Борис Алексеев
Солнце моё

Фантастическая рапсодия о любви

Часть 1. Огюст

1991 ГОД, ДВЕНАДЦАТОЕ АПРЕЛЯ

Испания. Приморский городок Сан-Педро. Оздоровительный бассейн «Талассия» на окраине города. Йодистый запах подогретой морской воды.

Я иду по гулкому коридору, разделяющему голубой оазис бассейна и многочисленные кабинеты спа-процедур. Моё тело, разомлевшее от долгого тридцати шестиградусного купания, торопится покинуть влажные пределы Талассии и остудить себя прохладным морским бризом.

Из бокового прохода прямо передо мной вышаркивает огромный сутулый старик. Покачиваясь на худых жилистых ногах, старик направляется к выходу. Его походка напоминает колыхание шлюпки в волнах на короткой береговой привязи.

Ускоряю шаг, пытаюсь протиснуться между ним и стеной коридора. Не получается. Сила, похожая на взаимодействие однополярных зарядов, отталкивает меня. Что за ерунда! Вновь ускоряю шаг. И вновь старик не подпускает меня.

«Ах, так!» – демонстративно перестаю куда-либо спешить. Если честно, мне и спешить-то некуда. Вторую неделю не случилось найти хоть какую-то работу. Отсутствие работы, как известно, затягивает человека в топь хронического безделья. А чел, озлобленный затянувшейся хроникой (говорю ответственно!), способен на очень нестандартные поступки, к примеру, пускается в частный сыск. Зачем? – Неважно. Сыскарь, как комар, высасывает из объекта непонятку, а потом сцеживает выпитое в свои пустые умственные пазухи – отлично сказано! Именно сыск вытащит меня из трясины будней – решено! Чем я не Шерлок?

«Хэй, Огюст! – будто говорит мне дружище Холмс. – Тебе двадцать лет! Помни: жизнь – игра. И в этой игре ты обязан играть на выигрыш независимо от окончательного результата!»

* * *

Перечитываю собственные записи: «озлобленный хроническим бездельем»… Хорош, нечего сказать! Окончил лучшее вachillerato* в Сан-Педро. Сам сеньор Пабло тискал меня в объятьях и шептал в ухо: «Иди, сынок, пусть дорога укажет тебе путь к счастью!» Какая дорога? Всюду, где я ни пытался устроиться на работу, холёные менеджеры лапали мои документы, и отвечали, лыбясь, как раздавленные помидоры: «Сеньор Огюст, очень сожалеем, но ваше досье нас не убеждает. Позаботьтесь обзавестись протекцией».

Протекцией! Где я возьму протекцию? Мой отец – великий умница, но он простой рыбак и не вхож в денежные кабинеты. А протекция сеньора Пабло им нужна как на базаре тухлая рыба – «вечно этот школьный нянька пристраивает своих бездельников в тёплые местечки». У-у, сволочи раздавленные…

Перевожу взгляд на объект сыска, вернее, на его совершенно лысый затылок. А старикан-то непростой! Примечаю его необычайно развитые теменные бугры. Помню, на уроках психометрии модница Эльза утюжила нас цитатами из какой-то тёмной книжонки: дескать, развитые теменные кости указывают на наличие в экстрасенсорике человека паранормальных способностей. Чушь собачья, но я запомнил. Может потому, что отец часто говорил мне: «Где бы ты ни был, наблюдай человека, так ты познаешь самого себя».

Ну вот, пока я припоминал бородавку на шее Эльзы (вечно она прятала её под крохотный шарфик-арафатку), старик набрал крейсерскую скорость и метров на десять ушёл вперёд. «Э-э, дырявая субмарина, так дело не пойдёт! – я прибавляю в скорости. – И вообще, сеньор Огюст, запомни: ты сегодня сыскарь и не валяй дурака – Fac quod debes, fiat quod fiet!**»

* вachillerato (исп.) – последние два выпускных класса испанской средней школы.

** Fac quod debes, fiat quod fiet (лат. лучезарный Марк Аврелий)– Делай, что должно, и будь, что будет.

СЫСК НАЧИНАЕТСЯ

Как гребцы на двухместном каноэ, мы синхронно движемся по извилистому коридору и через пару минут оказываемся в просторном вестибюле. Старик тормозит возле стойки ресепшн, что-то говорит консьержке, та улыбается и подаёт конверт. Мой «визави» долго рассматривает депешу, видно собирается с мыслями, затем размашистым движением вскрывает печатку и погружается в чтение. По мере того, как его глаза перебегают с одной строки на другую, корпус старика медленно разворачивается в мою сторону.

Он прекращает читать, поднимает глаза и фокусирует взгляд прямо на мне. Я едва успеваю увернуться от выпущенных в меня двух колких смоляных стрел и сменить на лице выражение охотника на гримасу беззаботного гуляки.

В вестибюле много народа и довольно шумно. По рассеянному состоянию старика я понимаю, что стрелы, выпущенные в мою сторону, предназначались вовсе не мне, а кому-то другому, о ком, видимо, сказано в депеше. Дальнейшие события показали, что я ошибался – стрелы предназначались мне. Однако сейчас эта ошибка лишь добавляет моим действиям уверенности, вернее, наглости в исполнении задуманного сыска. Почти не таясь, я наблюдаю, как старик тщательно мнёт бумагу и затем резким движением руки бросает комок в урну, будто освобождается от тягостной нужды. С минуту стоит неподвижно. Убедившись, что комок исчез в урне окончательно, он расправляет сутулые плечи, выпячивает подбородок и, выпустив в мою сторону ещё одну стрелу «с прищуром», решительно направляется к выходу.

Иду за ним. Эпизод со стрелами, едва не «проткнувшими» меня пару минут назад, беззаботно рассыпается в памяти. Так волна, при ударе о волнорез, крошится на миллионы незначащих брызг и перестаёт существовать. А ведь только что она как всякая большая форма обладала уникальным внутренним содержанием…

* * *

Наше «двухместное каноэ» пересекает бурлящую гавань вестибюля, минует «пороги» проходных вращающихся дверей и оказывается на ступенчатой отмели огромного уличного океана. Я крадусь метрах в шести от старика. А он всё время прибавляет шаг, будто сбрасывает с сутулых плеч мне под ноги мгновения своей прожитой жизни.

Меня буквально распирает от молодецкого задора и интриги происходящего. Ведь я погружаюсь в чужую тайну! "Эх, был бы я писателем! – подумалось тогда. – Вот она книга! Судьба сама подносит перо – пиши!"

3. СТАРИК

Рискуя привлечь недоуменные взгляды уличных прохожих, я вышагиваю за спиной старика и всё более любуюсь деталями его забавного экстерьера. Передо мной необыкновенный «исторический» артефакт! Длинные шорты болтаются на худых жилистых ногах, как открепившиеся паруса двухмачтовой бригантины. Обут старикан в поношенные кроссовки поверх плотных шерстяных носков. Сутулое, обнажённое до пояса тело исковеркано бесчисленным количеством лилово-коричневых пятен и мозолистых бугорков. Спина напоминает старый морской бакен с налипшими чешуйками устриц, рачков и сухих перевязей морской травы.

Поминутно я спрашиваю себя: «Зачем ты идёшь за ним?» И продолжаю идти, не ожидая ответа…

* * *

Старик вышел за территорию бассейна и направился к бухте. На одном из круговых перекрёстков он неожиданно остановился и обернулся в мою сторону. Я замер и тоже посмотрел назад. Возле самой дороги, на балконе старинного особняка привиделась молоденькая девушка. Она держала в руках красный невероятно длинный шарф. Девушка непрерывно двигалась, подбрасывала шарф вверх и перебегала с одного края балкона на другой. При этом шарф, как воздушный змей, послушно следовал за ней. Наконец, она остановилась, многократно обвязала шарфом тоненькую шею и на моих глазах превратилась в огненный кокон!

Припомнились строки из учебника начальной мореходки: "Красный свет маяка обозначает левую от безопасного сектора область для приближающихся судов". Знать бы тогда, сколько слёз и человеческого горя произведёт в моей судьбе этот красный ориентир житейского фарватера!..

Очарованный танцем милой сеньориты, я стоял, неловко повернув назад голову и совершенно позабыв о старике.

Через какое-то время сквозь шум машин и дальние крики чаек мой слух уловил шарканье удаляющихся шагов. Звук стёртых подошв напомнил неприятное поскрипывание песка на зубах. Я обернулся в сторону моря и увидел покатую спину старика, идущего далеко впереди, почти у самой бухты. Несоответствие расстояния и звука озадачило меня. Я снова повернулся назад.

Ни старинного особняка, ни девушки на балконе не было в помине. За моей спиной галдела обыкновенная курортная толкучка, и чёрные размалёванные негры липли к посетителям, как сладкая вата.

ЯХТА

С того дня прошло шестьдесят лет, но я отлично помню ужас, охвативший меня от внезапной перемены декораций. Однако самым удивительным оказалось не это. Увлечённый игрой в преследование, я не стал ломать голову над чудовищной метаморфозой, свидетелем которой только что оказался, но беспечно (о, молодость!) вновь поспешил за стариком.

Мы подошли к пирсу. Мой «провожатый» махнул кому-то рукой. Через пару минут напротив нас причалила старенькая двухмачтовая яхта. Судя по облупившейся покраске и канатным скруткам, время службы этой старой посудины давно подошло к концу. Я не большой знаток бригантин, но даже мне показалось, что в послужном списке причалившей яхты значится не одна сотня бедовых океанических лет. Её допотопное убранство напомнило мне картинки про пиратов, которые я любил в детстве рассматривать, сидя у отца на коленях.

Вокруг корпуса яхты трепетало странное облачное уплотнение. Оно полностью скрывало судно от посторонних глаз и в то же время для тех, кто находился на самой яхте (в этом свойстве «облачка» я вскоре убедился сам) окрестная видимость никак не менялась, будто не было никакой завесы. Но сейчас я видел одновременно и яхту, и облачко.

* * *

Пусть читателя не удивляет внезапно появившаяся фраза: «С того дня прошло шестьдесят лет». Какие шестьдесят, когда герою (со слов Шерлока Холмса) двадцать, не более? Однако вот какое обстоятельство следует принять во внимание. События, о которых повествует начало романа, произошли, судя по названию первой главки, двенадцатого апреля 1991 года. То есть сегодня. В то же время я вглядываюсь в календарь, висящий напротив, и вижу, что в столбиках цифр нынешний день значится… вторым февраля 1971 года. Как так? Я человек верующий и готов засвидетельствовать перед читателем, что обе даты верны и относятся именно ко мне как автору книги!

Скажу более, через три с половиной месяца моему главному герою, коренному испанцу с французским именем Огюст (что значит Август, Августин) предстоит родиться, и ему же, не далее, как через три с половиной месяца или раньше того предстоит… закончить свою земную жизнь! Так в романе складываются его биографические обстоятельства – главный герой не может пережить свой собственный день рождения!

Читатель усмехнётся: «Не много ли загадок для столь небольшой книги?» Что тут скажешь? Давайте просто читать дальше.

* * *

Старик обогнул парапет и по откинутому трапу перешёл на палубу.

– Ты идёшь? – обратился ко мне матрос, заканчивая скручивать канат с оголовка пирса.

Я ловко перепрыгнул через ограждение и ступил на дощатый трап вслед за стариком, не замечая того, что происходящее всё более начинает диктовать мне условия игры. Присев на кормовую поперечину, я стал ждать, когда меня или вежливо попросят сойти на берег, или ткнут шваброй в спину и погонят восвояси парой солёных морских прибауток. Однако время шло, матросы совершали последние приготовления к отплытию, и на меня никто не обращал никакого внимания. «Ладно, покатаемся!» – решил я, продолжая находиться в полубредовом возбуждении от своей шпионской затеи.

Тем временем судно отчалило от пирса, подхватило парусами порывистый береговой ветер и уверенно легло на курс. Лёгкие покачивания корпуса яхты пришлись мне по душе. Я осмелел и принялся разгуливать по палубе, наблюдая за действиями команды и их статного седого капитана. Все участники плавания деловито выполняли обыкновенную морскую работу, и то, что на меня никто не обращал внимания, я объяснил себе элементарной флотской дисциплиной.

Мне давно не случалось бывать на корабле. Я с упоением вглядывался в исчезающий берег и полной грудью вдыхал сырой морозящий бриз. Однако моя «беспутная» эйфория продолжалась недолго. Невнимание команды породило тоскливое чувство одиночества. Присев на кормовое возвышение, я принялся разглядывать мускулистые тела матросов, чтобы хоть как-то убить время. Их нарочитое безразличие заставило меня задуматься над собственным положением. Я ощутил первый неясный страх. Он, как комок бумаги, брошенный стариком в корзину, совершал свою невидимую работу, надавливая мозг и путая мысли. Сменив роль сыщика на положение беспомощного статиста, я впервые ощутил тревогу за собственные действия. Как странно может обернуться безделье души!..

* * *

– Куда направляется наша яхта? – спросил я матроса, занятого креплением каната на оголовок кнехта.

Матрос равнодушно взглянул на меня стеклянными глазами, собрал к переносице густые чёрные брови и, не ответив, продолжил наматывать канат.

– Любезный, скажите: куда направляется наша яхта? – обратился я к другому матросу. Тот ловко орудовал шваброй и разгонял по палубе пенистый следок перекатившейся через борт волны.

Матрос выпрямился, облокотился на древко швабры и крикнул товарищу:

– Васса, ты чё пузырь дуешь? (О чём спрашиваешь – догадался я).

– Топи, Филя (отстань)! Крысиная ты голова…

Васса, хотел ещё что-то прибавить для убедительности, но в этот миг первая серьёзная волна сшиблась с носовой частью яхты и задрала палубу. Я упал, покатился вниз и ударился головой об угол металлического ящика. Удар пришёлся в висок, на время я потерял сознание.

Разодранная в клочья волна взлетела вверх и «просыпалась» на палубу крупными водяными комьями. Один ком пришёлся мне в голову. На лице вспучилась огромная шапка морской пены. Пена лопалась и стекала по щекам солёными струйками. Несмотря на тошноту, вызванную сотрясением головы, я поднялся. Захотелось увидеть, куда попадали матросы? Ведь устоять при такой качке невозможно. Однако к моему величайшему удивлению, оба моряка спокойно продолжали свои занятия и не обращали ни на волну, ни на меня никакого внимания.

Что происходит? А вдруг яхта пойдёт ко дну, кто будет меня спасать, если я для них не существую? И вообще, как это я не существую?! От этой мысли мне стало ещё более одиноко.

* * *

Тем временем погода улучшилась. Яхта, как барышня, засидевшаяся за рукоделием, резво бежала в открытое море. Свежая, умытая она посверкивала в лучах заходящего солнца начищенным судовым металликом. Я вглядывался в берег, который плющился и превращался в узкую, едва различимую полоску суши, готовую вот-вот исчезнуть вместе с моей двадцатилетней биографией…

Тёплый морской бриз просушил одежду. Я вернулся на корму и вновь расположился на кормовой поперечине. Задумчивость овладела моим сознанием. Я опустил голову на грудь и вскоре уснул, обласканный попутным ветром и мерными покачиваниями моего нового пристанища.

СНОВИДЕНИЕ

И приснился мне сон.

Плывёт наша яхта по морю всё быстрей, быстрей. А ветер крепчает, срывает с мачт паруса. Матросы карабкаются, чтобы поправить парусиновые полотнища, но штормовой порыв гнёт мачты, сбрасывает братишек вниз, сдирает с них просоленные тельняшки.

И видится мне: вовсе не матросы это, а какие-то причудливые морские существа присосались хоботками к древкам мачт и ползут вверх друг за другом. Некоторые, самые бесстрашные доползают до грот-брам-рея. Не удержав высоты, они шлёпаются на палубу и расползаются по корабельным щелям. Вглядываюсь в беспомощных каракатиц и уже готов посмеяться над их чудачествами, вдруг слышу за спиной гул водяного переката.

Оборачиваюсь и вижу: море сворачивается в одну огромную воронку. Миг – и адская центрифуга увлекает нашу бригантину в своё океаническое жерло, ломает мачты и уносит, как щепку, в бездонную пропасть. Яхта рассыпается на фрагменты, и корабельное месиво, кружась, исчезает в отверстой черноте. Некая сила выхватывает меня из воронки и сносит в сторону. Я погружаюсь в океаническую впадину и касаюсь дна.

Оглядываюсь. Передо мной огромный трон. На троне, свесив по сторонам щупальца, десятки хоботков и кожных наслоений, распласталось морское чудище. Горошины глаз цвета зелёного изумруда напомнили мне взгляд старика у стойки ресепшн.

– Здесь останешься. – ухнуло чудище гулким и ржавым, как затопленный Титаник, голосом.

– Женить, женить его! – послышалось со всех сторон. – Не то сбежит, ей-ей, сбежит!

– Подать невесту! – буркнуло чудище.

Всё вокруг пришло в движение. Не прошло минуты, вывела морская нечисть из тины русалочку. Худенькая, плечики дрожат, глазки испуганные. Хвост длиннющий, как утренняя тень.

Подвели девицу наперво к чудищу. Поставили на камешек и давай наряжать жемчугами, да узорчатыми плавниками прикрывать милую наготу – краса, да и только! Чудище доволен. А каракатицы всплакнули, напутствуя нас: «Сколько проживёте – всё ваше…»

Зажили мы с русалкой – душа в душу. Вместе над чудищем посмеиваемся, вместе о родине дальней скорбим – чем не собеседники.

– Откуда ты, милая? – первым делом спросил я её.

– Из Картахены, господин, – ответила дева.

– Соседушка, значит!

Стал я расспрашивать дальше. Как зовут, как в море оказалась. Выяснил: зовут Катрин (странное скандинавское имя). В море подалась по любви – дело обычное. Был жених, рыбачок из Сан-Педро. Был да сплыл. Не вернулся парень с путины. Узнала о том дева, написала отцу с матерью прощальную записочку, и в море искать жениха подалась. Да только велико оказалось море. Не встретила Катрин своего суженого. Проще иголку в стоге сена сыскать, чем любимого середь морских глубин обнаружить. Осталась дева одинокой, одно слово – русалка.

– Ах, Огюст, Огюст! – нашёптывала дева, глядя мне в глаза. – Открою тебе тайну: моего суженого тоже Огюстом звали. Уж не ты ли он?..»

Время под водой – вещь неопределённая. День, ночь – всё одно. За тинными шепотками да любовными переглядами вовсе забыли мы о времени. Помню, отец любил повторять русскую поговорку: «Счастливые часов не наблюдают!» Только счастье наше недолгим оказалось. Возвращаюсь как-то домой – нет моей девоньки. Каракатицы поговаривают: объявился Огюст, суженый её, с ним и уплыла…

ДЕРЖИ РУМПЕЛЬ, ПАРЕНЬ!

К вечеру погода стала меняться. Колкий бриз разбудил меня. Я открыл глаза, и тотчас огненный зигзаг молнии озарил небо сверху донизу. Послышался оглушительный раскат грома. Чувство незащищённости объяло меня, заставило замереть и вжаться в лавку. Наверное, я походил на таракана, застигнутого врасплох включённой на кухне лампочкой. Мой испуг прервал хриплый человеческий голос.

– Эй, челнок, – крикнул огромный матрос с рыжей копной вьющихся до плеч волос, – тебя кличет хозяин.

Матрос возвышался надо кормовой поперечиной, как пепельно-рыжая туча. Его огромные плечи загораживали полнеба. В контражуре лунного света матрос казался гомеровским циклопом. Более всего меня задели его слова про какого-то хозяина. «Хозяин? Какой ещё хозяин?» – проворчал я, чувствуя, как ободрилось моё сознание – наконец-то обо мне вспомнили!

Качаясь из стороны в сторону, цепляясь за канаты и выступы судового оборудования, я побрёл к капитанской рубке. Не без труда добрался до металлической двери. Дверь была распахнута настежь и отчаянно болталась, сообразно общей качке. Обхватив руками овальную притолоку, я несколько раз для приличия постучал кулаком по сводчатому проёму и, не ожидая ответа (за грохотом волн всё равно никто бы ничего не услышал), переступил порог крохотного, уставленного приборами помещения.

Старик в повелительном тоне беседовал с капитаном о предстоящих морских передвижениях. Оба стояли ко мне спиной. Кэп обернулся и кивком головы приветствовал меня. Старик, не оглядываясь, проворчал:

– Кого там носит?

Неожиданно для самого себя я ответил так:

– Хозяин, ты звал меня.

В ответ старик ухмыльнулся и прошамкал съеденной нижней челюстью:

– Ну-ну.

Шестое чувство подсказало мне, что этим «ну-ну» я только что зачислен в судовую команду.

– Эй, парень, рулить умеешь? – рассмеялся кэп. – Нет? Ну и лады, держи румпель прямо на волну и не сс….

Меня подмывало съёрничать и высказать витиеватую благодарность кэпу «за оказанную честь», но он уже отвернулся и продолжил разговор со стариком, который, видно по всему, был хозяином яхты.

* * *

Вскоре у двери в капитанскую рубку собралась в полном составе корабельная команда. Кроме старика, кэпа и рыжего матроса, ещё пять на вид отпетых морских волков в рваных просоленных тельняшках, замыкали довольно странное сообщество.

– Как зовут? – спросил меня кэп, стоя за спиной хозяина, развалившегося на единственном судовом стуле, привинченном к крепёжным вертикалям рубки.

– Огюст, – ответил я.

– Ага, тёска, значит, – прошепелявил старик, и все в рубке уставились на меня, – Ты шёл за мной – зачем?

– Просто, – ответил я, не зная, что следует к этому прибавить.

– Просто? – он усмехнулся, – Просто ничего не бывает. Я вёл тебя, мальчик.

Рыжий матрос поднёс старику кальян. Тот сделал затяжку, закрыл глаза и, казалось, отключился от происходящего.

– Это мои товарищи, – продолжил он через пару минут, указывая рукой на собравшихся вокруг матросов, – они свидетели моей долгой жизни.

Старик откашлялся.

– По глазам вижу, тебе не терпится узнать: какова твоя роль в этом странном спектакле на водах? – старик ещё раз и как-то особенно печально усмехнулся. – Потерпи, дружок, скоро всё сам узнаешь. А теперь спать. Вахтенные – Филипп и Васса.

Из рубки я выходил последним. Переступая металлический порожек, почувствовал спиной взгляд старика и невольно задержал шаг, затем услышал его голос:

– Постой, Огюст!

Я с готовностью обернулся.

– Подойди, мой мальчик, – еле слышно сказал старик.

Он смотрел на меня, и в его взгляде не было черноты – только глубина, и только жёлтые старческие белки поблёскивали в изумрудной тине глазниц, как две перламутровые жемчужины.

Вдруг я увидел (или мне почудилось), что старик… раздваивается, как бы отслаивается от самого себя! Вспомнился ролик про то, как змея сбрасывает кожу. Его крутили нам на уроке зоологии. «Какая хрень!» – думал я тогда, с отвращением наблюдая за актом обновления. Теперь же я видел эту зоологическую метаморфозу применительно к человеку. Бред!

От старика отделилась оболочка (пространственный скриншот!). Она была прозрачна и походила на рисунок, выполненный объёмным графопостроителем. «Скриншот» застыл в полуметре от старика и, несмотря на то, что тот продолжал двигаться, оставался неподвижным. Это был точный слепок старческой фигуры (так и хочется сказать – прожитой стариком жизни).

Я в нерешительности остановился.

– Что встал? – Старик нахмурился. Его тон обрёл волевые нотки. – «Быть или не быть», так, кажется?

Он ухмыльнулся.

Вдруг глубокий грудной кашель завладел его дыханием. Приступы кашля несколько минут немилосердно сотрясали дряхлое тело, доставляя старику видимые страдания. Наконец судовладелец пришёл в себя. Мелькнувшая в момент недомогания чернота во взгляде вновь сменилась на ровный карий brown.

– Ну, так что? – старик исподлобья взглянул на меня.

Я не ответил. Время замерло, вернее, приобрело резиновые свойства. Оно не шло вперёд, просто растягивалось, не совершая никакого действия. Я медлил с уходом, однако старик сам положил конец нашему разговору. Он расправил брови и миролюбиво пробурчал:

– Тоже мне Шерлок.

И тут же отрывисто выкрикнул, сверкнув глазами:

– Вон отсюда, щенок! Баста!

* * *

Я побрёл на корму и со знанием дела расположился на кормовой поперечине. Положив под голову канатную скрутку, я лежал на спине и смотрел на звёзды.

Непогода стихла. Небо прояснилось. Серебристые горошины посверкивали на бархате небосклона, как песчаная отмель в лунную ночь. Звёзды казались настолько рядом, что пару раз я невольно протянул к ним руку. Вскоре сон меня сморил. Несмотря на тягостный разговор со стариком, я уснул, спокойно и легко, доверив свою судьбу новым биографическим обстоятельствам.

ПРОБУЖДЕНИЕ

Разбудил меня яркий солнечный луч, брызнувший в расщелину растянутых в небе парусин. Я открыл глаза и первое, что увидел в дюймах двадцати над собой, была улыбающаяся физиономия капитана.

– Господин Огюст, – кэп склонился надо мной, подобно знаку вопроса, изъеденному морскими течениями, – как почивали?

– Спасибо, хорошо, – ответил я, немало удивлённый его вниманием.

– Завтрак готов! – гаркнул один из матросов, подбегая с подносом, полным разнообразной морской всячины. У подноса были загнуты края, чтобы при качке горшочки с кушаньями не падали «за борт».

– Спасибо… – ещё раз ответил я, стараясь скрыть удивление перед весьма странным вниманием к моей персоне.

Пока я завтракал, матрос мерно покачивался надо мной в такт наклонам яхты. При этом независимо от положения тела поднос он держал строго горизонтально.

Окончив завтрак и отпустив матроса, я огляделся. Первое, что мне показалось странным – это отсутствие старика. Я несколько раз внимательно обшарил глазами палубу, но хозяина яхты действительно нигде не было… Вокруг меня деловито совершалась обыкновенная морская работа.

Я подошёл к капитану.

– А где старик?

– Какой старик, господин Огюст? – переспросил кэп.

Я хотел продолжить дознание, но тут в моей голове мелькнула странная мысль. Что, если роль старика в «этом спектакле на водах» перешла ко мне? А его самого нет и быть не может, потому что теперь есть… я. Невероятно! Но как иначе объяснить изменившееся поведение команды и исчезновение самого хозяина яхты? Я припомнил жуткий момент его пространственного раздвоения. Выходит, ночью случилось какая-то невероятная метаморфоза. И началась она накануне вечером, ещё при мне. Я вспомнил, как странно смотрел на меня старик. Он же прощался!..

Я бродил по палубе и внимательно всматривался в лица матросов. И каждый из них склонял голову в знак послушания моей ещё не высказанной воле. Нагулявшись, я перешёл в капитанскую рубку и присел на тот самый стул, на котором ещё вчера восседал старик. В голове отчаянно пульсировала кровь. Необходимо было сосредоточиться и обдумать моё новое положение и тактику общения с командой. Переубеждать их нет никакого смысла. Единственное, что могло бы изменить отношение команды ко мне, это присутствие старика, но его нет!

Я ещё раз вспомнил прошлый вечер. Старик, говоря «уходи», глазами умолял меня остаться, словно просил: «Стой же, я ещё не нагляделся на тебя! Побудь рядом…» Когда же я выполнил его команду и вышел вон, старик не остановил меня.

Подошёл капитан с докладом.

– Господин Огюст, фарватер, предложенный вами вчера, слишком сложен даже для такого маневренного судна, как наше. Мы правим на шельф, где мелководные каменистые пороги могут повредить корпус и создать нам определённые трудности. Прикажете не менять курс?

«Зачем он это сделал? – подумал я, понимая, что решение о порожистом фарватере было принято стариком сознательно. – Этой ночью закончилось его время. Он передал мне право на продолжение собственной жизни и, видимо, решил проверить в деле мою житейскую хватку? Ну, хитрец!»

Оказавшись перед реальным житейским препятствием, я почувствовал азарт преодоления.

– Нет, кэп, мы меняем курс на обратный. Возвращаемся в порт! – объявил я как можно более твёрдым голосом.

Предупредив командирским тоном вопросы и, не дай бог, возражения, я указал кэпу на штурвал, рыжему верзиле – на румпель и хотел выйти из капитанской рубки, но ещё один матрос, кажется Филипп, неожиданно вырос на моём пути. Он держал перекинутую через локоть идеально выглаженную одежду.

– Господин Огюст, вчера вы просили подготовить вам новую одежду, – кэп склонил голову в вежливой улыбке, – она готова.

С этими словами он принял у матроса и переложил на свою согнутую руку милый старомодный костюмчик с большими узорчатыми пуговицами и жёстким накрахмаленным воротничком.

– Пройдёмте в вашу каюту, я помогу вам переодеться.

Честно говоря, я не видел необходимости в каком-либо переодевании, но, с другой стороны, по правилам игры, невольным участником которой я стал, у меня не было другого выхода.

Начинался прилив. Движение воды увеличило без того предельную скорость хода, и через три с половиной часа перед нами забрезжил тонкий горизонтальный силуэт берега. Ещё через час мы вошли в гавань Сан-Педро и причалили к пирсу набережной.

Как только швартовый канат был наброшен на оголовок кнехта, я поспешил на берег.

8. КАТРИН

Изумление, которое я испытал, когда яхта приблизилась к берегу и готова была войти в гавань Сан-Педро, не передать словами. Вместо привычной многоэтажной гостиничной застройки, напоминающей игольчатую спину огромного дикобраза, мне предстал низкорослый уездный городишко со стелющейся вдоль берега двухэтажной вереницей симпатичных домишек вековой давности. Каждый из них являл собой архитектурный раритет, явно не подлежащий сносу.

Яхта направилась к ближайшему свободному пирсу. Команда стала готовиться к швартованию. Изредка матросы поглядывали в сторону берега и понимающе улыбались, приветствуя друг друга жестами об окончании плавания, понятными только им одним.

«Странно! – удивился я. – Они что, не видят, куда мы причаливаем? Это же не Сан-Педро!»

Я искренне возмутился и готов был отдать приказ к отплытию, но услышал за спиной добродушный голос капитана:

– Господин Огюст, согласитесь, милее нашего Сан-Педро нет города на свете, не так ли?

– Капитан, вы сказали: «Сан-Педро»? Но это не Сан-Педро, капитан! – воскликнул я, хмурясь от мысли, что кэп меня разыгрывает.

– Вы шутник, сеньор Огюст! Я узна́ю Сан-Педро даже с закрытыми глазами.

– Как?

– Сердце подскажет. Сердце порой лучший советчик, чем глаза и, тем более, уши! – улыбнулся кэп, всматриваясь в берег.

Я ничего не ответил, но подумал про себя: «Ладно, главное – не торопить события».

* * *

Как только яхта пришвартовалась к свободному причалу, я по перекинутому трапу поспешил на берег. Да что же это такое?! «Или я сплю, или сошёл с ума» – думал я, с каждым шагом всё более убеждаясь, что по воле старика и собственного любопытства влип в очень странную историю.

Вместо суматошного курортно-туристического Сан-Педро моих родных 90-ых годов, передо мной, как в сферическом кинозале, предстал тихий портовый городок давно минувшего времени…

Чопорные двухэтажные особнячки, мелкие киоски и журнальные тумбы, экипажи и фасоны платьев горожан походили на бытовые зарисовки первого десятилетия двадцатого века.

Высокие жёсткие воротники, широкие шляпы и причёски в стиле девушек Гибсона, худые, спортивные силуэты и однобортные костюмы мужчин – всё это давным-давно вышло из моды и навсегда забыто ею.

«Наверное, – подумал я, пытаясь зацепиться хоть за какое-то разумное объяснение увиденного, – во время моего плавания в городе что-то изменилось, и на набережной прямо сейчас снимается исторический фильм.

Я стал глазами искать съёмочную группу, но ни рельсовых вышек, ни толпы зевак, ни прочих атрибутов киношной суматохи не было, хотя прямо на моих глазах одна за другой разыгрывались сногсшибательные мизансцены прошлой, давно забытой жизни. Их действие не прерывалось ни на минуту…

* * *

Мои наблюдения прервал хрупкий, похожий на «перезвон» полевых колокольчиков, девичий голосок:

– Хэй, Огюст!

Я обернулся. Молоденькая девушка в длинном развивающемся платье, похожем на перо, гонимое ветром, бежала ко мне. Мгновение, и она увила мою шею своими тоненькими соломенными ручками.

– Огюст, Огюст, – шептала юная пери, – ты вернулся, я так счастлива!

Ситуация!.. Богиня заключает вас в объятья, её густые шелковые волосы ласкают ваше лицо, щекочут шею, а вы… вы даже не знаете, как зовут прекрасную незнакомку!

– Пойдём скорей! – девушка чмокнула меня в ухо и потянула за руку в сторону первой линии домов. – Мои падрики, – она засмеялась, – с утра уехали в Торревьеху, я в доме одна и так по тебе соскучилась!

– Сейчас, – ответил я, оборачиваясь в сторону причала, – только распоряжусь…

Я подумал о своих судовладельческих обязанностях и не напрасно. Ко мне вразвалочку приближались три колоритных морских волка – кэп и два матроса – Филипп и Васса.

Они остановились. Кэп сделал шаг вперёд, взял под козырёк и отрапортовал:

– Господин, Огюст! Не извольте беспокоиться. Радуйтесь жизни и помните: мы всегда у вас под рукой, чтобы ни случилось.

– Д-друзья!.. – от волнения я стушевался.

Слёзы благодарности брызнули из глаз. В ответ кэп шмыгнул носом. А рыжий громила Васса, «позабыв» правила флотской субординации, подошёл и дружески обнял меня за плечи. Щерясь в улыбке, как расколотый на две половинки арбуз, он гаркнул, перекрикивая шум моря:

– Хозяин, благослови выпить за твоё здоровье десяток кастильских либр* добрейшего Аликанте Буше!..

– Аликанте Буше? – удивился я.

– Вот-вот! – отозвался Филипп. – Наше южное вино, оно, как море. А в море, известное дело, моряк не тонет – он возвращается!

Филипп на пару с Вассой закатились шершавым штормовым хохотом.

– Эй вы, жареные селёдки, малый назад! – добродушно крякнул кэп, усмиряя развеселившихся матросов. – Господин Огюст, – добавил он с лёгким наклоном головы, – не смеем вас задерживать!

Вслед за капитаном матросы неуклюже раскланялись (по всему было заметно, что кастильские либры уже потекли в их иссохшие на ветру глотки), и колоритная троица зашагала по направлению к наиболее оживлённой части портовой площади, туда, где над толпой утренних гуляк значилась вывеска «Таверна «Белый Сандро»».

«Сандро? – подумал я. – Странное имя, какое-то нездешнее».

*Либра – 1 кастильская либра равна 460 граммам.

9. ДОМ КАТРИН

Я смотрел, как они ухолят, и задавался вопросом: «Это мои новые друзья?..» Как много странного явила мне судьба за последние сутки: старик, яхта, кэп, эта девушка… На слове «девушка» я обернулся и обнаружил, что моя нежданная спутница находится в состоянии крайнего возбуждения. Вид её напоминал трепетание голодного галчонка и умолял меня поторопиться.

«Она хорошенькая» – подумал я. Мне вдруг привиделся недавний сон и хрупкая Катрин. Этого не может быть! Прелестная незнакомка точь-в-точь походила на мою русалку. Те же тонкие крылья-хворостинки рук, то же золото волос… «Разве что нет рыбьего хвоста» – ухмыльнулся я, совершенно сбитый с толку.

– Огюст, что с тобой?

Не дождавшись ответа, незнакомка схватила меня за руку и повела вглубь прибрежного квартала.

* * *

По дороге девушка без умолку рассказывала новости Сан-Педро, случившиеся в моё (?) отсутствие. Я вглядывался в приметы незнакомого мне времени и не мог налюбоваться их причудливым разнообразием.

Мы подошли к роскошному особняку. Фасад дома был украшен затейливой колоннадой. Над центральным портиком на уровне второго этажа располагался просторный балкон, увитый многолетней виноградной лозой. Точно такую архитектурную деталь я видел по выходу из «Талассии», когда вслед за стариком задержался на круговом перекрёстке.

Скаты крыши и пологие фронтоны дома посверкивали свежей кровельной медью. Ступенчатое крыльцо было выполнено из ценных пород мрамора и украшено затейливыми вазонами с садовыми цветами. Во всём чувствовалась умная мужская рука и женское внимание к мелочам.

– Пойдём же! – девушка открыла парадную дверь и буквально втолкнула меня в прихожую. Нам навстречу вышла средних лет служанка.

– Беренгария, это сеньор Огюст, – девушка представила меня, – его пригласил папик. Я покажу гостю дом, а ты, пожалуйста, иди к себе.

Лицо служанки осветила едва заметная улыбка. Женщина ответила: «Да, сеньорита» и вышла.

Мы поднялись на второй этаж, прошли по коридору с высоким потолком и, распахнув высокие узорчатые двери, оказались в большой светлой зале. Богатство представленной декорации определённо указывало на то, что зала является центральным помещением в доме. Потолок был украшен крупными архитектурными кессонами, выполненными из дерева. Три высоких окна наполняли пространство залы светом. Солнечные лучи дробились в узорах тюлевых занавесок. При малейшем колыхании материи на стенах возникало движение света, и начинался искромётный танец. При этом казалось, что причудливый рисунок венецианской штукатурки (отделку стен, как я потом узнал, производили итальянские мастера) включается в танцевальный круговорот. Я невольно улыбнулся, разглядывая дивный солнечный аквариум, в котором человек должен был по замыслу архитектора ощущать себя весёлой рыбкой, потерявшей связь с земной гравитацией.

В центре залы торжественно стоял большой дубовый стол, нарочито витиеватой формы. «Не иначе, как Гауди проектировал эту странноватую столешницу!» – подумал я, припоминая свои впечатления от экскурсии по Барселоне. Я считаю себя истинным испанцем, но разделить национальный восторг по поводу архитектора Гауди и исковерканных им фасадов не могу. Простите, тошнит!

* * *

– Ну что ты стоишь? Идём! – поморщилась девушка.

Мы обогнули угловую китайскую ширму, покрытую изображениями аистов и болотной растительности, и оказались в уютном уголке, обставленном мягкой мебелью. Я заметил небольшой лист бумаги кремового цвета, подколотый к ширме на поперечную шёлковую вязь. Лист был исписан крупным неровным почерком. Мне удалось прочитать только первую строку: «Катрин, любимая…»

Катрин!.. Не надо объяснять, какое потрясение произвела надпись в моей душе. Вновь перед глазами пронеслись чудище, трон, каракатицы, карабкающиеся по грот-брам-реям памяти, и… нежная русалка Катрин, моя весёлая и печальная подружка.

– Это что?.. – спросил я, указывая на листок.

– А-а, это… – девушка вздохнула, – только, пожалуйста, не ревнуй! Это Рикардо, мой двоюродный брат. Влюбился в меня, как мальчик! Я ему говорю: «Рикардо, я же тебе сестра, ты не должен меня любить как женщину», а он за своё: «Браки заключаются на небесах. Кто там знает, что ты моя сестра?» Я ему говорю: «Бог всё про нас знает, и Дева Мария тоже!» А он: «Ну и пусть знают. Я всё равно тебя люблю и хочу на тебе жениться!» Тогда я рассказала отцу про проказы Рикардо…

– И что отец? – спросил я, думая совершенно о другом.

– Отец любил Рикардо и сказал: «Он смелый!»

– И что же дальше?

– Дальше? Да ничего. Рикардо не вернулся из плавания. Говорят, слишком много выловили дорадо и перегрузили яхту. Из их звена не вернулся никто. А на следующий день мне сказали, что видели твой вельбот у Розовых островов целым и невредимым. Я так за тебя обрадовалась, что совершенно не могла скорбеть по Рикардо, когда его память отпевали в церкви. Отец тогда на меня страшно разозлился: «Твой брат погиб, а ты даже слезы не прольёшь!»

Девушка опустила голову и добавила:

– Не обижайся. Я тебя так долго ждала, я ни в чём перед тобой не виновата! Ты мне веришь?

– Конечно, верю, Катрин, – ответил я, улыбнувшись.

С меня вдруг слетело смущение, будто камень упал с души. Внезапный прилив горячей нежности к настоящей, невыдуманной Катрин затопил моё сердце и стремительно понёсся по кровотокам. «Сон в руку!» – ликовал я, наслаждаясь событием, указавшим имя моей «возлюбленной».

Она присела на диван.

– Иди ко мне…

Я медлил. Затем опустился перед ней на колени и прижал к лицу протянутые ко мне ладони.

– Катрин, милая, я очень по тебе соскучился. Ты помнишь, как нам было хорошо там, на дне? Помнишь, как мы тайком потешались над чудищем и гнали с порога зануду стригуна, когда тот стучался в нашу пещерку и пискляво требовал, чтобы я отдал тебя ему? А когда ты пропала, я долго искал твои следы, не находил и вдруг обнаружил тебя здесь, в родном Сан-Педро. Счастье моё, мы снова вместе!..

– Пресвятая Дева Мария, что ты говоришь, Огюст? Какой стригун?! Ах, я глупая девчонка! Ты устал, ты очень устал, а я…

Её тревожный голос вынудил меня очнуться. «Господь сладчайший! Что я несу!» – кровь ударила мне в голову.

– Ты права, Катрин, я устал. Позволь мне немного передохнуть с дороги.

– Конечно! – девушка облегчённо выдохнула, улыбнулась и спорхнула с дивана. Ни тени смущения или огорчения я не увидел на её лице, вновь искрящемся любовью и трогательной заботой обо мне.

– Отец разрешил, чтобы ты какое-то время пожил у нас. Он хочет с тобой поближе познакомиться и надеется подружиться. Идём же!

Катрин проводила меня на первый этаж в крохотную, любовно убранную комнату. Усадив в кресло, она без лишних слов поцеловала меня в плечо и вышла, прикрыв за собою дверь.

10. ОТКРОВЕНИЕ

Выдохнув очарование случившегося, я приступил к самоистязанию. «Господь Всеведущий, что со мной происходит?» С одной стороны, я горько сожалел о потере родного дома, ведь там остались и ждут меня отец и сестра. Как-то они сейчас? Мысль о покинутых близких жгла сердце и плавила сознание. Я ощутил собственное недостоинство. До сих пор оно надёжно таилось в моём подсознании, прячась за мальчишеской заносчивостью и неразумием, и вдруг вырвалось наружу. Неужели для этого надо было «сменить» эпоху? Передо мной возвышалось старинное напольное зеркало. Я увидел в нём не самовлюблённого чела, но поверженного в смущение событиями последнего дня великовозрастного подранка!

Говорят: большое видится на расстоянии. Верно, на расстоянии почти вековой давности я ощутил огромную любовь к отцу, несмотря на его «вечное» недовольство результатами моих житейских опытов. В думах о сестре я отыскал в себе массу платонической привязанности к этой парадоксальной и чувствительной личности, считавшейся в семье старшей по отношению ко мне, хотя, на самом деле была младше на два года. Ах, Тони, давно мы не сидели и не таращили глаза, переглядывая друг друга! Моя милая сестрёнка Тони, твой брат оказался полным идиотом! Ты даже представить не можешь, куда его угораздило провалиться!

То, что произошло со мной, невозможно представить здравым рассудком – в историческом подземелье вместе с ожившими мертвецами исполнять игры живой плоти!..

Я громоздил в уме всё новые и новые «комплименты» моему незавидному положению и одновременно любовался… проснувшимся во мне красноречием. Действительно, там, наверху в славном испанском будущем я безуспешно пытался реализовать хоть что-то из очевидных талантов, которыми наделили меня Бог и природа. Я неплохо владею пером и мог бы писать вполне приличные тексты. Но о чём писать? О воинствующем дарвинизме просвещённой Европы? Да пошла она в жопу со своими развращёнными респектами! Надо быть или Сервантесом, чтобы суметь из навозной жижи выписать романтическое приключение, или использовать эту жижу вместо чернил, чтобы текст приобрёл соответствующий запашок. Увы! Делать первое я не умею, второе – не хочу.

Я мог стать неплохим референтом или бизнесвокером, но устроиться в приличную компанию на мало-мальски приличную должность – трудней, чем верблюду пройти сквозь игольное ушко. Видите, я знаю Библию и могу цитировать Бога!

* * *

Долго лить слёзы в двадцать лет невозможно. Будет неправдой сказать, что прежде я был востребован и счастлив. Я рано остался без матери. Отцовское воспитание походило скорее на десятилетний курс самостоятельности без права на ошибку. С любимой девушкой отношения, несмотря на взаимную любовь, не сложились. Она не могла принять моё хроническое безденежье, а я – её высокомерную заносчивость по пустякам и внутренний настрой на всеядный разорительный шоппинг. «Тут, пожалуй, такого нет», – подумал я, возвращаясь к воспоминаниям дня. – Странно, отсутствие техники на улицах, за исключением двух – трёх забавных автомобилей с ревущими, как львиный прайд, двигателями и выхлопными трубами, извергающими громады чёрного дыма, меня нисколько не напрягало. Наоборот, с трогательным удовольствием я наблюдал городские экипажи и огромные, несоразмерные моему представлению о них, велосипеды.

Пока мы с Катрин шли от набережной к дому, меня так и подмывало остановить какую-нибудь пролётку, развалиться на кожаном сидении и, оглядывая свысока осанистое дефиле гуляющих горожан, раскурить, например, сигару!

Однако минутный восторг, родившийся от ненасытного стремления молодости играть в преуспевающую жизнь, скоро сменила тема рассудительности. Действительно, сотни артефактов прошлых лет наполняли моё сознание странным ощущением дальнего с ними родства. Я вглядывался в причудливые изгибы форм и не чувствовал к ним культурного отторжения. Так упавшее дерево разглядывает свои вывороченные из земли корни.

«Как странно! – размышлял я, погружаясь в сладкую дремоту. – Всё, что я вижу сейчас, мне известно! И не только по фильмам и историческим книгам. Юнг прав. Внутреннее знание, этакое коллективное бессознательное существует! Я обнаружил то, что просто не помнил. Осознать себя не былинкой перекати поле, но фрагментом общей человеческой истории – это круто! Даже засыпая, я украшал свои мысли незнакомыми на первый взгляд словами, подхваченными, будто налету, в дальних тайниках памяти.

11. ХУАН АНТОНИО ГОМЕС ГОНСАЛЕС ДЕ САН-ПЕДРО…

Я проспал, вернее, пролежал в забытьи ровно сутки и проснулся только на следующее утро. Разбудило осторожное постукивание.

– Кто там? – спросил я, выдавливая звук из пересохшего горла.

– Сеньор Огюст, вас ждут к завтраку, – ответил низкий женский голос, видимо, служанки.

Голос показался мне знакомым. «Опять коллективное бессознательное?» – подумал я и вдруг вспомнил: Беренгария! Ну, конечно, это был голос Беренгарии. Я выждал небольшую паузу и ответил, украсив речь вежливым словом благодарности:

– Благодарю, сеньора Беренгария, сейчас иду!

Вдруг сгусток крови, как вылетевший из пращи камень, ударил мне в голову. Надежда на то, что я в бреду, обмороке, больнице – где угодно! – ещё трепетала в моём сознании. Но теперь…

«Стоп!» – во мне встрепенулся молодцеватый Шерлок. – «Время, в которое я странным образом переместился, давно кануло в Лету. Однако исторический взгляд на время – не единственный. Я понятия не имею о релятивистской механике Эйнштейна, но, говорят, там случается и не такое!» Трепет и восторг эксперимента вновь охватили меня: «Фортуна вынуждает жить на два времени!»…

Повторный стук прервал мои мысли и заставил поторопиться. Я оделся, тщательно оглядел себя в зеркало и вышел из комнаты.

* * *

Беренгария ждала у двери. Моё появление она приветствовала лёгким приседанием, затем выпрямилась и, не говоря ни слова, торжественно поплыла вверх по парадной лестнице. Я улыбнулся и последовал за ней.

Служанка ввела меня в уже знакомую залу, описанию которой я посвятил несколько восторженных строк ранее. В центре залы за столом «а ля Гауди» сидели три человека – мужчина лет пятидесяти, красивая статная женщина неопределённого (бальзаковского) возраста и моя несравненная Катрин. Мужчина, в котором нетрудно было распознать главу семейства, встал и вышел мне навстречу.

– Папа, это Огюст, я прошу вас с ним познакомиться, – сказала Катрин отрывисто, как бы роняя слова.

Она казалась взволнованной.

– Хуан Антонио Гомес Гонсалес де Сан-Педро, – торжественно произнёс глава семьи, протягивая мне руку.

– Огюст Родригес Гарсиа, – ответил я, принимая рукопожатие.

– Моя жена, Мария де Монтсеррат Риарио Мартинес де Сан-Хосе, – выговаривая имя жены, дон Хуан отвесил супруге церемониальный поклон, – моя дочь, э-э… впрочем, мою дочь вы, насколько я понимаю, уже знаете. Прошу за стол, сеньор Родригес, – хозяин улыбнулся и указал на единственный свободный стул.

Не успел я присесть, как слуга в потёртой малиновой ливрее поставил на стол четвёртый прибор и принялся украшать его всевозможными яствами.

– Сеньор Родригес, моя дочь сказала, что, пока вы были в плавании, ужасный пожар уничтожил ваше родовое гнездо в Картахене, и вам предстоит отстраиваться заново. Примите мои самые искренние сожаления.

Я склонил голову, лихорадочно соображая, как мне следует реагировать на это печальное известие.

– В связи со случившимся позвольте мне, сеньор Родригес, – продолжил дон Гомес, – предложить вам услуги нашего дома, пока вы не исправите положение погорельца.

Отмалчиваться дальше не представлялось возможным.

– Досточтимый дон Гомес, примите мою искреннюю благодарность, – коротко ответил я, припомнив наказ отца: «Меньше слов – меньше печали».

* * *

По окончании приветственного ритуала дон Гомес, а за ним и все остальные приступили к завтраку. Впервые в жизни я чинно принимал пищу. Это что-то! В нашем светлом будущем мы совершенно не заботимся об изобразительной стороне дела. Польза целиком и полностью определяется количеством и качеством съеденного. Во время трапезы за спиной практически каждого едока изнывает от безделья какая-нибудь техника. Электроника не знает этикета и ежеминутно просит аудиенции, нарушая установленные ритуалы правильной и счастливой жизни.

Теперь же, постигая науку неторопливого застольного разговора, я отвечал на вопросы родителей Катрин и по ходу разговора вживался в чужую, незнакомую мне реальность. Одновременно я резал на кусочки дымящуюся на тарелке мякоть кордеро, сдобренную десятью приправами и соусами, которые предлагали слуги и лично сам хозяин. Я глотал отрезанные кусочки, не пережёвывая. Жевать и одновременно толково отвечать на вопросы у меня просто не получалось.

– Сеньор Родригес, – обратился ко мне дон Гомес, – пусть дамы простят меня за несвойственную их интересам тему, но мне непременно хочется знать одну деталь. Скажите, вы играете в шахматы?

Он перевёл на меня взгляд, полный нетерпеливого ожидания. При этом тело дона Гомеса неестественно подалось вперёд и застыло едва ли не в падающем положении. Опасаясь, что хозяин действительно может потерять равновесие (центр тяжести его грузного тела явно выступал за площадь опоры), мне ничего не оставалось, как поспешно сказать: «Да». Отвечая дону Гомесу, я наблюдал краем глаза, как донна Риарио приложила палец к губам и что-то тихо сказала Катрин. Затем она подняла к глазам лорнет и внимательно посмотрела в сторону мужа.

О причине столь странной реакции донны Риарио я узнал чуть позже. Оказывается, шахматы для дона Гомеса были не азартной игрой с целью победить соперника, но скорее средоточием некоей надмирной философии. Именно в шахматах дон Гомес находил мистическое отражение всего, что так или иначе происходило в испанской действительности. Поэтому всякий, играющий с ним в эту древнюю игру, становился для добрейшего дона Гомеса желанным духовным собеседником. Для остроты дискуссии играли, как правило, на деньги. Поэтому проиграть пару реалов (а то и не пару) за разговорами о сути вещей дон Гомес не считал для себя зазорным.

Должен признаться, я весьма неплохо играл в шахматы. Моё умение было скорее следствием природных причин, чем результатом осмысленных занятий шахматной практикой. Я легко запоминал расстановку фигур, мог восстановить позицию с любого шага. Сами же ходы производились мною больше по наитию, чем в результате анализа тех или иных продолжений.

– Огюст, ты настоящий кент и можешь стать гроссмейстером к пятнадцати годам! – говорил старый Санчо, добряк и шахматный дока, обучивший меня основам этой древней игры. Он любил словечко «кент», и я не обижался, когда Санчо называл меня не по имени.

12. ШАХМАТНАЯ ПАРТИЯ

– Да, – ответил я, опасаясь, как вы помните, чтобы дон Гомес не рухнул ниц, – немного играю в шахматы, сир.

– О, досточтимый Огюст! – вспыхнул дон Гомес. – Вы употребили слово «сир», потому что слишком любезны ко мне. Даже в своей семье я не монарх, но скорее добросовестный исполнитель воли моей несравненной Дульсинеи донны Риарио! Мари, ну что ты молчишь? Подтверди мои слова!

Казалось, Дон Гомес был в наилучшем расположении духа. Ему не сиделось на месте. Хаотичные движения, которые он совершал в подтверждение каждого сказанного им слова, выглядели забавно и походили на беспорядочное кружение мошки вокруг горящего ночника.

– Вот и замечательно! Не правда ли? Пойду, принесу фигуры. Почему бы нам не сыграть партейку прямо сейчас?

Как только дон Гомес скрылся за небольшой дверцей, ведущей в его личную потайную каморку, донна Риарио подошла ко мне и торопливо с волнением в голосе заговорила:

– Милый Огюст, как бы вы хорошо ни играли в эти ужасные шахматы, умоляю вас: будьте снисходительны к моему мужу. Он не умеет проигрывать. Каждый проигрыш побуждает его задуматься о конце света. И тогда он превращается в совершеннейшего тирана. Он требует от нас с Катрин беспрерывных молитв и каких-то немыслимых жертвоприношений. Я ему говорю: в христианстве нет жертвоприношений, Христос – жертва и всё такое. Но нет! Ничего не хочет слышать дон Гомес.

Она виновато улыбнулась.

– Но стоит ему выиграть, как у нас в доме наступает рай. Я читаю ему свои стихи, Катрин поёт нам и танцует фламенко. Мы с дочерью совершенно счастливы! Иногда я беру на себя смелость и прячу эти дурацкие шахматы в самый дальний угол, от греха подальше. Иначе беда! Но он их находит, и всё повторяется сначала.

Как-то муж пришёл домой в обнимку с доном Хуаном, это его служебный приятель, и давай искать шахматы. Я знаю, что Хуан играет лучше. Уж как я просила: «Хуан, голубчик, сыграйте вполсилы. Ну, что вам стоит проиграть Гомесу? Вы же крёстный Катрин! Пожалейте свою крестницу, не наводите на неё, голубку, отцовского мракобесия. И что бы вы думали, милый Огюст? Этот лицемер Хуан кивает головой, соглашается, обещает проиграть во что бы то ни стало, а потом берёт и выигрывает. Я ему: «Вы же обещали!» А он: «О, Мари, сам не знаю, как это получилось. Только подумал: надо бы поддать ладью, гляжу, а Гомесу уже и ходить некуда. Прости ради бога!»

В это время дверь каморки распахнулась, и на пороге показался сияющий дон Гомес. В руках у него была шахматная доска, а в глазах восторг и сладостное предвкушение игры.

– Я, пожалуй, пойду, – донна Риарио встала со своего места, – Катрин, проводи меня. Я должна тебе кое-что показать.

Сеньора бросила на меня умоляющий взгляд и в сопровождении дочери покинула залу. Мы остались с доном Гомесом вдвоём.

– Ну-с, милый дружочек, давайте расставим наши преимущества!

Дон Гомес водрузил на стол большую красивую шахматную доску и рядом положил два батистовых мешочка с фигурами.

– Вы расставляете белых храбрецов, а я соответственно чёрных, – сказал он и принялся развязывать свой мешочек, – расставим и потом кинем жребий.

Я взял свободный мешочек и принялся вытряхивать из него шахматные фигуры. Но нет, это были не шахматные фигуры, а сказочные нэцкэ невероятной красоты. Пешки изображали бравых вояк времён италийской войны 1504 года. Фигуры слонов походили именно на слонов, а не на башенки из обиходных шахматных наборов конца ХХ-го столетия. А ладьи! Ладьи представляли из себя дивные пиратские вельботы, ведомые одноглазыми Флинтами и его дружками-головорезами.

Мои руки буквально задрожали от волнения, когда я взял в руки первую выпавшую из мешочка фигуру. Этой фигурой оказался ферзь. Представьте себе Александра Македонского в военных регалиях средневекового императора. Фигуры были вырезаны из дерева особой, неизвестной мне породы, отдельные места фигур инкрустированы смальтой мельчайшего подбора или расписаны цветной эмалью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.