Светлана Мятлик
Аквариум. Рассказы

Его время – Зима  

   Он покачивался на ниточке, привязанной к балке на потолке, и с него каплями стекал крахмальный клейстер.

– Похож на свежеприготовленную мумию, – сказал Бо с его обычным ироничным смешком и пригнул голову, чтобы не задеть липкие ножки. – Я отказываюсь ночевать в одной комнате с этим страшилищем!

– Он только что родился! Ты тоже был не в лучшем виде, когда вылез на свет божий… – раздраженно ответила я. – Завтра у него появится платье и крылья, крахмал засохнет, он станет симпатичнее…

   Утром я забралась на стремянку и потрогала тельце из папье-маше, качающееся под потолком: ватные ручки и ножки сморщились, крахмал застыл на вате прозрачными слезками. Марлевое платье, натянутое на бутылку тоже было готово, проволочный каркас для крыльев лежал на столе рядом с градусником и мандариновыми корками. Я потрогала свой лоб и чихнула. Даже если у меня температура, ангела нужно доделать сегодня: он такой голый и беззащитный, он просто взывает о помощи…

   По радио читали "Голема", когда я натягивала на ангела хрупкое белое платье из застывшей марли и обтягивала крылья прозрачным целлофаном. Крылья начали трепыхаться еще прежде, чем я закончила свою работу.

– Еще ни глаз, ни рта, ни носа, а уже улетать собрался! – заворчала я, удерживая ангела за тонкую ногу. – Подожди, лицо нарисую!

   С лицом пришлось повозиться. Сначала оно вышло довольно сносным, но уж больно походило на размалеванную масленичную куклу. Бабушка заметила, что очень "зловеще"… Я переделала, замазав Масленицу белой краской. Второй вариант вышел еще хуже – теперь уж точно, "зловещее" не придумаешь… Голем из радио свирепствовал, сопли не переставая текли из носа, а градусник, пипикая, неумолимо подползал к тридцати семи. Я стёрла третье лицо и обложила голову ангела новым слоем ваты. Вот, наконец-то, что-то милое: приветливые голубые глазки, маленький алый рот, два непонятных круглых уха – то ли кроличьих, то ли кошачьих (и зачем ангелу звериные уши?). Но ангел улыбается, улыбается – видно, понравилось! Я приклеила к лысой голове волосы из серебристой мишуры. Всё, готов, лети!

   Ангел зацокал проволочными ножками по столу, зашуршал блестящими крыльями, протянул ко мне тонкие руки.

– Давай найдём для тебя подходящее место, – предложила я, и, подхватив ангела за талию, принялась расхаживать с ним по квартире.

– Может, возле зеркала? Или вот тут, в уголке? А хочешь под елку? Рядом с плюшевым медведем…

   Ангел освободился от моих осторожных пальцев и стал кружить

   по комнате, выискивая уютное местечко. Следующие несколько дней он перемещался с комода на шкаф, с полки на диван. Когда я уходила на работу, сонная и угрюмая, он провожал меня, зависая в уголке над корзинкой с расческами, и беззвучно обещал вечернее возвращение, теплую лампу и раскрытую книгу на пледе. Приходя домой, я заставала ангела за беседой с бархатным гномом, живущим в книжном шкафу, или, снимая пальто, ненароком замечала в зеркале, как он кружит возле ёлки и стирает пыль со стеклянных шаров.

   По воскресениям ангел устраивался на спинке кресла и смотрел в окно на кормящихся снегирей. Пушистые алые шарики перекатывались по подоконнику, свистели и плевались кожурками от семечек. Потом взлетали, сверкнув белым пятнышком на хвосте, и усаживались на ветки шиповника, которые под их тяжестью наклонялись почти до земли. Ангел смотрел на оживленную возню птиц и вздыхал.

– Он хочет к ним, на волю, – сказал Бо однажды утром, разливая по чашкам кофе и мельком взглянув на загрустившего ангела.

– Нет уж, так не пойдет, мне будет слишком грустно без него, – обиженно ответила я и добавила в кофе еще сахару.

   Но шли дни, и я поняла, что мне всё же придется отпустить ангела… Он начал хандрить. Больше не путешествовал по комнате, навещая гнома и плюшевого мишку, не наблюдал на кухне за бабушкиной стряпнёй, не маячил в коридоре по утрам. Вместе с кошкой он неподвижно сидел на спинке кресла и часами следил за порханием птиц.

   Однажды в марте я открыла окно. Ангел вздрогнул, не веря, что я отпускаю его, а может, испугавшись холодного воздуха ворвавшегося в комнату с улицы. Он нерешительно потоптался на подоконнике, поднял ко мне своё удивленно-радостное ватное лицо и сделал маленький шаг… Ветер подхватил его фигурку и понёс над весенней улицей, полной синего мартовского света. Спустя несколько дней я видела его в компании снегирей, облепивших ветки старой березы: он казался очень довольным, и, кажется, научился так же поскрипывать, как поскрипывают все снегири и несмазанные дверные петли… Он был счастлив.

   С тех пор каждую зиму, когда тёмные дни становятся невыносимыми, а губы забывают летние улыбки, ангел прилетает ко мне снова: он стучит в оконное стекло, окруженный любопытными птицами, белый среди алого, и я снова открываю окно и впускаю его в тёплую комнату, и ангел тянет ко мне тонкие руки и прижимается замерзшей щечкой к моей щеке. И все эти долгие, тёмные – тёмные, унылые дни он остается рядом, провожая меня по утрам на работу, прячась среди ветвей ели, роняя монетки в пироги и летая над нами, пока мы спим…

   Не знаю, в каких странах он проводит весну и лето, и что по его поводу думают снегири, к стайке которых он прибился. Я же ничего не думаю, а только подкрашиваю его выцветшее лицо тонкой кистью и протираю целлофановые крылья, чтобы они по-прежнему блестели, как льдинки.

   Весной он оставляет меня – на поруки Большому Бо, ярким дням, распускающимся листьям и витаминным таблеткам. Он надеется, что на них можно положиться. Но зима… Его время.

    28 января 2008 года

Аквариум  

   В комнате было душно, шумно, а воздух пропитался фруктовым запахом трубочного табака. Все спорили, потом смеялись, потом снова спорили, время от времени подливая в чашки крепкого чая и красного вина, которое оказалось на редкость вкусным и приятно кислило язык.

   Я вышла в кухню за новой порцией кипятка, наполнила водой ещё не успевший остыть чайник. За ночным окном падал густой снег; большие, сросшиеся вместе снежинки медленно опускались на подоконник. Всё было странного зеленоватого цвета – и я поняла, что улицы накрыло волной снежного моря…

   Я тихонько вернулась в прихожую, нашла среди вороха лохматых пальто своё, повязала шарф и вышла из квартиры, осторожно закрыв за собой дверь.

   Меня сразу же облепила тишина. Будто бы я оглохла на оба уха, или их заложило снегом. Но нет: из нашей комнаты с малиновой занавеской доносятся голоса и звон – кто-то задел колокольчики у двери. Там обычный мир – уютный и тёплый, мир домашней пещерки. А здесь, на улице, – аквариум…

   Деревья стали кораллами: каждая, даже самая тонкая веточка покрыта крупными кристаллами снега. Между ветвями носятся стаи серебристых рыбок – кошки, все как одна побелевшие от снежного пуха, уселись кружком и с вожделением смотрят на рыбью игру.

   Я иду, разрывая и подбрасывая носками ботинок тяжёлый нетронутый снег – дно аквариума. Машины – гигантские морские черепахи, мирно дремлют на обочинах, из снега проступают их обтекаемые панцири. Я единственная, кто знает об аквариуме, залившем наши улицы этой ночью. Я одна, кто видит розоватое небо, просвечивающее сквозь его стенки.

   Мимо проплывает огромный марлин, слегка задев меня краешком изящного хвоста. Он плывёт вдоль улицы, заманивая меня за собой, всё дальше и дальше в заснеженные дебри незнакомого мира.

   Провода низко нависают над землёй под грузом мокрого снега. По ним медленно передвигаются вереницы молчаливых моллюсков, иногда обрушивая вниз маленькие лавины.

   Я иду по аллее, над которой с обеих сторон нависают желтоватые фонари. Они иногда движутся, плавно поднимаясь и опускаясь над кустами кораллов. Ведь фонари прикреплены к головам тёмных глубоководных рыб, задумчиво пасущихся у самого дна. Великаны сонно кивают мне, когда я прохожу мимо, и тени вокруг их лампочек дрожат и двоятся.

   Меня обгоняет человек в чёрной куртке с надвинутым на глаза капюшоном. Он направляется в глубину парка, в руках у него удочка и пакет с чем-то блестящим. Приглядевшись, я понимаю, что это перламутровые пуговицы.

– Я к Памятнику иду, – говорит человек, обернувшись в мою сторону. – Там лучше всего клюёт… Сельдь и морской окунь. А пуговицы – по-моему, лучшая наживка в это время года. Я пробовал на ёлочные огоньки ловить – но так пустой и вернулся.

   Человек улыбается, в лице его есть что-то рыбье.

   Я пожимаю плечами и медленно бреду следом. Над куполами собора парят огромные медузы: их мерцающие тела по форме напоминают летающие корабли пришельцев, волны щупальцев облепили заснеженные нефы, некоторые щупальца дотянулись даже до кованых ворот ограды. Видимо, это медузы источают странное розоватое свечение, разлившееся по ночному небу…

   Я не иду за рыбаком в глубину парка, а направляюсь к реке. Снег становится таким густым, что противоположного берега не видно, и заметённое ледяное поле теряется в крапчатой пелене. Группка детей с визгом и смехом катается с берега, используя вместо санок больших крабов и плоские половинки раковин.

– Кто вас отпустил так поздно на улицу? – спрашиваю я, поймав за рукав маленького мальчика, тянущего за клешню упирающегося краба. Мальчик не отвечает и смотрит на меня масляными тюленьими глазами. Девчонка в яркой шапке с помпоном подводит ко мне тройку необычайно крупных, с неё саму ростом, морских коньков, запряженных в деревянные санки.

– Возьми, покатайся! – говорит она и улыбается, показывая белые, чуть неровные молочные зубы.

   Я с опаской гляжу на покачивающихся в воздухе морских коньков. Куда умчат меня эти причудливые создания: в неизведанные глубины снежного моря, где царит влажная темнота, и нет обитателей, и только холодные нити водорослей будут касаться моих щёк? Или они утащат санки далеко за пределы аквариума, на заповедный берег, где у причалов спят заснеженные лодки, а на скамейках каменной набережной карликовые белые медведи едят эскимо?

   Я сажусь в санки, и коньки, хорошенько раскачавшись и помахивая прозрачными крылышками, трогаются с места. У меня нет поводьев, но коньки, кажется, сами знают дорогу – они везут меня обратно к дому. Санки быстро и почти бесшумно мчат меня по пустым улицам, снег взлетает из-под полозьев маленькими фонтанчиками. Я закрываю глаза и с удовольствием ощущаю на лице движение воздуха и робкое щекотание метели.

   Сани останавливаются – мой подъезд. Я с сожалением покидаю насиженное место и слежу, как экипаж медленно и неуверенно трогается и ползёт к повороту.

   Свет в кухонном окне так и горит – я забыла потушить его, когда уходила. Я смотрю по сторонам, стараясь хорошенько запомнить призрачный зеленоватый мир, раскинувшийся вокруг. Эх, взять бы что-нибудь на память…

   На клумбе я замечаю большую раковину с открытыми створками. Я поднимаю раковину, стряхиваю с неё снег и проверяю, пустая ли она. Нежно-розовые створки раковины напоминают полуоткрытые губы, внутри темно и пусто…

   Я ещё раз оглядываюсь, медлю на пороге, а потом захожу в тёплую, пахнущую кошками тьму подъезда.

   В прихожей стоит туман – это переполненный чайник пыхтит и плюётся кипятком на плите, и тоненько, еле слышно пищит.

– Где же чай? – спрашивают меня. – Мы как раз обсуждали особенности фольклора аборигенов Новой Зеландии, и очень проголодались! А к чаю что-нибудь будет?

   Я иду на кухню и достаю из холодильника баночку сардин. Мне, конечно, очень жаль, что никто кроме меня так и не побывал в аквариуме. Но, с другой стороны, громкие голоса и смех наверняка распугали бы всех его обитателей…

   Назавтра аквариум растаял. Кораллы исчезли, стаи рыб смыло дождём, крабы сгинули в полыньях речки. Но у меня осталась раковина. Если приложить ухо к ее пухлому розовому рту, можно кое-что услышать. Нет, не шум моря.

   Где-то там, в потаённой глубине завитка, нежно и вкрадчиво шелестит снег.

Белое на белом

– Ты делаешь успехи, зайка! – сказала мама, с улыбкой рассматривая новую Сашину картину.

   Внутри тонкой деревянной рамы угасала осень: на черных ветках старых лип еще пламенели последние желтые листочки, но большая их часть уже осыпалась и золотыми сугробами укрывала землю; кое-где виднелись островки снега, лужица возле тропинки подернулась сизым льдом; над кронами деревьев хмурилось растрепанное ноябрьское небо.

   Картина получилась очень живой, яркой, и не по-детски серьезной. Совсем неплохо для пятиклассницы! Мама всегда знала, что у Сашки талант, поэтому и отправила дочь учиться в изостудию. И гляди-ка, не прошло и двух месяцев, а она такие замечательные пейзажи начала рисовать!

   Сашка, однако, казалось, чем-то недовольна: она сопела, задумчиво грызла палец, вертела картину в руках.

– Мам, чего-то здесь не хватает! Только вот не пойму, чего именно.

– Будет тебе придираться! Учителю ведь понравилось – значит все в порядке… И мне очень нравится… И, между прочим, тебе скоро на занятия, так что иди, обедай, и собирайся… И не забудь ничего, а то вечно то ластик, то кисточку дома оставишь!

   Сашка все так же задумчиво прошлепала на кухню, подогрела фасолевый суп и села обедать. За окном медленно кружили первые редкие снежинки, и она сонно провожала их взглядом. Вот и снежок пошел, наконец-то! Скоро заметет, скроет от глаз черную землю, сухие листья, ржавые крыши… А там и Новый год, мандаринки, шоколадные Деды морозы всякие, может, краски ей хорошие акриловые подарят…, в кино на каникулах сходят…

– Саша-а, а ну-ка одевайся, а то опоздаешь!

   Сашка вздохнула и пошла в прихожую. Надела теплую куртку, натянула любимую полосатую шапку с рожками, проверила, все ли на месте в сумке: так… бумага, пенал, краски – вроде бы, ничего не забыла. Мама сунула в боковой кармашек сумки апельсин и бутерброд с ветчиной, поцеловала Сашку в щеку и вытолкала неторопливую дочку на лестничную площадку.

– Сразу после занятий приходи домой, нигде не задерживайся! – крикнула мама вдогонку. – Ключи взяла? А то я могу в магазин пойти, будешь под дверью куковать!

   Щелкнул дверной замок, Сашка поспешила вниз по лестнице, напугав двух разноцветных котят, играющих с соседским ковриком. Она остановилась, достала из сумки бутерброд и, вытянув из серединки ломтик ветчины, положила его в картонную плошку, стоящую в углу.

– Эй, киски, нате, кушайте!

   Но котята боялись вылезти из своего надежного укрытия под лестницей, таращили круглые желтые глазенки и мяукали.

– Ну и ладно, не хотите, как хотите! Небось я уйду – сразу слопаете.

   И Сашка решительно затопала вниз. Когда она вышла на улицу, робкий первый снежок уже успел превратиться в настоящий снегопад: мокрыми белыми комьями он летел ей в лицо, слепил глаза, забивался в рот. Сашка надела капюшон, надвинула пониже шапку и оправилась вниз по улице к Дворцу искусств, где располагалась изостудия. Вокруг веселилась снежная буря: редкие прохожие медленно ползли по тротуару; облепленные снегом, они напоминали исследователей крайнего севера – не хватало лишь собачьих упряжек.

   Сашка тоже шла медленно, иногда закрывая глаза и двигаясь как робот, по инерции, не в силах бороться с настырным снегом. Наконец она добралась до стеклянных дверей Дворца искусств и, сделав последнее усилие, вползла внутрь. Ну конечно, она опоздала. На пятнадцать минут. Сашка стряхнула с себя сугробы и, отдав одежду ворчливой гардеробщице, побежала в класс.

   Там уже вовсю кипела работа: сегодня рисовали натюрморт, состоящий из блестящей керамической вазы, двух яблок и подсвечника. Это несколько расстроило Сашку, которая считала создание натюрморта чрезвычайно скучным занятием.

   "Куда интереснее было бы нарисовать снежную бурю, которая безобразничает сейчас за окнами. А то опять: ось, перспектива, объем… Скукатища!" – думала она, устанавливая мольберт и доставая кисточки.

   Но все же, сидеть вот так, в теплой уютной комнате, рядом с похожими на тебя людьми, было очень приятно. Привычно пахло красками; за стеклом кружили снежные вихри; иногда к Сашке подходила их молоденькая учительница, Полина Николаевна, в пушистом малиновом свитере и мягко, словно извиняясь, поправляла ее…

   Полтора часа промелькнули очень быстро: Сашка так и не вспомнила про апельсин и остатки бутерброда, затерявшиеся на дне сумки. После урока они с подружками поиграли в снежки в саду, окружавшем Дворец искусств, соорудили большущего снеговика, украсив его лысую голову потерянной кем-то оранжевой перчаткой. Потом Сашка отправилась домой.

   Метель уже закончилась, и снег пышным мерцающим покрывалом лежал повсюду: на опавших до земли ветках деревьев, на скамейках, на задумчивых статуях, на уснувших автомобилях, приютившихся у тротуаров. Сашка возвращалась домой через парк: ей нравилось после занятий не торопясь прогуливаться по широкой липовой аллее, смотреть на голубей, кормящихся возле скамеек, рассматривать загадочные лица каменных изваяний. Сейчас в парке почему-то не было ни души, лишь воробьи изредка стряхивали с деревьев снежную пыль.

   Вдруг Сашка остановилась: на скамейке слева от нее что-то шевельнулось. Что-то белое,… Может, собака? В сумерках и не разглядеть. Замерзла, наверное, в снегу-то. Сашка подошла поближе и ахнула…

   На скамейке, почти сливаясь с сугробом, лежало, поджав тонкие ножки, снежно-белое чудо. Маленькая лошадка с большими темно-сливовыми глазами, розовым носом и изящным витым рогом на лбу… Единорог! Настоящий, живой, вон, мордочкой мотает!

   Сашка сама замотала головой, стремясь прогнать чудесное видение.

– Ты и вправду единорог, что ли? Откуда ты взялся?

   Сашка подошла к скамейке и, смахнув варежкой снег, присела на самый краешек. Единорог зашевелил губами и уткнулся носом в ее ладошку. Розовый нос был холодный и шелковистый на ощупь.

– Ой, ты, наверное, есть хочешь! Сейчас, подожди-ка!

   Сашка порылась в сумке и достала апельсин. Единорог нетерпеливо мотнул головой.

– Я его только очищу, не кусайся…

   Она сняла душистую оранжевую корку и разделила апельсин на дольки. Единорог осторожно подхватывал сочную мякоть губами и задумчиво жевал. Потом съел и кожуру.

– Что же мне с тобой делать? Здесь оставлять нельзя – замерзнешь… Придется взять тебя домой. Мама, конечно, сначала ругаться будет, но ты ведь чудо, ты ей понравишься. А я с тобой стану гулять – вот девчонки удивятся: ни собака, ни кошка, а самый настоящий, взаправдашний, единорог!

   Сашка осторожно подняла лошадку – та была совсем крошечная, не больше пуделя – и завернула в свой шарф. Лошадка не сопротивлялась и доверчиво смотрела на нее своими блестящими сливовыми глазами. Прижав лошадку к груди, Сашка отправилась домой. Уже темнело…

   Мамы дома не оказалось, и Сашка открыла дверь своим ключом. Быстренько разделась и, не снимая ботинок, прошла в комнату. Расстелив на диване теплый шерстяной плед, она уложила на него единорога.

– Вот так, теперь быстро согреешься. А я пойду тебе тепленького молочка и еще чего-нибудь вкусного принесу. Лежи здесь и по комнате не скачи!

   Единорог, казалось, и не думал скакать по комнате, он сладко зевнул, закрыл глаза и, положив мордочку на вышитую подушку, приготовился заснуть.

   Пока Сашка на кухне подогревала молоко, в ее голове вертелись десятки вопросов. Что же все-таки скажет мама, увидев лошадку, пусть даже и рогатую, на Сашкином диване? Как единорог появился в парке, откуда? Девочка это или мальчик? Что единороги едят? Где его держать, когда он вырастет?

   Сашка налила молока в блюдечко с голубым цветком, потом, подумав, положила в плошку несколько кусочков сахара, баранок с маком, вытащила из холодильника морковку. Где-то в буфете она прятала остатки рахат-лукума… А-а-а, вот он где, за макаронами спрятался.

   Войдя в свою комнату, она чуть не уронила поднос… Единорога на диване не было: на пледе белела лишь горстка быстро тающего снега… Может быть, он заплутал где-нибудь в квартире?

   Сашка обежала все комнаты, заглянула в ванную и туалет, даже на лестничной площадке посмотрела. Нет, его нигде не было. Он… он растаял… надо было его в холодильнике прятать, а не в плед кутать! Эх, растяпа!

   Сашка плюхнулась на диван и заплакала. Снег на зеленом пледе превратился в холодную лужицу. Сашка потянулась к подносу и взяла сушку. Она грызла сушку и слезы струйками текли из ее глаз. Ведь она … погубила его… Жил бы себе в парке, бегал бы в снегу… Как она сразу не догадалась?

   Кто-то пришел. Мама, наверное. В коридоре стряхивали снег с одежды. Опять, значит, метель.

– Ой, там такой снегопад – скоро из дома не выйдешь! – послышался мамин голос. – Как наш папа только домой возвращаться будет! Ведь увязнет!

   Мама, пахнущая холодом и розовым маслом, вошла в комнату.

– Ты давно пришла? – она присела на диван и обняла Сашку. – Опять сладкое до ужина ешь. Скоро будем кушать, потерпи, – мама сама взяла кусочек рахат-лукума и откусила. – М-м-м, вкусно! Как твои дела, что сегодня рисовали?

– Нормально, – пробормотала Сашка. – Рисовали натюрморт. Вазу, фрукты, подсвечник. Ничего особенного.

– Грустная ты какая-то. Что случилось?… Ну ладно, раз не хочешь, можешь не говорить. Я вот твою картину повесила. А ты и не заметила!

   Сашка только сейчас обратила внимание, что ее осенний лес висит над письменным столом. Она встала и подошла к картине. Мама стояла рядом и удивленно улыбалась.

– Ой, как странно… Я почему-то раньше этого не замечала… Белое на белом – вот и неприметно! А ты славно придумала! Такая прелесть!

   Сашка, не понимая, о чем это говорит мама, всмотрелась в знакомую картину. И вдруг увидела… В корнях старой липы, почти сливаясь со снегом, лежал крохотный единорог с темно-сливовыми глазами и изящным витым рогом. Раньше его на картине не было!

   " Вот ты куда забрался! – с радостью и облегчением подумала она. – Но ты правильно поступил – теперь уж точно не растаешь!"

   Довольная Сашка улыбнулась, поцеловала маму в щеку, и они вдвоем отправились на кухню, готовить ужин. Сашка терла морковку и размышляла, не нарисовать ли ей в осеннем лесу еще и родителей для маленького единорога – вдруг ему там скучно станет.

   Единорог на картине сладко зевнул, закрыл глаза, и, вытянув мордочку, уснул.

Чудеса на санках

   Жжжжжжжжжжж… Ползет по зимнему небу самолет, мигая разноцветными огоньками. Темно и звездно. Я тоже ползу, только по снегу: серые полозья тихо шелестят и взметают вверх облачка снежной пыли. Эта пыль прилипает к рыжему одеялу с чебурашкой, в которое я укутана, и к валенкам, и к пуховым рукавицам, если свесить руку с санок и проделывать в сугробах длинную канавку.

   Меня везет бабушка. Только никакая она сейчас ни бабушка, а самая настоящая царевна: величаво шагает в высокой меховой шапке, на шее вязаный шарф под цвет снега – белый, с серебряными искрами, светлые локоны выбиваются из-под пушистой каймы. На мне такой же шарф, только с золотыми искрами, значит я тоже царевна, но поменьше. Нам очень удобно так передвигаться – она головой неба касается, а я внизу, на санках, полеживаю – мне оттуда небо еще лучше видно. Только вот собак боюсь: уж больно они огромные кажутся с санок…

   Мы едем, едем, едем… едем… Уух! Сугроб! Я заваливаюсь на бок, а бабушка с санками задумчиво идет дальше, не заметив такой важной потери. А что… Очень приятно лежать в снегу, перевернувшись на спину, и смотреть, как светлячки-самолеты моргают в темноте… Да и нашушкали так, что не встанешь – настоящая капуста! Я с трудом поднимаюсь, вытряхиваю льдинки из шарфа и бегу за ускользающими санками.

   Вообще-то мы едем в магазин. Какое приятное слово – "магазин", а еще лучше – "У-ни-вер-маг"! Потому что в магазине все вкусное, а в универмаге – красивое! Вот сейчас, например, в его витрине поселилась Снегурочка с огромными удивленными глазами и жемчужной сеткой на голове. Щеки у Снегурочки очень румяные, разрисованные розовым карандашом – мне они, почему-то, больше всего нравятся. Я такие же себе нарисую, когда домой придем.

   А внутри универмага – все золото и серебро, и зверушки стеклянные, и мерцающий "дождик", и разноцветные огни!

– Ба-а! Купи игрушку!

– Зачем? У нас их дома полно! И разобьешь, пока возвращаться будем!

– Не разобью, я аккуратно!

– Ну ладно, выбирай.

   Я жадно смотрю на россыпи сокровищ: шишки, медведи, деды морозы, бельчата… Такое у меня уже есть.

   И вдруг вижу: море. Неспокойное, северное, спряталось в маленьком синем шаре, и над его волнами кружит желтая чайка… Такой незаметный малюсенький шарик – если забыть, что у него внутри! Озираюсь по сторонам: никто, кроме меня, моря не видел? Нет, никто! Ну и хорошо, значит моё будет.

   Бабушка покупает мне море, я осторожно прячу его в варежку и так и несу до дома, будто в маленьком мешочке. Не хватало еще, чтобы оно вытекло куда-нибудь в снег!

   *******

Мы подходим к трехэтажному зданию с темными окнами. Вокруг дрожат от мороза тонкие клены.

– Это что? – спрашиваю я бабушку и сползаю с санок.

– Школа. Там детки учатся. Ты тоже там будешь учиться, только попозже.

– Не хочу. Темно очень. Пойдем пещеру искать!

   Школа скрывается в тумане, и вместо нее вырастают из снега мрачные разбойничьи скалы. Дверь в пещеру с сокровищами почему-то железная, к ней ведут скользкие заснеженные ступеньки. Я спускаюсь вниз и стучу три раза по зеленой, с ржавчиной, створке.

– Сим-сим, откройся! – заговорщицки ухаю я в замочную скважину.. Эхо отзывается где-то в недрах школы-пещеры, возвращается и снова стучится о дверь. Потом что-то внутри скрежещет и клацает, и ужасная дверь отворяется. Я стрелой взлетаю по ступенькам и прячусь за колонной.

   Из темноты подвала (или подземелья?) выходят строевым шагом люди в серых шинелях и шапках с завязочками на макушке. Один, два, три, четыре… Я счет пока плохо знаю… А их вон сколько, целая банда…

   Они выстраиваются перед школой и начинают считаться. Первый, второй, первый, второй… Они тоже считать, что ли, не умеют? Они все тонкие, замерзшие, уши розовые торчат… А тот, который ими командует, с звездочками на плечах, тот потолще, – на нас с бабушкой недовольно косится.

   Пересчитались они и зашагали прочь, громыхая сапогами. А мы с бабушкой все у двери стоим, молчим – как воды в рот набрали. А потом гляжу: бабушка хохочет, глаза варежкой вытирает.

– Вот тебе и сим-сим! – говорит она и снова начинает смеяться.

   *******

– Зря мы ждем – не придет он! – ворчит Аленка и зачем-то пририсовывает снеговику фломастером третий глаз.

– Придет, я точно знаю. Когда же ему еще прийти – сегодня ведь тридцать первое! ВсЁ, завтра уже поздно.

   Аленка недовольно хмыкает.

– Дедов Морозов вообще не бывает! Это родители подарки под елку кладут! – важно говорит она. – Ты как-нибудь подсмотри, сама увидишь!

   Я отворачиваюсь и начинаю рисовать на снегу птичьи следы. Может, конечно, среди Дедов Морозов много переодетых обманщиков, но один, настоящий, где-то должен быть! И сегодня он придет ко мне. Я точно знаю.

– Ты уходи, если замерзла, – говорю я Аленке, – а я буду у подъезда ждать. Только когда он придет, я тебя звать не собираюсь!

– Ну и не надо! – обижается Аленка, забирает у меня красный фломастер и уходит. На ступеньках подъезда она оборачивается и показывает мне язык. Прищуривает черные глаза.

– Жди, жди! – кричит она уже возле своей квартиры. – Он тебе фигу в кармане принесет!

   Вредная Аленка. И как только мы с ней подружились! Все время ссоримся и ссоримся. А потом миримся. Надо будет завтра опять помириться – посмотреть, какие ей игрушки на Новый год подарили…

   Я стою, приплясываю. На улице тихо. Все уже по домам сидят, салат готовят… Бабушка с мамой тоже, наверное, горошек открыли, курицу жарят… Вон огоньки на нашей елке в окно светятся…

   Подмораживает. Снег затвердел, покрылся корочкой. Птичьи следы застыли. Если метель не начнется, завтра утром вся площадка будет в птичьих следах – огромных, страусиных, наверное. Я много их веткой нарисовала.

   Холодно-то как. Сейчас мама прибежит, домой потащит! Неужели не придет мой Дед?…

   На углу дома мелькнуло что-то красное. Кто-то, в красное одетый! ОН, конечно, кто же еще! Вон, сюда идет, белая борода клубится как пар, мешок атласный подарками набит!

   Я стою, не шевелюсь. Дед Мороз приближается, растирает замерзший нос рукавицей, осматривается. Потом подходит ко мне. Из-под шапки выглядывают темные волоски.

– Девочка, скажи, это дом N17? – спрашивает он устало.

   Я киваю и еле слышно шепчу: да.

   Он улыбается, задумчиво смотрит на мой подъезд, потом на оставшиеся три, что-то считает про себя. Потом поворачивается ко мне спиной. Поворачивается. Спиной. Спиной. Ко мне!!!? И…

– Слушай, – Дед снова обернулся, – слушай, у меня для тебя есть особенный подарок… Не такой, как другие. Волшебный.

   Он долго копается в атласном мешке и, наконец, вытаскивает огромное красное яблоко – настоящего яблочного великана!

– Держи. Перед тем, как съесть, загадай желание. Обязательно загадай, а потом уже ешь, слышишь?

   Я снова киваю и прижимаю яблоко к шубе. Я так и не заплакала. Не успела. Спасибо Дед Мороз! Даже если ты чей-то чужой Дед Мороз… Спасибо…

   *******

Я на цыпочках вхожу в комнату: колокольчики на елке едва слышно тинькают, отзываясь на мои шаги. Елка сейчас совсем не такая, как вчера. Она залита серым утренним светом и почему-то хмурится. Похожа на северный замок у моря, как в моей любимой книжке.

   Яблоко почти не помещается в руке. Всю ночь оно мне спать мешало: с таким яблоком под подушкой нелегко заснуть! Вчера, как и положено, загадала желание, но решила подождать, не есть. Уж больно много салата было внутри. И еще торт… Утром, подумала, успею.

   Осторожно отвожу рукой колючие ветки, заглядываю под елку. Ничего нет. Только вата, блестки и игрушечный Дед Мороз с облупленным носом. Как это так? Я же загадала… И много всего: и калейдоскоп, и плиту с кастрюльками, и сказку про Али-Бабу, и конфеты "Мишка в лесу"… Может, это из-за того, что яблоко не съела?

   Кто-то скребется в дверь. Аленка, наверное: до звонка не достает, вот и скребется… Мириться прибежала. Или подарками хвастаться.

   Я так же тихо, чтобы никого не разбудить, иду в прихожую. На пороге стоит Аленка в ночной рубашке и тапочках, глаза у нее красные.

– Н-не пришел, – всхлипывает она, – ничего не подарил… А тебе?

   Я беру Аленку за руку и веду в кухню. Надо действовать, и как можно быстрее. Достаю из буфета ножик, блюдце и стараюсь разрезать яблоко на две равные части. Аленка недоверчиво смотрит на меня из угла. Я протягиваю ей половинку яблока (кажется, все-таки меньшую).

– На, загадай желание и ешь! Мне вчера Дед Мороз подарил, сказал – волшебное.

   Мы садимся на табуретки, загадываем желания и начинаем грызть яблоко: оно сочное и твердое, и без нескольких молочных зубов справиться с ним непросто. Пока едим яблоко, в большой комнате кто-то шуршит, шепчется, звенит елочными игрушками.

   Потом дверь в спальню едва слышно закрывается, и опять наступает утренняя новогодняя тишина – сонная и серебристая. Я, на всякий случай, жду еще немного, а потом говорю:

– Ну вот, теперь можно снова идти и посмотреть. Все должно быть на месте.

– И у меня? – спрашивает Аленка и тревожно морщит личико. Я вспоминаю ее роскошные прошлогодние подарки и уверенно киваю:

– И у тебя. А если нет – подожди еще немного на кухне!

   Аленка радостно убегает, шлепая тапочками по ступенькам, а я все сижу и сижу на табуретке, и смотрю в окно.

   На улице потеплело, и метель засыпала все птичьи следы. Во дворе гуляет одинокий заснеженный дяденька с собакой и приделывает к нашему снеговику рожки. У кого-то в ванной тоненько и противно визжит кран: кто-то уже умывается, чистит зубы и готовится доесть вчерашнее угощение. Мои тоже скоро проснутся.

   Я встаю с табуретки и потягиваюсь. Сейчас пойду в комнату, загляну под елку и найду там все, что я загадала. А может и не все: ведь мне досталась только половина яблока…

   *******

   Шшшшшшшшш… Все спят. Уставший Дед Мороз мирно посапывает под зеленым пледом, на стуле рядом с кроватью висит его красная шуба и белая борода. Ему снятся детские лица, кто-то поет тонко и фальшиво, кто-то читает стихи и танцует. Из темноты сна выплывает огромное красное яблоко, которое он зачем-то подарил девчонке в рыжей шубе, которой не было в списке. Чтобы не плакала… Дед Мороз улыбается и поворачивается на другой бок…

   Солдаты из волшебной пещеры тоже спят. Их руки до сих пор пахнут стружкой, а перед глазами кружатся кухонные доски, которые они выпиливали в школьной мастерской. Во сне мама просит солдат открыть баночку шпрот, ее новый фартук надет поверх нарядной шелковой блузки, а на голове еще не снятые пухлые бигуди…

   Спит море в синем шарике. Оно угомонилось, посветлело, в нем отражается кривоватая рама и снежная сетка веток за окном. Желтая птица над волнами сонно машет крыльями…

   И я сплю. На одеяле, под ладошкой, лежит калейдоскоп, ноги упираются в игрушечную плиту: кастрюльки и ковшички позвякивают, когда я ворочаюсь. Проигрыватель рассказывает какую-то сказку про двух братьев и сокровища, и сладкую далекую Персию… Шшшшшшшшшш… Еще немножко, еще чуть-чуть поспать…

Три сна

Сон первый

Каменные псы охотились за мной. Я видела, как они оживали: как вздрогнули их мускулистые тела, приросшие к колоннам, как куски желтоватой штукатурки отвалились от их морщинистых щёк. Псы пыхтели где-то совсем рядом, бежали, цокая лапами по полу, касаясь носами моих следов.

   Нужно было спрятаться. Я кружилась в анфиладах комнат, расползавшихся в разные стороны, открывала двери на улицы и в новые, смешанные пространства, в дали которых угасало голубоватое небо.

   В длинном мраморном саркофаге, похожем на ванну, кто-то есть. Бледный лысый человек живёт в его нефритовых водах, ворочается на дне, выпуская из большого рта стайки пузырей. Лысый хватает меня за руку, затягивает к себе, гладит по голове мокрой ладонью. Не бойся, не бойся, ныряй со мной, собаки тебя не найдут, почуют только меня… Он опускает мою голову в воду, я захлёбываюсь, а потом снова дышу, и мне так хорошо и спокойно в тёплой плещущей ванне. Лысый укрывает нас верблюжьим одеялом, а собаки тяжело дышат и ходят кругом, кругом, нюхая водяные лужицы. Лысый выпрыгивает из ванны и прогоняет собак, длинные руки его цепляются за скользкие края, костлявые лопатки выпячиваются, словно маленькие крылья.

   Саркофаг уплывает от меня, уменьшается, деревенеет на глазах, и катится на колёсах в угол, чрезвычайно напоминая ящик с игрушками, а я плачу, потому что нет больше рядом лысого человека, бросаюсь на старенький скрипучий диван, пытаясь спрятаться в скомканных простынях. Это мой знакомый диван, на нём я проспала всё своё детство, и тусклый свет из окна напротив, как всегда, меня тревожит. Собаки уже здесь, поблизости, может в соседней комнате, или на ближайшей улице, – рыщут, выискивают мой след. Большой чёрный кот вдруг прыгает мне на грудь, ухмыляется, вертит хитрой мордой, месит лапами одеяло возле самой шеи. Белоснежная грудка, круглые уши, кот просто огромен и очень тяжел… Не бойся, лежи тихо, собаки тебя не найдут, почуют только меня… Я слушаюсь, и вижу обеспокоенные глаза собак, обследующих растрёпанный краешек ковра.

   На улице снежная буря, рыхлые холодные облака снега гонят собак прочь, накатываются на город, наваливаются на крыши гигантскими белыми кроликами, исправляя пространство, которое теперь становится округлым и мягким. Нутро дома застыло, превратившись в прозрачный зеленовато-медовый лёд, и если посмотреть в глубину, то дна не увидишь. На этом льду, в изящном резном кресле сидит Королева Бурь и смотрит на меня через янтарное стеклышко в форме звезды с разновеликими лучами. Я осторожно проскальзываю к ее креслу, ломая кое-где ледяную корочку и погружаясь в воду. Вот, держи, это мой подарок… Королева протягивает мне стеклышко, и я смотрю сквозь него на снег. Снег золотится и веселеет, плавится, освобождая улицы, выпуская дома – пухлые перила балконов сверкают новенькой позолотой. Королева довольно трясёт головой в зелёной шляпке, похожей на пружинку с листьями, и тонет вместе с креслом в растаявшем льду…

Сон второй  

   В городе, по правде сказать, совсем нет женихов. Если, конечно, не считать Лысого, живущего в ванне с водой, – но он, хоть симпатичен и храбр, слишком застенчив с дамами. Баюка – тот и вовсе кот, правда огромный и говорящий – я подозреваю, что он заколдованный принц, или, на худой конец, козопас – однако в его нынешнем состоянии вряд ли можно считать его подходящим женихом для Аделины. Оттого она ходит по улицам, печально склонив точеную головку, и её рыжие волосы струятся за ней шелестящим шлейфом.

   Вот Аделина подходит к высокой башне и смотрит вверх. На коньке крыши скрипят на ветру два деревянных ангела – две ярко раскрашенные фигуры, прислонённые друг к другу спинами. Аделина вздыхает и начинает карабкаться на башню, цепляясь за многочисленные балкончики, торчащие из каменной кладки. Она упорно лезет по стене, иногда наступая на своё длинное оранжевое платье и отрывая от его подола клочки материи. Я лечу рядом с нею и слышу, как трещит платье, – а ведь меня нет… Сквозь перила очередного балкончика просовывает острую мордочку мышонок – я поспешно хватаю его рукой, боюсь, что он ускользнёт, – но он спокойно сидит в ладони, упираясь в мои пальцы острыми коготками.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.