# Серая мышь для королевы

Эльвира Смелик

В каждом классе есть королева - самая красивая, самая популярная, самая... невыносимая. И что делать бедной серой мыши, случайно оказавшейся у неё на пути? Да ещё и запавшей на её парня. Бежать без оглядки? Срочно готовиться к войне? Или всё-таки найдётся другой выход?

В дополнение к первому изданию у книги появился эпилог.

## Катя


Как обычно происходит в фильмах? На глаза самому популярному в школе мальчику, скучающему от ежедневного благополучия, случайно попадается неприметная серая мышка или, там, новенькая (на первый взгляд ничего особенного). И вдруг эта мышка превращается в невиданную красавицу, затмевая своим великолепием не только среднестатистических учениц, но и саму королеву класса, общепризнанную законодательницу мод и непременно ту еще стерву. Возмущенная королева принимается строить козни и плести интриги, но, конечно же, проигрывает по всем статьям бывшему серому ничтожеству, с позором низвергается с вершины и вообще проваливается во все мыслимые и немыслимые тартарары.

Кате досталась роль такой вот королевы. Надо же кому‑то ее исполнять!

Законы жанра не отменишь. Раз прорвалась в звезды, не важно – по желанию или случайно, – неси свой крест достойно. По правилам.

Хотя нет, королева из Кати вышла не совсем такая, как положено. Не было у нее верной свиты из двух‑трех одноклассниц, которые постоянно таскались бы за ней следом, восторженно заглядывали в рот, ловя каждое слово, и копировали прическу и манеру одеваться.

Одиночка‑пофигистка, любительница недобро пошутить, высокомерная, равнодушная к чужому мнению и вниманию. Но зато уже дальше все как полагается: красивая, стройная, привлекательная, спортивная, умная и, когда захочет, даже общественно‑активная. И блондинка. Натуральная, с густыми светлыми волосами, которые летнее солнце аккуратно и со вкусом осветляет до драгоценного бледно‑золотистого не хуже модного парикмахера.

Первого сентября Катя зашла в класс одной из последних. Все парты были уже заняты, кроме одной‑единственной – четвертой по счету у окна. Как будто на ней табличка стояла: «Спецзаказ». Или так: «VIP‑зона. Королева Екатерина Булатова. Attention. Dangerous for your life».

В течение последних трех лет это было законное Катино место, на которое никто другой претендовать не смел.

Катя усмехнулась. Надо же! Все как всегда, хотя класс сборный, составленный из двух бывших девятых. Два разных свода правил и традиций, а королева по‑прежнему одна, и спорить с ней по‑прежнему никто не захотел.

Катя равнодушно плюхнулась на трон. В смысле «стул». Осмотрелась.

Слева окно – заключенная в пластиковую раму картина, которая изображает нескончаемую череду однообразных изменений, манит обманчивой свободой за пределами скучной классной комнаты. И все же смотреть в окно гораздо приятнее, чем на выкрашенную светло‑желтым стену или заставленные учебниками и пособиями полки встроенных шкафов.

Перед Катей, на третьей парте, сидят две девицы из бывшего параллельного: Кривицына и Самсонова. Кажется, не перепутала. У обеих волосы одинаковой длины, одинаково выпрямлены, одинаково распущены. И цвета почти одинакового – темного. Но Кривицына повыше ростом, это заметно, даже когда они сидят. Обе симпатичные. Но Самсонова внешне нравится Кате чуть больше.

Впрочем, какая разница?

Сзади, на пятой, – родные однокласснички, Жарков и Рукавишников. Вроде не оболтусы… так себе… ничего примечательного. Хотя… Рукавишников выглядит вполне достойно. Но до Антона ему далеко.

Конечно, так и должно быть. Ведь королеве полагается встречаться с самым лучшим парнем в школе. А Антон Мажарин именно такой. На него даже одиннадцатиклассницы с интересом пялятся. Но, извините, он уже занят.

Опять они с Антоном оказались в разных классах после того, как из четырех девятых сделали два десятых. Снова все как всегда. Но, наверное, так даже лучше. А то вместе на уроках, вместе после уроков, вместе на спортплощадке и в других местах тоже вместе – это уже перебор.

Катя с нежностью поглядела на свою персональную парту, перевела взгляд на пустующий рядом стул. Дальше за проходом, как за приграничной полосой, основная часть одноклассников. И нет среди них тех, на ком взгляд задержался бы дольше секунды, с кем хотелось бы поболтать по душам и наладить близкие отношения.

Почти три года сама по себе. И ни капли не тягостно, наоборот – свободно, просто, спокойно.

Она не сторонится, не прячется, не отмалчивается. Надо – поговорит, или будет делать что‑то вместе со всеми, или даст списать, подскажет, поможет. Иногда. Но часто и не просят. Потому что королева, а царственных особ по пустякам беспокоить нельзя. У нее свое место: выше всех, отдельно от всех. И Катю оно устраивает. Очень.

Не нужен ей никто.

Классным руководителем у десятого «А» – химичка Елена Валерьевна. Поэтому класс сидит сейчас в кабинете химии, чересчур просторном и, наверное, оттого немного холодном и неуютном.

Длинный, покрытый огнеупорным пластиком учительский стол стоит на небольшом возвышении и напоминает прямоугольную цистерну, потому что сбоку у него торчит водопроводный кран. А Елена Валерьевна, расположившись между столом и доской, о чем‑то рассказывает. А может, диктует расписание.

Катя не слушает. Не то, чтобы ей на все наплевать, просто… Все как всегда. Привычно, буднично, неинтересно.

## Марина


Первое сентября – своеобразный праздник. Это, наверное, единственный праздник, которого никто не ждет с нетерпением. Ни ученики, ни учителя, ни родители, с чрезмерным энтузиазмом утверждающие, что учеба – дело крайне важное. Они твердят об этом с таким упорством, словно пытаются убедить не столько своих непутевых отпрысков, сколько самих себя. Да еще и школу стараются выбрать посильнее.

– Марина! Этот лицей считается самым престижным в городе. В нем самый высокий средний балл по ЕГЭ и больше всего медалистов.

Марина не слишком любит математику, а еще меньше статистику. Не нравятся ей все эти усреднения, сравнения, аналогии. На новую школу она, так и быть, согласилась, но первого сентября все же планировала сходить в старую, чтобы быть рядом со своими в этот самый тяжелый понедельник учебного года.

– Все равно не будет нормальных уроков! Линейка, классный час, выдача учебников.

– Но тебе тоже нужны учебники!

– Получу на следующий день. Думаете, кому‑то захочется взять два комплекта?

Вот и оказалась Марина в новой школе только второго сентября. Отыскала своего нового классного руководителя в кабинете химии, и та отвела ее в класс, где проходил первый урок десятого «А».

До звонка оставалось несколько секунд, и почти все уже расселись по местам. Но Марина смотрела не на одноклассников, а на Елену Валерьевну, которая говорила:

– Ну вот, устраивайся. Там есть парта свободная.

Марина вежливо кивнула и направилась к указанному месту – за четвертый стол в правом ряду. Выбрала, конечно, тот стул, что поближе к окну, и совершенно не заметила, что в классе вдруг воцарилась напряженная тишина. Звонок прозвенел – вот все и затихли. Что тут особенного?

Марина неторопливо выкладывала из сумки ручку, тетрадь, учебник – судя по висящим возле доски плакатам с уравнениями, нужна была «Алгебра» – и думала, что место ей досталось очень удачное. Не слишком близко к учителю, но и не на последней парте. Главное, у окна. Будет чем заняться, если вдруг станет нестерпимо скучно или не захочется никого видеть.

И тут в дверь громко, уверенно постучали, и на пороге возникла девушка. Красивая, между прочим.

– Можно? – невозмутимо поинтересовалась она.

– Катя! – всплеснула руками математичка. – Ну как так можно? Первый учебный день, а ты уже опаздываешь.

– Отвыкла, – спокойно пояснила красавица и, не дожидаясь разрешения, направилась к своему месту.

Класс опять накрыла напряженная тишина. На этот раз Марина ее заметила и удивленно повернула голову. А потом услышала над ухом:

– Не поняла.

В этих словах не было ни грубоватой наглости, ни вызова. Даже возмущения почти не было – только искреннее недоумение.

Марина вскинулась. Красавица Катя возвышалась над ней и смотрела…

Вот смотрела, да, не слишком приятно. Высокомерно и снисходительно, чуть сощурив глаза. Как большая собака на глупого щенка, наивно забравшегося на ее лежанку.

Марина смутилась:

– Это твое место? Я не знала.

Она передвинула вещи на другой край стола, пересела на пустой стул.

Математичка, досадуя из‑за очередной заминки, проговорила:

– Катя, что опять за проблема? – И наставительно добавила: – Приходить надо вовремя.

Девушка глянула на учительницу, хмыкнула:

– Ну да. Опоздать на пять минут гораздо страшнее, чем на целые сутки.

И уселась, и сразу создалось впечатление, что сидит она по‑прежнему одна, а соседний стул пустует. Нет на нем никого. Даже призрака, даже тени постороннего человека. И Марина четко почувствовала это свое несуществование и внезапную вину за то, что заняла чужое место. Она смотрела только перед собой. Или вправо. Наверное, если бы захотела, смогла бы обернуться и назад. А вот взглянуть на Катю у нее никак не получалось. Смелости не хватало. Или желания.

«Несказанно повезло» Марине с соседкой.

Не надо, не надо было переходить в новую школу!

## Кирилл


Для Кирилла учебный год начался по‑особому. И Катя Булатова не имела к этому никакого отношения. Кирилл и не подозревал тогда о какой‑то Кате Булатовой.

Даже Марина оказалась абсолютно ни при чем, хотя с ней Кирилл был знаком давно. Очень‑очень давно. Потому что их мамы в школе дружили. Если бы не разница в год, Кирилл с Маринкой наверняка ходили бы в одну группу детского сада, а потом в один класс.

К школе, кстати, случившееся тоже не имело никакого отношения, хотя началось все в тот момент, когда Кирилл нехотя запихивал в обложки полученные учебники.

В дверь позвонили, Кирилл поплелся открывать. На пороге стоял сосед Федя с надеждой во взгляде и с торчащими дыбом волосами, как будто он минимум полчаса чесал голову в поисках нужных мыслей.

– Кир, у тебя какие планы на вечер?

Кирилл удивился, но ответил честно:

– Вроде пока никаких.

Федя просиял:

– Слушай, выручай, брат. Тут такое дело. У меня сегодня свидание образовалось. Почти что вслепую. А девушка сказала, что придет с подругой. Ну и мне, значит, полагается друга привести. А друзья, как назло, все заняты. Кир! На тебя одна надежда.

Кирилл озадаченно хмыкнул. Сосед Федя учился на последнем курсе университета, ему было двадцать два.

– А сколько твоей девушке лет?

– Да двадцать три вроде.

– И ее подруге примерно столько же, – сделал вывод Кирилл. – А мне семнадцать. Думаешь, пройдет?

Федя оценивающе оглядел Кирилла, будто видел первый раз, и удовлетворенно произнес:

– Ну, ты же парень серьезный. И выглядишь старше. Будем считать, что тебе двадцать. Что такое три года? Практически ровесники. В общем, ты давай, собирайся, а я зайду минут через десять‑пятнадцать.

Сосед затворил дверь, а Кирилл еще несколько секунд неподвижно стоял перед ней, вникая в ситуацию.

То, что девушка непременно окажется старше, его не пугало. Даже интересно. Если не знать точно, он мог бы и вовсе не обратить внимания на шесть лет разницы. Но она… неужели не поймет с первого взгляда, что ей подсунули малолетку, школьника, пусть и ученика выпускного одиннадцатого класса? Ну не совсем же она пустоголовая!

Правда, интересно – догадается или нет?

Кирилл не стал особо заморачиваться на сборы, сменил домашнюю одежду на обычные повседневные джинсы и рубашку.

Тут опять явился Федя.

– Ну че, Кир, потопали?

– Ну давай. – Кирилл снял с вешалки куртку. Уже в лифте поинтересовался: – А где свидание‑то будет?

Федя выдал название кафе, не самого дешевого, вполне приличного.

– Если что, так хоть пожрем.

– А как ты девушку узнаешь? – опять поинтересовался Кирилл. – У вас там какие‑то знаки условные?

Сосед ухмыльнулся:

– Да я ее видел пару раз. Не бойся, не ошибусь.

– А подругу?

– Подругу – нет. Ну не глянется, так не глянется. Тебя же никто с ней встречаться не заставляет. Но вдруг срастется. – Федя еще раз ухмыльнулся, немножко сально. – Да ты не волнуйся.

Кирилл равнодушно скривил губы:

– Я и не волнуюсь.

Он действительно ничего не ощущал, кроме любопытства и легкого научно‑исследовательского интереса. Он не воспринимал всерьез свидания вслепую; чужие, даже случайные попытки принять за тебя решение казались пустыми, бессмысленными затеями. Просто делать‑то все равно нечего. Вечер свободен, а тут хоть какое‑то развлечение.

Кирилл не доверял чужим мнениям и вкусам, предпочитал сначала увидеть девчонку и поговорить хоть чуть‑чуть, а потом уже думать о свидании. Он попытался мысленно представить подружку Федькиной девушки, но воображение рисовало только утрированные стандартные образы. Сначала – гламурную фифу, всю такую розовую и блестящую, потом – надменную хипстершу, обмотанную бесконечным шарфом и одетую в растянутый свитер из прошлого века и джинсовые шортики поверх ярко‑фиолетовых колготок.

Угадал Кирилл только наличие джинсы́. Правда, на девушке были не шортики, а совсем узкие брюки, которые туго обтягивали стройные, длинные ноги – на такие трудно не обратить внимания. Но даже не ноги поразили Кирилла больше всего, а татуировка на щиколотке, изображавшая Минни‑Маус.

Кажется, Кирилл не сумел скрыть своего изумления, и девушка, которую звали Диана, догадалась об этом, но не придала значения, продолжала, сидя за столом, беззаботно помахивать ножкой с мультяшной героиней, словно нарочно поддразнивала и сбивала Кирилла с толку: она же не маленькая девочка, а вполне самодостаточная, уверенная, знающая себе цену. Ей бы больше подошел какой‑нибудь загадочный орнамент, надпись на неизвестном языке, цветок или даже крутой дракон. Но Минни…

Диана оказалась веселой. Нет, она не хихикала беспрестанно по поводу и без повода, но не скупилась на улыбки, шутила. И вроде бы так же, как и Кирилл, несерьезно относилась к происходящему. Может быть, она согласилась на парное свидание лишь потому, что подруга ее очень попросила или от нечего делать, а теперь старалась не скучать, использовать ситуацию, чтобы позабавиться и интересно провести время, – опять же, как и Кирилл.

По‑прежнему было интересно, догадалась ли Диана о том, что Кирилл ее моложе лет на пять, или поверила Фединому вранью о студенте? Она флиртовала беззастенчиво, но ненавязчиво, и непонятно было, серьезно или в шутку.

Может, и серьезно. Кирилл был согласен с Федькой, что выглядит старше, ведет себя по‑взрослому. Он умный, способен поддержать разговор на любую тему, и с чувством юмора у него в порядке.

Не, ну правда.

И Кирилл незаметно для себя увлекся, разошелся, стараясь произвести впечатление на Диану. А тут еще Федя всячески пиарил приятеля: опасался, видимо, что девушки все‑таки раскусят его – притащил, скажут, на свидание первого попавшегося малолетку, – обидятся и уйдут. Кирилл подыгрывал с разгорающимся энтузиазмом. Диана, кажется, верила, смотрела все более заинтересованно. Она совсем перестала обращать внимание на свою подругу и Федю, целиком переключившись на Кирилла. Но вдруг, совершенно неожиданно, проговорила, опять же обращаясь ко всем:

– Ребята, вы извините, но мне, честно, пора. – Потом вопросительно покосилась на подругу и твердо повторила: – Я пойду.

Федя ни капли не расстроился, даже обрадовался, что все складывается как нельзя более удачно:

– Ну само собой, если надо. А Кир тебя проводит.

Кирилл с готовностью вскочил со стула. Федя подмигнул ему, состроил физиономию, на которой ясно читалось: «Не лоханись, брат! Лови момент! Действуй!»

Они вышли на улицу.

– Мне на автобус, – сообщила Диана многозначительно, словно проводила важный тест.

– Отлично, – согласно кивнул Кирилл и направился к остановке.

– А мне в другую сторону, – остановила его Диана, улыбнулась широко, искренне и мягко.

Кирилл смутился, но тут же весело вскинулся:

– Можно и в другую.

Всю дорогу они болтали о чем‑то незначительном и забавном, стараясь друг друга рассмешить, и возле Дианиного домавесело расхохотались. Диана неосознанным движением ухватила Кирилла за руку, словно хотела пожать на прощание, но не ладонь, а почему‑то предплечье. И Кирилл, тоже почти автоматически, легко приобнял Диану за талию.

Дальше им полагалось поцеловаться. И они поцеловались, коротко и беззаботно, не придавая значения своим действиям. Но не стали договариваться о новой встрече. Как‑то даже в голову не пришло.

## Катя


Поняв, что четвертая парта у окна больше не принадлежит ей безраздельно, Катя испытала разочарование и досаду. Поэтому и к соседке в первую очередь почувствовала неприязнь. Смерила ее взглядом с головы до ног: очередное скучное ничтожество, серая мышка.

Марина Лавренкова. Не очень длинные каштановые волосы, собранные в самую простую и удобную, по мнению большинства девушек, прическу: стянуты в хвост, а потом закручены в нарочито небрежный пучок. Глаза светло‑светло‑серые, словно льдинки на промерзших за ночь лужах. Еще бы минус полтона, и, наверное, стали бы бесцветными, стеклянными, неестественными. Верхняя губа тонкая, а нижняя пухленькая. В целом ничего, не уродина. И то ладно.

И тихая. Не торопится знакомиться с новыми одноклассниками, не влезает в сложившиеся группы: «А вот и я, такая хорошая. Примете меня?»

Катя наблюдала, как Лавренкова вежливо и тактично отказалась от помощи участливых Самсоновой и Кривицыной, пожелавших взять ее под свое покровительство. Те даже не поняли, что их отшили, отвалили довольные собой.

А сама Катя с Мариной не разговаривала. О чем?

И Лавренкова не навязывалась ей. Они сидели, будто не за одной партой, а в разных школах на разных концах города, а возможно даже, и в разных странах.

Первый раз девушки заговорили друг с другом только через несколько дней после начала учебного года, да и то не в классе, а в одном из школьных коридоров.

Направляясь на третий этаж к кабинету русского языка и литературы, Катя случайно услышала голоса, злые и взведенные, и ноги сами понесли. Завернула за угол и увидела примечательную компанию: три девчонки класса, наверное, из шестого, прижали к стенке четвертую. Явно не с добрыми намерениями. Потому что глаза этой четвертой были огромными от переполняющих их страха и отчаяния, губы предательски дрожали, а сжатые в кулаки руки были скрещены на груди, словно девчонка хотела сказать: «Нет. Не надо. Не смейте».

Была она крупнее своих обидчиц – высокая, полноватая, но казалась мягкой и рыхлой, словно сдобная булка. А кто‑нибудь встречал решительную и смелую булку?

Стоящая чуть в стороне Лавренкова, судя по интонации, пыталась внушить трем нападающим что‑то добропорядочное и пацифистское. И, само собой, получала в ответ грубые вызывающие фразы.

Вот дура!

Катя решительно шагнула вперед, чуть прищурила глаза, словно прицелилась, скривила в жесткой усмешке рот:

– Эй, мелкие! По какому поводу собрание?

И ни капли напряжения в позе. Сплошная самоуверенная расслабленность.

Три шестиклассницы одновременно, как по команде, зло закусили губы, но и головы в плечи вжали.

– Звонок скоро, – с нарочитой заботливостью напомнила Катя. – Не боитесь опоздать? У вас какой сейчас урок?

– История, – хлюпнула прижатая к стене жертва.

– О‑о‑о! – сочувственно протянула Катя. – Виталий Андреевич не любит, когда опаздывают. – Она скользнула пронзительным взглядом по лицам трех нападавших и резко приказала: – Бегом, девочки! Не нарывайтесь на неприятности.

Троица все‑таки удалилась, нарочито медленно и демонстративно, громко топая ногами, но оглянуться и высказаться, даже из безопасного далека, ни одна не решилась.

– А ты чего стоишь? – обратилась Катя к жертве. – Тебе на урок не надо, что ли?

– Давай я тебя провожу, – вклинилась Лавренкова, мягко положила руку шестикласснице на плечо. Тоже, наверное, мягкое.

Им оказалось по дороге. Кабинеты русского и истории располагались в соседних рекреациях, поэтому Катя тоже проводила шестиклассницу, хотя делать это вроде не собиралась.

А когда дверь класса закрылась, Марина неожиданно заговорила:

– Почему они тебя испугались? – она смело заглянула Кате в глаза.

Та равнодушно дернула плечом:

– Кто их знает? Может, я такая страшная.

– Ты?

Почему в голосе Лавренковой было столько искреннего изумления? Она что, сомневалась в Катином всемогуществе?

## Марина


Кабинет химии отличался не только размерами и специально оборудованными партами. Он, один из немногих, мог похвастаться наличием небольшой темной комнатушки‑кладовки – лаборантской, в которой на металлических стеллажах хранились реактивы, оборудование для опытов, специальная химическая посуда – всякие там пробирки, колбы и бюретки – и прочая дребедень.

Обычно Елена Валерьевна хозяйничала в лаборантской сама. Но иногда, после нескольких лабораторных работ подряд, просила о помощи кого‑нибудь из своего десятого. В этот раз жребий пал на Марину Лавренкову.

Марина не расстроилась и не возмутилась. Надо, так надо. Ей нетрудно прополоскать стеклянные емкости, расставить их по штативам или подносам, разложить по коробкам и в конце концов аккуратно разместить все на стеллажах. Времени много не займет.

Марина звенела посудой в лаборантской и совершенно не слышала, что по классу кто‑то бродит. А потом вдруг раздался незнакомый голос:

– Есть тут кто‑нибудь живой?

В дверях обрисовался парень. Скорее всего Маринин ровесник. Высокий и очень симпатичный. Он с интересом глянул на Лавренкову и приятно улыбнулся:

– Ты здесь одна?

Марина кивнула. Хотя можно было и не отвечать, и так очевидно. Кому придет в голову таиться за стеллажами, прятаться на полках или, сложившись в три погибели, сидеть в маленьком холодильнике?

– А Елена Валерьевна где?

– Убежала куда‑то, – ответила Марина. – Но обещала скоро вернуться.

– Ага, – произнес парень с пониманием, но покидать лаборантскую не спешил. Все так же стоял на пороге, наблюдая, как Лавренкова рассовывает по штативам чистые пробирки в мелких капельках воды, сверкающих в электрическом свете, словно драгоценности.

Марине понравилось, что парень не убежал сразу, разочарованный отсутствием химички, а остался. Хорошо бы именно из‑за нее, из‑за Марины. Потому что, откровенно говоря, он ей сразу приглянулся. Хотелось рассмотреть его получше, а может, даже познакомиться.

Марина составила несколько штативов на эмалированный поднос и обернулась к стеллажам в поисках свободного места.

Взгляд медленно поднимался все выше и затормозил на самой верхней полке. Ну вот. Просто так до нее не дотянуться, придется подставлять стул.

Марина отвернулась от стеллажа, оглядела лаборантскую и почему‑то уставилась на непрошеного, хотя и приятного гостя. А тот, словно прочитав Маринины мысли, охотно предложил:

– Давай помогу!

Парень подошел, решительно взял поднос из лавренковских рук, потянулся вверх, словно собирался взлететь.

Пробирки весело и громко забренчали, как будто принялись живо обсуждать выделенное для них место. Их звон еще какое‑то время отдавался в ушах, заглушая прочие звуки.

Хотя какие прочие? Стояла тишина.

Избавившись от подноса, парень вопросительно глянул на Марину:

– А она точно вернется?

Он имел в виду Елену Валерьевну.

– Обещала же, – напомнила Лавренкова. – Да и ключ у нее. Не оставит же она кабинет незапертым до завтра.

Парень задумался, что‑то прикидывая или подсчитывая.

– Я тогда попозже зайду.

И направился к выходу из класса.

Марина на мгновение растерялась, но быстро нашлась, торопливо крикнула вдогонку:

– Если хочешь, я ей скажу, что ты заходил.

Парень остановился, оглянулся.

– Только… – Лавренкова замялась и вопросительно посмотрела незнакомцу прямо в глаза.

Он опять без лишних слов понял Марину.

– Меня Антон зовут. Мажарин. Но можешь Елене не говорить. Все равно потом приду.

Марине хотелось назвать и свое имя. Оно уже вертелось на языке, но Антона, похоже, ни капельки не интересовало. Он ухватился за дверную ручку, дернул и недоуменно хмыкнул:

– Что? Заперто? Как это?

– Да ну?! – недоверчиво воскликнула Марина, тоже подошла к двери и ухватилась за ручку, забыв, что за нее уже держится Антон.

Его рука была теплой и твердой, очень приятной на ощупь. По крайней мере по сравнению с бездушной металлической ручкой.

Мажарин озадаченно глянул на Марину, она испуганно отдернула пальцы и смущенно пробормотала:

– Я не запирала.

У Антона изумленно взлетели вверх брови. Он в этом и не сомневался. Как девчонка могла запереть дверь класса, если все время, что он находился в кабинете химии, она торчала посреди лаборантской? Да и ключа у нее не было. Единственный утащила с собой Елена Валерьевна.

– Может, само захлопнулось? – предположила Марина.

– Здесь замок не такой, – объяснил Антон. – Сам не захлопнется. Только на ключ можно закрыть.

Ребята вопросительно уставились на дверь, словно та могла объяснить, что произошло на самом деле. Но дверь молчала, и объяснения пришлось подбирать самостоятельно.

– Может, Елена забегала, забыла, что ты в лаборантской, заперла и ушла, – решил Антон.

Марина кивнула, соглашаясь:

– И что теперь делать?

Антон забарабанил кулаком в дверь, крикнул:

– Эй! Есть там кто‑нибудь снаружи?

Но когда отзвук ударов стих, воцарилась безучастная тишина, означающая, что никто их не слышит.

Антон грохнул по двери еще пару раз. Гулкое эхо добросовестно промчалось по школьному коридору, пытаясь найти сочувствующих, но, похоже, опять безрезультатно.

Марина уселась на краешек ближайшего к двери стола. В голову ничего полезного не приходило, хотя она старательно думала над выходом из создавшегося положения. Не ужасного, конечно. Скорее забавного. А в чем‑то даже удачного. Разве плохо застрять в классе с симпатичным мальчиком? Ненадолго. Потому что – Марина в этом не сомневалась – он обязательно отыщет способ выбраться отсюда.

## Антон


Словно подтверждая Маринины мысли о его изобретательности, Антон полез в карман, выудил на свет телефон. Потыкал пальцем в экран, приложил к уху, но не услышал в ответ даже обычных гудков. Тогда он опять глянул на экран, и тут его лицо разочарованно вытянулось.

– Сигнал слабый, – проговорил Мажарин. – Не проходит.

Он растерянно посмотрел на Марину, а та внезапно подскочила и метнулась в лаборантскую.

Вернулась она быстро – Антон даже не успел сообразить, что к чему, – таща собственную сумку. Бухнула ее на стол, дернула молнию и принялась шарить рукой в сумочном брюхе, сначала торопливо и воодушевленно, а затем все медленнее и скучнее. Выражение девичьего лица постоянно менялось. То Марина недовольно хмурилась, то поджимала губы, то чуть‑чуть надувала щеки, и ей очень шли эти потешные гримаски. Так казалось Антону.

– Похоже, я телефон дома забыла, – виновато призналась Марина. – Или в куртке оставила. У меня, правда, еще нет телефонов никого из местных, но ты бы мог позвонить.

– В каком смысле «местных»? – не понял Мажарин.

– Ну одноклассников. Или еще кого‑нибудь из этой школы, – словоохотливо объяснила Марина. – Я же здесь всего полторы недели. Толком ни с кем не познакомилась.

Теперь Антон понял, почему девчонка была ему совершенно незнакома – в своей параллели Мажарин знал всех, кроме нее. Но раз она оказалась в лаборантской Елены Валерьевны, значит, учится в ее десятом.

Мажарин по‑новому, внимательно вгляделся в Марину, словно опасался просмотреть нечто важное. Та смущенно пялилась в пол. Выбившаяся из хвостика каштановая прядь спадала вдоль щеки, едва заметно колыхаясь то ли от дыхания, то ли от неощутимого сквознячка, украдкой пробегавшего по классу.

– А чего я думаю? – встрепенулся Антон. – Можно же в мессенджер написать. Если сигнал усилится хоть на секунду, сообщение же уйдет.

Он опять достал мобильник, оживил, потыкал пальцем в экран, но кому написал, озвучивать не стал. Мазнул по значку отправки, досадливо скривил уголок рта, увидев, что послание все-таки зависло. И не факт, что и позже отправится адресату, если тут со связью настолько фигово.

Можно, конечно, вышибить дверь. Она старая и хлипкая, и Антон скорее всего с ней справится. Но лучше решить вопрос более цивилизованно, чтобы потом не сбегать трусливо с места происшествия и не каяться униженно в порче школьного имущества, пусть и непреднамеренной. Так что бы еще придумать?

Он в который раз непроизвольно глянул на девчонку, и та, видимо, прочитав вопрос в его глазах, снова резко вскочила с места и устремилась к окну. Антон направился следом.

Он прекрасно знал, что кабинет химии находился на третьем этаже, поэтому выпрыгивать из окна глупо и опасно, но реально ведь можно окликнуть человека, проходящего мимо, и отправить его к охраннику за ключом. Однако встав рядом с Мариной и почти коснувшись ее плечом, Мажарин сразу понял: нет смысла даже шевелить рукой, чтобы открыть створку.

Окно выходило на маленький, покрытый засохшей травой задний дворик, который охраняла приземистая шеренга облезлых мусорных баков. Дальше – школьный забор, узкий палисадник с пыльными кустами сирени и стена жилого дома с однотипными прямоугольниками окон, серых и безжизненных, словно подернутых пленкой. И абсолютно никого. Только на карнизе одного из окон сидели два голубя, совершенно обычных, голубовато‑сизых, и, кажется, смотрели на школу, прямо на Антона и Марину.

Интересно, девчонка их заметила?

Антон повернул голову. Нет, спрашивать о подобном он не собирался, просто хотел посмотреть, какое у нее сейчас выражение лица. Но почти моментально забыл об этом, потому как услышал голоса, долетевшие из коридора, а затем и звяканье ключа в замочной скважине.

Дверь распахнулась, в проеме возник охранник.

– Ну что, арестанты? Пора на свободу!

Приключение вышло маленьким, не слишком захватывающим и абсолютно не страшным. Но все‑таки…

Шагнув в коридор, Антон увидел Катю Булатову. Она стояла чуть поодаль, смотрела снисходительно и улыбалась. Но вдруг ее губы сжались в тонкую твердую черту, а лицо на мгновение закаменело, когда из‑за спины Антона донеслось вежливое и прочувственное: «Спасибо!»

– Не хотелось бы там до утра проторчать, – экспрессивно добавила Лавренкова, тоже выходя из класса.

– Действительно, – холодно подтвердила Катя, высокомерно хмыкнула и, резко развернувшись, потопала прочь.

Антон бросил на Марину прощальный взгляд – совсем короткий – воскликнул:

– Кать! Подожди! – И устремился вслед за Булатовой, снова разом позабыв: не только про запиравшего дверь охранника, но и про новенькую девчонку из параллельного десятого.

## Катя


В сентябре, если не было дождя, уроки физкультуры проходили на улице. На модернизированном школьном стадионе заниматься было приятно. Удобное искусственное покрытие, на котором никогда не стояли лужи, большое зеленое футбольное поле, отдельная площадка для игры в волейбол и баскетбол. И еще одна с противоположной стороны для разминочных упражнений, с ямой для прыжков в длину и со стандартным набором уличных тренажеров.

После нескольких строго обязательных кругов легкого бега парни, конечно же, оккупировали футбольное поле, а девчонок физруки отправили играть в баскетбол.

Надо же было додуматься! Ни одна из десятиклассниц толком в баскетбол играть не умела, не представляла, что такое пробежка, как вести мяч, а если вдруг и попадала в корзину, то чисто случайно. Зато писку, визгу, обид и недовольства было предостаточно. Девчонками быстро овладевал азарт, а что делать, никто из них точно не знал.

Катя тоже сердилась. Она, в отличие от остальных, немного разбиралась в игре – Антон научил. Он любил баскетбол, часто играл с друзьями на этой самой площадке школьного стадиона. А иногда играл со своей девушкой, ну то есть с Катей. И теперь Булатову раздражала бессмысленная девчоночья возня, когда не представляют, как управляться с мячом, зато громко орут и усердно толкаются в неудержимом желании вырвать этот самый мяч из плотного переплетения чужих неумелых, но цепких рук и висят на нем кучей, словно шипящий клубок змей в период весенних свадеб.

Не умеют, так смотрели бы внимательно на Катю, запоминали, как она делает. Так ведь нет. И ее время от времени затаскивали в безумную свалку. И часто, случайно или нарочно, рядом оказывалась Катина соседка по парте – Лавренкова.

Играть она тоже не умела, но орала меньше других, зато суетилась больше: размахивала руками, мотала головой и постоянно корчила рожи. Ее даже как соперницу в матче невозможно было воспринимать серьезно.

Катя сумела выхватить мяч прямо из‑под лавренковского носа, сделала шаг в сторону, готовясь к броску, вскинула руки.

Марина сердито вскрикнула, кинулась коршуном, пытаясь перехватить мяч в полете, в очередной раз широко взмахнула руками.

Костяшки пальцев с силой ткнулись во что‑то упруго‑твердое.

– А‑а‑а! – заорала Катя, сгибаясь от боли и хватаясь ладонями за лицо. – Совсем идиотка?

Марина растерянно замерла, только сейчас осознав, что коснулась вовсе не мяча. Да и не коснулась. Вдарила со всей силы.

– Кать, я не хотела. Я случайно. Извини! Очень больно?

– А если не очень, так еще добавишь, что ли? – прорычала из‑за прикрывающих лицо ладоней Катя.

Марина совсем смутилась:

– Нет, но я… Правда, случайно.

– Да пошла ты… – оборвала ее Катя, раздраженно отстранила плечом толпящихся вокруг сочувствующих одноклассниц.

– Булатова, как ты? – подбегая, обеспокоенно спросил физрук.

– Замечательно, – зло буркнула Катя, обходя его стороной.

– Ты загляни в медпункт на всякий случай.

Булатова не ответила, даже не кивнула из вежливости, вышла за ограду стадиона, протопала до крыльца и скрылась в дверях спортивного зала. Там она торопливо переоделась, подхватила сумку и устремилась к выходу, низко опустив голову.

Вы только представьте, королева – низко опустив голову!

– Ты куда? – задержал ее охранник у самых дверей.

– Домой, – мрачно произнесла Катя.

– Не… – начал было охранник, но Катя резко вскинулась и уставилась на него.

Хватило одного взгляда. Как гоголевскому Вию или медвежонку Паддингтону.

Охранник опешил и даже сделал приглашающий жест, словно хорошо обученный швейцар: «Пожалуйте, ваше величество».

Мир выглядит странно, если смотреть на него одним нормальным глазом и одним заплывшим, выглядывающим сквозь узкую бойницу раздувшихся век.

Ну ты и зараза, Лавренкова!

## Марина


Вечером Марине встретился Кирилл.

Раньше они очень часто виделись, потому что жили рядом и учились в одной школе хоть и в разных классах, а теперь…

Словно Лавренкова не в лицей перевелась, а вообще в другую жизнь, в другой мир, который миру Кирилла параллелен. Не то чтобы совсем уж безразличен, но пересечься они могут лишь при определенных условиях, которые складываются крайне редко.

– Ну чего? – сразу поинтересовался Кирилл. – Как там на новом месте?

– Нормально. – Марина равнодушно дернула плечом. – Школа как школа.

Кирилл внимательно вгляделся в ее лицо:

– Что‑то не наблюдаю воодушевления и восторга.

Марина опять дернула плечом, намекая, что восторги абсолютно не обязательны.

– С одноклассничками не повезло? – проницательно определил Кирилл.

– Да не то чтобы… – Марина повела рукой, но потом ответила откровенно: – С одной. С одноклассницей. Я с ней за одной партой сижу.

И она рассказала про Катю.

Кирилл выслушал, усмехаясь, и заключил:

– Типичная самовлюбленная стерва. Красивая, но наверняка беспросветно тупая.

– Да ты что? – возмутилась Марина.

Видимо, она подобрала неудачные слова или говорила не с теми интонациями, или Кирилл судил чересчур категорично.

– Она очень хорошо учится!

– Еще и умная, значит? – Кирилл презрительно скривился.

– Слушай, Кир! Ты ведь даже не знаешь ее, а уже злишься. Она же тебе ничего плохого не сделала, – стремясь к справедливости, вступилась за одноклассницу Марина.

– Зато тебе сделала, – напомнил Кирилл.

Но Лавренкова опять не согласилась:

– Нет. Ты не понял. Просто не складывается у нас. А потом, это ведь я…

– Что ты?

Тогда Марина немножко рассказала про Катю. Точнее, про урок физкультуры и баскетбол.

– Ты ей фонарь засветила? – Кирилл довольно ухмыльнулся. – Серьезно?

Марина смутилась и опять почувствовала себя виноватой:

– Похоже, что так.

На следующий день Катя в школу не пришла, и Марина вполне вольготно чувствовала бы себя в одиночестве за четвертой партой у окна, если бы ни угрызения совести – вроде мелкие, но въедливые и острозубые. Потому что наверняка Катино отсутствие вызвано вчерашней неудачной встречей булатовского глаза с лавренковским кулаком. Марина тоже лучше уроки прогуляла бы, чем светила на всю школу новеньким фингалом.

Это мужчин шрамы украшают, а девушкам, тем более красивым, как известно, больше подходят бриллианты и прочие драгоценности.

Катя появилась в школе через день с мрачным готическим макияжем. Глаза густо подведены черным, тени на веках тоже черные. Только губы Булатова не стала красить ни темным, ни кроваво‑красным. Сделала их бледными, почти сливающимися с тоном лица. А вот глаза редкого янтарного цвета, характерного не столько для людей, сколько для диких кошек, будто засветились, хищно и недобро.

Эффект получился потрясающим. Словно шествовала по школьным коридорам не живая девушка, а призрак, невеста Дракулы, ну или скорее всего одна из эриний – непрощающая Алекто – скорая лавренковская смерть. Она неминуемо приближалась к несчастной Маринке. Подошла почти вплотную, застыла над ее горемычной головой, накрыв темной тенью, но даже не удостоила взглядом, плюхнулась на соседний стул, громыхнула по столу сумкой, и в классе уже в который раз повисла напряженная тишина. Разрушило ее только появление Елены Валерьевны.

Тихонько щелкнул дверной язычок, простучали каблуки по линолеуму, шаркнул отодвигаемый стул.

– Все на месте? – Химичка обвела глазами класс.

Сначала и по Булатовой ее взгляд скользнул, не задержавшись, но почти сразу метнулся назад, ошарашенно уперся в густо обведенные черным глаза.

– Господи, Катя! Что вдруг еще?

– Решила соотнести внешнее с внутренним, – спокойно сообщила Булатова.

Елена Валерьевна озадаченно свела брови, не стала делать вид, что разобралась в загадочной фразе.

– В смысле?

– Учусь быть искренней и прямолинейной. – Катя скривила неестественно бледные губы. – Какие чувства у меня вызывает данное заведение, такие честно и выражаю, в том числе внешним видом.

Елена Валерьевна по‑химически умело сдержала бурную реакцию и предположила достаточно спокойно:

– Следовательно, школа у тебя вызывает самые мрачные и безнадежные мысли?

– Нет, – неожиданно возразила Булатова. – Еще и мистическо‑романтические. – Она закатила глаза, став еще более инфернальной, но неожиданно продолжила весьма реалистично: – И давайте займемся химией. Все‑таки.

На перемене Катя попалась на глаза директрисе, и та тоже пожелала узнать, что произошло с ученицей, до сей поры выглядевшей вполне прилично. Ну то есть соответственно статусу лицея.

Директриса не стала разбираться в коридоре при всем честном народе, а тактично (но, возможно, и для усиления эффекта) увлекла Булатову в свой кабинет. И больше Марина Катю не видела.

Честно. Вот именно так, сверхъестественно и жутковато. Ушла и не вернулась. Навеки сгинула, как в готических романах.

Нет, не напрасно она так накрасилась, и самые мрачные предчувствия ее оказались не напрасны.

Только чуть позже среди десятиклассников поползли слухи о том, что Булатова честно рассказала директрисе о своем случайном фингале, и та разрешила ей отсидеться дома остаток учебной недели. Все‑таки отсутствие на уроках не так страшно, как подбитый девичий глаз или жесткий готический макияж.

Кирилл слушал Марину и снисходительно усмехался. То ли действительно рассказ о Кате его не вдохновил, то ли настроение у него было не очень.

– Кир! Да что с тобой? Какой‑то ты сегодня…

Приятель скривился.

– Да ну‑у‑у… – протянул, вроде бы не собираясь посвящать Лавренкову в свои проблемы, но потом выложил откровенно. Все‑таки Маринка свой человек.

– Кажется, папа себе очередную невесту нашел.

## Кирилл


За последние десять лет Кирилл пережил уже двух мачех и вроде бы должен был привыкнуть. Но чем дальше, тем почему‑то труднее становилось мириться с их появлением.

Мама умерла, когда Кирилл учился в первом классе. Болезнь, напав внезапно, расправилась с ней быстро и безжалостно.

Ровесники привыкали к школе, а Кирилл к тому, что мамы у него больше нет. Есть только папа – оглушенный смертью жены и своим новым невероятным положением отца‑одиночки. Оказалось, что последнее принять гораздо трудней. Не готов он был один возиться с ребенком, даже самоотверженная помощь дружественной семьи Лавренковых его не вдохновляла. Наверное, поэтому отец столь быстро сошелся с Инной Владимировной, которая была старше его на целых двенадцать лет. Возможно, в ней он искал даже не жену, а няньку, мамочку, наставницу и покровительницу.

Кирилл воспринял Инну Владимировну как внезапно объявившуюся бабушку, поэтому не взбунтовался, не обиделся, покорно согласился с ее присутствием. Потому что мамы не хватало, а Инна Владимировна оказалась именно такой, как надо. Когда требовалось, ругала, когда требовалось, жалела, заботилась, поддерживала. И младшего, и старшего Успенских.

Мужу она помогала не только в вопросах быта и домашнего уюта, но и в бизнесе. Инна Владимировна во всем разбиралась и везде успевала, поддерживала идеальный порядок и сама выглядела безупречно.

Кирилл долго не мог решить, как же ему обращаться к мачехе. «Мама» не выговаривалось. Оставалось лишь «тетя Инна».

Кирилл так и попробовал один раз, когда обойтись совсем без обращения не получилось. Но сразу увидел, как недовольно дернулись губы мачехи.

Инна Владимировна сразу присела рядом, чтобы сравняться в росте, – она никогда не разговаривала с пасынком свысока – и, не пытаясь скрыть недовольства, произнесла:

– Кирюш! Давай вот только без этих «теть».

– А как? – растерялся и немного испугался Кирилл. – По имени‑отчеству? Да?

Так тоже называли взрослых, знакомых, но не родных. Воспитательниц в детском саду, учителей в школе.

– Давай просто «Инна». Ладно?

Кирилл согласно кивнул, хотя и было непривычно – по имени он называл до сих пор только ребят, – и по‑прежнему старался обходиться без обращения.

В отсутствие мачехи «Инна» произносилось очень даже легко. Например, в разговоре с друзьями, с отцом, с Маринкой, еще с кем‑то.

– Кирюша, тебя подвезти?

– Не! Меня Инна сейчас заберет. Она уже звонила.

А вот в глаза выговаривалось с трудом.

Взрослая, почти пожилая, по меркам Кирилла, тетя – и вдруг по‑детски просто «Инна».

И все же с Инной Владимировной было надежно, стабильно, уютно. Но почти через пять лет она объявила мужу как всегда мягко и в то же время уверенно и твердо:

– Сережа, я сделала для вас с Кирюшей все, что могла. В няньке вы оба больше не нуждаетесь. Теперь я хочу уйти.

И на самом деле ушла. Собрала свои вещи, погрузила их в машину и уехала, не сказав куда. Словно Мэри Поппинс, унесенная холодным западным ветром. С чувством выполненного долга, оставив на память о себе отлаженный до безупречности механизм жизни Успенских.

Бизнес процветал, принося неплохие доходы, Кирилл хорошо учился, рос здоровым, спортивным и вообще всесторонне развитым. И даже жилищные условия улучшились. Выкупили у соседей квартиру и, проведя основательную перепланировку, сделали из двух одну – просторную, удобную, с двумя туалетами, душевой и ванной, с объединенными залом и кухней. Именно это новшество больше всего восхитило следующую папину жену Калерию Робертовну.

Впервые услышав это сочетание, Кирилл не сдержался и фыркнул:

– Пап, ты что, нарочно подбирал?

– Кирка, кончай выделываться! – сказал отец. – Оригинальное, неизбитое имя. И довольно красивое.

Он называл вторую жену «Лерочкой», и Кириллу было уже несмешно. Его тошнило. И от этого уменьшительно‑ласкательного имени, и от самой Калерии Робертовны.

Кириллу исполнилось тринадцать, и он уже не считал, что каждый взрослый имеет право воспитывать его только потому, что старше и вроде бы умнее. Калерия Робертовна любила показушное совершенство. На первое же ее: «Так нельзя поступать, нехорошо, неправильно», Кирилл заявил:

– А тебя не спрашивают. Кто ты мне такая, чтобы указывать? Никто.

И положил начало холодной войне.

Калерия была папиной ровесницей. Была красивой, стройной, образованной. В общем‑то, неплохой. Но Кириллу она казалась фальшивой, чересчур манерной, нарочито утонченной и чувствительной. И совершенно ненужной – точно так же, как и он ей.

Полгода открытых ссор и тайной партизанской борьбы вымотали всех, и Калерия тоже канула в Лету.

Кирилл надеялся, что на этом Успенский‑старший покончит с попытками правильно обустроить свою семейную жизнь, смирится с их холостяцким положением. Он не имел ничего против наличия у отца временных подруг, маленьких романтических интрижек, даже не требовал, чтобы родитель непременно ночевал дома и не отлучался дольше, чем на сутки. Не маленький ведь уже. В смысле сам Кирилл. Но вдруг на горизонте замаячила жена номер четыре.

– Да с чего ты взял? – засомневалась Марина.

– А то я папу родного не знаю, – заметил Кирилл. – С чего это ему меня с какой‑то посторонней теткой знакомить?

– Может, она тебе понравится? И вообще все будет хорошо.

– Непременно! – скривившись, воскликнул Кирилл. – Ну надо тебе, так встречайся, езди к ней. Делай, что хочешь. Но зачем обязательно подселять кого‑то к нам в квартиру и официально оформлять отношения?

– А если он ее по‑настоящему любит? – предположила Марина.

– По‑настоящему – это как? – На лице Кирилла появилось высокомерно‑брезгливое выражение. – То, что не обойдется без совместного проживания и штампа в паспорте?

Марина пожала плечами и проговорила умиротворяюще:

– Ну, Кир. Женщинам хочется надежности. И замуж хочется. Чтобы все, как полагается. А твой папа…

– Что мой папа?

– Он, конечно, сильный, и мужественный, и умный, но…

Кирилл прищурился, насторожился, готовясь услышать что‑то неприятное.

– Вспомни. Даже я всегда могла уговорить твоего папу на что угодно. Он же совсем не умеет отказывать… это… женщинам.

Кирилл хмыкнул:

– Зато я могу… за него.

– Кир! Ну что ты как маленький? Твой папа тоже хочет быть счастливым. Ты же не собираешься всю жизнь прожить вместе с ним. При первой же возможности смоешься. А он тогда останется один. Да?

– Вот и подождал бы, пока я свалю! – Кирилл насупился.

Получалось действительно как‑то по‑детски. Разнылся, распустил сопли. А ему, между прочим, скоро восемнадцать. И если отец не передумает со своей очередной женитьбой, Кирилл окончит школу и куда‑нибудь свалит. Например, в армию. Или устроится на работу, снимет квартиру. А может, безотказный папочка расщедрится и купит сыну отдельную жилплощадь? И пусть тогда живет не один в свое удовольствие, утешаясь надеждой, что в его старости и немощности найдется та, которая непременно притаранит ему стакан воды.

## Катя


К понедельнику от фингала осталась лишь едва заметная желтизна, которая легко замазывалась тональным кремом. Отражение в зеркале смотрелось очень даже прилично.

Катя удовлетворенно улыбнулась сама себе и повторила планы на день.

Шесть уроков и еще один, дополнительный, по русскому.

До ЕГЭ еще почти два года, а им уже все мозги прокапали. Все учителя составили точные планы, на что обратить особое внимание в частях А, В и С, какие темы повторить, углубить и расширить. По понедельникам – доп. русский, по средам – доп. математика, по другим дням – что‑то еще доп. А на сегодня договорились с Антохой после уроков побегать на стадионе и поделать упражнения на растяжку.

Антон позвонил в воскресенье утром, предложил куда‑нибудь сходить вместе. Катя уже не помнила, куда именно. Какая разница? Все равно ведь отказалась, сославшись на непрезентабельный внешний вид, хотя и вчера тональный крем отлично замаскировал бы остатки синяка.

Просто идти не хотелось. Просто Антоха…

Ну он, несомненно, замечательный парень. Во всех отношениях. И красивый, и вполне так умный, и сильный, по‑правильному незанудно положительный. Но самое лучшее, что с ним можно делать, – это играть в баскетбол или боулинг, разминаться и растягиваться, бегать по вечерам, через наушники слушая музыку с мобильника, наматывая километр за километром по улицам или на школьном стадионе.

Школьном – школа – класс…

Катя нахмурилась, вспомнив, что придется целый день сидеть рядом с придурочной Лавренковой.

Ну надо же, как не повезло! Подсунули ей эту ненормальную. Испоганили персональную парту и частично Катину жизнь.

Никто никогда не навязывался, не лез к королеве. А Лавренкова вечно вмешивается, вечно суется, куда не следует, и встречается там, где быть не имеет права.

Придя в школу, Катя, как полагается, сняла пальто, повесила его на вешалку в гардеробе, поднялась по лестнице на второй этаж, шагнула в рекреацию и… тут же, слету воткнулась взглядом в парочку у окна.

Лавренкова и Антоха. Ее, Катин, Антоха! Всеми признанный королевский парень.

Почему рядом Марина Лавренкова?

Как тогда, в кабинете химии. Неожиданное явление из‑за мажаринской спины: «Спасибо, что спасли нам жизнь! Бла‑бла‑бла!»

В тот момент Катя с трудом удержалась, чтобы не втолкнуть эту утомительную девицу обратно в класс и запереть понадежней. И пусть просидела бы там до утра в компании пустых пробирок. Мало ли, что не хочется!

И вот опять!

Можно подумать, Лавренкова нарочно засветила Кате фонарь, чтобы избавиться от нее в школе и в отсутствие королевы клеиться к ее парню.

Вот дрянь!

Катя не любила публичную демонстрацию чувств, все эти показушные объятия и поцелуйчики, но тут другого выхода не было.

Она решительно двинулась к парочке у окна, не забыв растянуть губы в невинную ласковую улыбку.

– Привет! – сказала одному Антохе (Лавренкова вроде бы и не существовала, во всяком случае, поблизости) и чмокнула его в щеку.

– Привет! – радостно откликнулся Мажарин, приобнял и сам напомнил о том, о чем хотела Катя: – Значит, после уроков на стадионе.

Так даже лучше. Может, до Лавренковой скорее дойдет, что она лишняя, что ей возле Катиного Антохи делать нечего.

Маринка заметно скуксилась. Попыталась это скрыть, но не получилось. Уж слишком пристально наблюдала за ней Катя из‑под, казалось бы, безразлично полуопущенных век. Зато Антон опять сделал все, как надо. На прощание скользнул пальцами по Катиной руке, на мгновение задержал ладонь:

– Я тебя жду. Не забудь.

– Я ничего не забываю, – теперь уже беззаботно отмахнулась Катя.

Лавренкова тоже не забудет, выучит наизусть, выжжет на подкорочке: «Антон занят. Антон принадлежит Кате».

Рыдай, неудачница!

## М