Анастасия Казанцева
Мужчины, женщины и другие люди

Посвящаю Митину Александру, любимому собеседнику, другу и мужу.

The lame girl

Но речи, быстры и легки,

не соответствовали взору, —

и доверять не знал я сам

чему – пустому разговору

или значительным глазам…

В. Набоков Университетская поэма.

Она любила ходить на танцы, как все люди, страдающие физической неполноценностью.

Всегда приходила немножко раньше, условленного времени, и стремилась поскорее сесть и стать незаметной, быть похожей на других. Слиться со всеми. И в то же время она очень хотела, чтобы ее пригласили танцевать, и замирала при мысли, что такое может случиться.

Люди в своих физических уродствах похожи друг на друга более, чем люди, не отмеченные какой-либо ущербностью. Ее мечта о дискотеке, где она не зритель, а самый главный участник, эта мечта преследовала ее все юношеские годы. Своим состоянием она напоминала одну из несчастных героинь Стефана Цвейга – девушку, разбитую параличом и прикованную к креслу.

Но, слава богу, школьный период жизни закончился, а с ним и сладостно-болезненное ожидание дискотек. А во взрослой жизни танцевать приходится не так уж и часто.

– Девушка, садитесь, подв… – осекся Николаша. – Манька, Маня, ба-а! Сколько лет, сколько зим! Вот так встреча!

– Здравствуй, Николаша, – добродушно и без удивления сказала Маша.

– Манька. Тебя не узнать. Такая стала.

– У меня есть примета, по которой и неузнаваемую меня можно отличить от прочих, – съязвила Маша, но тут же опомнившись, начала быстро спрашивать, – ты-то как? Работаешь где? Как дела? Кого из наших видел?

– Дай хоть помогу тебе, что ты с пакетами стоишь? – выхватывая у нее из рук сумки, засуетился Николай. – Садись в машину, отвезу тебя домой, а дорогой и поболтаем обо всем.

– Меня никуда не надо везти, тут пешком две минуты, – Маша загадочно улыбнулась. – А знаешь что, Николаша, пойдем ко мне, а? Я приглашаю тебя на обед. Посмотришь, как я живу.

– Ну ты крутая, мать, стала, живешь на Арбате, продукты покупаешь в «Стокманне», как муж-то отнесется, что ты мужика приведешь?

Мане не понравился этот пошлый тон и неуместность подобных вопросов, стала неприятно и неуютно, как в гостях, где все тебе чужие. Своим бестактным вопросом он сразу убивал двух зайцев: узнавал, есть ли у нее муж, а заодно и прощупывал почву на предмет скорого флирта. Но она быстро справилась со своими эмоциями и весело подумала: «Спрашивает о муже, интересуется. Такой неухоженный, какой-то замученный. Куда девалась его былая элегантность, или ее и не было?»

– Ну что ты, Николаша, сказал тоже «мужика», да какой ты мужик? Ты же одноклассник мой, – при этом слове она забавно потрясла указательным пальцем перед его носом, – к тому же Вадим Валерьевич очень добрый и хороший человек и людей новых приветствует.

Мане не терпелось, чтобы Николаша согласился. Чтобы он пошел за ней, к ней в дом и ахнул от изумительно роскошной двухэтажной квартиры, дорогой антикварной мебели, подобранной со вкусом и знанием дизайнерского дела ко всему интерьеру, от обилия изящных, диковинных сувениров на полках, множества умных книг, среди которых много дореволюционных изданий с дарственными надписями профессору Ковальскому с благодарностью за прекрасные лекции от студентов. Это были книги отца Вадима Валерьевича.

Чтобы он увидел, как живут люди. Этот дом она давно уже считала своим, несмотря на то что занимала положение гувернантки-домработницы по совместительству и проживала в маленькой темной мансардной комнате. Но Маша чувствовала себя вполне уютно в семье своей двоюродной сестры Марианны и ее мужа Вадима Валерьевича. «Пусть думает, что это моя жизнь, моя квартира, мои дети, мой статус, мое счастье…» – рассуждала про себя Маша.

Она будет степенно угощать его из дорогой босхеровской посуды, нальет хорошего вина, небрежно предложит покурить эксклюзивных английских сигар, хранящихся в специальном, выписанном недавно из Лондона ящике, где поддерживается для них особая температура. А он такой зачуханный. С грязной головой, в дешевых джинсах, рыночных кроссовках. К тому же не оставляло никаких сомнений что и без работы – подрабатывает извозом. Ясно все. Бомбит. Какой-то сальный и пошлый. Но все равно она была рада его видеть. Ведь именно с ним связаны самые первые переживания неразделенной любви. И обиды, что предпочел он хромоножке удачливую и уверенную Коброву, это тоже она могла объяснить.

– А где вы познакомились? – вежливо спросил Николаша, а в подтексте стояло: «Ну и где же ты умудрилась подцепить этого старикана?»

В этой двусмысленности было что-то липкое, непристойное. Она не могла сформулировать это словом каким-то одним, единственно верным, которое отразило бы ее состояние. Она не знала таких слов. Но чувствовала себя скверно. Это непонятное «что-то» унижало ее и нарушало такое привычно-естественное настроение легкости и внутренней гармонии.

Маша проглотила и его интонацию, и этот чересчур уловимый намек на снисходительное пренебрежение и неверие в брак по любви при столь неравном возрастном соотношении.

Главное для нее было – не осуждать и, разумеется, никогда не обсуждать Вадима Валерьевича с посторонними. Да что с посторонними, даже себе в мыслях она не могла подумать о нем дурно. Этого не было. Но просто вольно, без официальностей, хотя бы про себя мысленно именовать его Вадик она не умела. Для нее он даже во сне был Вадим Валерьевич, генерал запаса. Герой Советского Союза, он был всегда прав. Всегда безупречен, и все ее внутреннее «я» благоговело и было преданно ему до крайности. Даже свою сестру Марианку, которая в общем-то и взяла ее в свой дом, пустила в свою жизнь и которая давно уже считала Маняшу таким же членом семьи, как Максика и Гишу (мраморные таксы – одногодки), даже Марианку Маша в глубине души осуждала за недостаточную любовь к Вадиму Валерьевичу. А Вадим, прочувствовав однажды, что тихоня-Маня целиком и полностью «его» человек, уже не стеснялся ее и не закрывался в кабинете, когда звонил любовнице – толстой Тамаре Петровне, своей бывшей одногруппнице, с которой связывали давние и прочные отношения полудружбы – полуродства. Маша даже один раз видела эту самую Тамару Петровну, которую Вадим по телефону называл не иначе как по имени-отчеству. По его просьбе (полушепотом, адрес записал на бумажке) Маша, скоренько накинув на плечи куртку с капюшоном, заспешила в Староконюшенный отдать Тамаре Петровне билеты в Большой, которые совсем неожиданно достались Вадиму на работе. Эту просторную квартиру поблизости от себя сделал ей, конечно, Вадим. Как узнала Маша гораздо позднее, он всю жизнь таскал Тамару Петровну за собой и селил ее в безопасной приятной близости от своей семьи. Сначала от первой, с Лелькой, а потом от второй, нынешней, с Марианкой. Она «пожила» с ним и в Питере, и в Харькове, и на Камчатке, и даже в Афганистане два раза была у него за время его службы. Случайно обнаружив свой секрет, хотя называть эту связь секретом было скорее комично, чем правильно, но, доверившись раз, Вадим больше и не скрывал своих отношений с женщиной из Староконюшенного. Было и такое, что днем, в обеденный перерыв, когда Марианна всегда сажала детей к столу, он позвонил и пригласив к телефону Машу, просил ее принести ему в «тот дом, где, Машенька, Вы уже бывали» его черный костюм и галстук «на Ваш, милочка, вкус, но поярче».

В тот вечер он вернулся домой к двенадцати и восторженно рассказывал о презентации, на которую его так некстати затащили прямо с работы. Уходил он рано, Марианна десятый сон видела, а потому и подмену с костюмом обнаружить не могла.

У Марианны, как и большинства женщин ее круга, существовал стереотип любовницы – разрушительницы домашнего очага. Хищной, алчной, длинноногой блондинки, стремящейся прибрать деньги супруга и по возможности выжать из него как можно больше. Любовница обязательно должна была быть неприлично молода, ухожена и ненасытно сексуальна. Образ увядшей взрослой некрасивой подруги мужа не мог прижиться в ее сознании как источник потенциальной опасности. Но все-таки, блюдя семейный очаг, Марианна развесила в спальне вульгарно увеличенные свадебные фотографии, где все брачующиеся редко схожи с самими собою в реальной жизни. Пара Марианна – Вадим не стали исключением, она в открытом кружевном красном платье, что придает особую нелепость ее юному белокожему лицу. Она боялась контраста возраста – красное платье скрадывало большую возрастную несовместимость и делало молодую Марианну зрелой дамой. Вадим выглядел то ли усталым, то ли недовольным, а, скорее всего, и то и другое вместе. Ему подсказали, что он должен держать «молодую» под локоток – так, чуть касаясь, налегке, а не обнимать за плечи двумя ручищами. Так он и застыл неестественно на почтительном расстоянии от невесты, что придавало всей паре вид весьма неискренний и несимпатичный. Короче говоря, свадебные фото были не лучшими из их семейного архива, и какая-то натянутая торжественность занижала трепетность момента. Но Марианна все равно любила эти фотографии и любовалась ими вполне честно. Ей доставляло радость сознание законности и стабильности ее жизни. Прочности и официальности. Она вряд ли согласилась бы на тайные отношения, какой бы страстью они ни были отмечены. Для нее публичность и само понятие социальной защиты было превыше любовных переживаний.

Такой фотовыставкой свадебной церемонии была орнаментирована супружеская спальня, как бы косвенно напоминая: «Вот, мол, мы в законном браке, не забывай об этом, милый».

А у Тамары тоже было много фоток, засунутых за стекла книжных стеллажей. Полинявших, черно-белых, очень старых по качеству и юных по изображенным на них лицам. Было только одна их с Вадимом общая фотография, где с трудом угадывался генерал-майор КГБ, а в то время студент юрфака, и тоненькая лохматая девочка, прикуривавшая у него папиросу. Он сидит спиной к объективу, за ее плечами угадываются очертания Сулахат – той женщины, которая так и лежит на спине за домбайским ледником. Это было их первое восхождение.

Категория 2Б, и оба получали первое альпинистское крещение – значок альпиниста.

Тамара пошлепала на кухню и оттуда закричала:

– Ужинать будешь?

Он, улыбаясь, пошел вслед за ней и засмеялся:

– Томка, так и говори, макароны хочешь? Хочу, конечно. Я ведь обожаю твои макароны!

Если речь шла об ужине, Тамара пользовалась исключительно макаронами – простыми советскими на вес, завернутыми в серую бумагу. Таких макарон еще днем с огнем надо было бы поискать в наше время импортного изобилия, но Тамара Петровна покупала их много лет во дворе в лавке, как по старинке она звала дворовый магазин. По утрам была неизменная яичница, а обеды не существовали попросту, на случай прихода Вадима предлагалась баночка шпрот или бутерброды с сыром.

Вадим знал, насколько она неприхотлива, и временами сердился на нее.

– Тома, что это такое?

– Как что? Вадик, это свечи. У меня лампа перегорела, хорошо, в шкафу нашла две свечки.

– Ты читаешь при свечах?! С твоей-то глаукомой? – возмущался Вадим – Завтра поедем выбирать торшер.

– Вадюша, не придумывай, мне ничего не надо.

– Томка, скажи, а почему мы не поженились с тобой сразу после второго курса? Ведь уже с того времени мы были практически неразлучны.

Томка затянулась толстой беломориной и прищурившись, стараясь спрятать улыбку, глядя на него, сказала:

– А оттого, Вадюша, что у нас с тобой не было сексуального влечения друг к другу.

«Сексуального» она произнесла, как говорили слова «фен», «крем», «секс» старые москвичи.

– Тебе всегда нравились грудастые блондинки с широкими бедрами. Правда, ты ни с одной из них не знал, что делать, когда вылезал из постели.

Она по-доброму рассмеялась. Вадим подошел к креслу, встал на одно колено, взял ее руки, прижал к губам и сказал:

– Томка, как же я тебя люблю!

Безусловно, если бы этот брак состоялся, это был бы брак по духовному расчету. Они были друг для друга самыми лучшими – близкими и понимающими с полуслова собеседниками. Слушателями и говорящими.

В жизни трудно приходит осознание, что главная роль не твоя. Что ты закадровый персонаж, не выведенный автором на передний план. Так было у меня. Когда во втором классе в буфете какой-то старшеклассник крикнул:

– А ты, хромая, чего тоже в очереди стоишь?

Я оглянулась, но никого, кто был бы похож на хромого, сзади меня не было, там вообще никого не было. Я стояла последняя. Я снова посмотрела на парня. Но он уже не смотрел на меня, а шептался с какими-то своими, видимо, одноклассницами.

Через некоторое время я забыла об этом. Перед Новым годом наш класс решили вывести в лыжный поход в Тимирязевский парк. И учительница Нина Ивановна на уроке рассказывала, где мы собираемся, надо взять термосы и сладкое.

– А ты, Машенька, – ласково обратилась она ко мне, – можешь так прийти к нам. Без всяких лыж. Будем пить чай в лесу и покормим белок.

Я так изумилась: «Почему мне не надо на лыжах?» Дома спросила маму. Дядя Боря, который в этот момент говорил по телефону, услышал мой вопрос и заспешил попрощаться, положил трубку и сказал маме:

– Можно я?

Но мать, не обращая на него внимания, не отрывая накрашенного глаза от зеркала, продолжала старательно накладывать тушь на ресницы, спокойно ответила:

– А как ты себе представляешь катание на лыжах с твоей ногой?

– А что у меня с ногой? – в испуге я опустила глаза на кончике своих тапочек.

– Что у меня с ногой? – повторила я требовательно, разглядывая свои тонкие ножки в области икр.

– Ну как что? Что? Заладила, как маленькая, что, что… – проворчала мать.

Дядя Боря попытался отвлечь меня:

– Машка, там мультики начинаются.

Но я не могла оторвать глаз от материнского лица. Я понимала, что она знает какую-то жуткую тайну про мои ноги. И скрывает ее от меня.

Николашу, а в те школьные годы он был просто Колька, я полюбила, вероятно, за то, что он не замечал моей ущербности, или делал вид, что не замечал. Может, ему нравилось, что я слабая и беспомощная – вся такая недоразвитая, без девичьих округлых форм. Он все время старался меня защитить, хотя, в общем-то, мне не угрожала никакая опасность. Но он чувствовал себя Гераклом рядом со мной.

Я наливала розовое сливовое вино, а Николаша озирался по сторонам, неуверенно и боязливо.

– Да, мать… Ну ты живешь, однако… Хорошо-о, – продолжая обводить взглядом столовую, протянул он. – Где же ты нашла…? То есть я хотел сказать… – осекся он под моим строгим взглядом – где вы познакомились с супругом? – в очередной раз спросил он, разглядывая фотографии на стене, где Вадим Валерьевич в парадной форме на награждении – седой, опирается на палку, и ему пожимает руку президент, который выглядит юношей рядом с ним. За их спиной выстроился военно-морской хор и Вадим Валерьевич – большой, красивый, очень неторопливый, уверенный, видно, что привыкший к высокому вниманию.

– Я переводила документы для его отдела, – ответила я тоном, исключающим дальнейшие расспросы.

– «И муж в сраженьях изувечен, и нас за то ласкает двор…» – начал острить Николаша.

– Прекрати! – взвизгнула я. – Вадим Валерьевич – изувечен. Да! Он с самого начала был в Афгане. С начала, понимаешь? Ты даже не представляешь себе, что такое гражданская война! Какой это ужас! Был ранен, у него протез… и остался до вывода войск.

– Вы давно женаты? – не унимался он.

– Давно, – вяло, эхом откликнулась я.

– Покажи фотки! – вдруг попросил неожиданно он. Сначала я замялась, а потом вспомнила о замечательной прошлогодней поездке по Франции, где месяц я прожила с детьми в Грюиссане – пограничной зоне между Испанией и Францией. А потом к нам прилетели Марианна и Вадим Валерьевич, и мы поехали осматривать центральную Францию, замки Луары. Для меня это было двойное наслаждение – культура и язык переплетались в необременительную и яркую полуработу – полуотдых. Николаша не переставал причмокивать, качать головой и через фотку вставлять недвусмысленные восклицания. Меня много снимали и Марьяша, и Вадик. В то лето я и правда была очень хороша – загорелая, счастливая, вполне естественно воспринималась как мать Гриши и Темочки. Одну фотографию, где я в лучах заката, а оттого слегка в полумраке мое лицо, сижу на веранде казино в Монако, за моей спиной переливается неоновый щит «Гранд Монако», Николаша рассматривал долго, а потом стал вдруг засовывать пальцы за прозрачную пленку – конвертик в надежде вытащить фотографию наружу.

– Эту я беру себе, – довольно приговаривал он, продолжая манипуляции над фотоальбомом.

Меня в очередной раз поразила его невоспитанность и какая-то пошлая манера выражать свои мысли разными звуками и жестами, а уж с альбомом и вообще выглядело некрасиво.

– Постой, Николаша, не надо, я тебе сделаю. Не разоряй альбом.

– Ага, знаю я вас – сделаешь ты, конечно! Ты вон, хвост трубой и снова улетишь по своим Парижам.

– Николаша, мы не были в Париже, – мягко поправила я его.

– А-а, все одно ваша заграница.

Мне стало так неловко и стыдно за его серость, я поспешила помочь ему с фотографией и спросила:

– На что она тебе?

– Как на что? – Николаша вскинул брови, уставившись на меня. Глаза у него по-прежнему были прекрасные. У меня, как в школе, сразу потянуло где-то в области живота. Но внешность у него явно не дотягивала до мозгов. – Буду на тебя смотреть, на свою первую… – он осекся, видимо, хотел добавить «и единственную», но, секунду промолчав, закончил, – любовь.

– Какой ты сентиментальный, Николаша! Вот уж не думала! – засмеялась я.

«Я не смогла бы строить отношения с нереализовавшимся мужиком,» – рассуждала я про себя. Мне уже хотелось поскорее отпустить его домой и остаться одной в своем привычном уютном мире. Отдаться воспоминаниям и расслабиться. Николаша подливал мне вина, я категорически прикрыла ладошкой бокал. Он засмеялся и говорит:

– Что, боишься ноги будут заплетаться?

– Что? – переспросила я.

– Ну, анекдот знаешь? – оживился он, почувствовав себя сразу увереннее в привычной среде разговоров. – В баре мужчина все подливает девушке и подливает вина. Она отказывается. «Что, боишься, ноги будут заплетаться?» – «Нет, раздвигаться» – и он громко захохотал.

Вместо ожидаемого смеха я спросила:

– А ты сам-то чем занимаешься? Где работаешь?

Он сразу помрачнел, надулся, словно его уличили за непристойным занятием и, отвечая, скорее даже, нападая на меня, начал:

– Ну мне, как тебе, не повезло. Не постучалось, так сказать, счастье в дверь неожиданно… Да…Я свою фирму открыл – вентиляции там всякие, понимаешь.

Я уже предугадывала конец и поспешила его перебить:

– Николашка, прости, милый, мне ведь надо бежать за Темчиком в школу, совсем с тобой заболталась!

– Давай подвезу? – оживился он, снова ныряя в привычную обстановку, где, очевидно, он был профи.

– Спасибо, Коль, тут минута пешком, в конце Сивцева.

Вообще жизнь у нас на Арбате, как в маленькой деревне: школы, садик, магазины – кругом наши местные. Я выбежала с Николашей и помчалась к Сивцеву. На самом деле Темчик с Гришей были в зимнем лагере на Истре. Но судя по тому, что Николаша не распознал моей лжи про школу во время каникул, я решила, что детей у него нет, по крайней мере, школьного возраста.

Дойдя до Плотникова, я свернула в Кривоарбатский переулок и нос к носу столкнулась с Тамарой Петровной.

Как ни странно, она меня узнала, хотя в предыдущие наши две встречи, казалось, смотрела мимо моего лица. Пригласила к себе на чай. Но когда мы поднялись, Тамара начисто забыла про чай:

– Машенька, мне Вадик (екнуло от того, как по-домашнему, без официальности она его назвала) говорил, вы переводчик – помогите, пожалуйста, тут немного, я совсем уже измучилась. Обложилась словарями, а текст не складывается.

Я присела к обтянутому кожей старинному столу. Комната у Тамары вся с пола до потолка была завалена книгами. Где кончались полки, начинались стеллажи, где не было приспособления, куда их размещать, – там они просто высокими стопками громоздились на полу. В пустых проемах на стенах были развешаны различные пыльные восточные сувениры. Среди них узбекская тюбетейка, маленький коврик ручной работы с белоснежным бараном и дивными горами, потертый большой бурдюк на кожаном ремне, узорчатая толстая плетка, декорированная на ручке маленьким копытцем какого-то зверя. Для меня Тамарино жилище было музеем, она улыбнулась, видя мой искренний интерес, и стала объяснять:

– Это из Абакана, а вот эта плетка из казахских степей, а это раскопки в Хакасии, а это…

Она не договорила, дверь открывали ключом.

– Это племянник, наверно…, – поспешила она в прихожую, но на пороге уже стоял Вадик. Здесь, именно в этих стенах, его нельзя было назвать по имени-отчеству. Под этими картинами и археологическими ценностями-бесценностями Вадик был просто Вадиком. Без лощености и апломба. Он нисколько не удивился, увидев меня за столом, даже обрадовался, как мне показалось, – видимо, они говорили обо мне.

– Что же ты, Томка, не кормишь Машу своими вкуснейшими макаронами? – хитро щурясь, стал подкалывать ее Вадик. Меня поразила простота их отношений при мне без соблюдения формальностей.

Вадик взял стул и, развернув его спинкой ко мне, уселся на него верхом.

– Маша, нам надо поговорить. Так, Машенька, складываются мои служебные дела, что меня отправляют на пенсию. Нет, не пугайтесь, я этому рад. Даже очень. Появится, наконец, время пожить для себя и подчиняться только любимой женщине, а не командиру.

Он достал из внутреннего кармана пиджака сигару и, медленно скручивая ее, посмотрел на меня.

– Как вы считаете, Маша, может для женщины быть привлекателен мужчина, который всю жизнь только подчиняется другим?

Я знала, о каком подчинении он говорит.

– Но это неправда, Вадим Валерьевич! Вы подчиняете всех себе…

– А! – махнул он рукой. – Дело даже не в этом. А в том, что я ухожу от Марианны. Мы с Тамарой решили объединиться и пожить вместе столько, сколько нам отпущено, – он с нежностью поглядел на нее.

Тамара была какая-то тихая и женственная. Из предыдущих встреч мне она запомнилась другой, а вот сейчас я увидела в ней беспомощную, не приспособленную к жизни женщину. И счастливую, не уверенную в своем зыбком, вдруг так неожиданно свалившемся на нее счастье. Я не знала, что ответить, и молча смотрела то на него, то на нее. Внутри я была страшно рада, потому что Вадим в моем сознании был достоин только такой женщины, как Тамара, которая могла оценить его без внешних проявлений. А как отреагировать вслух, я не знала: все-таки Марианна – моя двоюродная сестра и дала мне работу, кров, заботится обо мне, хотя я и ощущаю себя бедной родственницей на барских хлебах. Но перед Вадимом я была абсолютно искренней, и он это видел. «Я думаю это хорошее решение, Вадим Валерьевич. И я выгляжу сволочью, осуждая свою сестру, но моя симпатия всегда была на вашей стороне. Желаю вам счастья» – «Спасибо, Маша! – он обернулся к Тамаре. – Видишь, Томка, я же говорил: Машка – абсолютно наш человек!» Я почувствовала себя лишней, подумала, что, вероятнее всего, они хотят побыть вдвоем, и стала собираться. Я предложила Тамаре забрать с собой французский текст, чему она обрадовалась, но попросила в случае любой двусмысленности трактовки тут же позвонить посоветоваться с ней. Вадим совершенно неожиданно стал тоже собираться. Она грустно на него посмотрела и отвернулась к окну. Они были слишком близки, чтобы не понимать любое действие другого. Она почувствовала, что Вадим хочет поговорить со мной на улице. И разговор, очевидно, имел такую направленность, что исключался в присутствии Томы или Марианны.

Он чмокнул ее в щеку. Я даже залюбовалась ими в эту минуту – она сильно похудела со времени нашей последней встречи и от этого сбросила сразу лет десять. Мы вышли с Вадимом и пошли от подъезда вдоль дома, говоря о разных пустячных пустяках. Но только мы свернули в Калошин переулок, он тут же повлек меня в темную безлюдную арку.

– Маша, Маша, – я никогда не видела, чтобы этот седеющий красивый мужчина терял самообладание. Он отвернулся, я поняла, что он плачет. – Маша, она умирает… два месяца ей осталось жить… два месяца…

Он закусил сжатый кулак и, сгорбившись, всхлипывал громкими рыкающими рыданиями. Я стала его гладить по плечу.

– Что с ней, Вадим Валерьевич?

– Рак матки. Четвертой степени. Метастазы в легких и в печени, – он снова зарыдал в голос. – Это все я, самовлюбленный индюк. Идиот. Такой бабе жизнь загубил. Если бы она родила. Мудак. Все годы жила в тени моей жизни. Она ведь никогда ничего от меня не требовала. Ничего. А ведь я был почти всемогущ, Маша. Для меня мало чего было невозможного. Все ее желания сводились лишь к получению пропуска в закрытый исторический архив, разрешение на фотокопию каких-то там своих книжечек редких…Когда я женился на Лельке – родители так хотели, она была дочерью генерала, сраного кэгэбэшника, очень влиятельного. Это было то лето, когда мы вернулись из альплагеря. Ребята меня все осуждали, многие просто отвернулись: было очевидно, что женился я по расчету. Все видели, как мы с Томкой все лето за ручку проходили, а в сентябре я позвал всех на свадьбу. Но, к радости моих родителей, пришли лишь дворовые друзья – однокурсники каждый выдумал причину. Томка проглотила это и по-прежнему продолжала со мной встречаться. Как будто ничего не изменилось. А я… я всю жизнь, вы простите меня, Маша, за откровенность, я должен сейчас, здесь перед кем-то исповедоваться…Должен… А потом я выйду из-под этого сырого свода, снова надену свою маску, поправлю ее, чтобы сидела как литая, и, демонстрируя свою сытую уверенность, двинусь к дому, продолжая разговор с вами в полуначальственном – полуснисходительном тоне… Я всю жизнь, пока была потенция, таскался по бабам. Поимел в жизни все… Да, все… – замолчал он. – И рыбку съел, и на хер сел. Имел отличнейший секс среди своих жен и любовниц и интеллектуально-духовное удовлетворение у Тамары. Так прошла жизнь, а как секс перестал меня занимать, мне захотелось состариться вместе с Томкой. Не молодиться рядом с Марианкой, а стареть с Томкой. Да нет, Машенька, понимаешь, дело не в разнице в возрасте, нет…

Вадим задумался. Он вспомнил, как полюбил Марианку. Как и за что. Ведь невероятно отдавать себе отчет в том, когда и как наступила любовь, но у Вадима все было четко, по-военному определенно и конкретно. Если бы с него потребовали рапорт о том, когда он влюбился, он незамедлительно бы отчитался, что, мол, дело было так и так… То лето на даче Вадим женихался с семнадцатилетней Марианной. Она была дочерью высокого чиновника, а Вадим уже со всеми полагающимися ему привилегиями свеженьким генерал-майором. Их дачи были практически напротив друг друга, и вечерами он приглашал ее гулять, и после они допоздна сидели в беседке перед большим пузатым самоваром, который, как и положено в приусадебном хозяйстве, раскочегаривала шустрая деревенская Нюра – местная девушка, прислуживавшая дачной элите. Вадик пошутил, очевидно, не вполне уместно и чем-то обидел юную Марианну, на что она, надув губки, выкрикнула: «Дурак ты! Просто дурак!» Побежала прочь от него к дому. И Вадима так поразило это обращение, такое мальчишески-озорное, такое детски-невинное. «Дурак, дурак, – все повторял он про себя, веселясь, – вот здорово, я – дурак!» Уже много-много лет он слышал свое имя только в совокупности с отчеством и чаще всего окруженным эпитетами «многоуважаемый, горячо любимый» и прочими, и вдруг он почувствовал себя мальчишкой, пацаном на даче среди этих огромных сосен – все как в детстве – только вот сесть бы на старенький скрипучий велик – крикнуть ей вдогонку: «Сама ты дура!» – и крутить педали, мчась в сторону речки. Но не было велосипеда – была только новая «Вольво» – и прыти такой тоже уже не было. Никто никогда не позволял себя так к нему обратиться: «Дурак!» Подчиненные замирали в его присутствии, женщины говорили тоном благоговейным, иные даже в постели не решались обратиться к нему не по отчеству. А Марианка смогла – значит, она видела в нем мальчишку, а не генерала. Значит, для нее его регалии – чушь собачья. Вот за такой мимолетный эпизод и полюбил Вадик Марианну.

– Просто разные книжки мы с Марианкой читали в детстве. А с тобой мы читали одни и те же книжки. Люди в разных концах страны, в разные эпохи – советского застоя и перестроечной оттепели, в разных социумах, а, блин, книжки одни и теж…Ты поняла или нет? – он пристально ощупывал взглядом мое лицо. – Томка родная. Вся насквозь – она будто мое второе я. Она никогда меня не осуждает… не… Бабам всем только деньги нужны были. Даже сейчас у Марианны все есть, и то она строго проверяет каждое пятое число месяца, перевел ли я на ее карточку полагающиеся ей три штуки. А в Афган, между прочим, Лелька ко мне не полетела: страшно ей было, боялась. А Томка полетела и жила там со мной. И я пользовался ей. В прямом смысле слова пользовался по три раза на дню. В Москве мне недосуг с ней было, а там среди бомбежки, стрельбы, крови, цинковых гробов, которые шли в Союз понедельно, там было время и было желание. Осатанел без бабы, и с Томкой было даже о-очень ничего. А в Москву вернулся, и опять все стало, как раньше: с Томкой духовность, а с блондинками – траханье. Я даже в постели так к ней относился… – он сплюнул, – ну как тебе это объяснить…

– Не надо, не объясняйте – я знаю как.

Он посмотрел на меня внимательно и удивленно, будто только впервые увидел, что я рядом, и непроизвольно опустил глаза на мою ногу. Я давно уже, с тех пор как живу в их доме, ношу пошитые на заказ ортопедические ботинки, и благодаря разным каблукам хромота почти не видна. Он явно бессознательно вспомнил о моем изъяне и поспешно сказал: «Прости». Перед моими глазами пронеслись все три как один унизительные Николашины попытки сделать секс со мной приятным для себя времяпровождением. Но у него, как и у Вадима Томка, я не вызывала желания. Формулировка примерно такая: «Да, она очень хорошая. Но трахать ее не хочется».

«Маша, перед вами мразь», – и он зарыдал в голос. Страшно. Я никогда не слышала, как плачут мужчины. Видела только безмолвные мужские слезы – скупые, как их называют. И то в кино. А он скулил, выл, стонал, как раненый волк в капкане. Он и впрямь был похож сейчас на волка – голова серо-седая, волосы приглажены назад. Нос заострился. Да и жизнь его была капканом.

Потом он вдруг резко высморкался, вытер глаза и строго, по-деловому взял себя в руки.

– Маша, я вам все это рассказываю не просто так, чтобы… – он посмотрел на часы и стал говорить почти скороговоркой. – Хочу вас просить ехать с нами. Вы переводчик и вообще эрудированный человек. Томке будет с кем душу отвести – о чем со старым солдафоном можно говорить? А главное, Маша, – он опять подавился рыданием и закусил кулак, – вы…я помню Темочке… на даче уколы… помните? И он не плакал, только вам и давался, вы… – он снова заплакал – умеете колоть… Я… боюсь, один с Томкой я не смогу быть все время веселым. Мы очень чувствуем друг друга, и она поймет, что меня тяготит… А вы снимете напряжение. Простите, Маша, я бестактен. Но мне очень плохо. Очень. Я как загнанный зверь. Я все, все готов сделать для нее, но уже очень поздно, уже ничего не нужно. Я бы начал жизнь с чистого листа с Томкой, я бы, я… – он махнул рукой и замолчал. – Как глупо и быстро жизнь прошла. Служил, верил во что-то, жил, как на черновик…

Теперь была моя очередь говорить:

– Вадим Валерьевич, я не поняла, куда и когда вы едете. Куда мне надо ехать, но… – я остановила его жестом, – мне неважно куда, конечно, я еду с вами.

– Маша, – он погладил меня по голове. – «Спасибо» – это не те слова, которые я должен вам говорить. Я хочу целовать землю, по которой вы ходите, – и сразу став серьезным и спокойным добавил, – вчера я отдал делать ей паспорт. А через неделю мы вылетаем в Чили – пробудем три дня в Сантьяго, оттуда летим на остров Пасхи. И живем там, сколько она захочет или выдержит, потом… Потом, если у нас еще будет чуть времени… Мы… – он тяжело вздохнул – если она будет в состоянии, мы поедем в Голубые горы.

Мы выходили из темной арки на Сивцев Вражек.

– Голубые горы, Вадим Валерьевич, – это в Австралии.

Он строго посмотрел на меня и остановился.

– Да-да. Конечно. Очень может быть. А почему, собственно говоря, их зовут голубыми? Вы не знаете?

– Потому что они сплошь покрыты эвкалиптовыми лесами, и выделяемые в сильной концентрации масла создают над ними голубое облако.

– Блин, ну все-то ты знаешь. Тоже интеллектуалка. Как Томка, – он еще раз посмотрел на меня уже совсем другим взглядом. Мужским, оценивая мой непрезентабельный внешний вид в совокупности с высоким интеллектом.

– Почитайте о Чили, Маша, и об истуканах тоже, – он улыбнулся мне дружелюбно и пошел в сторону Смоленки к МИДу.

В самолете мы с Тамарой пятнадцать часов просидели бок о бок. Так захотел Вадим. Мы не могли наговориться. Говорили о Малларме, Рембо, обсуждали Позднее Возрождение, Катю Медведеву, Гребенщикова. Тамара рассказывала, как еще в университете они отмечали Новый год и под бой курантов, сидя за сколоченным самодельным общаговским столом, загадывали желания. Вадим не унимался и все приставал: «Ну что ты загадала?» Очевидно, ему казалось, что это связано с ним.

– А я просто так ему сказала: «Мечта моей жизни – прилететь на остров Пасхи и посидеть в немой близости, окруженной каменными загадочными истуканами». Тогда Вадик еще ничего не знал о них. Я рассказывала ему легенды и теории, связанные с появлением этой древнейшей цивилизации, о предполагаемой болезни левизны…В общем, он тоже проявил интерес к этому, никогда больше мы не возвращались к этим чилийским впечатлениям. Но, оказывается, Вадик помнил об этом столько лет!

Тут вдруг без всякого перехода Тамара сказала:

– Я знаю про рак. И знаю, сколько мне осталось. Он думает, я ничего не знаю. Я представляю себе эти самые метастазы как жирные одиночные червяки, ну после дождя такие, что в лужах живут. Мне ужасно думать, что меня не станет, и я не смогу ни с кем так говорить обо всем на свете.

Вадим наклонился к нам с соседнего ряда, прислушиваясь к нашей беседе:

– Вадик, – весело заторопилась Томка, – помнишь, как ты придумал стишок, где рифмой к моему имени было слово «котомка»? Томка-котомка. И как я обиделась. А Эдик все галантно исправил, он был мастер в таких вещах – царство ему небесное – он зарифмовал меня со словом «тонко».

Они оба засмеялись, и он взял ее за руку.

Без нее, когда Тамары не было рядом, он переставал быть Вадиком и становился сдержанным Вадимом Валерьевичем.

– Но почему вы все-таки не объединились в молодости? – не унималась я.

– Понимаешь, детка, Вадик любил меня, но больше всего на свете он ценил свой покой: комфорт, отутюженные белые рубашки по утрам, вкусную еду, каждодневный разнообразный секс и прочие бытовые удобства. Я не могла ему дать это все. Что я могу, кроме своих макарон? Ты же видела, что я абсолютно беспомощна в житейских вопросах. Тот уют, который у меня появился в старости, – это вся благодаря стараниям Вадима.

Я колола Томе промедол и феназепам два раза в день. Доза была большая – так просил Вадик. Она находилась практически все время в дурманящем состоянии и подолгу сидела на земле без всякой видимой мысли, уставясь на какого-нибудь из истуканов. Это был ее переход в вечность. Вадим начал проявлять беспокойство на третий день. Он позвал меня в коридор и сказал:

– Нам надо срочно лететь в Сантьяго. Если это случится здесь, на острове, нас не возьмет на борт ни один пилот. Частные самолеты. Местные, они ведь тут все чокнутые, у них свои представления о нечистой силе, и покойник в воздухе – это катастрофа.

Мы не успели в Голубые горы. Тамара умерла в Сантьяго. Умерла во сне с легкой счастливой улыбкой на лице. Умерла, как и жила, не доставив никому проблем и забот. В это время мы с Вадимом завтракали в ресторане. И мертвая она, как и живая, сопровождала его – была рядом, тенью, невидимым надежным тылом.

«Вадим и правда был всемогущ», – думала я, глядя, как отправляют строгий, красного дерева гроб, с желтой металлической окантовкой посередине, словно подпоясанный ремнем, в багажное отделение самолета. Рейс Сантьяго – Лиссабон задерживали. Погода была нелетная.

– Может, мы упадем, – зло улыбнулся Вадим своим словам. – Нет, вы так молоды, Маша, это несправедливо будет.

Мне казалось, он сошел с ума. Он за несколько часов стал старым, стертым, мертвым. В самолете Вадим сделал мне предложение. Я согласилась.

А что мне было делать?

Не гумилевские чтения

Ты не хотел заходить далеко?

Ушедшие за любовью не возвращаются.

Этельерд II, король Англии (968–1016)

Ей тридцать восемь лет. Не очень много. Но и не мало. Еще не поздно выучиться на ландшафтного дизайнера, родить третьего ребенка, встать на сноуборд и заняться собой, как и положено свободной – не хочется говорить одинокой – женщине. А с другой стороны, бесконечно поздно становиться олимпийской чемпионкой по фигурному катанию, блестящие результаты которого были принесены в жертву на алтарь скорого замужества. Уже поздно поменять у себя в голове стереотип женского счастья, и отключиться от проблем двоих разнополых детей-подростков уже тоже никак невозможно. Уже поздно пытаться втиснуться в тот бежевый костюмчик, в котором гоняла с ракеткой в руках по теннисному корту в «Олимпийском», уже безнадежно поздно делать пирсинг, татуировку и африканские косички – все эти атрибуты скоротечной бледной юности, позволяющей себе столько милых, беспечных, привлекающих мужское внимание шалостей.

Вот и вчера в магазине мужчина явно моложе. Тридцать, не более. Ну и что? Очень симпатичный. И смотрел с таким интересом.

– Девушка, Вы не могли бы мне подсказать…?

А этот дурень, мой Жорка, вырастает тут как тут и басит ему в ухо:

– Она не девушка, она моя мама.

Надо сказать, что Жорка весит девяносто килограммов, носит сорок пятый размер обуви и выше меня головы на две точно. Но мужик – молодец, не растерялся!

– Для тебя она мама, а для меня – девушка!

Я так счастливо заулыбалась – вот, думаю, какой умница нашелся. Но тут Жорка меня под руку и потащил из ЦУМа. Мы с ним разругались. Я говорю:

– Ты не понимаешь, что я одна? Я брошенная женщина. Понимаешь? Одинокая. Мне каждый знак мужского внимания дорог. Каждый, – всхлипывала я. – И так в очередь никто не стоит. Где мне знакомиться? Сижу дома – только вашими делами и занимаюсь: готовка, уроки, репетиторы, клубы. Я же не живу своей жизнью. У меня ее нет. Нет! – орала я.

– Мы твоя жизнь, – спокойно откликался Жорка короткими фразами. – Ну и что теперь, бросаться на каждого мужика? Прямо в магазине? Ты что, с ума сошла?

– Жорочка, сынок, ты не понимаешь. Мне сейчас нужен не мужчина – спутник, не мужчина – стена. А мужчина – самец. Не лучший, от кого инстинкт подсказывает заводить потомство. Нет. Мне нужен мужчина со среднестатистическим интеллектом, но высокими внешними данными, такой, который увидит во мне женщину, а не кандидата наук. Мне нужно любым способом повысить свою самооценку.

Жорка молчал. Я знала, что он обожал отца и для него его уход был шоком. Мы вообще с детьми не касались этой темы. Хотя как можно было не касаться того, что присутствовало внутри каждого из нас и окружало снаружи. Счастливый брак длиною в 18 лет. В доме кругом его вещи – одежда, книги, фотографии, сам воздух пропитался им. С порога нос щекотал аромат медового табака – он курил трубку, – и запах, такой устойчивый, прилипчивый, пропитал стены, шторы, мебель, меня. Я открывала ключом дверь, Жорка затаскивал в квартиру сумки, мед так и витал вокруг – настойчиво и крепко. Мы переглянулись, и каждый подумал об одном и том же. Жорка бросился в кабинет, но там никого не было. Он расстроился и стал открывать везде форточки: «Пусть все выветривается! Пусть!» Ужинали молча. Мы не говорили о нем. Как о покойнике – мы о нем молчали.

Я продолжала проделывать обычный привычный утренний путь. Варила кашу, заваривала свежий фруктовый чай, жарила тосты и включала музыку. И теперь, без него, я старалась до мелочей выполнять все в точности, как за годы совместной жизни, этими нехитрыми повседневными делами надеясь вернуть себе былое равновесие.

Дети меня жалели и пытались это скрыть за непринужденной болтовней. Я встала к холодильнику и зачеркнула на календаре еще один день – сегодняшний.

– Мама! – они хором вскрикнули и бросились ко мне.

Сегодня 24 дня, ребята. Это еще очень мало. Когда будет 240 или 2400, тогда будет легче. Жорке позвонила подружка, и он умчался к себе болтать по телефону. Алена погладила меня по голове.

– Знаешь, мам. Я тут подумала. А может, тебе покраситься?

– Что? – испугалась я. – Зачем?

– Да говорят, помогает – невозмутимо сказала дочь.

– С отчаянья она стала блондинкой…

– Что?

– Да это просто цитата.

Так я и стала блондинкой. С легкой руки дочери на 27 день (напоминаю: отсчитываю дни, когда он от меня ушел). Но этого мне показалось мало, и я нарастила волосы. Боже мой! Какое это счастье! Никогда за свои тридцать восемь лет я не любовалась своим отражением с таким искренним наслаждением. Безусловно, у меня развивается нарциссизм. А я вполне этого парня понимаю, который не мог насмотреться в ручей на свое пленительное лицо. Вот и я не могу. Нигде не упускаю такой возможности. Где только встречается зеркало или его подобие, мой взгляд устремляется туда. Вот и вчера я неспешно шла по Тверской. Да и куда мне теперь спешить? Все мое стремление – прийти домой как можно более усталой, чтобы, накормив детей, повалиться в постель и уснуть. И не вскакивать посреди ночи от подъехавшей машины или лестничных шагов. Надо учиться жить без него, жить своей жизнью.

Так вот с такими мыслями я передвигалась пешком, намереваясь пройти от Площади Революции до Белорусской. Поскольку я смотрелась во все стекла витрин, то, разглядывая себя в «Готти», встретилась глазами с Альбертом Петровичем – Диминым шефом и коллегой.

Я решила зайти в кафе, где он сидел. Они с Димой часто обедали вместе. Чутье меня не подвело – Дима, Альбертик и Ларкин сидели напротив окна и уже перешли на кофе. Я отчетливо видела себя со стороны. Входит молодая женщина лет тридцати, ухоженная, хорошо одетая. Неторопливая. Садится за свободный столик и первым делом достает из сумочки мобильный телефон. Поднесла его близко к лицу, изучила и положила на столик перед собой. Сделав заказ официанту, она снова схватилась за телефон. И опять в нем была тишина. Она снова положила его перед собой и принялась гипнотизировать его взглядом. Только спустя некоторое время она решилась оглядеть присутствующих. Ее внимание привлекли трое мужчин, сидящих в непосредственной близости. Одному из них было лет сорок и он, скорее всего, принадлежал к категории топ-менеджеров.

Своим вниманием к телефону она как бы оправдывалась перед окружающими: «Вот он, мой спутник! Я вовсе не одна. Мой мужчина может позвонить в любой момент!»

Я уже не раз замечала такое поведение у одиноких женщин. Заходя в кафе, где большинство сидят парами, они тут же хватаются за телефон как за потенциального партнера.

Еще я чувствовала себя женой Штирлица, которую привели на встречу к нему, но он ее не должен обнаружить. Дима похудел за эти уже 36 дней, что я его не видела. Он был невеселый, не принимал участие в разговоре, все больше смотрел перед собой и не был похож на счастливого холостяка, получившего наконец долгожданную свободу. «Что же произошло? Что? – не унимаясь, я продолжала насиловать свои мозги. – Он очень угнетен, несчастен…Не похоже, что у него появилась баба…Он будто бы болеет…» Я сразу после его ухода развила эту идею о его болезни, которую он решил перенести вдали от семьи, стойко и молчаливо. Но сразу отмела это подозрение, услышав от его мамы простодушное сетование:

– Димочка совсем себя не бережет. Поехал на Тибет на восхождение. Там так все серьезно, какой-то пятитысячник, их на вертолете забросят на 3500, и с этой базы начнется восхождение.

«Да-а, больной бы туда не полетел…»

Если бы Димка крутил головой по сторонам, то, конечно же, меня увидел. Я решила пошутить. Отправляю ему смску: «Присмотрись к блондинке справа. Она гипнотизирует тебя. Нельзя быть таким невнимательным к женщинам!» У него пропикало, он читает и быстрым взглядом обводит кафе. Отвечает мне: «Ты что за мной следишь? Я тебя не вижу?» Меня разбирает такое веселье! Восемнадцать лет бок о бок, и он меня не узнал! Я отвечаю: «Ну еще бы ты меня увидел! Я с горя сменила пол, и теперь меня зовут Геннадий, у меня усы и бакенбарды, и сижу я в сером костюме со спутницей за барной стойкой!»

Надо видеть, с какой скоростью Димка подлетает к описываемому мной мужику! Картина маслом! Он разворачивает его за плечи к себе лицом, тот роняет сигарету, тетка рядом визжит, подбегает охранник. В общем, кино! Димка пристально смотрит на усатого кавказского типа «мужчину» и, видимо, не находит даже отдаленных признаков схожести со мной! Он бормочет извинения. Говорит:

– Нет, вы не Катя, простите.

Мужик пытается с вызовом вступить в скандальный диалог:

– Что, я похож на Катю? Вы не в себе…

Но Димка уже отходит от него, снова оглядывая кафе. Альбертик и Ларкин просят счет и собираются уходить. Я спешно строчу: «Блондинка разочарована. Ты выдал себя. Мужчины для тебя привлекательнее женщин!» Он поворачивается ко мне. Ну то есть не ко мне, а к блондинке. Боясь расхохотаться, я, не глядя на него, начинаю судорожно листать журнал – только лежит он вверх тормашками. Но это неважно. В кафе полумрак, да и отделяют нас друг от друга метров двадцать. Димка уходит. У меня замечательное настроение. Мне не было так весело не помню уже сколько времени. Но последние тридцать шесть дней уж точно ничего подобного я не испытывала. Все-таки чувство юмора – великая вещь! Пока я могу шутить, со мной все в порядке.

Я довольная зашагала дальше. На какое-то мгновение отражение в витрине напугало меня: «Не похоже ли я на дорогостоящую проститутку? Пальто от “Шанель”, сумка от “Гуччи”, и волосы почти до талии распущенные. А блондинкой быть весело! – размышляла я. – Нет, все-таки мордель (как выражается моя мама) у меня интеллигентная».

С тоской вспомнила, что вечером надо провожать Жорку на поезд – на четыре дня он едет на олимпиаду по математике в Питер. Без него так будет пусто. Он такой шумный, его всегда так много – все время что-то напевает, бормочет, спрашивает меня. А тишины я сейчас боюсь – боюсь своих мыслей.

Но без Жорки дни пролетели на удивление насыщенно.

Алена вдруг после ужина меня вопрошает:

– Мама, а почему бы тебе не поделать массаж?

– Какой массаж? – удивляюсь я.

– Ну, к примеру, расслабляющий или тайский. Вот Веркина мама делала себе и похудела на 9 килограммов, и вообще она сейчас летает. Ну крылья у нее выросли, понимаешь? Нет? – улыбнулась дочь мне. – Массажист – его Леня зовут – у них роман.

– А откуда ты знаешь? – спрашиваю я.

– Ну, во-первых, это видно. Они просто ис… – дочь хотела сказать «истекают», но поправилась, – исходят желанием друг друга.

– Они что, при вас? – ужаснулась я.

– Что при нас? Мама? Что при нас? Он делает ей массаж на кухне, а когда еще ей делать его, Веркин отец уже в четыре дома. Ну по глазам видно – они съедают друг друга, и тетя Мая расцвела поразительно, ты ее не узнаешь. Она просто красавица.

Я задумалась и вспомнила усталое, все время недовольное лицо тети Маи. Да, если это так и есть, как говорит Алена, к этому надо прислушаться. Дочь, видя мои сомнения, сразу защебетала: и целлюлит он убирает, и вакуумный массаж делает:

– Мамочка, давай попробуем!

– Давай, – говорю, – Алена. Давай. Бери у тети Маи его телефон.

– Нет, мама, ты не поняла, тетя Мая ни за какие коврижки не даст его телефон – и не нужно ей говорить, что тебе он нужен. Я сама у него попросила – сказала, что у бабушки обострилась давнишняя грыжа. И вот он! – Аленка весело помахала перед моим носом визиткой.

Леня и вправду оказался приятным и интересным молодым человеком. Мы были с ним одного года – но в нем была какая-то мальчишеская легкость, озорство, любопытство к окружающему, а я…я была угасшая, тусклая и очень старая тетка. Вот тетка и все! И никак по-другому про меня не скажешь. Так, по крайней мере, я сама себя ощущала. Но Леню, видимо, это не смущало. У него была по жизни, очевидно, такая миссия – раскрепощать несчастных теток и делать их чуточку счастливее.

Он сразу проинтуичил и мое настроение, и мое состояние и повел атаку на мой депрессивный настрой. А для меня было так важно говорить с мужчиной. Не с детьми, не с мамой, не с подругой, а с мужчиной, который мог бы мне объяснить мужицкую психологию и все их выкрутасы. Мне иногда казалось, что у Лени только тело такое красивое и мужское, а сердце и мозги – ну такие женские, до того он тонкий и умный человек! Секс как-то сразу обоюдно не попал в наши планы, а вот полезные советы я у него просила.

У Лени был безупречный вкус и чувство стиля. Все вещи, купленные мной с его легкой подачи, были изящные, и присутствовал в них какой-то шарм. Леня учил меня:

– Мы не первобытные люди, которые одевались лишь с целью прикрыть наготу и защититься от холода. Для нас вещи – прежде всего эстетика. И самое главное, что ты должна понять, одеждой, аксессуарами, прической, поведением, глазами, улыбкой – всем своим и внешним, и внутренним миром ты призвана, чтобы привлекать внимание. Только для этого! Так привлекай его! Не стесняйся!

И вот теперь, двигаясь по Тверской, я раздумываю о том, чье внимание я могла бы привлечь – какой категории мужчин.

Мои мысли прерывает мужской голос прямо над самым моим ухом:

– Девушка, вас, может, подвезти? Вы же всю Тверскую прошли пешком, я за вами наблюдаю с Камергергского.

Я оглянулась. Он рукой показывал на припаркованный с аварийкой серебристый лексус. Вот ответ на мой вопрос. Дорогой костюм, баснословной цены часы, парфюм прямо дурманящий, лексус. «Он меня клеит, как пить дать», – пронеслось в голове. Так стало весело, и мужик такой приятный! «А, гулять так гулять», – думаю.

– И правда, я так устала вот так праздно идти. Только что задумалась, сколько я отмахала, – рассмеялась я в ответ.

– Ну вы вовсе не праздно, как вы выразились, идете… Вы заняты важным делом.

– Каким же? – испугалась я.

– Любовались собой! – разулыбался он.

Я смутилась.

– Что, правда так заметно, что я смотрюсь в витрины? Я просто недавно сильно поменяла стиль – не могу привыкнуть, – стала оправдываться я.

Он улыбался тепло и понимающе и жестом пригласил к машине:

– Давайте поедем и поговорим, а то здесь нельзя долго стоять.

В салоне было прохладно и просторно, из динамиков слышался неспешный голос Окуджавы. Я с удивлением на него посмотрела – он прочитал мой немой вопрос.

– Что же, по-вашему, если я на лексусе езжу, так должен попсу непременно слушать? – и тут же так серьезно меня спросил. – А знаете, почему я вас приметил?

– Конечно, – говорю, – потому что я блондинка с длинными волосами.

– Эка невидаль! – поморщился он. – Да блондинок этих при помощи перекиси водорода пруд пруди. Но не у каждой из сумочки – он ткнул пальцем на мою прижатую к груди сумку – торчит «Новый мир» за 1987 год. Двенадцатый номер, помню, днем с огнем не мог его найти – там статья была господина Терехова о причастности, точнее, о непричастности Гумилева к таганцевскому заговору. И материалы были приведены архивные, и документы, ранее засекреченные. В общем, постарался этот Терехов докопаться до истины.

Меня обдало волной – сердце так заколотилось. Вот как люди опознают друг друга! Боже мой! Вот сигнал, метка, журнал, которым зачитывалась вся уважающая себя интеллигенция в годы застоя! И сразу увидев пусть вульгарную блондинку, но в сумочке от «Гуччи», которая несла «Новый мир» двадцатилетней давности, он выделил ее из толпы. Своя! Он наслаждался моим замешательством.

– А почему я так запомнил этот номер… В декабре 87-го умер отец – разбился на машине.

– У меня папа тоже… – робко начала я, – в 87, но в сентябре…

Мы серьезно посмотрели друг другу в глаза.

– Филфак?» – быстро спросила я.

Он молча кивнул.

– Год?

– 1995.

– А я 1997.

– Отделение классической филологии.

У меня прямо заныло все внутри. Ну не может, не может быть столько совпадений! Я молча разглядывала его. Он повернулся ко мне, на секунду оторвавшись от дороги.

– Ты тоже? Ух, блин! Ну прям мурашки по спине. Вот это да! Да вот так штука эта самая судьба! Не знаешь, как она повернет тебя в любой момент! – говорит он.

– Fatum non penis, in manus non recite – пробормотала я.

– Да и вправду в руках не удержишь. Любимая пословица Иосифа Александровича!? – полувопрос – полуутверждение, откликнулся он.

У меня закружилась голова, к лицу прилила кровь. Знание общих не самых распространенных цитат…

– Подходящие друг другу люди встретились в подходящий момент, – произнес он и остановил машину. – Выходим. Приехали.

Мы стояли у входа. Клуб, кафе, ресторан – я не могла уловить сразу, что это. Вывеска гласила: «Литкафе ХХ ВЕК».

Идея была схожа с «Проектом ОГИ», но стиль и интерьер изящнее, продуманнее, был ближе скорее к «Бродячей собаке».

Я шла как во сне. Спустились в полуподвальное помещение, а там интерьер Серебряного века! Что-то перемешено от парижского первого арт-кафе «Черный кот», и пронинского «Подвала комедиантов», и из «Собаки», но все-таки дух свой, особый, сугубо московский. На многочисленных фотографиях только наши. Москвичи. И книги, книги, книги. Книги букинистические, коллекционные, журналы, самиздат. Я потрогала потрепанное репринтное издание Хлебникова. Он любовался тем, как любуюсь я. Я была в восхищении. Мы пили шампанское и ели борщ. С ним было просто и абсолютно по-свойски. Не надо было подбирать слова и выбирать тему. Народу в зале было немного. Пожилой седобородый человек у окна увлеченно читал пожелтевшие, скрепленные самиздатовскими скрепками страницы.

– Но ведь с точки зрения бизнеса это вряд ли прибыльный проект? – спрашиваю я.

– Да, безусловно, денег это приносит немного, но у нас сложился свой контингент, своя тусовка, если хотите, выражаясь светским языком, и ходить к нам в определенных кругах модно. А провести презентацию своей книги – это уже просто круто! – он засмеялся. – Сейчас ведь многие рублевские дамочки, дабы скрасить свой досуг, пишут о том, как и с кем надо спать, готовить, поливать цветы и выбирать наряды. А на шумную презентацию, проведенную в подходящем для этого месте, съезжается весь бомонд. Сейчас такая тенденция и в одежде, и в моде, и в образе жизни в целом: у тебя может быть охренительно много денег, но демонстрировать их количество – это плебейство. Надо уметь быть скромным, незаметным и небогатым. А научиться этому российскому нуворишу очень непросто. Прошли те времена, когда, расплачиваясь в кабаке, братки выворачивали нутром содержимое барсетки – в портмоне все бабки просто не лезли. Сейчас кредитка и не иначе. Наличка – дурной тон. Модные клубы тоже не в фаворе. Ну кого удивишь, что привели слона на открытие нового казино? Сейчас в моде интеллектуальные ценности. Торговля интеллектом приветствуется больше торговли бриллиантами. Если хочешь, вечером сегодня празднуют выход в свет очередного шедевра жены Н-го. Не помню название, но идея книги о насилии женщины в браке и как его избежать. Как стать женой олигарха и при этом не превратиться из жены в один из его модных аксессуаров.

Роман вдруг неожиданно сказал:

– А дай посмотреть «Новый мир»? Ты там что читала?

Я не успела ответить, протянула ему номер, и он раскрыл на странице, где была заложена закладочка – неоплаченный междугородний телефонный счет. Он улыбнулся и зачитал, очевидно, первую бросившуюся в глаза фразу: «Сейчас достоверно стало известно, что он знал многих участников этой группы, но сам их призывам не следовал…».

– Так… – он улыбался, – Гумилев – любимый поэт?

– У меня диссертация по Гумилеву была: «Анна Ахматова – исследователь и биограф Николая Гумилева», а статью эту я в те годы не читала – случайно не так давно ссылка на нее попалась, я и взяла в библиотеке у девчонок журнал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.