Жить долго
Повесть, рассказы
Евгений Григорьевич Новичихин

© Евгений Григорьевич Новичихин, 2023

ISBN 978-5-0060-0316-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Евгений НОВИЧИХИН

Жить долго
Повесть

Памяти родных мне людей

1

Готовясь к отступлению из села, немцы явно рассчитывали вернуться сюда снова. Невдалеке от избы Марии выкопали огромную яму. К ней подъехали два грузовика, до краёв загруженные какими-то деревянными ящиками. Несколько солдат аккуратно складывали ящики в яму.

Группу сельских подростков, которые наблюдали за работой, немецкий офицер, руководивший «операцией», предупредил, показав на ящики:

– Vergiftet! Отраффлено!

Один из ящиков упал из кузова грузовика на землю и развалился. Оказалось, что в нём упаковано печенье. Когда немецкий солдат по приказу офицера собирал его в пакет, то украдкой отправил пару кусочков к себе в рот. «Понятно, – сообразили ребята. – Ничего там не отравлено. От нас прячут».

К избе Марии тоже подъехал грузовик. Из него немцы выгрузили резиновые сапоги. Сбросили их в её погреб, набив доверху. Каждый сапог был на левую ногу. Точно такие же сапоги, только на правую ногу, фашисты сбросили в погреб на другом конце села. Каждый погреб у соседей Марии тоже заняли – где-то немецким обмундированием, где-то какими-то деталями.

– Где же мы теперь прятаться от бомбёжки-то будем? – кручинилась Мария.

Почти в любой сельской избе был небольшой погреб, и когда земля начинала дрожать от разрывов снарядов и бомб, он служил для семьи укрытием. В погребе Марии хватало места только для троих – для неё самой и двух её сыночков – десятилетнего Борьки и трёхлетнего Юрки.

– Марусь, – подсказала ей соседка Полина, – можно в погреб деда Прохора детей отводить. У него погреб огромный – человек пятнадцать поместятся. Многие своих детей там укрывают, когда бомбёжка начинается. Я свою Танюшку тоже там раза два оставляла.

– А где это? – спросила Мария.

– Да тут недалеко, не доходя до Большого лога, изба его стоит, справа от дороги. Она одна там над дорогой возвышается, сразу увидишь. А погреб тот – не в избе, а рядом с нею.

– А тебе не боязно Танечку, такую маленькую, одну там оставлять?

– Боязно, Марусь, да что поделаешь? Но там же ребят постарше много. Кто-то из взрослых тоже с детьми обязательно остаётся.

– А погреб сырой, видать?

– А где ты, Марусь, видела у нас сухие погреба? Конечно, сырой. Стены-то – земляные. Понятно, что неуютно там. Но погреб надёжный, подпорки из дубовых брёвен стоят. Давай завтра вместе наших ребятишек туда отведём. Говорят, Воронеж-то уже три дня как наши освободили. Вот-вот и от нас эти изверги побегут.

С утра так и сделали. Где-то на дальних подступах к селу уже грохотала артиллерия, и стало ясно, что день предстоит тяжёлый. Оставляя детей в подвале, Мария попросила старшего:

– Борь, ты уж поглядывай за Юркой-то. Знаешь ведь, какой он вертлявый…

– Не волнуйся, мам, пригляжу, – пообещал сын.

Домой Мария уходила неспокойной. Виду не подавала, потому что не хотела Полину пугать, но плохие предчувствия овладевали ею всё больше и больше.

А дома, оставшись одна, она металась из угла в угол, не зная, что делать. Всё валилось из рук. Надо было растопить печку – изба уже порядком выстудилась. Борька вчера притащил кучу дощечек, выброшенных немцами. Но дощечки не разгорались.

– Проклятая немчура! – выругалась Мария. – Даже доски у них ненормальные!

И она расплакалась.

Удары артиллерии стали всё слышнее. И как будто кто-то свыше подсказал ей эту мысль: «Погибать – так вместе».

Мария бежала, не обращая внимания на то, что опасность подстерегала её буквально на каждом шагу. Немцы в панике отступали, неся большие потери, и от них можно было ожидать чего угодно.

Подбежав к погребу и открыв его дверцу, она услышала снизу чей-то голос:

– Тут мест уже нет!

Мария позвала:

– Боря! Борь! Возьми Юрку и вылазьте ко мне! Да поскорее!

Из чёрного проёма погреба показался сначала Юрка, а затем поддерживающий его на ступеньках лестницы Борька.

– Мам, ты чего пришла? – спросил старший сын. – В погребе, и правда, нет места.

– Мы домой идём. Быстрее!

Взяв младшего на руки, Мария решила уходить от погреба по полю, проваливаясь в снегу, потому что по дороге двигались отступающие немецкие грузовики, мотоциклы, повозки, запряжённые лошадьми. На другом краю села уже слышались возгласы русских солдат:

– Ур-ра!

Грохотала артиллерия, стрекотали пулемёты, свистели пули.

Но не успела она пройти и полсотни метров, как дорогу ей преградил немецкий мотоцикл с тяжело загруженной коляской. Два немца – один за рулём, другой на заднем сиденье – глядели на неё не без интереса. Интерес этот был понятен: Мария была женщиной молодой и довольно привлекательной.

Со стороны подвала раздались испуганные детские голоса.

Немец, управлявший мотоциклом, оглянулся, прислушался. Обратившись к женщине, уточнил:

– Kinder? ¹

Мария насторожилась и, сделав вид, что ничего не поняла, промолчала.

Она попыталась обойти мотоцикл, но немец потребовал, показав в сторону подвала:

– Zurück! ²

Однако второй немец, окликнув первого и махнув рукой, неожиданно возразил ему:

– Günther, lass Sie in Ruhe! Wir müssen uns beeilen! ³

Оба немца встали со своих мест, подошли к коляске. Достали оттуда канистру с бензином. Тот, кого звали Гюнтером, схватил её за ручку и короткими шагами, ухмыляясь, побежал к подвалу. Канистра была, видимо, полной, тяжёлой, и Гюнтеру пришлось дважды остановиться, чтобы поменяться руками.

Когда Гюнтер подбежал к подвалу и открыл его дверцу, Мария, отошедшая к тому времени от мотоцикла метров на двадцать, оглянулась и тихонько ойкнула. Она почувствовала, что сейчас произойдёт что-то страшное и непоправимое.

Гюнтер поставил канистру возле дверцы, открыл её и пнул ногой вниз, в проём погреба, опрокинув на детей. В погребе притихли. Какой-то мальчишка, поднявшись по лестнице, выглянул оттуда, чтобы посмотреть что происходит. Фашист пнул ногой и ребёнка.

В это время второй немец приближался к погребу со связкой гранат.

– Geh Weg! – крикнул он Гюнтеру. ⁴

В чёрный проём погреба полетела связка гибели. Из погреба вырвались клубы огня. Оглушительный взрыв поднял над уже бывшим укрытием смесь земли, снега и детских останков. Пламя и куски земли долетели и до немцев, и они поспешили убраться с места своего зверства.

Мария оцепенела, ещё сильнее прижав к себе Юрку и Борьку.

2

На следующий день село прощалось с погибшими детьми. Борька, ничего не сказав матери, убежал к месту вчерашней трагедии. Мария туда не пошла – страх, охвативший её накануне, так и не прошёл. Но Борьку она ругать не стала. Он возвратился домой хмурым. Не раздеваясь, сел на свою кровать и, ничего не говоря, долго смотрел в окошко.

– Борь, сходи за водой, – попросила мать.

Старенькие борькины валенки уже давно продырявились, поэтому он попросил:

– Мам, там сегодня не очень холодно, можно я немецкие сапоги из погреба возьму?

– Возьми, – разрешила та. – Только подбери размером поменьше. Они же тебе велики будут. И тёплые носки надень.

Борька попытался подобрать резиновые сапоги по своей ноге, но ничего не получалось. Надев те, что показались ему самыми маленькими, он взял ведро и вышел из избы.

К колодцу они с матерью ходили двумя путями: или по открытой сельской дороге, или тропинкой между зарослями лозняка. Первый путь был длиннее, а второй короче, но труднее, тем более – зимой. От соседских ребят Борька знал, что на дороге много немецких трупов. В этот день их собирали по всему селу, грузили на машины и подвозили к глубокому оврагу, сбрасывая в него и засыпая землёй. Борьке совсем не хотелось ничего этого видеть, и он выбрал путь через лозняки. Этот путь, как оказалось, стал для него более опасным.

Идти по снегу оказалось нелегко. Мало того, что сапоги болтались на ногах, так они ещё и «смотрели» в одну и ту же сторону, в правую, и поэтому шагать было вдвойне неудобно.

Набрав воды, Борька по заснеженной тропинке уже возвращался домой. Неожиданно прямо на него из зарослей вышел немец. Видимо, во время вчерашнего отступления он отстал от своих и прятался здесь, в лозняках, – и всю ночь, и часть сегодняшнего дня. Жажда заставила его выйти к ребёнку, которого он, конечно, не страшился.

– Wasser… – попросил немец, протягивая руку к ведёрку. ⁵

Но не успел немец прикоснуться к ведру, как с другой стороны лозняков появился русский офицер с пистолетом в руках.

– Отойди! – приказал он Борьке.

Не успел мальчишка сделать и пяти шагов, как раздался выстрел. Немец рухнул на снег.

Понятно, офицер не имел права устраивать самосуд, тем более при ребёнке. Но война есть война, и трудно сказать, что предшествовало этому поступку в личной жизни самого офицера. В каждой советской семье были свои горькие утраты и свой счёт к фашистам. Наверняка он был и у того офицера.

А Борька прибежал домой без воды, весь дрожа. О происшедшем он смог рассказать матери, то и дело вздрагивая и заикаясь, только к вечеру.

Вскоре после этого Борька стал что-то бормотать во сне, а иногда – и всё чаще – кричать, вскакивать, глядя вокруг ничего не понимающими глазами. Каждый раз Мария, просыпаясь, пыталась успокоить его, гладя по голове, даже баюкая, как малое дитя. Часто просыпался и Юрка, наблюдая за братом с тревогой и жалостью.

Мария считала, что так повлиял на здоровье старшего сына тот злополучный расстрел.

Но однажды ночью, глядя своим безумным взглядом, Борька вдруг отчётливо закричал:

– Коса! Коса!

– Какая коса? – недоумевала на следующий день мать.

Недели две назад отец, вернувшийся с войны израненным, брал с собой Юрку и Борьку на заготовку сена для коровы-кормилицы. Он косил траву на лугу, а сыновья наблюдали за его работой.

– Я тоже хочу косить! – крикнул Юрка.

Остановившись, отец улыбнулся и сказал:

– Тебе ещё рано, подрасти немного надо. А вот Борису можно попробовать.

Борька радостно вскочил, подбежал к отцу, взял косу в руки. Попробовал косить. Получалось у него плохо, он вскоре разочаровался и возвратил косу отцу.

– Ничего, – сказал тот. – Со временем научишься.

– Что у вас там произошло? – не раз и не два спрашивала Мария у мужа. – Почему Борька по ночам косу вспоминает?

– Да всё у нас нормально было, – оправдывался отец. – Не могло там ничто его напугать…

О какой косе кричит Борька, раньше всех догадался Юрка.

– Мам, – подсказал он, – а помнишь, Борька рассказывал нам о косе Насти?

Светло-русую длинную косу своей одноклассницы, которая Борьке, кажется, нравилась, он нашёл невдалеке от разрушенного взрывом погреба. Вероятно, взрывной волной её отбросило вверх и в сторону, поэтому она и уцелела.

Об этой косе Борька рассказал однажды:

– Мы взяли её и торжественно вынесли к могиле. Мы несли косу Насти, точно гирлянду цветов к памятнику. Бабы, увидев нас с косой, одна за другой зарыдали, заголосили и расступились, освобождая нам путь. Мы приблизились, постояли с минуту в полном молчании и одновременно опустили косу, возложив её к могиле…

Юрка хорошо запомнил рассказ брата, потому что он его очень впечатлил.

К отцу Юрка привыкал долго. Когда тот уходил на фронт, Юрка был слишком мал. Вернувшегося с войны отца он просто не признал. Он очень удивлялся, почему мама так радуется незнакомому дядьке, а Борька зовёт его папой. Отец очень переживал, услышав, как Юрка называет его дядей, но был терпелив. Целуя сынишку, он снова и снова повторял:

– Я твой папа…

Были у отца и другие поводы переживать. Однажды немцам удалось – на короткий срок, всего на сутки – захватить деревню, в которой располагалась его воинская часть. Ему, вместе с одним однополчанином, удалось спрятаться от фашистов, укрывшись в сене на чердаке заброшенного дома. Ночью они решили пробиваться к своим, спрятав на этом чердаке свои партбилеты, – на случай, если попадут в плен. Попытка удалась. На следующий день наши взяли село обратно. Григорий и его однополчанин кинулись к знакомому дому за своими партбилетами. Но дома уже не было: он сгорел.

Вернувшись с войны, отец сразу же поехал в райком партии и попросил выдать ему дубликат партбилета. Какой-то райкомовский бюрократ нашел его учётную карточку, долго вертел её в руках, о чём-то думал. И, наконец, изрёк:

– Будете вступать снова, на общих основаниях.

Подавать новое заявление о вступлении в партию он не стал. А обида на то, что с ним обошлись несправедливо, не давала ему покоя. Особенно после того, как получил письмо от того самого однополчанина: тот сообщал, что никаких проблем с получением партбилета у него не было.

3

В первом послевоенном году Юрка пошёл в школу. Когда учительница, Лидия Фёдоровна, знакомилась с классом, расспрашивая каждого о семье, о родителях, Юрка понял, как ему повезло. Его отец вернулся с войны живым, а у большинства первоклашек отцы погибли. Были и такие, у кого погибли и отец, и мама, – их воспитывали бабушки и дедушки.

Особенно потрясла Юрку история Кати, которую он хорошо знал, потому что она жила по-соседству. У Кати не было одного глаза, и некоторые злые мальчишки дразнили её, называя косой. В школе Катя рассказала, как она лишилась глаза. Какой-то фашист потащил её маму в сарай. А она, трёхлетняя, почувствовав беду, плакала и, ухватившись за подол маминой юбки, не отпускала её. Тогда фашист со всего размаха ударил своим кованым сапогом в лицо девочки и выбил ей глаз.

Узнав об этом, мальчишки перестали дразнить Катю. Но у одного второклассника, на переменке, слово «косая» всё же слетело с языка при виде девчонки. И тогда Юрка смело пошёл на обидчика Кати с кулаками. Обидчик был и старше, и сильнее, и Юрка заработал свой первый в жизни фингал под глазом. Когда пришёл из школы домой, мама разохалась, стала расспрашивать, кто его побил, пообещала завтра же к директору школы пойти, чтобы обидчика наказали. Но Юрка молчал как рыба, второклассника не выдал.

А весной Юрку не на шутку перепугала какая-то незнакомая женщина. Когда он на улице играл со сверстниками в прятки, она подошла к нему и запричитала:

– Юрочка, сыночек, как ты вырос!

И вдруг, обнимая его, начала рыдать навзрыд. Рыдая, она пыталась вручить ему какие-то подарки, но Юрка ничего не взял. «Да она ненормальная», – подумал он.

Выскользнув из рук рыдающей женщины, Юрка убежал домой. Но не только испуг овладел им. Было и недоумение: «Почему она назвала меня сыночком?»

Матери он об этой женщине ничего не сказал. Юрка с малых лет привык беречь маму от неприятностей. Своими радостями он всегда с нею делился. Неприятностями – никогда. Он видел, как мама мается с непонятной болезнью брата, как она вся извелась в поисках врачей, которые могли бы чем-то помочь, что-то посоветовать. Постоянно ездила с ним то в районную больницу, то в Воронеж.

Временами ему даже ревниво казалось, что мама любит Борьку больше, чем его. Но он гнал от себя эти мысли, веря: такого не может быть. К тому же, по мере взросления, ему становилось всё понятнее: маму и старшего брата сблизила не только эта болезнь. Их сблизила война, её невероятные тяготы и беды, которые они переживали вместе. Сам-то Юрка в то время был слишком мал, чтобы что-то переживать.

О впечатлившей его встрече с «ненормальной» Юрка стал уже забывать. Но женщина напомнила о себе следующей весной. Всё повторилось, как и в первый раз. Она называла его сыночком, обнимала, рыдала, А Юрка вырвался из её объятий и убежал.

Скрывать от мамы эту пугающую его встречу Юрка больше не стал. Но когда он рассказал о ней, в разговор вмешался Борька. Оказывается, он всё видел.

– Мам, да это же тётя Поля была – бывшая наша соседка.

Всё поняв, Мария, обняла Юрку, прослезилась.

– Мам, ты чего расстроилась? – забеспокоился мальчишка. – Она что – правда, ненормальная?

– Нет, сынок, она очень хорошая женщина, – успокоила его Мария.

– А почему она меня сыночком называет? Почему плачет?

Немного успокоившись, мама рассказала Юрке, что у тёти Поли была дочка. Её звали Танечкой. Танечка родилась в сельской больнице не только в один день, но и в один час с Юркой. В больнице их все в шутку называли двойняшками.

– А мы с тётей Полей тоже шутили и называли вас братишкой и сестрёнкой, – улыбнулась мама.

Потом она погрустнела и сказала:

– Юр, твоя сестрёнка, погибла… Погибла в том погребе, о котором я много раз тебе рассказывала…

Юрка притих.

– Сегодня праздник, – продолжала мама. – Называется он День Жён Мироносиц. Отмечается он в воскресенье, через две недели после Пасхи. Испокон веков в этот день в нашем селе люди на кладбище шли, чтобы помянуть близких своих, ушедших от нас. Значит, тётя Поля приезжала, чтобы на могиле своей дочки побывать. А заодно и тебя увидеть. Она же тебя своим сыночком считает…

– В прошлом году это тоже в воскресенье было, – вспомнил Юрка.

– Ну, вот. Значит, она и в следующем году приедет. Ты уж от неё не убегай больше… – попросила мама.

– А где она живёт? – поинтересовался Юрка.

– Она уехала куда-то в Подмосковье, к своей родственнице. Она ведь одна осталась после войны. Муж её, папа Танечки, погиб на фронте, а родных людей у неё в нашем селе не было. Вот она и уехала…

Рассказав Юрке о тёте Поле, Мария стала вслух размышлять:

– А чего же она ко мне не зашла? Ни в прошлом году, ни сегодня…

И сама ответила на свой вопрос:

– Видать, ей трудно сейчас встречаться со мной. Воспоминания-то у нас слишком тяжёлые…

Тётя Поля приехала и в следующем году, и в следующем… Она приезжала каждый год. Накануне Дня Жён Мироносиц Мария сама напоминала сыну:

– Завтра тётя Поля приедет.

И старалась одеть его во что-нибудь чистое и опрятное.

Когда наступал этот день, Юрка долго высматривал тётю Полю на дороге, а увидев её, сам бежал к ней навстречу. Юрка уже понимал: он – единственная ниточка, которая связывает тётю Полю с прошлым. Понимал и то, почему она называет его сыночком. Она и сама постепенно становилась для него родным человеком.

В первый раз тётя Поля не приехала, когда Юрка учился в восьмом классе. Не приезжала она и потом – три года подряд. Юрка, как всегда, ждал её, высматривая в День Жён Мироносиц на дороге, но тёти Поли не было.

«Что же случилось?» – недоумевал он.

Но спросить было не у кого.

4

Когда Юра, окончив школу и мечтая стать архитектором, поступил в инженерно-строительный институт, тётя Поля появилась ещё раз. В комнате общежития, где их, однокурсников, жило четверо, шла подготовка к зачётам. Она тихонько постучала в дверь и приоткрыла её:

– Юра, ты здесь?

– Тётя Поля! – обрадовался он, кинувшись ей навстречу.

Она и тут не выдержала, заплакала.

– Как давно я тебя не видела, сыночек…

– Тёть Поль, я очень рад тебя видеть. Что же ты так долго не приезжала? – обнимая её, спросил Юра.

– Болела я, Юрочка, очень болела, – ответила она.

Юра уже заметил, что лицо у неё стало осунувшимся, бледным, глаза – впалыми. Подумалось: устала с дороги. Оказывается, дело совсем не в усталости.

– А как сейчас себя чувствуешь? – забеспокоился он.

– Сейчас получше. Но всё равно на таблетках сижу…

– А как же ты меня здесь отыскала? – удивился он.

– Я вчера у твоей мамы была. Посидели с ней, поговорили, наплакались, войну вспоминая… Она мне и рассказала, как тебя найти.

– Тёть Поль, тут такое дело, – стал извиняться Юра, – ребята к зачётам готовятся, завтра сдавать… Давай выйдем в коридор. Там и поговорим.

Тётя Поля стала извиняться:

– Так тебе же тоже надо готовиться! Как не вовремя я…

– Нет, всё нормально – успокоил её Юрий. – Мне зачёт автоматом поставили.

– Как это – автоматом? – не поняла она.

– Это когда зачёт или экзамен не надо сдавать, – как мог объяснил Юра.

– Поняла. Это для тех, кто хорошо учится, так?

Юра не стал вдаваться в подробности:

– Ну, в общем так.

Она посмотрела на него с гордостью и умилением:

– Какой же ты у меня молодец!

Они вышли в коридор. Юра хотел провести тётю Полю в «красный уголок» общежития, но она предложила:

– Юр, я в гостинице остановилась, пойдём туда, в мой номер, там с тобой и поговорим.

– Тёть Поль, я только по пути в институтскую библиотеку зайду. Мне завтра надо начинать к первому экзамену готовиться, учебник возьму.

– Делай всё, что тебе надо, мне спешить некуда.

В гостинице «Маяк» она жила в четырёхместном номере. Но её соседей не было, и никто им не мешал.

Первым делом Юрий поинтересовался, как и где она живёт.

– Живу я недалеко от Москвы, в селе Поречье. У сестры моего мужа покойного там домик небольшой, она меня и позвала к себе, когда узнала, что брат погиб, что совсем одна я осталась.

В глазах тёти Поли снова заблестели слёзы.

– Ты уж постарайся пожить подольше – не только за себя, но и за свою сестрёнку, – сказала она и опять заплакала.

Юрий сразу перевёл разговор на другую тему:

– Тёть Поль, а муж твой в каких войсках воевал?

– В пехоте, – успокаиваясь, ответила она. – Старшим лейтенантом он был. Воевал на Воронежском фронте, его потом в Первый Украинский переименовали.

Тётя Поля открыла свою дорожную сумку, достала оттуда небольшой пакет, внутри которого оказалась медаль «За отвагу».

– Сыночек, это я тебе привезла. Удостоверение я себе оставила, а медаль тебе. Её Володя мой за Днепр получил. Когда они Днепр переходили… как же это по военному-то называется…

– Форсировали? – подсказал Юрий.

– Вот-вот… форсировали. Когда они Днепр форсировали, он немецкого пулемётчика уничтожил и открыл нашим дорогу к переправе. А погиб он… Рассказывать не буду, сам почитай.

И она протянула ему в руки старое, пожелтевшее от времени письмо.

– Это письмо от его друга, однополчанина. Ты возьми его с собой, завтра вернёшь. Ведь ты придёшь завтра на вокзал проводить меня?

– Конечно, приду.

Вскоре в гостиничный номер стали возвращаться другие его обитательницы, и Юрий засобирался уходить.

– Подожди минутку, – попросила его тётя Поля. – Я тут свой адрес тебе на листочке написала. Возьми его. Может, сможешь когда-нибудь навестить меня. Сюда-то я уже вряд ли приеду, трудно мне это стало.

Посмотрев мельком на адрес, Юрий пообещал:

– Конечно, я обязательно вас навещу.

Вернувшись к вечеру в общежитие, Юрий первым делом внимательно рассмотрел медаль «За отвагу». «Буду хранить её вместе с медалями отца», – подумал он.

А потом он стал читать письмо. Оно его шокировало. Оказалось, что муж тёти Поли погиб не в бою. Он погиб, спасая немецких детей из горящего дома.

«Вспоминал ли он тогда свою погибшую в огне трёхлетнюю Танечку – мою сестрёнку? – думал Юрий. – Не возникло ли у него желание отомстить за неё? Немецкие дети, понятно, не были виноваты в её гибели. Но они же дети врагов!»

На мгновение Юрию подумалось, что, окажись он на месте мужа тёти Поли, чувство мести заглушило бы в нём всё остальное. Но только на мгновение. «Наверно, я поступил бы так же, как он», – решил Юрий.

Да, русский человек велик в своей несокрушимой человечности, в своей неиссякаемой справедливости, которые освещают всю его жизнь и всегда безошибочно подсказывают, какой выбрать путь – и в минуты огромной любви, и в минуты бескрайней ненависти.

На другой день Юрий провожал тётю Полю в Москву. У вагона поезда она обняла его, расцеловала и заторопилась: до отхода поезда оставались считанные минуты. Вскоре её лицо появилось в вагонном окошке. Она что-то пыталась сказать ему, но он не слышал и пожимал плечами. И тогда она написала пальцем на запотевшем окне: «Живи долго». Юрий закивал головой, заулыбался и крикнул в ответ:

– Буду! Обязательно буду!

Поезд, загремев всем своим могучим телом, тронулся с места. Тётя Поля заплакала и снова что-то сказала.

По движению её губ он прочитал: «Сыночек…»

5

Прошло много лет. Юрий Григорьевич жил долго, как и просила тётя Поля: ему шёл девятый десяток лет. При этом чувствовал он себя вполне здоровым человеком. Он был бодр, энергичен, не по годам подвижен. Знакомые нередко спрашивали его:

– Как тебе удалось так сохраниться?

Всерьёз он отвечать на такие вопросы не мог, всегда отшучивался.

Известный архитектор, Юрий Григорьевич продолжал свою работу, которую очень любил. У него была хорошая семья: заботливая, понимающая его жена, талантливые дети, нашедшие себя в жизни.

Конечно, ему не хватало родителей, которые давно ушли из жизни. Ушёл и брат. До самых последних дней он так и не избавился от своих ночных кошмаров.

Только о тёте Поле Юрий Григорьевич ничего не знал. Ничего!

Его мучило то, что он не выполнил своего обещания приехать к тёте Поле. Её адрес, записанный на бумажке, он, к своему стыду, потерял.

Юрий Григорьевич помнил тот день во всех мелочах. Вот он идёт в институтскую библиотеку и берёт там учебник по начертательной геометрии. Вот они идут с тётей Полей в гостиницу «Маяк», и учебник у него в руках. Вот они беседуют в гостиничном номере, а учебник лежит на столе. Вот тётя Поля вручает ему бумажку с адресом, а он кладёт эту бумажку между страницами учебника. Учебник был с ним и на следующий день, когда он уехал к родителям. К экзаменам он всегда готовился дома. Юрий ещё со школы привык заниматься в тишине, чтобы никто и ничто его не отвлекало. А в общежитии обстановка была не совсем подходящая. Некоторые ребята уходили готовиться к экзаменам в библиотеку, иногда в городской парк. Но Юрия, парня сельского, это не устраивало. К тому же он очень скучал по дому, а тут появлялась возможность несколько дней пожить в привычных условиях, рядом с родителями.

Конечно, все дни подготовки к экзаменам учебник по начертательной геометрии практически непрерывно был в его руках. И бумажка с адресом тоже в нём оставалась – это Юрий Григорьевич помнил хорошо. Провал в памяти наступил у него после сдачи экзамена. Куда он дел этот учебник? Оставил на подоконнике в коридоре института? Но он редко брал с собой учебники на экзамен. Оставил его в общежитии? Но это тоже не отложилось в памяти! Никто из ребят учебник не мог взять: экзамен все они сдали успешно, и эта книга была им просто ни к чему.

Юрия не так уж беспокоил тогда пропавший учебник – чтобы рассчитаться с библиотекой, его, в конце-то концов, можно купить в книжном магазине. Он переживал, корил себя за то, что потерял адрес тёти Поли, что не постарался сразу же запомнить его.

Ещё с молодых лет у Юрия Григорьевича вошло в правило: весной, в День Жён Мироносиц, он ехал в родное село. Сначала заходил на кладбище, к могилам родителей. Положив к ним цветы, мысленно беседовал с отцом, с мамой. Что-то хотелось бы рассказать им и вслух, но в этот день вокруг было много людей. У каждой могилы возлагали цветы, молились. Большинство земляков, наполнив стаканы, выпивали их со словами «Царство небесное…» или «Вечная память…». Приходилось и Юрию Григорьевичу выпить рюмку-другую: к нему то и дело подходили знакомые, а то и друзья с просьбами помянуть их родителей. Отказать в этих просьбах Юрий Григорьевич никак не мог.

Потом он отправлялся к месту гибели детей. Здесь тоже оставлял цветы, беседовал с сестрёнкой. Вспоминал тётю Полю, снова и снова упрекая себя за потерю её адреса.

В этот день всё было как всегда. Только могила детей выглядела по-новому. Земляки установили не ней гранитную плиту с надписью: «Никто не забыт, ничто не забыто…» Юрий Григорьевич вспомнил, как больно ему было в прошлые годы видеть, что это место зарастало бурьяном. Теперь оно выглядело вполне достойно.

Юрий Григорьевич решил пройтись по знакомым с детства местам. Родная школа… Заросли лозняка, в которых они играли в прятки… Родник с чистейшей, как детские слёзы, водой…

И вдруг он понял, что не может уйти отсюда, не увидев родительского дома. Подходя к нему, заметил: дом – всё тот же. А там, где была изба тёти Поли, новые хозяева построили другой дом – большой, просторный.

Обратил он внимание и на то, что телеграфный столб, возвышающийся рядом с домом, – тоже тот же самый. Ему вспомнилось, как однажды зимой, поздно вечером, он возвращался домой после затянувшегося в школе комсомольского собрания. Шёл по своей улице – и не узнавал её: все избы были занесены снегом. Даже труб не было видно! Он немного испугался: найдёт ли свой дом? Выручил этот самый телеграфный столб, макушка которого торчала из-под снега. И тут же он услыхал, как со стороны дома к нему пробивают дорогу. Это отец, орудуя совковой лопатой, прокладывал траншею для входа в дом со стороны улицы.

А вот на этой площадке возле дома он каждый день играл с Мушкой – весёлой собакой-дворняжкой, которая была всегда ласкова со своими, но непримиримо-злой с не знакомыми ей людьми. А позднее у родителей была такая же весёлая Жучка, которая однажды всех поразила. Целое лето с Жучкой забавлялся трёхлетний Женька – племянник Юрия Григорьевича, приехавший в деревню из Новосибирска. В следующий раз он появился у бабушки только через восемнадцать лет. И Жучка его узнала!

«Вот и Женьки уже нет, – загрустил Юрий Григорьевич. – Совсем молодым его подкосил инфаркт…»

Грустные мысли Юрия Григорьевича прервал молодой мужчина, новый владелец дома, открывший калитку и вышедший ему навстречу. Он сразу узнал Юрия Григорьевича и, подав ему руку, представился:

– Виктор.

И тут же пригласил пройти в сад, прилегающий к дому. Юрий Григорьевич согласился: ему захотелось увидеть знакомые, милые сердцу деревья, многие из которых когда-то он посадил сам. И яблони, и груши, и вишни, и черноплодная рябина – всё оказалось на месте. Только ещё больше разрослись и ввысь, и вширь. Лишь одна яблоня, посаженная ещё отцом, засохла, захирела. «Деревья живут долго, – подумал Юрий Григорьевич, – но тоже умирают».

Осмотрев сад, он засобирался уходить. Но Виктор остановил его:

– Там, на чердаке, лежит ваш чемодан с книгами. Я не стал его трогать – может, что-то вам нужно? Не посмотрите?

Книги Юрий Григорьевич любил, и новость о чемодане его заинтриговала. «Неужели Борис, перевозивший оставшуюся одинокой маму к себе, в Старый Оскол, мог забыть здесь книги?» – засомневался он.

Вслед за Виктором Юрий Григорьевич вошёл в сенцы, откуда можно было подняться на чердак. Взялся за лестницу, обеими руками оценив, насколько она прочна. Но Виктор остановил его:

– Не надо, я сам…

На тяжёлом старом фанерном чемодане, который подал ему с чердака Виктор, был слежавшийся слой пыли. Юрий Григорьевич почувствовал щекотание в носу, чихнул и попытался сразу же открыть чемодан. Но слезающий с чердака Виктор, тоже чихая, прервал эту попытку:

– Подождите, я сейчас тряпку принесу, пыль вытереть надо…

Зайдя в дом, Виктор тут же вернулся с ведром воды и тряпкой. Вынес чемодан на крыльцо, тщательно вымыл его со всех сторон.

– А теперь открывайте…

В чемодане оказались школьные учебники. Юрий Григорьевич вспомнил, как по окончании очередного учебного года и он, и Борис с облегчением складывали их на верхнюю полку старинной этажерки. Горка учебников росла и росла, они падали на пол, и мама каждый раз спрашивала:

– Куда их теперь?

И Юрка, и Борька пожимали плечами:

– Они нам больше не нужны.

– Нет, – возражала им мама, – они вам ещё когда-нибудь обязательно пригодятся.

И куда-то уносила учебники. Оказывается, она их складывала в чемодане, на чердаке.

Юрий Григорьевич перебирал книги, вспоминал учителей. Виктор его не торопил, уйдя во двор по каким-то своим делам. Взяв в руки следующий учебник, Юрий Григорьевич не поверил своим глазам и даже вздрогнул. «Начертательная геометрия»! Та самая книга, которую он искал и о которой думал все последние годы. Как она тут, среди букварей, арифметик да географий, оказалась? «Вероятно, маму смутило слово „геометрия“, – догадался Юрий Григорьевич. – А я этот учебник, видимо, оставил дома, отправляясь на экзамен…»

Он стал судорожно листать книгу. Да, вот он, этот самый листок, за потерю которого он так долго себя упрекал! Даже не пожелтел за эти годы, сохранившись в уютном промежутке между книжными страницами!

Юрий Григорьевич взглянул на адрес, написанный рукой тёти Поли. Поречье! Ну, конечно, Поречье! Как же он мог забыть такое простое название?

6

Внучка, которая, говоря её же словами, «шарила» в Интернете, помогла ему найти это Поречье. Даже два Поречья. Одно – в Рузском районе, другое в Можайском. Для себя он их так и назвал: Первое Поречье, Второе Поречье. До Первого от Москвы чуть более восьмидесяти километров, до Второго – около ста пятидесяти.

Юрий Григорьевич вспомнил: тётя Поля говорила: «Живу недалеко от Москвы». «Сто пятьдесят километров – это тоже недалеко, но восемьдесят всё-таки ближе», – подумал он.

И решил начать с Первого Поречья.

Случай представился довольно быстро: этой же весной Юрия Григорьевича пригласили в Москву на форум архитекторов. По его окончании он и решил съездить в Первое Поречье. Автобус Москва-Руза, идущий через это село, отправлялся от станции метро «Тушинская». Всю дорогу Юрий Григорьевич, уставший за три дня от прослушивания всевозможных докладов и речей, дремал. Заметил только, что по пути останавливались в Звенигороде. Ему показалось, что и ехали-то всего ничего, как вдруг раздался голос водителя:

– Следующая остановка – Поречье.

Поречье оказалось деревней, расположенной на берегу Москвы-реки и окружённой со всех других сторон сосновыми лесами. «Красота-то какая!» – изумился Юрий Григорьевич.

Первым встретившимся ему жителем села оказался полупьяный мужик, безуспешно пытавшийся сесть на велосипед. На вопрос об улице Школьной он опешил:

– Школьная… Какая Школьная? Ты – чего? С Луны свалился? Не было у нас отродясь Школьной… Да и школы тоже никогда не было… Наши дети все в Тучково ходят в школу…

Мужик, поняв, что на велосипед ему уже не сесть, пошёл с ним дальше, бормоча:

– Школьная… Хм…

Юрий Григорьевич подумал, что надо бы спросить у кого-то другого, но его окликнула женщина, мывшая окно на первом этаже стоящего рядом дома и слышавшая его разговор с «велосипедистом»:

– Мужчина, не сомневайтесь, улицы Школьной у нас в Поречье нет. У нас вообще улицы никак не названы. Только номера домов. Деревня-то маленькая…

«Ну, что ж… На первый раз осечка вышла, – подумал Юрий Григорьевич. – Придётся и со Вторым Поречьем познакомиться…»

Вернувшись в Воронеж, он сразу же стал готовиться к новой поездке. Внучка опять «пошарила» в Интернете. Выяснилось, что добраться до Второго Поречья будет посложнее. Сначала нужно автобусом №455 доехать до Можайска, а потом уже, на маршрутке, до села.

Ночную поездку до Москвы поездом Юрий Григорьевич сразу отверг. С некоторых пор в поездах он не мог заснуть ни на минутку. Приехать в столицу совершенно разбитым и тут же снова отправиться в путь? Хватит ли у него сил?

И он решил добираться до столицы днём, предварительно заказав там гостиницу.

В Москве Юрий Григорьевич останавливался, как правило, в гостинице «Космос». Недорого, номера уютные, тихие. И от метро сравнительно недалеко. Но на этот раз «Космос» ему не подходил. Он хотел уехать в Можайск первым автобусом, в начале восьмого. А это заставляло поискать гостиницу поближе к метро «Парк Победы», откуда отправлялся автобус. И такая нашлась. Правда, смущали отзывы в Интернете: «Грязное белье из дешёвой тонкой вискозы, продавленная кровать, матрас с горбиками, дырки в стене, ободранная мебель и стены, телевизор не работает…»; «Полное днище… хотя нет, днище всех днищ! Кровати сломаны, бельё синтетическое и порванное, везде запах пыли, духота, плохая вентиляция, грязь…»; «Помойная яма за неадекватные деньги. По всей видимости, номера этого отеля в основном сдаются на час-два. Запах, обстановка, интерьер напоминают что-то из самого дремучего захолустья…»

Но рядом с этим он прочитал: «В отеле тихо, нет шума, никто не беспокоит, персонал доброжелательный…»

«В конце-то концов, только на одну ночь мне эта гостиница и нужна, – подумал Юрий Григорьевич. – Главное, чтобы тихо было».

Да, в номере было тихо. Но уснуть он так и не смог. Не давал спать стойкий запах курева, которым здесь было пропитано, кажется, всё. Сам Юрий Григорьевич никогда не курил, но к курящим относился вполне лояльно. Уснуть же в такой обстановке было свыше его сил. Он обеспокоенно думал о том, какой трудной будет у него завтрашняя поездка. Когда Юрий Григорьевич не высыпался, весь следующий день ему казалось, что силы покидают его.

Утра он еле дождался. Выпив кружку кофе, отправился к автобусной остановке. По пути почувствовал, что как-то необычно щемит сердце. Подумалось: «Вот и результат бессонной ночи…».

В девять утра он был уже в Можайске. Маршрутку до Поречья долго ждать не пришлось.

Село оказалось, в отличие от Первого Поречья, большим. Ещё не доехав до конечной, Юрий Григорьевич заметил из окна маршрутки старинную усадьбу и опытным взглядом архитектора оценил: «Шестнадцатый век».

Школьная улица оказалась сравнительно недалеко от остановки, за речкой. Но нужный Юрию Григорьевичу номер дома принадлежал вполне современному двухэтажному особняку. Это расстроило Юрия Григорьевича: «Что, опять не туда приехал?»

На его звонок вышла молодая женщина. Он извинился и спросил про тётю Полю. Женщина пожала плечами:

– У нас таких нет. Впрочем… Тут вроде когда-то давно домик был… Его наш дедушка покупал. Заходите, дедушка на скамейке сидит. Сам он подойти не может, у него ноги больные.

Юрий Григорьевич попросил:

– Вы уж, пожалуйста, сами у него спросите, я заходить не буду.

– Как вы говорите? Тётя Поля?

– Да, да, тётя Поля…

Женщина ушла на территорию особняка и вскоре вернулась.

– Дедушка говорит, что тут действительно жила женщина по имени Полина. А отчество её он забыл. О ней вам может рассказать соседка наша, Варвара Тихоновна, она её хорошо знала. Вот её дом, – показала женщина на соседнюю покосившуюся избу.

«Неужто нашёл?» – обрадовался Юрий Григорьевич.

Он подошел к покосившемуся домику. Скрипнула ещё более покосившаяся калитка. На скрип отозвался бойкий голос:

– Кто там? Заходи смелее!

Обладательницей бойкого голоса оказалась старушка, вышедшая ему навстречу, опираясь на костыль.

– Варвара Тихоновна? – спросил Юрий Григорьевич.

– Ну, я Варвара Тихоновна, – ответила старушка.

И, прищурившись, пошутила:

– Если замуж пришёл меня звать, то я покамест не собираюсь…

Юрий Григорьевич улыбнулся:

– Да из меня жених уже никакой…

– Всяка невеста для своего жениха родится, – возразила старушка.

– Варвара Тихоновна, мне сказали, что вы тётю Полю знали… Ту, что в соседнем доме жила…

Старушка вздохнула:

– Полюшку? Да, Полюшку я хорошо знала. На моих руках она, бедняжка, умирала…

– А когда она умерла?

Старушка задумалась.

– Да уж, видно, годков двадцать прошло. Может, и больше… Она ведь последние-то свои годки у меня жила. Когда её родственница-то померла, она ведь одна-одинёшенька осталась. Ну, вот… А потом и ей совсем невмоготу стало. Уж так сильно болела она, так сильно… Я и говорю ей: переходи, мол, ко мне, вместе жить будем. Она и перешла. Ну, вот… А куда ж ей деваться-то было?

– Понятно. А кладбище у вас далеко?

– Для меня-то, с моими ногами, далековато будет. А у тебя, я гляжу, ноги хоть куда, быстренько дойдёшь. А могилку её сразу найдёшь. Она недалеко от входа, с правой стороны. Памятник из чёрного мрамора. На нём фотография её. Молодая она там… Ну, вот… Других-то фотографий у неё не нашлось…

– Ну, и как мне до кладбища дойти?

– Пойдёшь по нашей Школьной улице, перейдёшь Иночь…

– Иночь? А что это? – поинтересовался Юрий Григорьевич.

– Речка наша так называется – Иночь, – уточнила старушка.

– А-а, понятно…

«Странное название, – подумал Юрий Григорьевич, – надо будет у Даля посмотреть, что оно означает».

– Справа магазин «Пятёрочка» будет, – продолжала старушка. – Иди по Советской улице, никуда не сворачивая. Слева церковь увидишь, она у нас Рождественско-Богородицкой зовётся.

– Это там, где остановка автобусная? – уточнил Юрий Григорьевич.

– Да, да, где остановка, – обрадовалась старушка понятливому собеседнику. – Церковь-то у нас знаменитая, в ней мощи преподобного Ферапонта Белозерского хранятся. Ну, вот… Иди прямо, не сворачивай. Выйдешь за село – увидишь вышку справа. А там уж и до кладбища нашего Пореченского недалеко. Оно тоже по правой стороне.

Поблагодарив старушку, Юрий Григорьевич направился к калитке. Но старушка его остановила.

– А ты не Юра будешь?

Юрий Григорьевич оторопел, не зная, что ответить Варваре Тихоновне. Ему вдруг стало не по себе. Стыдно стало, что тётя Поля его помнила, вот даже старушка эта знает его имя, а он ехал в Поречье так долго. И приехал слишком поздно.

И он слукавил:

– Нет, я не Юра.

– Ну и хорошо, – обрадовалась старушка. – Юру-то этого Полюшка часто вспоминала. Всё ждала его. Деньги-то, какие она за домишко свой получила, невелики были. Это сейчас у нас тут земля дорогая. А тогда… Сущие копейки… Да и домишко-то был никакой… Так вот, часть денег-то она на жизнь потратила – пенсия у неё крохотная была. А небольшая часть денег-то этих осталась. Ну, вот… Когда умирала она, то всё говорила: мол, когда Юра этот приедет, ты деньги-то эти ему отдай. Они, мол, ему пригодятся. Ну, вот… А я ждала его, ждала, Юру-то этого, а его всё нету и нету… Кто ж его знает, может он и помер уже… Или адрес потерял… А деньги-то лежат. Чего же им лежать-то? Вот и решила я истратить их. Заказала памятник ей на могилу… Хороший памятник, сам увидишь…

– Это вы правильно сделали. Спасибо, – поклонился ей Юрий Григорьевич.

– Так ты точно не Юра? – засомневалась старушка.

– Точно, точно, – заторопился он к калитке.

Но старушка всё продолжала:

– Когда Полюшка умирала, то так уж просила меня, так уж просила в церкви нашей молиться – и за упокой души дочки её Танечки, и за здравие Юрочки. Я часто туда хожу, в церковь-то. И всё делаю, как Полюшка просила…

«Потому, видно, и живу я долго, – подумал Юрий Григорьевич, – что в незнакомом мне Поречье незнакомая старушка молится за моё здоровье…»

7

Могилу тёти Поли Юрий Григорьевич нашёл быстро. С фотографии, укреплённой на памятнике, на него смотрело молодое лицо родного человека. Сердце защемило ещё сильнее.

– Ну, здравствуй, тёть Поль, – произнёс он вслух. – Прости, что поздно тебя навестил. Но другое обещание, которое я дал тебе, я выполнил: живу долго, как ты и просила…

Он стал рассматривать памятник. У Варвары Тихоновны был хороший вкус. Ничего лишнего. Только фотография и надпись: «Есть только миг между прошлым и будущим…» Могилу окружала низенькая металлическая оградка.

Под фотографией Юрий Григорьевич прочитал: «Колтакова Полина Семёновна». И – годы жизни. «Надо же, – подумалось ему, – с самого детства помню тётю Полю, а вот фамилию и отчество её узнаю впервые».

Юрий Григорьевич присел на деревянную скамейку, примыкающую к оградке. Достал из портфеля бутылку водки и два стаканчика – всё это он припас ещё к поездке в Первое Поречье. Наполнив первый стаканчик, он поставил его к памятнику. Постояв в задумчивости, наполнил второй. Выпил и трижды перекрестился, склоняя голову перед памятником тёте Поле.

Он не считал себя верующим человеком. Время воспитывало его поколение в атеистическом духе. Но не помолиться здесь он посчитал противоестественным. На могилах своих родителей, брата, на могиле сестрёнки он тоже всегда молился.

Он не помнил, сколько просидел на этой скамейке, изредка разговаривая с тётей Полей. Внезапно понял: пора уходить.

– Прощай, тёть Поль… Хоть и долго я живу, но не вечно же…

Добавил, перекрестившись:

– Царство небесное!

И подумал про себя: «Если есть оно, это царство, то, может, когда-нибудь встретимся…»

На обратном пути Юрий Григорьевич зашёл в церковь. Поставив свечку у иконы Божьей Матери, он помолился за здравие всех своих близких, за упокоение душ тех, кто ушёл из жизни.

По дороге в Можайск и из Можайска в Москву, а там – к Павелецкому вокзалу, он предался воспоминаниям о детстве, о родителях и брате, о тёте Поле. Трудная у них была жизнь. Но он никогда не слышал от них нытья, которое «в моде» у некоторых сегодняшних молодых. Сильнее они были что ли? Может, и сильнее. Ведь за их плечами – война.

К воронежскому поезду Юрий Григорьевич, как он и надеялся, успел. Вагон оказался полупустым. В его купе был только единственный попутчик, да и тот выходил на первой же остановке. Разговор с ним не получался – в основном, по вине Юрия Григорьевича: он всё еще оставался в своих раздумьях.

Оставшись один, Юрий Григорьевич прилёг на полку. Он знал, что уснуть ему не удастся, но всё же попытался это сделать. По давней привычке заставлял себя не останавливаться на какой-то мысли, сразу же переходить к другой, потом к третьей, четвёртой… Но сон не шёл.

Почувствовав боль в груди, Юрий Григорьевич подумал: «Что-то неладно у меня с сердцем стало… Надо на днях в поликлинику сходить, давно я у врачей не был…»

Отвлекая себя от этой боли, он стал прислушиваться к стуку вагонных колёс. Когда поезд, затормозив на полустанке, начинал ускорять свой бег, они, колёса, как послышалось Юрию Григорьевичу, отстукивали: «Жи-ить долго, жи-ить долго, жи-ить долго…». Когда же скорость была полностью набрана, то в их стуке слышалось чуть-чуть иное: «Долго жить, долго жить, долго жить…»

«Почему одни люди живут долго, а другие уходят рано, не успев нарадоваться и настрадаться? – задумался Юрий Григорьевич.

И неожиданно понял: «Мама жила долго, радовалась и страдала за своего мужа, моего отца, который умер, едва выйдя на пенсию… Брат Борис жил за девочку Настю с красивой светло-русой косой… А я живу за свою сестрёнку, оставшуюся вместе с Настей в том кровавом погребе…»

А сердце всё болело и болело…

К утру он стал забываться. Ему привиделся тот самый погреб. Там собрались все: и он сам, и его маленькая сестрёнка, и брат, и мама, и отец, и тётя Поля. Было страшно. Мама испуганно просила: «Боря, приглядывай за Юркой!». Отец без конца повторял: «Я твой папа… я твой папа…». Тётя Поля обнимала его и рыдала: «Сыночек мой, сыночек!». Брат громко кричал: «Коса, коса!». А сестрёнка, лица которой он почему-то не видел, звонко просила: «Долго жить! Долго жить! Долго жить!».

Внезапно он отчётливо ощутил запах бензина и стал задыхаться. Ему захотелось открыть – то ли дверцу погреба, то ли окошко вагона. Он попытался подняться, но увидел большой огненный шар, катящийся прямо к ним всем. Его охватил ещё больший испуг, и он инстинктивно прикрыл своим телом сестрёнку. Тут же почувствовал, что их прикрыли – все вместе – и мама, и брат, и тётя Поля. Он уже не мог вздохнуть. Хотел, но не мог. Огненный шар обрушился на них со всей своей обжигающей силой. Юрий Григорьевич понял, что шар поглотил навсегда – и его самого, и родных ему людей.

В последние секунды перед этим «навсегда» в окончательно затухающем сознании Юрия Григорьевича вдруг промелькнуло: «Есть только миг между прошлым и будущим…»

А вагонные колёса всё продолжали отстукивать: «Долго жить, долго жить, долго жить…»

Поезд приближался к Воронежу.

Рассказы

Проклятие

Когда немцы вошли в Берёзовку, никто в деревне не удивился, что Тимофей Еремеев тут же засеменил в их только что созданную комендатуру. Человек он был с червоточинкой, всегда и всем недовольный, нелюдимый, поэтому берёзовцы решили, что он вызовется быть старостой. Для полицая он староват, а для старосты – в самый раз.

Что за разговор был у Тимофея с немцами, никому неведомо. Но дошли до берёзовцев слухи, что он донёс на своего соседа, Степана Ковалёва: тот, мол, связан с партизанами. Немцы над этим доносом только посмеялись и самого Тимофея всерьёз не приняли: о партизанах в этих краях не было слышно, да и негде им было прятаться – на многие-многие вёрсты вокруг – равнина да голые балки, а более-менее приметных лесов, в которых можно было бы укрыться от незваных пришельцев, – ни одного. Однако обыск в избе Степана немцы провели – так, на всякий случай. Перевернули всё вверх дном, даже Серафиму, больную мать Степана, с постели подняли – искали что-то под матрасом. Понятное дело, ничего не нашли.

Тимофей давно затаил обиду на Степана. По какой причине – он и сам себе не смог бы объяснить. Были они одногодками. Да и судьбы их сложились очень похоже. Учились в одном классе, женились в один год, сыновья их, степанов Колька и тимофеев Федька, тоже были практически ровесниками: первый был всего на год постарше второго. Жён своих Степан и Тимофей потеряли в один день: колхозный грузовик возвращался с поля и попал в страшную аварию. Пострадавших оказалось много, но погибли только двое – Раиса и Клавдия, жёны Степана и Тимофея.

Но людьми Степан и Тимофей были разными. В отличие от Тимофея, Степан был человеком незлобивым и на выпады соседа старался не реагировать. Тимофей и раз, и другой передвигал межу на стыке их огородов – естественно, в свою пользу. Степан ему на это ни слова не говорил, только усмехался про себя. Правда, когда Тимофей сделал это в третий раз, Степан вызвал землемера, и тот восстановил справедливость, чем только распалил Тимофея.

И стал Тимофей ждать нового удобного случая, чтобы «насолить» соседу. Такой случай ему, уже при немцах, представился. Вернее, «подставился» сам Степан.

С середины лета немцы стали ежедневно, с утра, отправлять берёзовцев – и взрослых, и подростков – на работы в поле. Староста Ефим Потапов предупредил каждого:

– За прогул немцы обещают строго наказывать!

Вот и в то утро Степан засобирался к бывшему сельсовету, откуда односельчане, в сопровождении полицаев, уходили работать. Но его остановила Серафима.

– Степан, а Степан, – позвала она, – видать, не доживу я до завтрева. Худо мне, совсем худо… Помру я ноне…

– Мать, да чего ты вздумала? – забеспокоился Степан. – Не надо помирать, живи, пока живётся! Нам с тобой ещё надо Колюшку нашего с войны дождаться… Не оставляй меня одного…

– Жить живи, да честь знай: чужого века не заедай! – ответила она поговоркой, которых знала, может, сотни, а может – и тысячи.

«Что же делать?» – задумался Степан. Оставить Серафиму одну он не мог. А в поле не пойдёшь – неприятностей от немцев жди. «Придётся всё же работу в поле пропустить, – решил он. – Авось, никто не заметит».

Может, никто и не заметил бы. Но только не Тимофей. Вечером, когда все возвращались с работы, он тихонько, чтобы никто не слышал, послал сына к немцам – доложить, что соседа на работе не было. Но Фёдор не очень-то осторожничал. На глазах у тех, кто ещё не успел уйти с сельской площади, он подошёл к группе немцев и что-то сказал им, показав рукой в сторону избы Степана. Немцы тут же бросились к этой избе. Степана вывели с заломленными за спину и связанными руками. Сразу повели в комендатуру. Люди с площади не расходились, стали ждать, что будет дальше.

К площади подъехали на телеге три полицая. Выгрузили с телеги доски и стали что-то из них сколачивать.

К полицаям подошла вездесущая старуха Шарониха, спросила одного из них, которого хорошо знала:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Kinder? (нем.) – Дети?

Вернуться

2

Zurück! (нем.) – Назад!

Вернуться

3

Günther, lass Sie in Ruhe! Wir müssen uns beeilen! (нем.) – Гюнтер, оставь их! Нам надо поторопиться!

Вернуться

4

Geh Weg! (нем.) – Отойди подальше!

Вернуться

5

Wasser… (нем.) – Воды…

Вернуться