Алексей Курбак
Королевский десерт

Слова графа Толстого о счастливых и несчастливых семьях применимы и к женщинам: женское счастье у многих сходно, а вот беды, страдания и обиды разнятся, порой существенно. Объединяет их одно – женщина в запредельном горе перестает быть хрупкой и податливой. В ней возникает сверхпрочный стержень, который не согнуть и не сломать никому и ничему. Как вольфрамовый сердечник в бронебойном снаряде.

Не обижайте женщин. Не надо!

Глава первая

август 2016, остров Котлин

«Холодно уточке в озере одной,

Птичку-малюточку взяли мы домой.

Песню веселую уточке споем,

В печке-духовке согреем мы ее.

Крылышки, грудка и ножки хороши…

Милая утка, спасибо от души!»*

Тепло. Тихо. Чуть пасмурно. Дождь собирался-собирался, да так и не пошел. Зелень уже не яркая, трава кое-где пожухла, березки с осинками и кустами олешника местами начинают желтеть… Стрекоз совсем не видно. Поздний август.

С точки зрения утки – лучший месяц в году, а остров Котлин – рай на земле. Топкие болота и неглубокие пруды, изобилие жучков-паучков-червячков, в том числе вкуснейшие комариные личинки. Дивный густой ил. Полное отсутствие лисиц, коршунов и прочих кровожадных. Кошки не считаются – их тут немного, и плавать не умеют. Если бы сыскался желающий перевести с птичьего языка слово «Красота», вышло бы примерно так: «Есть вода и нет кота – вот что значит крясота!»

Коршуны страшнее лисиц и кошек, вместе взятых – от них спасенья нет. А в этом году повезло, спасибо дачникам. Один из земледельцев развел каких-то особенно ценных цыплят, и семейка пернатых хищников мигом приметила, подглядела из-за тучки. Глазастые разбойники успели стащить штуки три, а потом обиженный птицевод повесил хитрую сетку.

Осиротевшие коршунята от голода разорались, а зря… Их услыхали пролетавшие поблизости сороки. Белобокие трещотки кажутся безобидными только несведущим людям. Даже одна сорока способна отбиться от ястреба, а стаей они опасны для всего живого, включая кошек и собак. Поэтому бедные птенчики пищали недолго…

Островные пруды всегда были для уток краями обетованными. Неброская красота, легкость полета и плавания этих озерно-болотных обитателей севера и средней полосы не слишком привлекают художников, а вот охотникам почему-то очень хочется подшибить одну-две, еще лучше пяток-другой сереньких птичек, желательно на взлете, когда они только-только оторвались от воды. Такое убийство почитают особым шиком. Там есть-то нечего – перья да кости, жилистые крылышки… Еще и о собственную дробь зубы обломаешь. Но – трофей!

К утиному счастью, в местном заказнике охота категорически запрещена, рыбакам ловить нечего. Способствуют безлюдью и тучи мошек-кровососов. Серой Крякве выпала удача: весь ее выводок, все десять пушистых комочков, вылупившихся в июле, выжили, окрепли и готовились вскоре стать на крыло. О своем двойном имени мать-героиня не догадывалась. Эта птица была обычной дикой уткой. Их вид так и называют – «серая».

Человек, наблюдавший за жизнью семейства, комариных укусов не боялся, привык. Он не был ни охотником, ни художником, да и вообще – никем. Прошлое давно прошло, а в нынешней жизни его звали Коля. Коля-Блесна. Сегодня он, удобно разместившись на кочке, созерцал процесс обучения утят уму-разуму. Для взрослой утки подобрал подходящее имя «Кряква». Мама показывала подрастающим детишкам различные тонкости промысла, те копировали, ныряли и попутно подкреплялись, выставляя напоказ попки и болтая перепончатыми лапками.

По ходу урока один птенец, самый крупный и подвижный, со смешным хохолком на головке, то и дело отбивался от стаи, вызывая недовольные окрики родительницы. Все как у людей. В каждой школе и каждом классе отыщется такой сорванец.

Наблюдатель совмещал эстетическое удовольствие с гастрономическим: периодически прикладываясь к горлышку, закусывал печеной картошкой. Незамысловатые самодельные куплеты (*) на мотив «маленькой елочки» уплывали из памяти, а записать нечем и не на чем. Жаль… В замутненном сознании мелькнуло: «А не пойти ли в поэты? Им за такое вот, между прочим, денежки платят… Еще лучше – тексты сочинять, для звезд эстрады. Только лень пока. Позже».

Мысли невольно потекли в ловчем направлении. «Вот бы поймать утку, зажарить и съесть! На червяка… А? Но для этого надо иметь хотя бы удочку. Сетью тоже можно, теоретически. Так ведь и сети нет… А поймаешь – птица не рыба, придется убивать, ощипывать, потрошить… Бр-р-р! Нет уж, пусть плавают. Они меня не трогают, и я их не буду».

Тепло, мягко, тихо… Негромко посвистывают утята, им вторит хлопотливая мамаша… Задремал.

Идиллию прервало заполошное: «Кря-кря-кря! Кря-а!!», последовавшее за непонятным звуком, совершенно чуждым окружающей природе.

август 2016, остров Котлин

Димону, с его врожденным плоскостопием, разные бега-прыжки в детстве и юности были недоступны, и отчасти поэтому спортом он не увлекался. Плавание не подходило из-за отвратного хлорного духа в бассейне, велосипед отпугивал натирающим некоторые места седлом… Бокс? Бить по морде – приятно, а вот получать – увольте! Борьба – примерно то же самое, да еще и уши сломают…

Когда появилась возможность, объем, форму и тонус рельефной от природы мускулатуры накачивал и поддерживал тренажерами. «Тягать железо» было скучно, но необходимо – для авторитета, чтобы быть или хотя бы казаться сильным, мужественным… Вожаком. Для пацанов. А для телок – совсем по-другому… Да, совсем. Ради этого стоит жить. И не стар еще, а уже есть чем гордиться, хотя он не гордый. Бывало занятно… А сколько еще всякого будет!

Так называемый здоровый образ жизни Дима Тришин всегда откровенно презирал. И его приверженцев, наряду со спортсменами всех видов. Уродоваться ради побрякушек, выстебываться перед трибунами – ни за какие коврижки. Единственно возможному, крутому спорту поспособствовал Оксфорд. Оказавшись там, русский студент поначалу растерялся. Один, без привычного подобострастного поклонения зависимых сверстников, без элементарного знания языка… Как он выжил? Ничего, привык, понемногу поднялся. На третий год пристрастился к парашюту. И – уже навсегда. Недешево, но настоящий кайф и должен стоить денег. Когда летишь с нескольких тысяч, адреналина просто немерено – нигде столько не ухватишь. Альпинисты, взобравшись на самую верхотуру, тоже балдеют. Но это ж сколько надо своего пота пролить, да и чужого (фу, гадость!) понюхать.

А тут – на самолетике, вертушке тебя поднимут выше любого Эвереста, и вперед! Когда затяжку освоил, вообще чудо. Свистишь полторы минуты, можешь покрутиться, головой вперед, ногами… Как рыба в воде, но она-то безмозглая. Скорее, как птица, сокол или беркут на охоте! Кайф, другого слова для этого ощущения нет и быть не может. И еще: лучше заплатить больше, но лететь и прыгать одному. Иногда, правда, Димон подбирал себе напарника, вернее, напарницу.

Прыгнешь вдвоем с такой фифой, она-то строит из себя крутую… Но, когда держишь ее за руки до последнего, становится видно, как за очками глазки от страха по блюдцу делаются. Потом отпихнешь, а надо посильнее, иначе, не дай Бог, слипнешься куполами. Она раскроется, а ты считаешь еще до пяти, чтоб видела – ты не дрейфишь, а при снижении надо к ней поближе держаться. И садишься раньше, свое крыло мигом уберешь, тут и она. Шлепнется, а ты рядом. Помогаешь с куполом управиться, а у нее слезы градом, поджилки трясутся, ручки ходуном ходят… Очко, оно не железное. Редко какая вспоминает элементарное: до земли затянуть ни у кого не получится, автомат раскрытия запасного парашюта в любом случае срабатывает на трех сотнях.

С аэродрома он предлагал подвезти. При виде кабриолета марки «Феррари» красотки обычно соглашались без долгих уговоров. Но он умел быть и обходительным, небесные шалости сводил к смеху, объяснял про запаску. Дальше – легче, и поехали, если не прямо к нему, то в одно местечко – с сауной, бассейном, спецкабинетом… Чаще все-таки на Васильевский, в его шикарную хату с пятиметровым потолком, лепниной, камином, медвежьими шкурами перед ним. Все готовил заранее, только спичку поднести. Живой огонь, антураж… Ни одна еще не отказала. После перепада эмоций игры шли на сто пятьдесят процентов, во всех позах. Изящно.

Сегодня, похоже, намечалось именно такое дельце. Дамочка, сама напросившаяся в напарницы для очередного затяжного прыжка над Кронштадтом, была неплоха. Может, чуть тоща, но ведь парашютистки – они жирными да изнеженными быть не могут по определению. А бюст вполне выражен, размер не меньше третьего, тут он практически не ошибался. В плане дальнейшего – очень даже ничего. Перспектива обнадеживала, поэтому и взял, а она смотрела так, будто готова с ним на край света, и заговорила первой, непринужденно и открыто.

–Здравствуй!

– Привет! Мы знакомы?

– Давай знакомиться. Я – Джулия.

– Дима. А что, мы сразу на «ты»?

– О, сорри! Я не очень хорошо говорю по-русски. У нас не принято сказать «Вы», в английском нет такой разницы. Я могу и на «вы», если хочешь.

От ее легкой полуулыбки он почувствовал какое-то непонятное волнение. Неужели сама хочет чего-то… какого-то приключения? Это было бы классно! А он, лопух, и не понял – у нее ведь явно акцент. Американка? И продолжил уже по-английски.

– Рад видеть тебя здесь. Если хочешь, буду твоим гидом в нашем небе. Ты прыгала когда-нибудь в России?

– Нет, только в Лондоне.

– Какое совпадение! Я тоже начинал там, пятнадцать лет назад.

– О, да ты ветеран! Я прыгаю только три года. Выпьешь кофе?

Пить совершенно не хотелось, но англичанка уже достала из изящного «перемета» термос, открыла. Аромат показался чудесным, и он с удовольствием выпил предложенную крышечку-стаканчик. Кофе понравился – горячий, крепкий, с острым пряным привкусом. А через четверть часа, уже по пути к самолету, случился небольшой конфуз. Такого с ним не бывало. Есть такое выражение «подвело живот»… слабовато сказано. От невероятно сильного позыва его даже пробил пот.

– Извини… Подожди меня, одна минута… Мне надо, – он кивнул в сторону расположенного в паре сотен метров специфического «домика».

– Нет проблем. Давай, – новая знакомая жестом предложила снять парашютный ранец.

Сдерживаясь изо всех сил, едва не бегом добрался до цели. Ну надо же, блядь, не хватало только «медвежьей болезни», да на глазах у залетной иностранки! Управившись, скорым шагом вернулся. Она сидела на его ранце. Поднялась, посмеиваясь, помогла заново привести амуницию в порядок.

– Все в порядке? Ты какой-то бледный… Держись, ветеран!

– Ладно-ладно, посмотрим, кто дольше затянет!

– О’кей!

Когда самолет набрал максимальную высоту и лег на курс для выброса, он «по обычаю» обнял партнершу, а она, не отвечая на объятие, положила руку на его плечо, развернула и скомандовала: «Реди? Гоу! Вперед!» Отлично, сейчас я тебе устрою аттракцион. А уж внизу, само собой…

– Ну, до встречи на земле?

– Скорее под ней.

– Не понял…

– А чего тут не понять. В аду, Тревиль!

Он, не ожидавший последовавшего толчка, вывалился в открытую дверь. Выпускающий ничего не сообразил, подумал – играют ребятишки… Ну и пожалуйста – все проплачено, забавляйтесь на здоровье.

Раскинувшись «звездой», чтобы по возможности снизить скорость и дождаться летящую следом напарницу, Дмитрий вдруг понял причину своего удивления. Или испуга? Ей не полагалось, она не должна, никак не могла знать им самим выбранное старинное прозвище. Никто не называл его так без малого двадцать лет, да и тогда это позволялось только «мушкетерам» и «Миледи».

Догнала. Он попытался приблизиться, поймать за руки. Не далась, умело ушла в сторону, потом повернулась лицом, поглядела в глаза и подмигнула – подмигнула, совершенно определенно! И, раскрыв парашют намного раньше согласованных шестидесяти секунд, ушла вверх. Точнее, это он ушел, только вниз. Решив – черт с ним, сроком, тоже дернул основное кольцо.

Купол вышел, но скорость падения почти не уменьшилась. Что за хрень?! Мгновенно достав и выщелкнув стропорез, глянул вверх. Вместо привычного надежного яркого красно-синего крыла – бесформенная тряпка… Нет полного раскрытия? Отказ! И не перехлест, не перекрут строп. Бывает… Правда, с ним пока ни разу, но ведь все когда-то случается впервые… Не раздумывая, понимая – осталось мало времени, отшвырнул бесполезный нож, рванул отсечной шнур, сбрасывая нераскрывшийся купол. Потом, не полагаясь на трехсотметровый автомат, кольцо запаски. На ней будет трудновато дотянуть до площадки приземления, но это ерунда, выловят, даже если угодишь в пруд. Хоть в залив. Жилет есть, не пропадем.

Ожидаемого хлопка, рывка не последовало. И опять над ним, вместо спасительного желтого прямоугольника – странный, нелепый ком. В чем дело? Почему?! Сквозь панику молнией вспыхнуло: она! Эта сучка что-то сделала с парашютом, пока он дристал, как сопливый щенок. В последние мгновения жизни, ощущая непроизвольное потепление в штанах, он успел заорать, срывая голос в раздирающем рот потоке плотного, почти твердого от бешеной скорости воздуха: «Сука!… Сука!! Су-у-ка-а-а-а!!!…»

Глава вторая

август 2016, остров Котлин

Грубо вырванный из объятий нирваны, Коля вспомнил давнишний анекдотический диалог в поезде: «Что упало?» – «Шуба!» – «А почему так грохнуло?» – «Мы в ней были…» Что упало, то пропало. А может, наоборот, прибыло? Сверху – значит от Бога? А если нет, то – откуда? Заинтригованный слившимися воедино тяжелым ударом и сотрясением почвы, Блесна с трудом поднял веки и некоторое время пытался отделить скуку яви от сладости грез. А крик перед тем – приснился или был на самом деле?

Во сне он, молодой веселый Колька Дружинин, красавец-мичман, шел под руку с будущей женой Катериной по Невскому, любуясь звездами праздничного салюта.

И будто не было двух десятков пустых и страшных лет. Не было сладкой службы на берегу, таллиннской школы мичманов. Эвакуации, фактически бегства из приморской столицы, к вековому названию которой медлительные аборигены быстренько добавили лишнее «Н». Не было бесконечной мучительной зимы Североморска, короткого счастья в крохотной квартирке с толстыми кирпичными стенами и окнами-бойницами здесь, в Кронштадте. Не было сытой рожи капитана первого ранга, объявившего: «Вам приватизация жилплощади в гарнизонном доме не положена. Не имеете права!» А ровно месяц спустя – вышвыривания их, всей семьи с двумя детьми, на улицу. Потому что приватизация возможна, но не для них, а для некоего контр-адмирала политической масти.

Не было многодневного пикетирования морштаба с такими же, как он, горемыками, патрульного выкручивания рук и ночевок на «губе». Совместного согревания спиртом, тягостных семейных бесед, больше похожих на скандалы. Его обещаний все наладить, устроиться как-нибудь, на худой конец в дальнобойщики, у него и права есть. Надо потерпеть, побороться… И финальной жениной фразы: «Да пропади она пропадом, твоя борьба вместе с тобой!»

С тех пор они – где-то там, в станице на Ставрополье. Живут, как могут, без него. Не пишут, не звонят – куда ему звонить-то? И писать… Он тоже не пишет, не звонит. Знает куда, но – зачем? Да и стыдно.

Метеорит? Межпланетный снаряд? Там, на Марсе, зелененькие с рожками наконец разглядели – не все ладно на соседке-Земле, и решили начать исправление ситуации, например, с Питера. Слегка промазали, при такой дальности немудрено.

Ага, метеорит. Не похоже – Коля, оглядевшись, заметил нечто, явно несвойственное пришельцу из космоса. Оно скорее ассоциировалось с успевшим надоесть монотонным жужжанием, доносившимся от искорки, мелькавшей сквозь начавшую редеть листву. Высоко забрался, не разглядеть. Парашют? Он самый. Желтый и какой-то скомканный. Ему, «гражданину без определенного места жительства», не первый год обретавшемуся в этой малопригодной для жилья местности, было прекрасно известно: все летающие штуки и все с ними связанное здесь принадлежат аэроклубу под морским названием «Альбатрос». Значит, скоро явятся законные хозяева и уволокут свое имущество. Стало быть, времени нет. Точнее, есть, но немного. Надо действовать быстро.

Какую бяку-закаляку скинули с гудящего где-то высоко аэроплана, нам дела нет. А вот изрядный лоскут прочной и долговечной материи – сгодится. Не тратя времени на лишние раздумья, Блесна двинулся к месту приземления небесного дара, на ходу извлекая из кармана всесезонной телогрейки неразлучный выкидной ножик-«лису» с истончившимся от многолетней точки лезвием.

У ножа своя история. Получив его в подарок к мичманским погонам, сдуру кромсал острейшим новеньким лезвием все подряд – от бумаги до проволоки, и вскоре затупил. А восстановить былую нержавеющую остроту удалось далеко не сразу. Учился долго, использовал разные камни-точила, пока не нашел один. С тех пор носил с собой, как и нож. Увидев как-то в полночь на кухне усердно чиркающего мужа, соскучившаяся по ласке Катя выдала казацкую мудрость: «Если слишком долго точишь шашку, получится спица. Не хочешь идти воевать – сиди и вяжи!»

Связать «лисой» при любом желании ничего бы не удалось. А разрезать – легче легкого. Парашют, видимо, цеплялся к большому черному блестящему мячу, видневшемуся в яме под вывороченным гнилым пнем. Самого дерева давно не было – пошло на дрова, остались пень и яма от корней. Мяч – совсем не мяч, а какой-нибудь зонд.

Кое-как скрутив лежавший блестящей грудой ярко-желтый шелк (а может, капрон), Блесна собрал в пук упругие, скользкие веревки-стропы, подтянул, сколько смог, и одним движением отрезал. И только после этого взглянул туда, где эти самые веревки начинались. В яме, почти доверху наполненной зеленой болотной грязью, лежал человек.

Поначалу принятый за мяч или зонд черный шар оказался пластиковым шлемом. Вот те раз! Наполовину вытащенный Колиным рывком из болотной жижи ранец, скрывавший крепления строп, опять ушел в грязь. При мысли о том, на чем сей «рюкзак» надет, Блесну замутило. Не хватало только выдать наружу все недавно выпитое с закусью в придачу!

О судьбе обеда заставил забыть приближающийся гул. Летят! Ищут потерю, молодцы-красавцы… Сказавши «А», от «Б» никуда не деться. Коля стремительно накрыл предательский желтый ком своим телом, как Матросов амбразуру. Остатком военной смекалки бывший мичман понимал: окажись сверху летящий медленно и низко вертолет, его примитивная хитрость ничего не даст. А легкий спортивный самолет для поисковых работ не предназначен: обзор не ахти, а скорость, напротив, весьма приличная.

Его, грязно-серого на грязно-зеленом, примут скорее за пень или валун, чем за бесстрашного героя. Белая с красным стрекоза стремительно пронеслась метрах в ста над болотцем, ямой, шлемом, Колей и умчалась в сторону моря. Уплыла и утка, уводя неразумных детишек подальше от людей и всего с ними связанного. Правильно, правильно, от нас, двуногих, добра не жди. На ближнем краю пруда крутился только любопытный хохлатый утенок, да и тот, услыхав особо громкий материнский призыв, удалился.

Удалился и Коля. Уже без особой спешки упаковал драгоценную находку потуже, крепко связал стропами и зашагал к шоссе, ведущему в Крепость. План дальнейших действий зрел по ходу и казался вполне осуществимым. Уже с обочины снова увидел низко пролетевший над заказником самолетик другой раскраски – бело-голубой. Летает кругами, жужжит. Ищете? Ищите. Кто ищет, тот найдет… если малость повезет.

октябрь 2015, Киев

Свое имя – вот чего он никак не ожидал услышать. Тем не менее именно оно побудило его сделать последний шаг в жизни. Знак! Вот он, наконец…

Петр Никитович никогда не торопился. Четко соблюдал одну из древнелатинских мудростей, коими обозначал правила ходьбы по жизненной стезе: «Festina lente». Торопись медленно. Не суетись. И старайся не давать никому возможности упрекнуть в опоздании.

Поэтому, хотя на службу в муниципальной конторе, ведавшей учетом и расходом электроэнергии (в прежние времена «Энергосбыт») полагалось прибывать к девяти утра, он обычно был на месте уже в восемь с минутами. Зато успевал не спеша попить чайку с прихваченным из дому бутербродом, поболтать с вахтершей Павловной, просмотреть новости в Сети.

И приходящую минуту в минуту начальницу встретить у дверей с какой-нибудь малозначащей бумагой в руках и озабоченным выражением на лице. Мелочь, а приятно…

Ей, заходящей в кабинет, всегда говорил одно и то же: «Ничего-ничего, это терпит…» Но буквально через пару минут, получая подпись, удостаивался поощрительного руководящего кивка. Подхалимаж? Отнюдь. Просто образцовое выполнение производственного долга.

На метро он садился всегда в одно и то же время, на одной и той же платформе, в полутора метрах от края ее крытой части. Поезд, вырывавшийся из-под земли со скоростью сорока километров час, на три четверти состава проносился мимо него, потом со скрипом тормозил, и он оказывался как раз напротив второй двери предпоследнего вагона. Пунктуальный пассажир входил, усаживался опять же на одно и то же сиденье, проезжал метро-мост, шесть станций… Рутина. Скучное ежедневное повторение не вызывало у него ничего, кроме тихого удовлетворения: все идет, как обычно. Как положено.

А когда-то, давным-давно, Петя поступал совсем не так, как полагалось семнадцатилетнему пареньку, но об этом главный инженер главного столичного энергопредприятия старался не вспоминать. Было, да прошло. Кто не дурил в молодости? Но он отбросил, убрал, забыл все прошлые неприятности. Значит, можно считать, этого и не было!.. И Бог, творец всего сущего, не может не заметить искреннего раскаяния. Который год три дня в неделю он проводит в Лавре по несколько часов, Успенский собор знает как родной дом, Всенощную выстаивает, посты блюдет, Писание выучил наизусть. Если прощен, будет ему знак.

В то утро он, как всегда, остановился на «своем» метре платформы. До поезда не более минуты, интервал в «пиковые» часы соблюдался строго. А когда из тоннеля уже потянуло ветерком и показался свет фар, с противоположной платформы, через пути, его вдруг окликнули. А может, не его? Нет, его, его! И позвавшая показалась смутно знакомой. Где-то он ее видел…

«Петя?… Петя!..» Он, как и любой человек на его месте, взглянул на нее. А взглянув, пытаясь узнать, вспомнить, сделал шаг вперед, за ограничительную линию. Машинист прибывающего состава дал предупредительный сигнал, сирена рявкнула оглушительно и грозно. Стоявшие рядом пассажиры смотрели кто на поезд, кто в сторону позвавшей женщины… И никто не увидел, как сзади в спину его толкнула чья-то рука. Толкнула сильно, безжалостно, заставив шагнуть еще. В пустоту.

У человека, оказавшегося на рельсах за долю секунды до наезда, нет ни малейшей надежды на спасение. Таково железное правило железной дороги. Его размяло, раздавило, разрезало. Скрежет тормозящих колес заглушил и предсмертный вскрик, и испуганные возгласы свидетелей трагедии. Столкнувший погибшего человек отвернулся и пошел прочь.

август 2016, остров Котлин

Большинство мужчин, выбирающих для себя военную службу, отвыкают от самостоятельности – все решения принимает командир, начальник, он же за все и отвечает. Он поможет, подскажет, обматерит, но выручит. Поэтому грянувшие сокращения, расформирования и переезды наши служивые воспринимали спокойно, не теряя уверенности в завтрашнем дне: мол, Бог не выдаст, свинья не съест!

Бог – явление неосязаемое, бога никто не видел, и судить о тех или иных его действиях не представляется возможным. Да и есть ли он вообще? Мнения ученых и неученых до сих пор расходятся. Как может выдать тот, кого нет? Свинья – другое дело, они у нас на каждом шагу. Советские средства массовой информации приложили массу усилий для создания у детей и выросших из них взрослых образа свинки – розовой, симпатичной, со всех сторон полезной. Поставщика сала и колбасы, а заодно – веселого сказочно-мультяшного существа, пугливо взвизгивающего, если его пощекотать. Крошечка-хаврошечка. Еще – Хрюша. Или Пятачок, безобидный тощенький дружок Винни-Пуха.

На самом деле это сильное, злобное, поистине всеядное животное. Дикий кабан – мощный и выносливый зверь, в поединке не уступающий медведю. А уж убить и сожрать человека для него – раз хрюкнуть, причем самка даже опаснее секача. Недаром опытные охотники, завидев свинью с поросятами, как можно быстрее уносят ноги.

Блесна, в ту пору наивный служивый, имел глупость довериться Богу и свинье. Перевод в Кронштадт с выводом за штат воспринял как дар судьбы. Омрачало одно. Военная мудрость гласит: «хорошо служить за штатом, только денег маловато!» Ходили слухи – скоро всему капут, выгонят к чертям. Он не верил, каждый день ходил в штаб, ожидал назначения.

Ибо военному за штатом платят лишь за звание, а сколько это относительно мичмана? Хрен, извините, без копейки. Дождался. Вызвали, сказали: ознакомьтесь с приказом. Должности, назначения на которую вы ожидаете, более не существует. Вы уволены. Все.

Это – от Бога. А на свинью внешне походил контр-адмирал из политотдела, успокоительно сказавший: «Не волнуйтесь, разберемся». Так он ответил им, целой толпе бывших военных, оказавшихся вне службы, но по-прежнему проживавших в старинных кирпичных домах на знаменитом острове. Им тогда дали понять: прав на приватизацию помещений, где обитают с семьями, они не имеют. А жить – пожалуйста, живите. Пока.

«Пока», как оказалось, означало: «прощайте». Приватизация все-таки состоялась. Тот самый «контр» прихватил в собственность не дома и не квартиры, а разом половину КЭЧ со всеми постройками, квартирами и тому подобным. В их стенах размещал то магазинчики, то дешевые мини-гостиницы, что правильнее было бы назвать ночлежками на одну ночь для недорогих проституток с клиентами, бары, сувенирные лавчонки, просто склады временного хранения китайского транзита… А для людей, оставшихся без крыши над головой, места не оказалось.

Коля обещал жене бороться. Ежедневно с утра до вечера с такими же потерпевшими пикетировал штаб, рисовал и держал над головой плакаты с большими словами и буквами, не всегда цензурными. Неоднократно после таких дежурств ночевал сначала на гауптвахте, а после гордого заявления «Не смейте меня хватать, я вам не подчиняюсь, я гражданское лицо!» – просто в холодном закутке, где не было ни туалета, ни воды, ни нар. Голый бетонный пол.

С пятого раза начали бить. Не очень больно, скорее унизительно – пряжками и сапогами по заднице. Тогда и начал выпивать. Их, протестующих, было все меньше, пока не осталось двое – он и Сашок Панкратов. Тот при знакомстве представился «Саша», а когда соратник шутя спросил: «Черный?», ответил: «Ты что, обалдел? Глаза протри!», имея в виду расовую принадлежность и абсолютную, не по возрасту, седину. Так и стал Белым.

Сам Коля уже тогда отзывался на кличку «Блесна». Откуда такая? По зубам дали. Нет, не кулаком, дали вот эту самую кличку. Когда служил в Североморске, все передние зубы взяли да и выпали, ни с того ни с сего. В санчасти сказали – от нехватки витаминов и солнца. Странно – витамины им давали горстями, в таблетках и драже. Жри – не хочу. Жрал, хоть и не хотел. А солнца не хватало одинаково всем, но зубы выпали у него одного. Повозились с ним на совесть, вставили новые, сказали, не хуже золотых. Такие же желтые, жутко крепкие, титановые. Блеска от них – в глазах рябит. Вот и прозвали Блесной.

Белый давно звал погостить к себе, в Ижору. Своего жилья у него там, понятно, не появилось, но обосновался неплохо. Нанялся к какому-то хмырю в постоянные сторожа на его дачу. Дачка – закачаешься. Два этажа с подвалом, мансардой, гаражом, баней в цоколе, пристройками и старинной рубленой банькой на задворках. В этой старушке Белый и обитает. Функция у него простая: когда хозяина нет – присутствовать, отгоняя всех желающих залезть-пошарить, а когда есть – исчезать. Первая часть задачи Сашку удается легко: кто его хоть раз увидит, второй не захочет – уж больно он здоровенный и страшный. Со второй – хуже. Приходится гулять или зашиваться в свою конуру и сидеть там безвылазно сутки, а то и двое. Главное – молчать, и особенно не пить, потому что, выпив, Белый испытывает жуткое желание спеть. Если хозяин тоже поддаст – ничего, а трезвый – пугается и обещает «уволить».

Вот к нему, Белому, и надо подаваться, иначе нам удачи не видать. Притом не одному – с учетом предстоящего нешуточного дела без помощника, вернее помощницы, не обойтись. Лучше, конечно, не посвящать никого, но сам он не справится, поэтому надо зайти в подвал-теплоузел за Болонкой.

Небольшенькая соломенно-курчавая бабенка неопределенного возраста получила свое прозвище по двум признакам. Во-первых, из-за прически вкупе с мелкими габаритами. А во-вторых – из-за феноменального нюха. За километр увидев Кольку или кого-либо еще из их бомжовской братии, она могла с абсолютной точностью определить, есть у него или нет. В смысле выпивки.

И сегодня, издалека приметив его, неспешно бредущего без видимой цели, учуяла и приклеилась. Хитро обняла сбоку, надеясь нащупать заветную емкость. Да ведь и он не лыком шит! Помня ее вечную манеру липнуть слева, заранее поместил добычу в потайной карман, самостоятельно пришитый изнутри под правой мышкой. Так что нюх нюхом, а быть тебе, подруга, с пустым брюхом! Отшил, отправился один. И правильно. Свидетели в таких делах ни к чему, а вот ее прошлое придется как нельзя более кстати.

Однажды Коле еще раз повезло – здесь же, неподалеку. Тогда он, приняв для успокоения души, полеживал в шалаше, созерцая майскую природу. На марину смотреть не хотелось. Речь не о женщинах, каковых поблизости не наблюдалось. Марина – это, чтоб все понимали, опостылевший морской пейзаж. И когда уже вдоволь помедитировал, с дороги свернул мотоцикл, за ним другой. Подкатили, остановились на более-менее ровной лужайке в полусотне шагов от его укрытия.

Он, сооружая шалашик, принял меры по маскировке, дабы никто не надоедал. Эти – здоровый жирный мужик и тонкая темноволосая девчонка – раскинули покрывало, достали жратву, мужик выставил бутыль. Выпили по разу и… построили дом! Из ничего – раскатали полотно, составили какие-то удочки, куда-то продели, натянули четыре веревки – и готово! Квадратная палатка два на два метра возникла за пару минут. Пока ставили, повздорили. Она ему чем-то не угодила, и жирный как давай на нее орать! Расходился, Блесна подумал – все, сейчас задавит к чертям… Обошлось. Боров залез внутрь, а она пошмыгала, похлюпала носом, потом к нему юркнула. Ну, а там, ясное дело, пошли совсем другие звуки. Тут Коля не стал терять времени: бесшумно подобрался, прихватил недопитую бутылку (коньячок, класс!), банку немецкого пива, недорезанную колбасу, и – давай Бог ноги!

Блесна, человек бывалый, знал и понимал – не каждый дом строится годами и стоит веками. Сам служил и по-военному жил в казарме на берегу, но видывал и другое, походное жилье. Не раз и не два на его глазах морские десантники за полчаса-час раскладывали-расставляли брезентовые домики, заводили движки-генераторы, и шла у них житуха не хуже казарменной. Мотор гудит, тепло гонит, тут же полевая кухня… Кайф! Там и понял впервые: для нормальной жизни кирпичи с бревнами не обязательны, брезента вполне достаточно.

Эти мысли вновь посетили нетрезвую головушку при виде свалившейся с неба шелковой благодати. Ей-то и предстояло стать Колиным переносным домом. Пример мотоциклетной палатки зафиксировался в памяти намертво. Теперь, имея достаточно материи, надо только разметить, выкроить и сшить. Он, идя по обочине центральной островной дороги, старательно думал о предстоящей работе, отгоняя видение уродливо изломанного тела в яме у пруда. «Нитки сделаю из строп, получатся крепкие, любой сырости нипочем. А шить сам не умею. Смог бы, но зачем? На то есть специально подготовленные люди! Болонка и сошьет, и компанию в новом жилье составит, чтоб не мерзнуть в одиночку. И болтать кому попало не станет».

Сама Болонка (имени ее Блесна не знал и не спрашивал) как-то на стаканчике разговорилась, раскрыла страшную тайну своего взлета и падения. Она – не кто-нибудь, а участница всесоюзной выставки дизайна форменной одежды, где победил знаменитый Слава Зайцев. Спорный триумф состоялся исключительно благодаря поддержке поющего Иосифа, а ее коллекция, по отзывам критиков, была не хуже. И вообще у нее шили себе парадные кители и фуражки все начальствующие флотоводцы, сам Горшков принимал морские парады, напялив на лысину ее изделие с лихо заломленной тульей. Недремлющие завистники меж тем плели козни, интриговали и непрерывно травили талантливую мастерицу. И добились своего – однажды на приеме в Смольном в бокал с шампанским подсыпали экстракт мухоморов, она поддалась воздействию злодейского зелья… Наркотик пробудил в неопытной белошвейке такое! В итоге за непристойное поведение жертву происков с треском изгнали из высших сфер.

Коля, как и все слушатели болонкиных баек прекрасно знавший истинную историю, восторгался и кивал. На самом деле кудрявая болтунья была заурядной, пусть и мастеровитой швеей в местном военном ателье. После сокращения флота объемы мундирной кройки и шитья резко убавились, и шьющих дам выперли на улицу. Большинство пристроилось кто куда, а ей, пьющей, места не нашлось. Комнату в офицерской общаге отняли, вот и мыкается по подвалам да подъездам, раз от разу пробавляясь случайными копейками.

Всплывшая в памяти тоненькая фигурка девушки, то ссорившейся, то мирившейся с толстым мотоциклистом, потянула за собой еще одно воспоминание. Забыть бы навсегда, но памяти не прикажешь. Теплый июньский вечер, они с Катькой молодые, счастливые. Белые ночи в Питере – зрелище, по всеобщему мнению, замечательное, хотя на его вкус – ничего особенного: вон в Североморске солнце по полгода не заходит, и значит, красиво? На любителя…

Гуляя по набережной Красных Курсантов, они обратили внимание на великолепные колонны здания, оказавшегося Дворцом бракосочетания. Тогда же позвал Катюшу в жены, она согласилась… счастье казалось таким близким и вечным! Сидели на скамье у парапета, целовались. Болтали, смеялись, смотрели то на воду, то на огни фонарей. И тут появилась та девчушка, тоже худенькая, тоже чернявая. Прошла мимо них, шагах в тридцати остановилась, положила на парапет сумочку, сняла босоножки. И – прыгнула в реку! Когда взобралась на бетонную стенку, он, помнится, заорал:

– Эй! Эй, ты куда?! Сдурела?

В ответ – всплеск, и все. Катька заметалась, как сумасшедшая, принялась его тормошить, зарыдала в голос.

– Коленька, миленький, спаси ее!

– С ума сошла? Там такое течение! И вода холодная, это ж Нева!

– Ты же моряк! Ну, сделай что-нибудь!

Как ей втолковать – не мог он, не мог признаться в своей слабости – будучи моряком по мундиру, море видит только в окошко, а плавать и вовсе считай не умеет…

Он тогда бросился в другую сторону – к освещенной улице, позвал милиционера. Откуда-то появился военный патруль, но те не стали даже пытаться нырять, посмотрели на воду, и все. Проверили у него документы и увели в комендатуру. Придрались: дескать, приехал в населенный пункт, не обозначенный в отпускном билете. Про невесту с будущей женитьбой и слушать не захотели. Отсидел трое суток, и – назад, служить Отчизне.

А в реку никто и не полез. Лишь через час пришел катер, поплавал туда-сюда. С Катькой получился раздор, полгода не писала. Когда наладилось, сообщила – в сумочке утопленницы милиция обнаружила паспорт. Ей было семнадцать лет.

Теперь, двадцать лет спустя, у него было много времени на раздумья о давнем происшествии. С чего бы семнадцатилетней девчонке, чья жизнь толком и не началась, вот так ставить в ней точку? Скорее всего, из-за несчастной любви. Тоже какой-нибудь сопляк обидел, наорал, а может, и ударил. У нее сдачи дать силенок не хватило, и подумала – вот утоплюсь, тебе же хуже будет! А он? Кто знает? Может, поплакал, пустил сопли раз-другой. А потом забыл. У молодых память короткая.

Глава третья

август 2016, остров Котлин, Ижора

План Блесна составил хоть куда, и выполнение пошло как по маслу. Когда с темнотой добрался до теплоузла, Болонка оказалась там, одна, как и требовалось. Немного подулась-пообижалась, не без того: «Мужики есть мужики, и ты, Николаша, такой же, как все. На словах одно, а на деле другое – наливать не спешишь, а под бочок норовишь»… Он сбегал, принес. Простила. И согласилась оказать содействие в задуманном серьезном деле. Коля грамотно провел вербовку, найдя слабое место в податливой женской душе.

– Вот ты говоришь, могла бы скроить любую вещицу?

– Я не говорю. Я знаю.

– А палатку? Слабо?

– Какую? А, плащ-палатку? Зачем ее кроить? Если тебе надо, проще готовую у любого прапора за пузырь сторговать.

– Не, Болонка, не плащ. Настоящую, чтобы в ней жить.

– Меня в гости позовешь?

– А как же!

– Не пробовала… Ну,давай брезент и размеры. Сделаем.

– Заметано. Только работать будем не здесь, а в Ижоре.

– Ни фига себе… А здесь нельзя?

– Никак. Понимаешь, материя…

– Стырил?

– Не совсем, скорее… скажем, нашел.

– Ага. Нашел – еле ушел. Хотел заплатить, но не догнали. Так?

– Примерно. Короче, завтра двинем к Белому.

– Завтра так завтра. Хоть к черному. Наливай!

Дорогу осилит идущий. Когда «сладкая парочка» выходила на кольцевую дорогу, собираясь по дамбе пересечь залив, им навстречу в противоположном направлении свернул пыльно-вишневый «Фольксваген-Гольф». Сидевший за рулем человек не обратил на чинно вышагивающего по обочине мужчину с мешком за плечами и его миниатюрную спутницу ни грамма внимания. Они ответили ему тем же.

Объясняя, где и как искать его обиталище, Белый был по-военному краток:

– В Большой Ижоре мост через речку. За мостом свернешь направо и так с полкилометра, увидишь самый большой дом, забор высокий, ворота. Там и я.

О перемене Саниного места жительства с постоянного «без определенного» на нынешнее, роскошное, Блесна узнал на пороге лета. Их с Белым роднило не только военно-мичманское прошлое, но и общая любовь к гигиене. Санек, как и Блесна, был ярым любителем бани. Раз в неделю, строго по четвергам, давний знакомый истопник Федя пускал их на часок попариться-помыться. Денег Федя не требовал, довольствуясь пол-литрой.

Русскому человеку без бани нельзя. А с первого мая Саня вдруг перестал появляться, и бутылку приходилось брать уже одному. Накладно… Блесна приуныл, но чистота – залог здоровья. Летом – куда ни шло, а сколько его, лета? Так, глядишь, и вшами обзавестись недолго. Но в последний майский четверг Саня объявился. Поучаствовал в пузыре, помылись, дошло и до новостей.

– Ты, Колька, парень постоянный. Тебе бы все по острову рассекать, а мне тут тесно. Вот и забрел как-то в Ижору, прошелся, через речку махнул. Там домищи – один другого краше…

На самом краю обитаемого пространства Сане встретились совсем уже невозможные хоромы. Пригляделся – дом стоит пустой, темный. Участок огромный, газон стриженый… Культура! Оглядев постройку со всех сторон, странник узрел позади каменного дворца невзрачную избенку. И в высоком ажурном поверху бетонном заборе сзади неприметная такая калиточка, запертая на обыкновенный врезной замок. Старого типа, под ключ с двумя бородками. У Сани в мыслях ничего преступного не было – так, поглядеть. Взял гвоздик, да и ковырнул.

– Ага, гвоздик, – засомневался Блесна, – Знаю я твои гвоздики…

– Ну, не совсем гвоздь, может, винтик. Закорючку, в общем.

Коля обожал картошку. В любом виде, кроме сырого, особенно печеную. У людей, волею судеб оказавшихся за бортом жизни, не принято интересоваться, кто как добывает хлеб насущный, и взаимовыручка тоже не в ходу. Саня на этом фоне выглядел белой вороной, соответствуя кличке. В островном шалашике бывшего соратника по борьбе за жилищный фонд Белый никогда не появлялся с пустыми руками, обычно приносил желанные корнеплоды – когда полпуда, когда полмешка.

Откуда берется такая роскошь осенью – понятно. Огородов кругом полно, знай не ленись да оглядывайся, чтоб не попасть в лапы обозленных дачников. А зимой, тем более в марте-апреле, когда ее и в магазинах негусто? Ясность внесла ненароком оброненная гостем связка разнокалиберных ключей.

Сам Колька ни за что не стал бы и пытаться в отсутствие хозяев зайти в какой-нибудь сарайчик. Раз получится, два, а потом? Побьют – точно. Еще и в ментовку сдадут. Посадить за такую мелочь не посадят, а с Островом придется проститься. Лучше меньше, да лучше. Иными словами: лучше жрать реже, но без опаски, что твой кусок отберут, сочтя ворованным. Плюс по шее накостыляют.

Белый, чей рост и прочие габариты позволяли глядеть свысока на три четверти представителей сильного пола, к таким условностям относился проще. По-крупному не крал, в открытую ничего ни у кого не отнимал. Дверцы погребков-кладовок не взламывал и всегда запирал за собой, брал понемногу. Чаще всего о его визитах никто и не догадывался. Если даже самый заманчивый лючок открыть по-тихому не получалось, Сашок не упорствовал, а мирно уходил восвояси. Брал на заметку, подыскивал подходящий ключик…

Так что «поглядеть» для бывшего мичмана проблемы не составило. Проникнув в обширный двор, Саня осторожно осмотрелся. Собак нет. Двери дома, цоколя и гаражные ворота – стальные, надежные, замки по виду хитроумные. И сигнализация наверняка имеется, поэтому Саша туда соваться не стал, а вот избушкой поинтересовался. Там на двери висел обычный навесной замочек – смех, да и только. Домик оказался бывшей банькой со всем, что в ней полагается, только давным-давно нетопленой. И хлама разного полно – ржавые ведра, лопаты, грабли, обрезки досок-реек.

Дело было в апреле, холод стоял собачий. Бомж не удержался от искушения, почистил печурку, развел огонек. Согрелся, прилег на полок, да и задремал…

– Гражданин, ваша станция! Вы просили разбудить!

Белый, разомлевший в тепле, не сразу сообразил, к кому обращается дергающий его за ногу мужик.

– Чего надо? – невежливо поинтересовался он и запоздало сообразил, где находится. Приехали…

Выйдя из темноты баньки в полутьму апрельского вечера, Саня потянулся, стараясь не смотреть на ожидающего его появления «проводника».

Прервавший мирный сон человек, скорее всего, являлся хозяином здешнего великолепия. Значит, надо ждать скорого появления на сцене стражей порядка. Стоят, небось, за углом. А может, изучают обстановку, ищут следы взлома и незаконного проникновения. Хвала всевышнему, не стал даже подходить к дверям, совать в замочную скважину свои железки. Но время шло, а менты не светились.

– Успокойся, постоялец. Я их пока не звал, – хозяин совершенно правильно понял Сашино состояние.

– Кого?

– Хера моего! Решил, раз никого нет, никто тебя и не видит? Ошибаешься, брателло. Мой домик, он не только большой. Он еще и умный. Чуть не так – сам зовет: приезжай, Саня, посмотри, чего творится…

– Почему Саня? – заинтригованный Белый переступил с ноги на ногу и внимательнее посмотрел на собеседника.

Перед ним стоял здоровяк, не уступающий ему ни в росте, ни в ширине плеч, ни, судя по всему, в твердости характера. Разве что помоложе и потолще. Коротко стриженный, одетый неброско, но дорого. Уверенный в себе и явно очень сильный.

– А кто? Я Саня и есть, а ты?

– Аналогично.

– Шутишь? Может, и документик покажешь? Хотя вряд ли у тебя сыщется…

– И покажу, – незваный гость вынул и предъявил потрепанный паспорт, – Вот, гляди: Панкратов Александр. Не Черный. Можешь звать Белым.

– Тезки, значит. Тебя, случаем, нарекли не в честь убиенного неподалеку Александра свет Сергеича?

– Какого? – по причине пока неполного пробуждения пришлый совершенно не связывал вполне очевидные историко-географические параллели.

– Ну, брат, это стыдно не знать! Речку переходил? Она ж не простая, а Черная!

– И что?

– Ну, вааще! А фамилия Пушкин тебе хоть о чем-нибудь говорит?

– Буря мглою? Выпьем с горя?

– Вот-вот. Наше все. Его же угораздило на этом самом бережку свою последнюю дуэль организовать. Знаменитые места. А ты – какой…

Хозяин достал блеснувший золотом портсигар, закурил, предложил Белому. Тот, ошарашенный неожиданно радушным приемом, помалкивал.

– Такие дела… Давно мне подруга говорила: снеси ты к лешему эти хоромы! Ты уже понял, откуда я узнал?

– Камеры?

– Они. Стоят хорошо, незаметно. А мне, – он продемонстрировал плоский предмет, – Сразу видно. Ты вор?

– Обижаешь.

– Из мореманов, судя по тельнику?

– Мичман.

– Жить, конечно, негде?

– Ага.

– Но не воняешь, это хорошо.

– Баня – святое.

– Теперь о бане. Давай прямо. Хочешь здесь пожить?

От такого неожиданного предложения Белый даже начал заикаться. Вот забрел так забрел…

– В к-каком смысле?

– В прямом. В этой самой баньке. Она не протекает, клопов нет. Кстати, у тебя партизаны не водятся?

– А ты посмотри.

– Надо будет – посмотрю. На первый взгляд мужик ты чистый. Постричь бы еще… Так как?

– Серьезно? Первого попавшегося бомжа пустишь к себе жить?

– Ну, во-первых, не к себе. Эта хибара тут спокон веку стоит, в ней еще мой дед парился. У предков на этой самой поляне дом был, я себе вместо него вон, дачку изготовил. А баньку оставил, типа памятник… И на бомжа ты не сильно похож. А жить – не просто жить. Тут не гостиница.

– Как это – не просто?

– А так. Сторожить. Я, понимаешь, задолбался сюда летать. Трех дней не проходит, чтоб какая-нибудь морда не сунулась… Извини, это не про тебя. Менты по мелочам ездить не хотят…

– А может, я тоже… того… Морда?

– Заодно и проверим.

– И чего ты с меня за проживание захочешь?

– Я ж сказал. Будешь присматривать, если кто сунется, шуганешь. Ты здоровый, получится.

– И все?

– А чего тебе еще?

– Ну…

– А, понял. Ты пенсию получаешь?

– Не выслужил…

– Ну, будет тебе пенсия. Месяц отсторожил – получи и распишись. Как, по рукам?

– По рукам…

– Да, еще. Два условия. В дом не лазить – это раз. Замечу – сдам ментам. К соседям – тоже.

– Я не…

– Слышал. Не вор. А замки открывать умеешь. Забудь. И второе: когда я здесь, тебя нет.

– В смысле?

– В смысле – не мелькай. Будешь нужен, сам подойду. А так – не светись, особенно если я не один. Да, ключи от подвала и гаража я тебе на всякий случай дам. Там стеклотары дохера, макулатуры с полтонны. Забирай, будет тебе на прокорм.

– По рукам, – при такой перспективе Белый заметно повеселел.

– Ага. И еще, чуть не забыл. Баб водить тоже нежелательно.

– Знаешь, мне это… без надобности, – в ответ на недоверчивый взгляд хозяина гость вздохнул, – Флотский подарок за безупречную службу…

– Реактор? И седой – оттуда?

– Вроде того.

– Ладно, не будем углубляться. Короче, ночуй пока, Панкратов-Белый, мне надо по делам. На днях пересечемся.

Стоявший у калитки черный джип развернулся и укатил. А Белый, уже на законных основаниях устраиваясь досыпать, мысленно отмотал два десятилетия назад.

Малый противолодочный корабль – не такой уж маленький, и никак не бумажный. Серьезное современное боевое средство, вооруженное, как говорится, до зубов – и любую подводную лодку может потопить, и за себя постоять. Близко подлетать к нему чужакам тоже не стоит.

Всем зенитным хозяйством на «шестьдесят пятом» МПК ведал кап-три Пахомов. Он и приказал Белому, вахтенному начальнику расчета зенитно-ракетной установки с красноречивым названием «Оса», в темпе восстановить поворотный механизм антенны. Работать надо было, сидя на ней верхом. А старшине Геннадию Злобину – проследить, чтобы антенна все время ремонта оставалась выключенной. Тот проследил… То ли не понял, то ли как… Когда у Сани, заканчивавшего замену сгоревшего мотора, стало темнеть в глазах и онемели руки, командир заглянул в отсек.

– Злобин, ты что, охренел?!

– Товарищ капи…

– Выключи «высокое», дурак!

Выключили, конечно. Мичмана Панкратова, в полубессознательном состоянии, с опухшими руками, ногами и кое-чем еще, рвотой и задержкой мочи, «вертушка» утащила в госпиталь. Капельницы, уколы, таблетки, кардиограммы и прочая медицинская дребедень. На корабль он уже не вернулся. С плавсостава списали, но от инвалидности категорически отказался, заявил: «Хочу и буду служить!» Патриот хренов.

Прослужил еще пару лет на берегу. Перевели в Кронштадт, вывели за штат. Жена ушла не сразу. Он, приехав домой, сдуру объяснил: все не так уж плохо, все еще вернется… Она с кем-то посоветовалась, поспрашивала знакомых медичек, почитала книжки и поняла: прежнего Сашки, веселого неутомимого в постели бабника, уже не будет никогда. Правильно поняла, между прочим. С тех пор кровать для него – спальное место, а женщина – подруга. То и другое – в буквальном понимании.

Воздействие мощного электромагнитного излучения высокой частоты, сорок минут поджаривавшего моряцкое «хозяйство», навсегда превратило могучее мужское достоинство в недостаток. Довесок… Сливной краник.

Он так и не догадался: увалень Генка дураком не был – нажимая кнопку «сопровождение», очень хорошо знал о возможных последствиях. За неделю до того Сашок в душевой добродушно подшутил:

– Славный, Гена, ты матрос, только членом не дорос!

Говори, да не заговаривайся… Над другим смеешься, над собой поплачешь… Хорошо смеется тот, кто смеется последним… Как ни скажи, все верно. Старшина второй статьи Злобин получил положенное взыскание, дослужил остаток срока и вернулся в родную деревню. Работает, на хорошем счету. Сварщик в наше время на селе – профессия из самых хлебных. Женился, обзавелся детишками. Жена в постели ему иногда ласково говорит: «Маленький, да удаленький». Есть у Гены одна странность: в общую баню не ходит никогда, моется исключительно в своей.

О доблестной морской службе рассказывает часто и с удовольствием. Эпизод с ремонтом антенны давно забылся, как и тот случай в детстве, когда он немножко обиделся на старшего брата, назвавшего «мальчиком с пальчиком». Брат через неделю, собирая вишни, сорвался с лестницы и сломал обе руки. Правая осталась согнутой в локте навсегда, в армию не взяли… Пьет беспробудно, сидя на шее у матери с отцом.

У той лестницы ни с того ни с сего обломились сразу две верхние ступеньки. Неужели кто-то подпилил?

Глава четвертая

август 2016, Ижора

– Самый большой дом… Похоже, тут.

– Ва-а-у!

Раздавшийся откуда-то сверху хриплый вопль заставил путников вздрогнуть и поднять головы. Над воротами торчала взъерошенная усатая морда. Круглые желтые глаза явно принадлежали не человеку.

– Кис-кис-кис… – робко произнесла Болонка, – Тебя как зовут, малыш?

– А зовут его Сильвер, – ответил знакомый бас, и в щели между створками показался теперь уже вполне человеческий глаз.

– Здорово, Блесна! Мое почтение, Клавдия Семеновна… Какими судьбами?

– Здравствуйте, товарищ мичман… – смущенная Болонка покраснела, как школьница, – Мы вот тут с Колей…

– Привет, Белый! Ох ни хрена себе у тебя хоромы!

– Кончай базар. Хозяин нынче дома, так что вход – через задний проход. Давайте в обход, вон туда, я зараз калиточку открою. Пошли, Силя.

Чтобы по-настоящему оценить вкус вареной картошки, размятой и щедро сдобренной тушенкой, надо перед тем дня три попоститься.

– Ну вот, – Саня налил в свой и Колин стаканы по два «буля», Болонке – один, – А потом у меня появился кормилец.

С месяц назад, нагрузив тачку стопками старинных газет и журналов, отданных «на реализацию» Саней-хозяином, Белый чинно двигался по направлению к центру дачно-коттеджной застройки. Там, рядом с хозяйственно-продуктовым «Универсамом», помещался пункт приема вторсырья. И догнал ползущего по обочине кота. Грязный, ободранный, худой, он упорно перебирал передними лапами, подтягивая задние, а хвост – пытался держать трубой. Саша не смог пройти мимо, нагнулся погладить страдальца. Тот, ощутив в прикосновении не праздный интерес, а доброе сочувствие, не дернулся. Обернулся и поглядел человеку в глаза, словно говоря: «Видал, как бывает?» Вероятно, бедняга стал жертвой собственной неосторожности или дурной лихости какого-нибудь авто-мотогонщика. Или – того и другого. Факт оставался фактом – у котофея оказались сломанными обе задние ноги.

Чем хуже в жизни приходится человеку, тем лучше он относится к меньшим братьям. Белый, не раздумывая, взял найденыша с собой. Усадил в тачку, как в карету, в «своей» баньке отмыл, обработал водкой раны, выстругал и привязал к переломам шинки. Хвостатый не вырывался, лишь негромко подвывал и шипел. И в еде оказался непривередлив.

Три дня Сильвер, названный так за отдаленное сходство с одноногим пиратом, почти безвылазно сидел в избушке, а на четвертую ночь пропал. Саня решил было – одно из двух: либо коту надоело в неволе, и он отправился на поиски лучшей жизни и пропитания, либо по древнему обычаю ушел умирать. Но утром, выйдя «по нужде», обнаружил на крылечке пять мертвых тел.

Кроты лежали аккуратной шеренгой, бледными носами к двери, будто явились с официальным визитом. Белого особенно тронули их натруженные передние лапки – ни дать ни взять руки маленьких шахтеров, этаких кули-землекопов. Одинакового размера упитанные зверьки производили впечатление холеных и регулярно кормленных домашних животных.

«Ёлки-палки, вот так влип!» – мелькнула мысль, и остатки сна мигом улетучились, – «Саня-хозяин, небось, их выводит зачем-нибудь, например, на выставку там, для меха, а Силя взял да и задавил беззащитную скотинку… Попрут, ох, попрут меня отсюда с ним заодно!»

Попутно ему, не евшему досыта который день подряд, пришел в голову своеобразный вариант развития ситуации. «Крот – это дичь или не дичь? Будь на его месте кролик либо курица, вопросов бы не возникло. Ободрал, ощипал, выпотрошил, и в котел, на вертел, пока не завонялся. Но крот – все-таки как-то не по-нашему. Китайцы, те такими мелочами не заморачиваются. Жрут подряд всех, кто бегает, ползает, летает, и прекрасно себя чувствуют. Эх, жаль, не китаец я…»

Поглощенный горестными размышлениями, Белый упустил из виду свое собственное кредо, преподносимое как народная мудрость: «не зови лихо, и будет тихо».

– Это что?! – резонный вопрос появившегося из-за угла «лиха» прогремел громом с ясного неба.

– Что – «это»? – решив на всякий случай сыграть «под дурачка», укрыватель злодея огляделся по сторонам, – Где?

– Вот это, это! – хозяин нетерпеливо тыкал пальцем в кошачьи трофеи, – Ты, получается, спец по подземной охоте?

– Нет! – если выстроить надежную линию защиты не получается, надо уходить в несознанку. Авось пронесет… – Вот те крест, это не я!

– А кто? Пушкин?

Неверующий квартирант без зазрения совести побожился еще раз. Под постоянно возрастающим напором он уже приготовился к обвинению в браконьерском убийстве всех ценных пушных зверушек на свете. И тут, словно отвечая на вопрос, из-за другого бревенчатого угла нелепой вихляющей походкой выбрался лохматый зверь. В зубах Сильвер тащил очередную бархатношкурую жертву. Ночной охотник дерзко зыркнул на онемевшего владельца дачи, мимоходом потерся боком о ноги Белого, уложил шестого крота в скорбную шеренгу, с видимым трудом перелез через высокий порог. И, постукивая шинами на задних лапах, пропал в темноте предбанника.

– Ага, понятно… – протянул не вдруг обретший дар речи Саша-младший, – Матроскин… Откуда взял?

– На дороге подобрал. Кто-то ему ноги переехал. Жалко… Сильвер он.

– Да за этих кротов я его… Я… С тобой вместе… – Белый понурился, ожидая неминуемого изгнания из рая, – Я на руках носить буду! Они ж мне, говнокопы, весь газон изуродовали! Только подровняешь, пострижешь – бац, куча. Убрал, заровнял – бац, еще две! Я уже и ловушки, и отраву… Флюгер вон специальный. Бренчит, зараза, спать мешает, а им хоть бы хны! И котов привозил, и таксу – ноль внимания. А этот – хромой, больной…

– А я думал…

– Ты не думай. Ценный кадр! Может, его к ветеринару?

– Не, не надо, – Саня забеспокоился: коновал надумает всякие уколы, прививки, замучает Сильвера, – Он уже ходит почти нормально. Срастется и так.

– А чем ты его кормишь?

– Ему много не надо… вроде бы. Что от меня останется.

– Останется от тебя, как же! Ладно, решим вопрос.

– Тогда ты уж и этого… для дезинфекции…

– Сказал, решим.

Белый с гордостью продемонстрировал гостям результаты «решения». Под полком стоял ополовиненный картонный ящик импортных кошачьих консервов, рядом – такой же, с банками свиной и говяжьей тушенки.

– Ну и вот, – он налил еще, – Пара литров «Стандарта», типа антисептик. Нормальный подход?

– Нормальный! – безоговорочно одобрил Блесна, – Все класс!

Но у женщин свой взгляд на вещи. Болонка, поглаживая урчащего на ее коленях виновника торжества, проявила гендерную сущность.

– А как насчет хлебушка? Я картошку вашу не очень…

– Он сказал, на хлеб не хватило.

– Ой, бедненький! Как ему, наверно, тяжело живется… Небось, икру приходится без хлеба есть!

– Омарами перебивается, – буркнул Коля, – Их можно и так.

Саша-хозяин, как обычно, возник нежданно-негаданно. «Долго жить будет – прикинул Блесна, – Не успели помянуть – он тут как тут!»

– Привет честной компании, – стриженый амбал со свертком под мышкой, очевидно, успел ознакомиться с картинками своих камер, – Как живете, как животик? Сколько шахтеров на сегодня?

– Утром было двое, – доложил Белый, – Они, скорей всего, уже на зиму готовятся, ползают меньше.

– Мне кажется, это Матроскин их конкретно подсократил… Неделю шло по полдесятка, а тут – два. А размер?

– На мой глаз, поменьше становятся.

– Вот. Папок-мамок выловил, детвора пошла. Золото, а не кот! Кстати, познакомь с гостями.

– Мы не в гости, а по делу, ненадолго, – встрял Блесна, но его не послушали.

Белый, изображая этикет, поднялся со скамейки, на которой восседал рядом с Колей, галантно кивнул занимавшей единственный стул Болонке:

– Клавдия… Семеновна. Портниха.

– И швея, индпошив, – снова зарумянившись, уточнила дама и с грустью добавила, – Временно не работаю. Обстоятельства…

– Николай, – перешел Белый к соседу по скамье.

Встав едва не «смирно», тот отрапортовал:

– Мичман Дружинин! – и неожиданно для себя самого широко улыбнулся, – Можно просто Блесна. Хорошо тут у вас!

Давешний североморский зубной протезист оказался целиком прав. С первого неподготовленного взгляда отличить сверкание Колькиного нитротитана от настоящего золота мог далеко не каждый. Хозяйские глаза чуть не вылезли из орбит.

– Это у тебя, – он поклацал зубами, – В натуре, это самое? Золотые?!

Секрет счастья порой в неведении. Если человек в чем-то искренне заблуждается, не стоит его разочаровывать. Поэтому Блесна, помня важнейшую заповедь лжеца «кто молчит – тот не врет», лишь погасил ослепительную улыбку и скромно потупился.

– Ну, мичмана, вы даете! Штук десять зелени во рту, а он бомжует… Ну, вам жить, – он положил сверток на порог, – Тезка, ты не обижайся. Мы с тобой на один размер, я тут кое-что… Куртяк там, штаны, кроссы. Прикинь, не подойдет – заодно с макулатурой сдашь. Или ваша мастерица подгонит. Все целое, чистое, не сомневайся.

– Благодарствую, – с достоинством поклонился сторож, – Погляжу, конечно.

– Все, поехал. С боссом проблемка. Матроскина не обижайте. И не шумите тут.

– Сильвер он, – вслед уже скрывшемуся благодетелю пробормотал Белый, – Сколько можно повторять… И мы, вроде, не артисты тебе – на камеру шуметь?

Разливая остаток, Саня наморщил лоб.

– А вот прикиньте: откуда он, – имелся в виду безмятежно дремлющий Сильвер, – Узнал, кто идет? Ко мне? Никого из вас раньше в глаза не видел, мало того, на ворота ни разу не лазил…

– Почем ты знаешь? Может, он тайком от тебя? Кота хлебом не корми – дай повыше забраться, – обоснованно возразил Блесна.

– Ты на ноги его погляди… Костоправ из меня говняный, сикось-накось вышло. Спасибо, бегать более-менее научился, а ты – повыше… Есть у них, усатых-полосатых, чутье, нам недоступное…

– Да, – глубокомысленно согласился Коля, – Загадка природы. Ну как, за дело? А то я еще за пузырем сгоняю?

– Не, хорош, на сегодня хватит. Вам-то пофиг, а мне службу нести.

Если требуется сшить, раньше надо раскроить. Под руководством опытного мастера любая работа спорится, и бывшие моряки, направляемые не менее бывшей портнихой, для начала дружно растянули Колино приобретение. Ожидаемого изобилия материала, однако, не наблюдалось – из двух местами намертво слипшихся полотнищ удалось с трудом выкроить лишь заготовку для остова будущего «вигвама», остальное комбинировали по принципу лоскутного одеяла. Добрую половину конструкции желтого «крыла» пришлось отправить в печку.

– Не переживай, – утешила Колю заметно соскучившаяся по привычному делу закройщица, – На прочности не скажется. Гарантирую!

А Белый, по ходу процесса посвященный в подробности «находки», вполголоса резюмировал:

– Ласты склеить – это мне понятно. Но чтобы клеили парашют – вижу первый раз. Выходит, твой пикировщик не сам по себе кокнулся, кто-то ему здорово помог.

– Как склеили? – хмельной Блесна не совсем понял, о чем речь, – Чем склеили? Зачем?

– Суперклеем, лопух! – уточнил более опытный товарищ, – Цианакрил называется. Им гантелю смажь, на секунду к потолку прижми, и не оторвешь! Твоему покойничку, похоже, парашютик такой вот штучкой побрызгали. И привет.

– Опаньки…

Глава пятая

август 2016, Санкт-Петербург

От визита журналиста, особенно с утра пораньше, ничего хорошего ждать не приходится. Вообще подполковник Борис Брониславович Седых, за глаза именуемый подчиненными, разумеется, «БиБиСи», к пишущей братии относился не просто отрицательно. Он их терпеть не мог.

Сущность сей напасти, по его мнению, лучше всего определяла формула, в свое время выведенная одним из них же: «Чудище обло, озорно…» и далее по тексту его «путешествия». Но того борзописца за наглую писанину мигом пристроили куда следует, а нынешние Радищевы живут-поживают, бумагу марают, всюду лезут и к тому же удостоились чести зваться «четвертой властью».

Поэтому Борис Брониславович отнюдь не обрадовался, когда к нему, не успевшему еще допить утренний кофе (не дома же этим заниматься), без стука и непонятно как миновав бдительную Аллочку, ввалился высокий молодой человек с характерным ищущим выражением на небритой физиономии.

«Тоже еще манера, я вам скажу! – мысленно прокомментировал явление БиБиСи, – Где это видано – элементарную неряшливость выдавать за модную импозантность?! Ах, трехдневная щетина! Ах, Брэд Питт и прочие Клуни! Ободрать бы тебя, щенка, опасной бритвой, да на сухую… Знал бы впредь, куда и в каком виде можно, а куда нельзя!»

– Доброе утро, господин подполковник! Или следует говорить «товарищ»?

– Следует-беседует… Следует спрашивать разрешения войти! – подполковник отодвинул чашку и воззрился на вошедшего с нескрываемым раздражением, – Кто вы такой и как сюда попали?

– Пресса, – небритый предъявил глянцевую картонку, – Я – Борис Шацкий-Позоров. Ваш тезка, верно? Представляю одно из популярнейших в городе изданий. Еженедельник «Ночной кошмар». Читаете?

– Не имею привычки портить зрение подобным чтивом, – ох, остынет кофеек, вкусного начала дня не получится. Тезка… мало мне Ельцина с обоими Березовскими! Кто пустил? Обязательно накажу бездельников! – Чем обязан?

– Я к Вам прямо из убойного, они ребята гостеприимные, знают: с нами отношения лучше не портить, – наглец приблизился, без разрешения сел в одно из «гостевых» кресел, – Я ненадолго. Один вопрос, не для печати. Позволите? Не бойтесь, диктофона у меня при себе нет.

– Нечего мне бояться! Какой вопрос, давай быстро, – БиБиСи незаметно для себя перешел на привычное «ты», – Время – деньги!

– Деньги – бумага. А время само по себе ничего не стоит, ценность ему придает насыщенность информацией, – выдал щетинистый визитер сочиненный на ходу афоризм, – Вопрос такой: когда начнется следствие по делу об убийстве известного бизнесмена Дмитрия Тришина?

– Не слыхал о таком… – в тишине кабинета явственно раздался скрип то ли стула, то ли шестеренок в лысеющем черепе подполковника. Очередная заказная мокруха? Бомба, пуля? Неужто сегодня ночью? В сводке не значится…

– Не слыхали о бизнесмене или об убийстве? – назойливый писака зудел почище ночного.. нет, не кошмара, пока обычного комара, – Его труп обнаружили вчера на западной оконечности Острова. Местная полиция комментариев не дает, и я решил сразу к вам…

Начальственное чело заметно прояснилось – конечно, ерунда. Тамошние ребята разберутся. Бытовуха, скорее всего. Кто потащится на кронштадские пустоши с деловыми разборками… говоришь, отправили ко мне из отдела особо тяжких преступлений?… Борис Брониславович, став заместителем начальника городского управления, старался даже мысленно называть вещи своими именами. Врешь, небось… Ну, погоди! Би Би Си снял трубку.

– Дежурный? Почему в сводке нет ни слова об убийстве на Острове?! – слушая ответ, подполковник смотрел на журналиста, – Не убийство? А… Ах, сам? Понял.

Такому вот «тяжелому» взгляду начальников, судя по всему, учат на каких-то специальных курсах. Искусством на расстоянии стереть собеседника в порошок, не прибегая к рукоприкладству и даже матерщине, они владеют независимо от профиля деятельности.

– Вот что… тезка! Ты зачем мне тут мозги пудришь? Тебе же лучше моего известно – этот твой бизнесмен сам себя угробил. Сам! Следствие начинается, как только к тому возникают законные основания. Не позже. Но и не раньше. Там расследовать нечего!

– А сама по себе загадочная смерть разве не является основанием?

Журналист явно не понимал: его визит сам по себе уже красная тряпка, и каждый вопрос добавляет яркости жгучему окрасу.

– Загадочная?! Загадки детям задают! Повесят грушу, не могут скушать… В чем загадка? Была б загадка, мне бы уже доложили. А пока нет доклада – нет и загадок!

– Может, просто не успели? – до надоедливого щелкопера никак не доходило – ничего ему тут не светит, – Ведь парашют не найден! Вы все же поинтересуйтесь…

– А вы, молодой человек, не суйтесь! – Седых побагровел и слегка привстал. Не полностью, чтобы собеседнику не стало заметно: увы, ростом он при всей солидности мундира отнюдь не вышел, – А если ты в своей сраной газетенке вздумаешь чего-нибудь без моего ведома замутить, я с тобой знаешь что сделаю?

– Не сочтите за труд… – ранний гость, похоже, и не думал пугаться.

– Я тебя лично в члены-корреспонденты произведу. Вот эту штуку видал? – подполковник продемонстрировал старомодную толстую четырехцветную шариковую авторучку. Ею он раскрашивал утреннюю сводку по степени значимости, – Прямо в член запихну. Ты тогда не только писа́ть, но и пи́сать разучишься!

Корреспондент казался несколько озадаченным, и хозяин кабинета, довольный собственной остротой, расслабленно ухмыльнулся.

– Все, свободен! Пока…

Но, как только дверь за газетным нахалом закрылась, БиБиСи опять схватился за телефон. Кофе все равно остыл, день испорчен…

– Филатова. Майор? Вы что себе позволяете?! Какого лешего отправляешь ко мне этих журнальных прилипал? Сам не можешь разобраться? Погоны надоели?!

В трубке оправдательно запищало.

– Ага, давай, рассказывай мне… Ты их давно знаешь, они хорошие… – подполковник минуту слушал, морщась, как от уксуса, – А по-моему, хороший репортер – это… – в последнюю секунду начальник решил обойтись без мрачного «индейского» эпитета, – Это слепоглухонемой репортер! Оборзели… Займись немедленно! Доклад через час. Жду.

Выплеснув остывшую жижу в умывальник, подполковник выглянул в приемную, протянул чашку.

– Алла Сергеевна, не в службу, так сказать… обновите. А то не смогу работать, сами понимаете… Ходят тут!

Между тем «нахал», оказавшись в коридоре, довольно улыбнулся. Самый верный способ заставить зашевелиться рыбку в тихом пруду, а заодно и отечественную полицию – бросить камень. Для пруда сгодится обыкновенный булыжник, а швыряться по полицейским окнам – это уж слишком. Достаточно парой фраз разозлить начальство, и работа мигом стронется с мертвой точки.

август 2016, Санкт-Петербург

– Англичанка? Ты уверен? А при чем здесь Интерпол? В крайнем случае обычная уголовщина… Согласен, тоже приятно. Поищи среди мужей дамочек, с которыми твой прыгун кувыркался, пока не допрыгался. Извини за каламбур… А еще вероятнее – самый обыкновенный несчастный случай. Стропы закрутились, и каюк.

Главный редактор «самого читаемого издания» северной столицы Григорий Кошель хорошо знал всех своих репортеров. Борька Шацкий среди них выделялся отменной хваткой и острым пером – мог из события, на первый взгляд казавшегося полной ерундой, выжать настоящую сенсацию. Поэтому Гриша, изображая пренебрежение к рассказу пронырливого журналиста, тем самым подзуживал его, будучи уверенным: если Борю завести, он уже не отступится, пока не раскопает, в чем там дело. А потом – серия статей, шум-гам, скандал, разборки… Все, способствующее повышению читательского интереса, а значит, и тиража.

– При всем уважении пока не вижу оснований интересоваться твоим прыгуном-бизнесменом. Давай, ищи что-нибудь погорячее.

Главный с удовлетворением отметил желваки, заигравшие на скулах обиженного «журлика», как он ласково называл своих «копателей». Верный признак – заводится, заводится!

– Кстати, ты говоришь, труп… тело пока не нашли? Ну так подключайся, ты ж у нас бойскаут! Может, он вообще в море упал… Выловят, и все прояснится.

Раздобытая Борисом информация об образе жизни бизнесмена Дмитрия Тришина прямо-таки кричала: ох, не своей смертью суждено помереть этому плейбою. Парашютные забавы на фоне остальных его делишек казались именно забавами. Владелец одного из трех крупнейших в регионе транспортно-логистических центров наверняка нажил себе кучу недоброжелателей, если не сказать врагов. Он беспардонно обходил и ущемлял конкурентов, не брезговал скользкими делами с импортом всего подряд, вполне возможно, был замешан в наркотрафике… А кроме того, вовсю волочился за женами как своих подельников, так и чиновников самого различного ранга.

Из жизни и смерти деляги-ловеласа опытный журналист вполне может состряпать что-то достойное. Почуяв смрадный дымок жареного, Шацкий, не зря взявший себе псевдоним «Позоров», шел по следу не хуже тренированной овчарки. Про него говорили: Боря способен при необходимости раскопать тайну истинного происхождения первого человека – не принимать же всерьез басенки про божескую лепку из глины. У Евы, сделанной из ребра того же Адама, по многочисленным источникам, не было пупка, то бишь она не рождалась. А вот насчет отсутствия такового у самого Адама – про то сведений нет. Значит, скорее всего, был! Пуп – откуда? Правильно, остаток пуповины. Получается, кто-то его зачал, выносил и родил? Ищи, Борька! И он найдет, будьте уверены. Просто пока не поручали.

Сам главный редактор применительно к его способностям говорил так: если для прочих собратьев по перу годится песенное «трое суток шагать, трое суток не спать ради нескольких строчек в газете…», то наш гений может трое суток не жрать, трое суток не срать ради все тех же строчек. И пашет-роет не для гонорара, точнее, не только и не столько из-за оного. Ему важен сам процесс плюс результат. Когда на свет появлялся очередной номер «НК» с Борькиным опусом, он, напрямую не показывая вида, будто становился еще выше ростом. Оплачивался талант тоже соответственно, и кошелек журналиста порой оказывался толще редакторского.

Услыхав, чем на этот раз собрался заняться его самый удачливый криминальный репортер, Гриша отнесся к замыслу с большим сомнением. Ни черта не выйдет. Все, конечно, возможно, однако, по его мнению, это – пустое. Ну, упал, ну, разбился. Парашют отказал. Редкость? Отнюдь. По статистике, на сотню один-два точно не раскрываются. Вот запаска не сработала – это, факт, повышает шанс на сенсацию, но не настолько, чтобы бросаться туда со всех ног. Пожалуй, хваленый позоровский нюх на этот раз подвел. А уж подозревать убийство…

Будь на то его воля, Гриша за свой счет напечатал бы серию красочных плакатов на общую тему «Кто не трус, тот не рискует!»

С чего начинают занятия на всех курсах по вождению? Со слов: автомобиль – источник повышенной опасности! И это правильно. Хочешь всю жизнь ездить и оставаться целым и невредимым? Лучше всего не садись за руль. А уж коли сел – соблюдай правила и будь осторожен. То же касается дельтапланов, «тарзанок» и верховой езды. Всяческой акробатики.

Те, кто самочинно лезет в горы, на снежные кручи, под воду и тому подобное, вызывали у главного редактора подозрение: с какой стати нормальному, уверенному в себе человеку искать на свою… голову приключений? Значит, они в себе не уверены. Хотят всех убедить в своем бесстрашии. Стало быть, где-то в глубине души боятся! Боятся каждого восхождения, скоростного спуска, погружения. И в каждом преодолении такой герой убеждает окружающих и особенно самого себя – я не трус!

На самом большом из плакатов было бы начертано: «Парашют – источник смертельной опасности! Остановись, пока не поздно!»

«На мой взгляд, эти прыгуны – все психи. В большей или меньшей степени, в зависимости от числа прыжков, – подумал Гриша, – Солдаты-срочники не считаются, а остальных, начиная с контрактников – точно надо брать на спецучет. Кто по своей воле прыгает второй раз – уже не в своем уме. Первый – бывает по дурости, сам попробовал. На спор, как сейчас помню. Спор выиграл, а штаны… Никому не советую!»

– Ладно, раз начал, продолжай. Только имей в виду – никаких командировочных не получишь, пока не будет готова хотя бы «рыба»!

Глава шестая

август 2016, Санкт-Петербург

Вполне возможно, прижимистый Гриша не стал бы заранее так скупиться, если бы Борис честно-откровенно вывалил ему все, раскопанное по горячим следам. Однако самое аппетитное Боря всегда припасал для себя и не спешил делиться ни с кем. Аэродром с сельскохозяйственным названием «Бычье Поле» оказался прямо-таки полем чудес.

Давным-давно взяв себе за правило с утра пораньше обзванивать по три-четыре полицейские «точки», то есть территориальные участки, он ни разу не пожалел о потраченном времени, а иногда и деньгах. Случалось ловить не просто рыбку, а горячую, даже жареную. Вот и сегодня, в воскресенье, не поленился и был вознагражден. Удалось узнать: при выполнении заурядного парашютного прыжка пропал спортсмен, да не просто спортсмен, а еще и бизнесмен.

– Пропал? С парашютом? Снесло куда-то? В лес?

Давний знакомый и эпизодический собутыльник Миша Стеклов служил в полиции. Добросовестный, внимательный и на редкость честный участковый в генералы не стремился, а свой район знал досконально.

– Смеешься? У нас же остров. Участок выброса был над западным концом, там суши километра два на полтора. У него вроде купол не сработал.

– А запасной? Их же два? Или я дурак?

– Они там говорят, не раскрылось ничего.

– Кто – они?

– Да летчики, из аэроклуба. С Бычьего поля.

– Какого поля?

– Слушай, некогда мне с тобой ликбез проводить. Аэродром на Острове так называется, там базируются маленькие самолеты, на них экскурсии устраивают и даже с парашютами прыгают. Этим занимается клуб «Альбатрос». Вот у них вчера случилось ЧП. Расшифровать?

– Не, понятно. Кто-то расшибся?

– Пока говорят – пропал. Спрыгнуть спрыгнул, а до поляны, где надо было сесть, не долетел. Вот и все на сей момент.

– И не нашли? А искали?

– Ищем, сегодня возьмемся всерьез. Вчера, сразу как он гробанулся… пропал, они сами пытались – полетали, поглядели, ни черта не вышло, потом нам сообщили, а пока я с ребятами выбрался – стемнело. Подъезжай, поучаствуешь…

– Скоро буду. Ничего, если побриться не успею?

– Все шутишь. Давай, мне ждать некогда, волонтеры на подходе, в девять ноль-ноль выдвигаемся.

– А если точнее – куда мне рулить?

– По кольцевой до крепостной развязки, оттуда на запад. Проскочишь мимо таможни, заправки, а за кладбищем бери влево, к заказнику, там указатель. Еще полверсты, и поглядывай, по полянам-рощицам будут машины стоять, люди бродить. Не заблудишься. Участок поиска приличный – от рва до демидовской батареи. Работы на день хватит, если еще управимся.

На поиски Борис, разумеется, не поехал. Чего он там не видел? Как выглядит труп, спикировавший с нескольких километров, в целом догадывался, а детально разглядывать желания не было. Вместо этого помчался прямо на аэродром.

август 2016, остров Котлин

– Как зовут пропавшего? Тришин. Полностью? Знаю, конечно. Дмитрий. А отчество – не скажу. Он представлялся «Дима». Владимирович? Может, и так. Откуда его знаю? Да он тут считай за своего. Почему за своего? Часто прыгает. Что значит часто? Каждый месяц по разу, а то и два. Разбился? Кто вам сказал? Ну да, скорее всего. С парашютом? А как еще с самолета прыгают?

Манера рыжего меланхоличного паренька, так называемого «выпускающего», отвечать на вопросы, сначала повторяя их, а потом задавая свои, взбесила Бориса на десятой секунде беседы. Он прибег к сильнодействующему средству.

– Слушай, если это не ты его столкнул, то кто?

– Я?! Столкнул? Ты чего?

– Чего-чего! Человек, может, погиб, а ты тут Ваньку валяешь!

– А я Ванька и есть… То есть зовут меня так. Иван Сергеевич я, Пановец. Я их, прыгунов, который год выпускаю, и никто никогда… И этот на моей памяти не счесть сколько раз…

– Он один был?

– Один? Почему один? Прошлый раз – да, один. И позапрошлый. Раньше не помню. А в этот – с бабой…

– С какой бабой?

– Баба как баба. Молодая, чернявая. Худоватая только. Я еще спросил – весу в тебе хватит? Она не въехала, говорит, у нас хватало… Тогда он ее за жопу взял, приподнял и говорит: «Нормально, командир!» Я думал, она ему по морде съездит! Так дернулась! Чисто недотрога!

– Как понимать – хватит, не хватит? У вас что, лимит?

– Ты сам, наверно, не прыгал? Ага, лимит… Только наоборот. Если меньше полусотни – прыгать вообще нельзя.

– А почему «у нас»? Она нездешняя?

– Нездешняя – это мягко сказано. По документам она англичанка. Сказала, тут учится, в Эрмитаже. Развеяться решила.

– На Острове? Ей на берегу аэроклубов мало?

– На берегу? Там есть, да. Только на прыжки очередь, у нас свободнее. И еще она хотела сверху на Крепость посмотреть, говорит, красиво. Посмотрела. А прыгать там нельзя.

– Почему? На крышу сядет?

Рыжий глянул снисходительно, явно развеселенный очевидной тупостью вопроса.

– Почему на крышу?… Лопух ты, хоть и мент! Насрать нам на крыши. Ветер, понимаешь? У нас остров. Нам их надо так скинуть, чтоб они пришли на площадку и в море ненароком не улетели. Хотя им жилеты дают, ясное дело. Но лучше все-таки над сушей. А тут с утра ветер был восточный, подходящий, а как подошло время выруливать, поменялся, стал наоборот, оттуда, – он показал рукой на запад, – И переменный, порывы то туда, то сюда. Данька им говорит: может, повременим? А он – не, поехали! Полчаса осталось. Ну и поехали…

Борис решил: раз он – лопух, можно побыть и ментом.

– Как понимать – полчаса? До темноты?

– Какой темноты? Сам ты темнота! Мы ж работаем до семнадцати. Пока взлетим, поднимем, сбросим… А им спуститься – это тебе не лифт, тоже время. Короче, порядок такой.

– Как-то это… Он, выходит, приехал к концу полетов?

– Приехал? Ну да, на своей тачке. Машина у него классная. А к концу – так он всегда… Наверно, чтоб посвободнее. Все норовят с утра пораньше, а ему ждать неохота. Тут приехал, заплатил, записался, к Михалычу, и на борт.

– К какому Михалычу?

– Как к какому? Михалыч у нас один. Риггер наш.

– Немец?

– Сам ты немец! Риггер – это не фамилия. Укладчик он.

– Укладчик?

– Ну а кто еще? Те, кто любят это дело… ну, прыжки, они себе парашюты сами покупают. Которые от случая к случаю – клубные берут, уже уложенные, а этим, частникам, он всегда переукладывает.

– Зачем?

– Зачем? Ну, ты даешь! Если они сами дома уложат, так через одного лепешки пойдут. Укладка – в этом деле самый главный момент. Вот Михалыч и при деле.

– Так и ему, этому Тришину, тоже он укладывал?

– Тришину? А кто же еще? Он, больше некому.

– То есть если парашют не раскрылся, его вина?

– Вина?! Ты чего? Никогда еще не было у нас, чтоб не раскрылся!

– А вчера?

– Что вчера? А, это… Ну, еще ж неизвестно, в чем там дело. Может, он сам…

– Как это – сам?

– Ну, мало ли…

– А больше ничего особенного не заметил?

– Да поначалу все как всегда. Крепость, чумной форт ей Данила показал, облетели красиво, потом пошли на другой конец, набрали считай предел, они вышли. Ничего особенного.

– Она вроде обиженная была, может, ругалась?

– Да ни фига она не обижалась, еще трепались там, перед выбросом.

– Она по-русски говорила? Ты ж говорил, американка?

– Я сказал американка? Англичанка же! А там – вроде по-русски, он собрался, говорит, до встречи на земле, а она ему: «я ниже» и добавила что-то вроде «три мили».

– Три чего?

– Три мили. Мы поднялись на четыре с половиной тысячи метров. Он просил, давай еще, но Даня уперся – для «Сессны» это потолок. Если еще выше, можно свалиться, тогда всем кранты.

– Свалиться? Там у вас что, стенок нет?

– Не, ты совсем? Если на пределе высоты аэроплан еще задерет нос – вполне возможен штопор. Нам за это не платят, знаешь ли. А при выбросе вес падает, машина может сама подпрыгнуть, а результат одинаковый. Вот они и пошли примерно на трех милях, если по-английски.

– Ты сказал, поначалу как всегда. А когда пошло не так?

– Кто, я сказал поначалу? Ну да, а когда они пошли, я смотрю, одно крыло раскрылось, а другого нет и нет. Я и говорю Даньке: «Похоже, у нас нештат. Отказ у второго».

– Крыло? Какое крыло? Они Икары у вас?

– Ну, е-мое, ты вообще телик смотришь? Круглые парашюты только в армии остались, для лохов. Счас все купола делают плоскими, они летают, как воздушный змей. И называются – крыло.

– А почему ты решил – у второго? А не у второй?

– Кто, я решил?

– Блин, кончай ты переспрашивать!

– Ну, мы ж их там по мальчикам-девочкам не различаем! Первый-второй, и все дела… Данила стал снижаться, а я гляжу – и запаски не видно. Тогда мы и передали в Быки – скорее всего имеем полный отказ. Нам сказали – пройдитесь, посмотрите на земле.

– Как – пройдитесь? Вам же еще сесть надо было?

– Не, ну ты конкретно тупой! Пройтись – это типа облет сделать, пару кругов. Раскрытый купол на земле хорошо видно.

– Прошлись? Облетели?

– Прошлись. Ни хрена не нашли. Значит, раскрытия не было вообще.

– А комбинезон? Он ведь красный, должен быть заметен?

– Почему красный? Ой, извини… Совсем не обязательно. У каждого свой. У этого, нашего – черный… был. А у нее серебристый с голубым.

– Так вы там долго ходили… в смысле летали?

– Да у нас горючки оставалось на пять минут! Крутнулись, на выходе ноль по фазе – и домой.

– И больше ничего? Странного?

– Ну почему ничего? Я и говорю, как сели, к месту подрулили, подбегает старший по земле. Вот оно самое странное и показалось…

– Старший странно подбежал? К самолету?

– Я разве сказал – к самолету?

– Слушай, еще раз переспросишь – в ухо дам!

– Не, мы выбрались, нам кучу бумаг писать, вот и пошли на вышку, сдаваться. ЧеПэ, не хрен собачий!

– Ну, не томи… Что старший сказал?

– Говорит – второго тоже нету.

– Как это – нету?

– А так. Убег. Укатил. Там какой-то вроде пацан на мотоцикле крутился, он, вернее она его подозвала, парашют кинула, коза, сзади села, и др-р-р-р!

– А как они узнали, кто убежал? Почему она, а не он?

– Как узнали? Ой, извиняюсь… Диспетчер говорит: «Ну, ребята, писец! Ваш нештатник – крутой парниша, добра не жди!» Как будто от некрутого нам полное счастье…

– С чего он решил – крутой?

– С чего решил? Ой, ну прости, я нечаянно… По машине. Я тебе говорил, на какой он тачке катается? Вон, на стоянке, красный «жеребец»… Сверху видно – машина на месте. Как приехал, так и стоит. Значит, это он накрылся. А баба с перепугу ноги сделала. Вот и все.

– Постой, давай о другом. Они же к вам не с улицы приходят? Я имею в виду, на посадку?

– С улицы? Не, у них обязательно инструктаж, их записывают… там и доктор, если надо. У нас строго!

– А можно на журнал посмотреть? Как они записались?

– Как записались? Ну, пошли, посмотришь…

В пухлом прошито-пронумерованном журнале чуткий репортерский нос уловил первый, пока слабенький запашок – едва ощутимо потянуло сенсацией. Дата, время, номера лицензий, страховка… Фамилия, имя, адрес… Летчик ткнул пальцем в страницу:

– Вот, смотри, за вчера прыгало шесть пар.

– Они всегда попарно?

– Почему попарно? Ой… Да в нашу «Сессну» больше двух не лезет. По одному бывает, а по трое – никак.

– Покажи-ка… Ага. Все местные, питерские, кроме последней…

– Последней у нас не говорят… Лучше – крайней.

– Ну, крайняя… О-па! Ты-то сам читал?

– Кто, я? Читал, ясное дело! Не я один…

– А тут ничего странного не увидел?

Последняя заполненная графа гласила: Dzhuliya Lambert, London, U K.

– А что тут странного? Я в школе английский учил… Вот, пожалуйста: «Джулия Ламберт, Лондон, У Ка»…

– Ну?

– Что? УКа… Уголовный кодекс?

– Какой кодекс! «УК» – по-английски «Соединенное королевство». Англия. Имя, фамилия не знакомы?

– Знакомы? С какой стати? Я там и не бывал никогда…

– А в библиотеке бывал?

– Зачем?

– Понятно. Ну, сходи, как проверка отпустит. А лучше маму-папу спроси, может, просветят…

Ваня надулся, засопел.

– Слушай, кончай нервы мотать. Маму-папу…

– Так, говоришь, красный «Феррари»? Да, вроде есть такой на стоянке. Ну, давай улыбочку! Фото на память.

– Фото? На фига фото? Для протокола вроде не полагается. Подписать я подпишу, а фото не надо…

– Какого протокола? По-твоему, я мент?

– А разве нет?

– Нет, конечно! Где ты видал небритых ментов в джинсе?

– Мало ли… Маскировка, прикрытие…

– Додумался, конспиратор. Прикрытие… Пресса! Газета «Ночной кошмар» – слыхал? Я – специальный корреспондент Позоров, к вашим услугам!

– Пресса?! Специальный? – убитый вид Вани-выпускающего вызвал серьезные опасения за его здоровье, – Кошмар!.. Позор… Да иди ты со своим фото знаешь куда!

В центре стоянки действительно стояло бросающееся в глаза приземистое четырехколесное чудо. На подходе к нему Бориса догнал запыхавшийся рыжий.

– Эй, журналист! Подожди, я кое-что припомнил. Она сказала…

– Кто? Где? Когда?

– Эта, англичанка… Джудит. Когда? Перед выходом. Не, не три мили. Я еще подивился. Помнишь, капитан из кино про мушкетеров? Дуров там играл? «Тревиль!»

Ого! А вот это серьезно. Не «Дима», не «Эй, парень!»… Кличка? Но ведь она его впервые видела? Или нет?

– С чего бы ей мушкетеров поминать? Наши фильмы, и вообще… Мне кажется, три мили – больше похоже. У вас там шумно, моторы… Да ты, наверно, и в шлеме был?

– Фильмы? Да, в самом деле. А шлем я не надеваю, от него башка здорово чешется. Наушники, и все. Но я один всегда сдвигаю, мне надо их слушать…

– А подслушивать – нехорошо!

– Подслушивать? Кто сказал подслушивать? Слушать – вдруг у кого проблемы… Наверно, все-таки три мили. И высота, точно, такая была.

– Ладно, я поехал. Пока. Извини, если что не так.

– Что не так? А… не, ничего. Ты только это… Не пиши про библиотеку…

– Какую библиотеку?

– Ну, типа я не знаю про ту, Ламберг…

– Не переживай, не буду. Тем более, о ней на вашем Бычачьем аэродроме вообще никто не слыхал.

Журналист на мгновение представил абзац: «Накануне в клубе «Альбатрос» состоялась незапланированная премьера. В постановке приняла участие героиня популярного романа «Театр» лондонская актриса Джулия Ламберт. Действие проходило на пленэре, при полном отсутствии публики. Прима как всегда успешно сыграла парашютистку, а ее партнер, доброволец из местных джентльменов, сыграл в ящик…» Напечатают? Вряд ли… Разве только в качестве прощального очерка. И работы потом не найдешь.

– И еще, – шмыгнув носом, добавил Ваня, – Дежурная говорит, эта Жулия…

– Джулия.

– Ну… Она его будто ждала.

– Ждала?

– Ага. Она нарисовалась раньше, намного. Часов с двенадцати крутилась, а когда он приехал, тут и пошла записываться.

– А как она его узнала? Думаешь, они были знакомы?

– Ну кто говорит – знакомы? По машине, как еще? Много ты таких видал в Питере?

– Да, действительно. Слушай, ты молодец! Благодарю за службу! Ждала три часа, чтобы сказать про три мили… Или километра?

– Не, мили… А к Михалычу пойдешь? Ты его только сильно не пытай, а то он и так с ума сходит. Один купол – и то беда, а тут – два!

– Нет. Пусть уж с ним менты разбираются. Я потом. Мне сдается, вряд ли он виноват. Если б так, на его месте любой бы или удавился, или в Финляндию рванул.

– В Финляндию?! А, ну-ну… Шутишь все-таки.

– Шучу. Ну, пока.

Журналист сам не понял, зачем, прощаясь с туговатым летуном, на всякий случай использовал известное правило психологии: человек лучше всего запоминает последнее сказанное в разговоре. Поэтому можно быть уверенным: в последующих беседах со своим начальством, полицией и прочими Ваня скажет про «три мили» и не вспомнит о «Тревиле».

Глава седьмая

2010, Нью-Йорк

Диплом юриста и несколько впечатляющих фотографий на стене, ранняя седина и задумчивый взгляд… Вежливая тактичная манера речи. Понимающие кивки в нужные моменты… Агент по недвижимости – тонкая работа.

В огромном городе, где более половины населения составляют представители не самой чистой крови, даже смугловатая кожа служила Билли Коэну дополнительным бонусом. И фотографии. Кто не видел этого ужаса – «Боинги», врезающиеся в «Близнецов»… Клиенты обычно задерживали взгляд, а хозяин риэлторского агентства тихо пояснял: «Да. Мой первый бизнес был там, в южной. На сотом этаже… Чудом уцелел. Проспал, не верите?» Мог и чуть увлажнить глаза. Верили. И покупали именно у него.

Оттенок кожи бизнесу не мешал, но при каждом взгляде в зеркало напоминал – он, Уильям Коэн, хоть и стопроцентный американец, далеко не чистокровный. Мать, такую ее мать, абсолютно белая, а вот отец…. Отца он не знал. Мальчиком привычно повторял материнскую байку: папа – летчик, погиб во Вьетнаме. В семьдесят пятом… Друзья понимающе кивали. В школе, в колледже. Но за спиной посмеивались, словно знали: его мать – низкосортная подстилка. И главное доказательство – она. Сестра. Малютка Филли родилась значительно позже окончания вьетнамской войны, тут уж ни на какого геройского пилота-морпеха не спишешь. И цветом кожи удалась наверняка в одного из мамашкиных клиентов. Чертова шоколадка!

В день совершеннолетия он вернулся домой с твердым намерением выпытать у матери все. Расколоть старушку, как говорили сверстники, товарищи по футбольной команде. Не удалось – после пожара в забегаловке, где она мыла посуду, ее увезли в больницу. Ему объяснили – произошла утечка газа, мать сильно пострадала. Надо быть мужественным и готовиться к худшему. Навестить удалось всего один раз, а поговорить не получилось вообще. Слабый голос из-под повязки попросил не бросать сестру, любить и заботиться о ней. Назавтра Дороти Коэн не стало.

Годы учебы и первых попыток пробиться в люди Билл старался не вспоминать. Многое там не пришлось бы по вкусу большинству законопослушных граждан, но жизнь есть жизнь. Своей главной заслугой считал сохранение свободы и независимости от крупных преступных группировок. Не отличаясь ростом и силой, брал мозгами. И еще – сам участвуя в распространении «белой смерти», не попробовал порошок ни разу. А сестра росла в приюте, как он называл дешевый интернат для сирот, где ей предоставили кров, кормежку и кое-какую школу.

Все это время сын помнил о матери, не забывал и ее последних слов. И каждое мгновение, каждая молекула этих воспоминаний были пропитаны ненавистью. Решение отомстить подлой потаскухе за свое загубленное детство, изуродованную юность, нищую молодость, полные насмешек и оскорблений, Билли хранил глубоко в сердце и никогда никому не выдал. Орудием мести следовало стать сестричке, Филлис.

Имя девочки по замыслу мамы было призвано сделать ее любимой и счастливой… вот об этом-то он и позаботится! Разница в их возрасте составляла одиннадцать лет. К тому моменту, когда настало нужное время, Уильям уже обзавелся собственной фирмой с офисом, клиентурой и неплохими перспективами. И собственным домом, куда забрал сестру из интерната, по всем правилам оформив опекунство.

Там и воплотил давнюю мечту, в буквальном смысле выполнив данное умирающей обещание заботиться о сестренке и любить ее. Заодно с любовью старший брат приобщил юную красавицу к легким наркотикам и, постепенно обучая, вывел на материнскую стезю – сделал проституткой. Ее помощью иногда пользовался и в своих делах, когда требовалось размягчить особо несговорчивого клиента. Она справлялась, и все шло просто отлично, пока шалава не встретила каких-то сектанток.

В один прекрасный день просто исчезла, не сказав ни слова, ничего не объясняя. Как посмела? Он попытался навести справки – что за клуб, кто и по какому праву забрал у него игрушку, рабыню? Да, она совершеннолетняя, опека над ней недействительна, но все равно – принадлежит ему! Все старания разыскать пропажу оказались безрезультатны.

На его ежедневные звонки отвечал механический голос: «Аппарат абонента временно недоступен». По прошествии месяца пришла СМС: «У меня все в порядке. Не ищи, скоро вернусь». Сегодня, наконец, позвонила, сказала: придет. Им надо поговорить, лучше всего в его офисе. Вечером, без свидетелей.

Седьмого сентября всем памятного года он окончательно договорился об аренде двух комнат в Южной башне, а десятого – впервые поднялся на сотый этаж. Поглядел из окна: дух захватывает! Сделал фото. Отлично, завтра приступим. По новенькому телефону пригласил первых клиентов.

Показал рабочим, как следует расставить мебель, спустился и отправился в ставший уже бывшим офис, оттуда на демонстрацию нового домика очередному счастливчику. Завершение сделки запланировали уже на новом месте, двенадцатого.

Одиннадцатого он, разумеется, никуда не проспал – ранний подъем его никогда не привлекал. Зачем вставать ни свет ни заря, отказывая себе в удовольствии понежиться часок в теплой постельке? Первые клиенты появятся к десяти, не раньше. Те, кто с рассветом мчится за покупками, ничего не покупают, кроме бензина, кофе и пиццы. За жильем в такую пору стремятся только бедняки – не его категория.

Поэтому ужасающую картину крушения несбывшейся мечты увидел по телевизору и отчетливо понял: из этого надо извлечь максимум выгоды. На месте побывал, как только осели тучи пыли, но не ради участия в какой-либо благотворительности, борьбе с огнем или раскопках, боже сохрани! Ему надо было пропахнуть дымом, гарью, горечью катастрофы с сугубо практической целью – для предъявления доказательств страхователям. Ведь рано или поздно наступит время компенсации.

Он не ошибся, все прошло наилучшим образом, и потеря на сотом этаже обернулась приобретением на нынешнем, десятом в старом, но солидном дорогом здании вблизи от центра. Высоту выбрал такую, чтобы в случае чего не зависеть от лифта. И офис – с выходом на широкую старомодную лестницу с просторным проемом. Страх, испытанный при виде кошмарных развалин, где вполне могли быть и его останки, впитался намертво. Никакая сила мира не смогла бы заставить жить или работать там, откуда нельзя за минуту сбежать по такой вот лестнице – надежной, прочной. Вечной.

Но поднимался обычно все-таки на лифте. Тоже старом, солидном, надежном. Тот при движении слегка поскрипывал, кряхтел, успокаивая пассажиров: «Да, я не какой-нибудь торопливый юнец, мне спешить некуда. До десятого этажа довезу, не извольте беспокоиться. А выше – только крыша…»

Беглая прошмандовка назначила встречу на восемь вечера. Пришлось после приема последнего клиента – дамы, желавшей сменить шумный Бронкс на что-то поспокойнее, сходить в привычное кафе на углу, подкрепиться стаканчиком и подумать, как ее наказать. Так пока ничего не придумав, он вошел в лифт и нажал кнопку своего этажа. Но в начавшие закрываться двери протиснулся еще один пассажир – женщина, на вид за тридцать, стройная, темноволосая. Очень похожа на его позднюю клиентку, он едва удержался, чтобы не сказать ей об этом. Потом, приглядевшись, понял: сходство, не более. Та помоложе, и цвет глаз иной.

– Прошу прощения! Вы позволите?

– Да-да, конечно, – он без стеснения разглядывал неожиданную попутчицу, – Вы на какой этаж?

– Восьмой.

– Тогда вам выходить первой. Прекрасная погода сегодня, не так ли?

– О да.

Еще несколько ничего не значащих фраз… Билли начал подумывать: не попытаться ли познакомиться поближе, когда она вдруг испуганно округлила глаза, глядя мимо и выше его головы.

– Что это? Дым? Неужели пожар…

Этого только не хватало! Уильям Коэн обернулся взглянуть на вентиляционную решетку. И ничего не увидел. Да и не мог увидеть – никакого дыма не было. А в следующее мгновение к его шее у затылка приложили некий предмет, раздался негромкий треск…

Передумав останавливать лифт на «своем» этаже, женщина нажала кнопку отмены, затем – десятого. При этом, крепко прижав потерявшего сознание риэлтора к стенке кабины, не дала ему упасть. Наверху к компании присоединилась та самая клиентка, последняя в карьере и жизни Билла. Вдвоем они без труда поднесли его к перилам роскошной лестницы, позволили подошвам ботинок плотно отпечататься на полу, пальцам на перилах, а затем перевалили в проем. Спустя три секунды внизу грохнуло.

Две женщины, о чем-то разговаривая, вышли из дома, не обратив внимания на тело, застывшее на дне лестничной клетки. Наверное, не заметили – ведь лестница имела еще два пролета, ведущие в подвал старого солидного здания. Труп оказался вне прямой видимости от входа. Обнаружил его утром следующего дня служащий водопроводной компании, пришедший для планового контроля счетчиков.

Причина смерти казалась совершенно очевидной – падение с высоты. Скорее всего, имело место самоубийство. В разговорах за стаканчиком погибший неоднократно говаривал приятелям: тот страшный сентябрьский вторник навсегда в его памяти, просто жить порой не хочется…

Единственная наследница, младшая сестра мистера Коэна, в день трагедии проходила курс реабилитации в наркологической клинике и к его поступку не могла иметь никакого отношения. Она, разумеется, лучше всех знала своего брата. Он был очень добр к ней, любил, заботился и воспитывал. Прямо отец родной.

Сотрудникам полиции удалось выяснить: в психическом отношении Уильям бывал неуравновешен. Сказывался давешний теракт, не иначе. Расследование пришло к однозначному выводу – бизнесмен испытывал психологический дискомфорт, злоупотреблял алкоголем и во время очередной депрессивной атаки покончил с собой. Ничего особенного. В трудное время живем…

Косвенное подтверждение удалось получить и в баре, где роковым вечером покойный риэлтор провел час перед смертью. Со слов бармена, Билли был чем-то серьезно расстроен. На его дежурный вежливый интерес хмуро бросил: «Проблем гора, хоть в петлю лезь…» Повеситься довольно непросто, да и некрасиво – неизбежны всякие неопрятности вроде непроизвольного мочеиспускания, дефекации, высунутого языка… Тогда бедолага, приняв для храбрости, вернулся к своей конторе, постоял у перил, решился и кинулся вниз.

Давно обрушившиеся «близнецы» нашли еще одну жертву.

Август 2016, остров Котлин

Капитан Стеклов, ответивший на утренний Борин звонок, казался раздосадованным. Судя по обилию пыли на ботинках и потной физиономии, он нашагал по окрестностям не один километр. И – без результата.

– Здравия желаю! – спецкор строевым шагом приблизился к усталому поисковику, – Поздравлять, похоже, пока не с чем?

– Вольно… Угадал. Прочесали весь заказник, и ни хрена.

– А может, он в море улетел?

– Нет, это вряд ли. Авиаторы сказали, сброс был над батареей. Ветер, конечно, менялся… Нет, если бы в море – уже прибило бы. Прибойную полоску мы посмотрели хорошо.

– А как вы ищете? Под каждым кустом?

– Не смеши, а? На кой нам под кусты? Тут скорее надо НА кусты-деревья глядеть. У него же парашют! Ты его вообще когда-нибудь видел?

– Кого? Тришина?

– Хренишина, елы-палы! Па-ра-шют!

– Ну да, белый, шелковый…

– Ох, и за что тебе там в твоем «Кошмаре» деньги платят? Их давно не из шелка делают. И не белый у него. Основной – красный, запаска – желтый. Но оба – большие, квадратов по двадцать. Ни с чем не спутаешь.

– А мне сказали, основной не раскрылся…

– Кто сказал? А, так ты уже на Бычьем побывал?

– Угу. В «Альбатросе» с выпускающим погутарил. Он сказал, если бы хоть один из куполов раскрылся, они бы сверху засекли. А так – нет.

– Тогда еще хуже. Эти, добровольцы, выдохлись уже. Еще на час их хватит, и буду сворачивать. Надо переинструктировать, чтоб искали не тряпку, а конкретный… результат.

– А где ты так быстро волонтеров навербовал? Красный крест?

– Смеешься? С этим крестом надо дня три договариваться. Там, в летном клубе, хозяева связались с физруками ближних школ, лицея. Мальцов из десятого класса собрали. Чего им на каникулах зря по улицам шляться? Нам помогут, заодно свежим воздухом подышат. Со старшими, понятно. Десятка два набралось, хватит. По тройкам разбили, прочесываем вдоль и поперек.

– Мишаня, не в службу, а в дружбу… Как найдете, свистни, а? С меня причитается! У нас сегодня полный цейтнот.

– Цейтнот? А я думал, ты мне компанию составишь.

– В чем? Я же за рулем…

– Тебе бы все пить-гулять! Я тут в одно местечко хочу наведаться.

– Далеко?

– Рядом. Вон в той рощице шалашик, там Блесна и обитает.

– Кто такая?

– Не такая, а такой. Местная достопримечательность. Бомжик.

– Миклухо-Маклай? А почему Блесна?

– По зубам. Увидишь – не забудешь. Голливуд отдыхает. Днем свет божий затмевает, ночью землю освещает…

– Да ну? А на черта он тебе?

– Мы ищем, а он, может, уже знает, где наш прыгун валяется. Пошли, а?

– Пошли.

Шалаш был замаскирован на славу. Если бы участковый не знал точно, где искать, Борис прошел бы в двух шагах и не заметил. Аккуратное сооружение, органично вписанное в пейзаж, казалось его неотъемлемой деталью. Приподняв грязный брезент, закрывающий вход, капитан позвал:

– Блесна! Коля, ты дома? – не дождавшись ответа, Стеклов заглянул внутрь.

Глянул и Боря. В шалаше никого не было. Ложем хозяину служило старое заднее автомобильное сиденье, имелся складной табурет. Позади берлоги – небольшое кострище с остывшей золой.

– Промашка вышла. А жаль.

– Розыск объяви… Толку нам с него…

– Ты думаешь? Может, и никакого. Давай, кати. Свистну.

Глава восьмая

август 2016, остров Котлин

Журналистская интуиция не подвела – второй день поисков не дал ничего, и только на третий, под вечер, один из волонтеров, уже возвращаясь к пункту раздачи чая с бутербродами, заглянул под выворотень у болота. Обрадованный старшеклассник позвал товарищей, и вскоре у находки толпилась вся группа. Последовали одиночные и групповые фото и видео для выкладки в сеть, селфи и тому подобное.

Примчавшийся капитан попытался навести порядок, но сразу стало ясно: если и были какие-либо следы, то после подростковой тусовки их точно не осталось. Бренные останки теперь уже профессионально сфотографировали во всех мыслимых ракурсах, извлекли на свет Божий, еще поснимали. Кроме извещенного первым Бориса явилась бригада телевизионщиков и представители конкурирующих бумажных изданий.

Образовавшаяся на берегу пруда небольшая толпа усиленно жестикулировала и хлопала в ладоши, но не от восторга, а пытаясь разогнать слетевшийся гнус. Окрестные лягушки диву давались: кому придет в голову отмахиваться от еды? Сама в рот лезет, знай высовывай язык, лови и наслаждайся. Странное создание – человек. Пришли, машут, высматривают…

Разглядывать по большому счету было нечего. Труп – он труп и есть, к тому же не слишком свежий. Очевидную странность в амуниции жертвы мигом разъяснил знаток с видеокамерой на плече.

– Все понятно! Суицид!

– С чего ты взял? – поинтересовался Борис.

– Я ж в десантуре служил, – снисходительно бросил бывалый, – Он стропы отрезал, и хана.

– Как отрезал? Сам себе? Чем?

– Ну, брат, ты даешь! За что тебе Гришка деньги платит?

Борис едва сдержался. Всего за сутки ему который раз давали понять: он не кто иной, как зажравшийся дармоед. «А судьи кто?» – хотелось воззвать в ответ, но на обиженных, как известно, воду возят. Прикинуться олухом для дела полезнее.

– Просвети балбеса…

– Каждый парашютист имеет при себе спецнож. С кнопкой. Стропорез, понял? Чтоб, если стропа перехлестнется, ее чик-чирик. Вот. А этот – видишь, все одним махом отшарашил. Что-то его допекло, а лучшего способа угробиться не придумаешь. Так-то, Боря.

Действительно, стропы запасного парашюта были ровно, словно бритвой, отрезаны вблизи места крепления к ранцу. Шансов выжить после такого и вправду не было. Ни одного.

При этих словах бывшего десантника на двух лицах, до того хмурых и сосредоточенных, проступило явное облегчение, граничащее с неподобающей в этом случае радостью.

Одно лицо Борису было хорошо знакомо – облегченно вздохнул капитан-участковый. Раз самоубийство – не надо никого больше искать, рыть-копать. Труп есть, а дела – нет. Такой вот счастливый парадокс.

А вторым испытавшим падение груза с души был представитель аэроклуба. Он удовлетворенно кивнул «знатоку».

– Да, молодой человек, вы правы. Ситуация ясная. Сам, больше некому.

Его удовольствие было еще понятнее, чем полицейское. Если отказ одного парашюта, основного, в природе встречается, пусть и нечасто, то чтобы два – явный перебор. И тогда – виноват укладчик, однозначно! А с чего бы клубному ветерану, абсолютно надежному отставному служаке, портить парашюты, обрекая спортсмена на верную смерть?! Так что – сам, сам и только сам! И временно отстраненного мастера надо, принеся положенные извинения, возвращать на рабочее место. Он после такого казуса станет еще втрое внимательнее. Не бывает худа без добра!

Борис был уверен на все сто – никакого намерения сводить счеты с жизнью у бизнесмена-прыгуна не было. Значит, все не так просто. Но со своими умозаключениями решил не высовываться.

– Тогда получается, этот купол… крыло… должно быть где-то здесь?

– Ну да. Надо хорошенько пошарить. Но, если свалилось хоть в этот пруд – черта с два его найдешь… А наверху ветер приличный, могло и в залив унести. Если он срезал стропы хотя бы на километровой высоте – запросто. Ищи-свищи…

Скептичные речи доморощенного эксперта и впрямь сопровождались негромким посвистыванием со стороны пруда. Оглядевшись, журналист установил источник аккомпанемента: на дальнем краю водоема плавала утка в сопровождении стайки уменьшенных сереньких копий. Они-то и пищали. А больше прочих обратил на себя внимание один птенец, покрупнее остальных и с забавным чубчиком.

Этот барражировал неподалеку от занятых делом людей, то и дело поблескивая в их сторону бусинками глаз. Ни дать ни взять птичий папарацци. Может, у них, пернатых, есть свои масс-медиа, и он как раз сейчас занят подготовкой сенсационной статьи… И вчера, и позавчера был тут, на месте событий. Все видел, все знает. Эх, вот бы с кем побалакать! Хохлатому наверняка нашлось бы о чем насвистать бескрылому собрату по перу…

Сам Боря свистать не собирался, а вот поискать – решил твердо.

апрель 2016, Москва

Бездарь, болван, бестолочь… Это далеко не полный перечень и не самые обидные из прозвищ, которыми награждали Артура в детстве. И потом, в пору взросления, во время учебы в колледже, университете, и теперь, на пике самостоятельной деятельности. Да, «деятельности». Ибо работой то, чем он занимался по жизни, назвать было нельзя.

А почему? Да потому… Не всем же стремиться в президенты, министры и капиталисты. Вот его, аккуратного, образованного, хозяйственного и почти непьющего, вполне устраивало нынешнее «статус-кво». Умело изображая выше перечисленные достоинства, на самом деле он был полным, абсолютным лентяем. Жизнь идет себе, и ладно. Не надо об этом думать. Хочется поразмышлять – возьми кроссворд, судоку какое-никакое, комп включи. Займи мозги.

Став благодаря удачной женитьбе начальником мелкого отдела в крупном министерстве, он постепенно втянулся в суетную, но безбедную чиновничью стезю. Плыл по течению, а женушкин папашка при нужде всегда выручал. Тесть, в отличие от большинства коллег и друзей-приятелей, всегда держался на плаву. Помогало бывшему партийному функционеру непостижимое чутье, позволявшее старику извлекать пользу даже из неприятностей.

Во время дефолта, распылившего состояние и бизнес кучи народу, сам комбинатор не просто не утратил, а многократно умножил и капитал, и влияние. Всего разок промахнулся, отдав дочку за придурковатого сыночка такого же умника из старых приятелей. Не зря говорится – и на старуху бывает проруха. Зять оказался ходячим недоразумением, лопуха пришлось вести по жизни за ручку, как малое дитя. Зато был послушен, не выпендривался, пил умеренно и к старшим относился уважительно. И жену вроде бы любил – во всяком случае, в открытую по блядям не шастал, охотно принимал участие в воспитании потомства. Внучата получились здоровые, росли умницами.

К родне относился уважительно, с почтением, всегда радушно принимал; в общем, внешне казался вполне приличным. А чего еще надо? Систематические вечерние посиделки допоздна в кабинете объяснял «делами работными», но родственник, много лет занимавший в ведомстве крупную должность, отлично знал – какая там к черту работа!

Мелкий чиновный деятель, подобно многим коллегам-бездельникам, любил поиграть на компьютере, а дома такой возможности не было. Вот он, выпроводив секретаршу, и гонял по экрану разные стрелялки, ну, и на неприличные сайты заглядывал. Ему было невдомек – все манипуляции с ведомственными машинами строго контролируются и учитываются. Покровитель, будучи в курсе экспедиций подчиненного, об этом даже не намекал. Пускай детка тешится. Не вредит, не продает – уже хорошо.

Вот и сегодня ровно в восемнадцать ноль-ноль Эльвира Леонидовна, наведя образцовый порядок на своем столе, заглянула к начальнику.

– Артур Васильевич, заместитель министра просил напомнить…

– Знаю, знаю. Материалы практически готовы. Сейчас окончательно просмотрю, и все. Вы идите, не беспокойтесь.

– Хорошо. До свидания!

– До свидания, – едва дверь за секретаршей закрылась, начался штурм очередного уровня «Танковой атаки».

Увлеченный перипетиями игры, он не сразу заметил: в кабинете опять кто-то появился. С неохотой нажав «паузу», оторвался от экрана и вздрогнул. На него с интересом смотрела симпатичная стройная блондинка.

– Вы ко мне?… Здравствуйте…

– Добрый вечер.

– Как Вы… По какому вопросу?

– Помогите, пожалуйста! – губы незнакомки задрожали, на глазах показались слезы, – Мне сказали, только Вы сможете…

– Погодите, не плачьте… Я… Все, что в моих силах…

Она обошла стол, приблизилась почти вплотную, будто собираясь что-то шепнуть на ухо. Он тоже подался навстречу, однако доверительного разговора не получилось – вместо этого его ткнули в шею двумя пальцами, и сознание померкло.

Через минуту, еще не полностью придя в себя, Артур почувствовал во рту какую-то приятную на вкус, но крепкую жидкость.

– Пей, пей… – ласково уговаривал кто-то, – Пей, легче будет…

Кому и почему будет легче, узнать уже не довелось. Когда стакан опустел, быстро хмелеющему «танкисту» помогли подняться из кресла. На подгибающихся ногах он, направляемый двумя парами рук, будто в дремоте сделал несколько шагов. Место умелого удара не зря называется «сонная артерия». Последним ощущением чиновника стало дуновение свежего вечернего воздуха в настежь раскрытое окно.

По периметру высотного здания на Кутузовском, где располагается министерство, в десяти метрах от земли тянется бетонный козырек. Проспект – улица довольно шумная в любое время суток, поэтому звук падения остался незамеченным.

Рано утром уборщица обнаружила горящий в кабинете свет и открытое окно. В выстуженном за ночь помещении еле слышно гудел вентилятор включенного компьютера. Аккуратная работница первым делом навела порядок: сетуя на нерадивых бездельников, ни за что получающих сумасшедшие деньги, наглухо закрыла створки, поправила жалюзи, выключила свет, тщательно вытерла подоконник, помыла пол.

И только заканчивая протирать полированные поверхности, обратила внимание на тихий шум из-под чиновного стола и мигание огонька на мониторе, означающего: прибор в режиме ожидания. Вмешиваться в работу вычислительной техники она сочла лишним. Решила при случае напомнить секретарше: начальник становится невнимательным, пусть проследит. И вышла, закрыв за собой дверь.

Переполох поднялся через полчаса после начала рабочего дня. Замминистра позвонил подчиненному раз, другой. Не получив ответа, наорал на секретаршу. Та, сдерживая слезы, постучалась. Не найдя Артура Васильевича на месте, встревожилась, позвонила ему на мобильный. Трубка телефона, переведенного на «вибрацию», беззвучно дрожала в метре от нее, в верхнем ящике письменного стола. На столе обнаружилась папка с материалами, та самая. Ее она отдала шефу на визирование накануне. Взяла, глянула. Все готово. Документы отправились по назначению, и коллегия началась вовремя.

Сидя в президиуме, тесть три часа поглядывал в зал, но так и не обнаружил бессовестного наглеца. Работает спустя рукава, теперь вообще прогуливать начал… Дав себе слово сегодня же устроить бестолковому зятьку головомойку, начальник выбросил дурня из головы – есть дела поважнее.Звонок дочери застал его за очередным «разбором полетов».

– Папа, где Артур? – срывающийся от волнения и гнева голос не оставлял сомнения: что-то не так.

– А я собрался у тебя спрашивать…

– Его и на работе нет?

– Почему «и на работе»?

– Он не ночевал дома, не звонил, ничего! Где он?

– Подожди, разберемся. Успокойся. Молодой мужик, мало ли… Дети в порядке?

– Какие дети?! Перестань его выгораживать! Я подам на развод!

– Тише, тише… Сказал: разберусь!

Долго разбираться не пришлось. Как оказалось, зять в продолжение всего заседания высшего министерского органа был совсем недалеко. Зал коллегий находится на третьем этаже, и именно под его окном лежал «прогульщик». Случайно выглянув, одна из сотрудниц охнула и упала в обморок.

Следователь быстро пришел к выводу: ничего особенного делать не придется. Допросив уборщицу, убедился – налицо банальное самоубийство. К этому выводу склонила и предсмертная записка. Немного необычная по форме, но типичная по содержанию. Гори монитор постоянно, все прояснилось бы гораздо раньше – на экране обнаружилась предельно лаконичная и понятная фраза: «Простите меня».

В тумбе стола стояла початая бутылка коньяка и стакан со следами этой же жидкости на донышке, отпечатки пальцев на стекле принадлежали обитателю кабинета. А в верхнем ящике, рядом с мобильником, бросился в глаза незапечатанный пухлый конверт. В нем – полсотни новеньких стодолларовых купюр.

Когда элементарная экспертиза показала: доллары при всем внешнем сходстве – грубая подделка, тесть не сдержался:

– Жил как дурак, и умер, как идиот!

Глава девятая

август 2016, Санкт-Петербург

Свистать – одно, искать – совсем другое. С чего начинать, когда начинать не с чего? Для начала стоит попробовать обратиться к классике жанра, то есть поискать женщину, раз уж она так или иначе причастна к событиям. Кого? Ее, «Джулию», напарницу бизнесмена-камикадзе по роковому прыжку. Конечно, ожидать обнаружения реальной дамы с таким именем и фамилией было бы слишком самонадеянно. Почему она столь явно обозначила фальшь – уму непостижимо.

Скорее всего, просто в шутку. Или полагая – о легендарной героине классического английского романа в России никто не вспомнит. Причем, как оказалось, вполне справедливо. Ни Ваня, ни укладчик Михалыч, ни барышня-диспетчер аэроклуба, ни все как один принимавшие участие в разборе «полета» менты не обратили внимания на просто кричащую, по мнению Бориса, «липу». Он обратил, но никого не посвятил.

Зачем говорить? Смысл? Никакого. Ответ известен заранее: «А давай ради смеха глянем, сколько в нашей стране, не говоря о мире, сыщется, скажем, Анн Карениных?» Пара сотен – точно.

Размышляя на отвлеченные темы, Боря вспомнил «показания» рыжего Ванюши: загадочная десантница умчалась в туманную даль на мотоцикле. Подсела сзади к «какому-то вроде пацану». А почему, собственно, пацану? На переднем сиденье вполне могла оказаться и женщина – спортивная, худощавая, стройная. Такая же, как и «прыгунья». Боря сел за телефон. Впрочем, сел – не совсем правильно. Нащелкал на мобильнике нужный номер и поговорил.

Через час он уже знал: из городских отелей за субботу и воскресенье выехали всего три пары женщин, подходящих по возрасту и, самое главное, иностранок. И одна из шестерых носила имя Джулия. С очень распространенной американской или английской фамилией Смит. Ее напарница звалась Синтия Робертс. Эквивалентно русским «Маша Иванова» и «Света Кузнецова».

Аэропорт не помог ничем. Вокзалы? С любого из них можно укатить, не предъявляя паспорта, в тысячу мест. Попытаться каким-то образом влезть в базу погранслужбы? Не пустят. Еще и неприятностей не оберешься, а толку – никакого. Если неизвестный поезд увез в неведомом направлении парочку американских гражданок, заинтересовавших репортера, то с этим уже ничего не поделаешь. В Эрмитаж зашел лично. И ушел ни с чем. «Какие стажерки? Из какой Англии?» Понятно.

Неудачливые охотники, промазав по зайцу, когда-то говорили: «насыпал соли на хвост». Охоту в ее буквальном понимании Борис на дух не выносил, как и охотников. Вот подвиг – поехать на вездеходе в лес либо какую-нибудь саванну с собаками, ружьем, биноклем, чтобы выследить и убить зверя, заведомо не имеющего ничего сравнимого с твоим арсеналом. Еще и прибор ночного видения прихватят. Ты пойди туда с голыми руками или с ножом, луком, стрелами. Слабо?

Но охотничье чувство знакомо каждому журналисту, и сейчас первое разочарование сменилось азартной уверенностью: он прав! Дамочка совсем не случайно оказалась в паре с покойничком и прекрасно знала, как закончился его прыжок и почему. Иначе бы не скрылась так стремительно и бесследно. Ее найти не удастся.

Хорошо. Одна ниточка оборвалась – потянем за другую. Она есть – тоненькая, почти безнадежная, но есть! Извечно риторический вопрос: «Что в имени тебе моем?» в данном случае вполне уместен. Главное – задать его правильно, и кое-что прояснится. Итак, начнем. Откуда? Кто и где знает человека лучше всего? В семье, на работе. Поехали!

Трубку сняли после второго гудка, как будто родители покойного ждали звонка.

– Слушаю. Тришин, – голос глухой, бесцветный. Старый.

– Здравствуйте, Владимир Егорович! Позвольте выразить Вам искренние соболезнования…

– Выразили. Дальше. Кто вы и чего вам надо?

– Шацкий. Борис. Специальный корреспондент…

– Достаточно. Никаких интервью не будет. Мне не о чем с вами разговаривать, – связь оборвалась.

Борис, чувствуя себя последней скотиной, набрал номер повторно.

– Извините, Вы неправильно поняли. Мне нужен только ответ на один, всего один вопрос.

– Говорите.

– Вам известно, почему у покончившего… простите, у Вашего сына было прозвище «Тревиль»?

– Тре… Что? Как вы сказали?

– Тревиль.

– Н-нет, мне об этом ничего не известно. И не звоните больше.

Опытные экспериментаторы твердо знают: отрицательный результат – тоже результат. Отрицание бывает разным. Борису стало ясно: отец знает. Но не скажет. Докучать пожилому человеку, потерявшему единственного сына, не следует. Надо искать дальше. Телефон – хорошо, а машина – лучше.

Сворачивая на указателе «Норд Пак Три» к огромному параллелепипеду у порта, Борис был вынужден притормозить, пропуская нагло подрезавший его черный внедорожник. Тот, бесцеремонно проскочив мимо «кирпичей», запрещающих въезд, влетел в ворота и скрылся за углом здания.

А ему пришлось остановиться по команде охранника, предъявлять редакционный пропуск, четверть часа объяснять – он не просто так, а по неотложной необходимости. Чисто из вредности Позоров напоследок заснял цербера, убедив бдительного стража – так надо для пользы дела.

В приемной директора симпатичная барышня с припухшими глазками и размазанным макияжем, явно от недавних слез, попыталась преградить ему путь. Но почему-то прикрыла стройным телом не массивную дверь с табличкой «Директор» и уточнением чуть ниже «Тришин Д.В.», а вход поскромнее, напротив. Без табличек. Боря, для отвода глаз направившись сначала к «главной» двери и таким образом слегка расслабив девушку, в последнюю секунду сменил направление и обошел барьер.

– Простите, вам должны были позвонить…, – закрывая дверь перед носом возмущенной секретарши, репортер повернулся в направлении стола заместителя главы концерна и онемел.

Зам, о котором Борису было уже известно – это Лобов Александр Иванович, тридцати пяти лет, женат, не судим – стоял перед ним в полуголом виде. И не просто, а с двумя гирями в руках. Увидев выпученные глаза визитера, он пробормотал что-то вроде «вот блин, задолбали», швырнул правую железяку к потолку, поймал, отправил на диванчик в углу кабинета. Повторив тот же трюк с левой, бросил: «Отвернись». Борис послушно отвернулся. Подождал пять секунд.

– Входите.

Снова повернувшись, журналист убедился: все в порядке. За столом сидел крупный, но не толстый мужик в обычном офисном «прикиде». Белоснежная рубашка, галстук. Пиджак висит на спинке стула. Руки аккуратно лежат на столешнице. Гладко выбритое лицо, короткая стрижка. Взгляд выражает гостеприимство и добродушие. А пудовых кругляшей – как не бывало.

– Вам должны были…

– Звонили, звонили. «Невские зори»?

– Нет. «Ночной кошмар». Спецкор Позоров. Борис.

– О, кошмар… Какой ужас! Вы по поводу?..

– Я по поводу предполагаемого самоубийства вашего директора.

– Не моего, а предприятия.

– Да-да. Вашего предприятия…

– Не моего. Их.

– Кого – их?

– Приставка в названии склада… извиняюсь, фирмы означает не номер. Один, два – не ищите. Три – значит «Тришин». Это – семейный торговый дом. Я – человек со стороны. Тягло.

– То есть доли в бизнесе…

– Нет. Не имею. И поэтому никакой выгоды угробить шефа у меня не было.

– Вы так говорите…

– Как будто не очень его любил? Да. То есть нет. Не любил. Но я его не убивал. И никак не способствовал. Мне здесь хорошо платят.

– А почему, как Вы думаете, он мог…

– Срезать себе купол? Не удивляйтесь, я в курсе вчерашней находки. Не знаю и знать не хочу. Мне странно, что он не пролетел прямиком к чертям.

– Погодите, но о мертвых…

– Или хорошо, или ничего? Не тот случай. И Димон – не тот человек.

– Вы считаете… считали его… нехорошим?

– Хуже. Непорядочным.

– В деловом отношении? Или личном?

– В деловом – никаким я его не считал. Он таким и был. Это все, – заместитель покойника выразительно обвел рукой вокруг себя, – Заслуга его папаши. Тот – светлая голова, железная воля. Только сердце оказалось слабовато. Он и меня взял, подучил. Я уйду – через месяц, два склад повалится. А без Димона – проживем. Еще и свободней станет, меньше дури разгребать.

– Дури? В смысле – наркотиков?

– Совсем? – собеседник показал Борису на висок, – Это – не по моей части. Если и найдется какая-то муть, то из его личной доли, без проводки по счетам. Через меня – все чисто, хоть экскаватором рой. Мне, понимаешь ли, приятно быть не только богатым, но еще и свободным.

Борис про себя автоматически досказал: «и живым».

– А «дурь» – это о чем?

– Да он же в делах полный ноль. Если не хуже! Когда батя… Это мы так Тришина-старшего называем… так вот, когда батя слег, он сунулся порулить. Полгода я разруливал. Седьмой год рулю, и все путем.

– Но не за это же его… в пекло?

– Слушай… – хозяин кабинета достал портсигар, – Куришь? Угощайся! Ничего, если на ты?

– Спасибо, я свои, – Борис прикурил от предложенного огонька, – И все-таки, насчет чертей?

– Ты его видел?

– Там? Или живого?

– Ну, там – вряд ли что-нибудь приличное. Живого?

– Нет. Только на фото.

– И как впечатление?

На фотографиях, прошедших по всем городским газетам и газетенкам, представал рослый, обаятельный красавец. «Белокурая бестия». Широкие плечи, отличная осанка. Шикарная одежда. Правильные черты мужественного лица. Высокий лоб, прямой нос, изящный абрис губ. Ясные голубые глаза, открытая располагающая улыбка… Половина киностудий мира не торгуясь отдала бы миллион за шанс снять такой типаж. А вторая половина – два.

– Бабам, наверно, нравился.

– Не то слово. Видал, Ирка хнычет?

– В приемной?

– Ага. Дура. Повезло ей, что ему до нее дела не было.

– Ходок был?

– Ну. Так вот. Если б твой, к примеру, директор газеты…

– Редактор. У нас – не директор. Главный редактор.

– Да. Главный ваш… твоей женке под юбку полез, ты бы что сделал?

– Я не женатый.

– А был бы? Или – не к жене, а к подруге? Или ты это, голубой? Не похож…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.