухам же нашим молотком и кистью махать? Но в сундуках хранят одежду да картошку. Иногда старые книги складывают. Ты зайди в другие дома, увидишь их много, стоят в чуланах, как у меня. Только осторожно спрашивай – народ у нас пугливый, далеко от города живём.

– Спасибо, отец. Очень интересно. Можно я запишу Вашу историю?

– Конечно, если тебе надо. Можешь и сундук сфотографировать. Только извини, я его тебе не отдам. Это – единственное, что у меня осталось от родителей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Мороз» по жести – одна из распространённых техник декорирования русских сундуков и шкатулок в XIX – I половине XX века.

Вернуться

2

«Горка» – принятый в домашнем хозяйстве способ расположения сундуков: один ставился на другой в зависимости от размера.

Вернуться

3

Сундуки для муромских кустарей делали мастера из сёл Лысково (Нижегородская губерния) и Зяблицкий погост (Владимирская губерния).

Вернуться

4

Уральское железо и кустарные изделия отправлялись в Нижний Новгород по рекам на судах.

Вернуться