Кэролин Тара О!Нил
Дочери мертвой империи

Маме, которая выслушивала все мои мысли об этой книге и относилась к ним серьезно, и папе, который всегда знал, что я справлюсь

Carolyn Tara O!Neil

Перевод с английского П. Н. Белитовой

© Daughters of a Dead Empire

Copyright © 2022 by Carolyn Tara O!Neil

All rights reserved.

© Белитова П. H., перевод на русский язык, 2023

© Издание. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2023

© Оформление. Т8 Издательские технологии, 2023

Историческая справка

В 1917 году русский народ сверг своего царя.

Первая мировая война унесла бесчисленное множество жизней. Погибли миллионы солдат. Наступили голодные времена. Люди обозлились. Русский народ захотел установить представительное правление, избирать лидеров, которых заботила судьба простого человека. Они ратовали за свободу слова и собрания.

По всему Петрограду начали разгораться очаги протестов, и вскоре пожар восстания охватил весь город, быстро распространившись по стране. В тот день, когда к революции присоединилась армия, все было кончено. Царь Николай II отрекся от престола всего через восемь дней после начала беспорядков. Временное правительство поместило его вместе с семьей под домашний арест.

Позже эти события назвали Февральской революцией.

А затем произошла Октябрьская революция. Власть оказалась в руках коммунистической партии – большевиков. Они разогнали центристские, социалистические и консервативные партии, которые раньше вместе управляли страной.

В 1918 году большевики вывели Красную армию с фронтов Первой мировой войны. Это возмутило центристов и монархистов. Чтобы вернуть контроль над Россией, они объединились и создали Белую армию, а также вступили в союз с Чехословацким легионом – иностранной армией, застрявшей на территории России из-за враждебных действий большевиков.

Так началась Гражданская война.

Часть первая
Дорога

Глава 1
Анна

Сначала я увидела дым от костра. Он мелькал едва заметной темной полоской на небе в просветах между листвой. Судя по слабому отсвету, он горел где-то далеко впереди, за лесом, и означал лишь одно: там были люди.

Раньше я бы закричала от радости, но сейчас мне потребовалось напрячь силы, чтобы просто продолжить молча двигаться вперед. Ноги налились свинцом. Низкие ветви елей больно цеплялись за волосы и одежду. Я смертельно устала, а все тело ныло от долгого изнуряющего бега, но остановиться было нельзя: свет огня подарил мне надежду.

Замедлись я хоть на секунду, и мне пришлось бы думать о сосущей черной дыре, образовавшейся в груди. Или о солдатах-большевиках, которые наверняка заметили, что я пропала, и бросились в погоню. Или о телах, которые я оставила там.

«Только посмотри на себя», – отзвуком воспоминания прозвучал укоризненный голос сестры. Сколько раз Татьяна отчитывала меня за неряшливый внешний вид! А ведь я еще никогда не выглядела столь скверно, как сейчас. Дырявая душегрея вся задубела от высохшей крови. Увидь меня кто, наверняка испугается.

Лихорадочно расстегивая пуговицы, я стащила с себя душегрею и забросила ее в кусты, где она осталась лежать бесформенной кучей. Теперь уже никто не узнает в ней подарок, который мама вручила мне два года назад.

– Ты такая неряха. – Мама цокнула языком, разглядывая синюю ткань. – Уже третье платье за лето меняешь. Ты что же, не знаешь, что сейчас война?

– Конечно, знаю, мама. Когда в следующий раз буду падать с велосипеда, постараюсь приземлиться на голову, чтобы одежду не порвать.

Мама сморщила нос, стараясь не рассмеяться.

– Швыбзик! – Она ласково покачала головой. – Когда ты уже вырастешь?

– Только когда не будет другого выбора.

Она фыркнула и приложила ткань мне к груди. Удовлетворившись видом, она нежно провела по хлопку рукой.

Я оставила ее в грязи, как и все прочее, что когда-то любила.

А затем вышла из леса.

Передо мной предстало заросшее клевером изумрудное поле. Оно простиралось вверх по холму, на котором возвышался маленький домик. Отблесков огня все еще не было видно, но с другой стороны скромного жилища в небо поднималась темная полоска дыма, что и привлекла меня. Заиграла гармонь. Это была веселая мелодия, как у «Барыни». Вскоре к ней присоединились задорные хлопки в ладоши.

Робкая надежда превратилась в безумное облегчение, благодаря которому открылось второе дыхание. Я засмеялась и побежала вверх по склону, на ходу вытаскивая из волос ветки и листья. Высоко в небе светило солнце. Я облизала пересохшие губы, силясь вспомнить, когда последний раз хоть что-то пила. Я уже чувствовала вкус живительной влаги. Я так долго бродила по горным окраинам Екатеринбурга и уже начала сомневаться, что выберусь. Но я не сдавалась, потому что, как любил говорить папа, для любой проблемы найдется решение.

Домик оказался простой избушкой, сложенной из темных бревен, маленькой и обветшалой. На окнах висели покосившиеся ставни. Проходя мимо, я увидела, что вся стена была усеяна дырами от пуль.

Я отвернулась.

За домом царили радость и свет.

Во дворе танцевали и смеялись несколько дюжин крестьян – и не скажешь, что идет война. На лужайке кружились женщины в ярких платьях и платках, старики играли на гармони или хлопали в ладоши. Полуголые дети с веселыми криками гонялись друг за другом, крутились под ногами взрослых и прятались за спинами зрителей. Ниже по склону я заметила еще пару домов, таких же бедных, как и избушка.

На краю двора у покосившейся телеги группка людей рассматривала выставленные на продажу глиняные горшки и рулоны ткани.

Костер оказался небольшой, его разожгли у пристройки вдалеке от праздника. Крупный, на удивление молодой парень подкидывал в него грязные окровавленные тряпки. От такого подношения огонь на мгновение утихал, дым сгущался, а потом пламя разгоралось с новой силой, еще пуще прежнего. Куры, спокойно клевавшие рядом траву, с испуганным кудахтаньем разлетались в стороны.

– Глиняные горшки! Узорчатые ткани и сарафаны с вышивкой!

Торговкой у телеги оказалась девушка моего возраста. Голос у нее был сильный и звучный. Она рассматривала двор в поисках покупателей, и наши взгляды встретились. Девушка помрачнела и прищурилась, а потом и вовсе отвернулась. Наверное, решила, что я попрошайка. От стыда краска прилила к щекам, я отступила назад, случайно на кого-то налетев.

– Прочь от меня! – Женщина грубо толкнула меня в спину.

Я запуталась в собственных ногах и упала прямо на землю. Ладонями проехалась по сухой и грубой траве. Боль безжалостно полоснула по коже, на которой образовались кровоточащие ранки.

– Кулачка! – зло прошипела женщина.

Пошатываясь, я медленно поднялась на ноги, лицо пылало от унижения. Музыка остановилась на секунду: танцоры удивленно оглянулись, а потом продолжили пляску, решив, что я не стою их внимания. Несколько человек отошли от меня подальше, как от прокаженной.

– Возьми сырничков, милый. Держи, зайка.

Сквозь толпу шла сгорбленная седая старушка в простом платке с цветочным орнаментом и раздавала еду. Перед собой она несла небольшую корзинку, из-под крышки которой выглядывала золотистая сдоба.

У меня потекли слюнки. Я сглотнула их, благодарная за влагу, и пошла к старушке. Последний раз я ела… день или два назад, точно не помнила. Я не хотела вспоминать дом Ипатьева. Знала только, что умираю с голоду.

– Извините меня, пожалуйста, – сказала я.

Старушка нахмурилась, взглядом пробежалась по пятнам и дырам на моей юбке, по крови на ладонях, по грязным неприкрытым волосам.

– Одна копейка, – сказала она.

– Пожалуйста. Я так голодна. – Мой голос дрогнул. Мне было горько попрошайничать, но запах теплых сырников околдовывал. – Всего один, прошу. У меня ничего нет.

Старушка вновь посмотрела на мою блузку и юбку.

– А похоже, что было достаточно. Теперь знаешь, каково это – быть в нужде, а, помещица?

Знает, каково это? Вся моя семья погибла, а она думает… Раз я когда-то жила в большом доме, а мою юбку сшили из дорогой ткани, то я этого заслуживаю? То он и этого заслуживают?

Ее жестокие слова словно ударили меня под дых. Я не помещица! Рука потянулась к груди, пытаясь утихомирить злость, чтобы не сказать то, о чем пожалею. Ладонь – на сердце, как делала мама, когда хотела меня успокоить.

Пальцы скользнули по гладкому металлу под тонким шелком блузки.

Машино ожерелье.

Я прижала к нему ладонь и закрыла глаза. Эта икона прикасалась к ее коже. Драгоценность напомнила мне о том, что я неодинока. Когда-то ее благословил брат Григорий, и теперь это оберегало меня.

А потом я вспомнила: у меня была не только цепочка, но и еще кое-что ценное.

Убегая через лес, я несколько раз ослабляла корсет, почти сняла его совсем. Но что-то меня остановило в последний момент. И слава богу! Под его подкладкой были припрятаны бриллианты, изумруды и сапфиры – остатки семейного богатства.

Я вовсе не попрошайка. Я несла с собой наследие своей семьи. Я их наследие. И я выживу, потому что они не оставили меня в нужде. У меня есть что обменять.

Я снова взглянула на сырники, но, даже умирая от голода, я не могла позволить себе потратить самоцветы на еду. Они стоят тысячи рублей! На эти деньги я смогу жить в достатке до конца своих дней, когда доберусь до безопасного места.

А я обязательно доберусь.

Мимо проходившая с дочерью женщина нехотя направила меня в сторону колодца, стоящего у самого края поля. Почувствовав прилив сил, я черпала свежую прохладную воду из ведра, впитывая ее, словно губка, пока не напилась вдоволь. Я едва не расплакалась от облегчения. Никогда раньше у меня не было нужды в еде и питье. Как бы ни была тяжела жизнь в доме Ипатьева, голод не сжимал мой желудок, сухая жажда не терзала горло и язык. А сейчас я не ведала ничего слаще, чем эта колодезная вода.

Не торопясь я вымыла лицо и руки, пригладила волосы. Взглянула на свою одежду и решила даже не пытаться отстирать кровь от юбки и блузы – не поможет, их теперь только выкидывать. Утолив жажду, я вновь смогла трезво мыслить и задумалась над планом дальнейших действий.

Екатеринбург остался позади. Но за полтора дня я не могла уйти далеко. До Екатеринбурга – города ярых коммунистов – отсюда наверняка все еще рукой подать. Местные, может, и не были коммунистами, но знаться со мной не хотели. Отсюда стоило уйти как можно дальше и как можно скорее.

Лучше всего сесть на поезд. Если они еще ходят. Ближайший вокзал находился в Екатеринбурге, но вернуться туда я не могла. Надо найти небольшую пересадочную станцию или направиться в ближайший город. Из отрывков новостей, которые удалось услышать в доме Ипатьева, я узнала, что весь север находится под контролем большевиков. А вот Челябинск на юге был подконтролен Белой армии, которую возглавлял генерал Леонов, друг моей семьи.

С ним же служил мой двоюродный брат Александр.

От Екатеринбурга до Челябинска всего пара часов на поезде. Помощь может оказаться ближе, чем я думала.

Я запрокинула голову и подставила лицо под теплые лучи солнца. Меня окружили смех крестьян, ритмичная музыка, грубые голоса, поющие песню. Землистый запах костра щекотал нос. Я определила цель и, хотя бы в эту минуту, была спокойна.

А потом я расслышала слова песни:

– Царя русского Николу за хвост сдернули с престолу!

Я подошла поближе к толпе. Белобородый старик в вязаной шапке играл на гармони, широко ухмыляясь. Рядом с ним стоял молодой паренек с деревянной ногой – самый молодой из всех, кого я видела в деревне. Зажимая под мышкой костыль, он хлопал ладошами в ритм частушке и мощным баритоном подпевал. Рядом плясали крестьяне, лихо подхватывая задорный мотивчик:

– А царица сказала нам всем: «Не республика вам, а хрен!» Кто-то потряс меня за плечо.

– Подпевай! – воскликнул рослый мужик, от которого за версту несло пивом. Странно, что его не отправили воевать: выглядел он достаточно молодым и здоровым. – Сегодня праздник!

Он сунул мне в руки листовку. Я заметила, что такие же валялись по всему двору.

«18 июля 1918 года. В последние дни Екатеринбургу угрожала серьезная опасность приближения чехословацких и белых войск. В то же время был раскрыт тайный заговор контрреволюционеров, целью которых было вырвать из рук Советской власти бывшего царя Николая Романова. Ввиду этого Президиум Уральского Областного Совета постановил расстрелять бывшего царя, что и было приведено в исполнение 16 июля. Центральный исполнительный комитет в Москве признает решение Уральского Областного Совета правильным».

Они все коммунисты.

– Предатели, – невольно вырвалось у меня.

– Чего?

– Предатели! Вы все предатели, – зло выплюнула я. – И вы разрушаете нашу страну. Прекратите петь эту отвратительную песню!

Внутри меня что-то оборвалось, и я взорвалась от праведного гнева. Ведь мне даже в голову не приходило, по какому поводу собрались эти крестьяне, а теперь я все поняла. Они отмечали смерть нашей империи, всего, что делало Россию великой.

Даже когда затихла музыка, а все праздновавшие уставились на меня, я все еще продолжала кричать, и моя ненависть отражалась на их лицах. Я не умолкала до тех пор, пока меня не схватил рослый мужик.

– У нас тут буржуйка-предательница! – зычно крикнул он. – Ей не нравится наша песня! Что будем делать?

Он сжал меня своими грязными руками. В нос ударил неприятный запах немытого тела. Я попыталась вырваться, но мужик только прижал меня к себе сильнее.

– Покажем ей, что мы делаем с помещиками! – крикнул кто-то.

– Покажем, кто главный!

Крестьяне подходили все ближе, показывали на меня пальцами, плевались. Я сбежала от большевиков, только чтобы вновь попасть в их безжалостные лапы. Они готовы убивать.

Я закричала:

– Пустите!

Опираясь на потрепанную трость, к нам приковылял парень с деревянной ногой. Глаза стеклянные, щеки красные – видимо, такой же пьяный, как и схвативший меня мужик. Парень вцепился мне в подбородок грубыми пальцами и склонился надо мной.

– Она хочет, чтобы ее отпустили, – прорычал он. – Давайте отпустим ее вон там? – Он мотнул головой в сторону костра.

От страха у меня подкосились ноги. Я соскользнула на землю, мужик не успел меня поймать. В надежде избежать ужасной участи я вскочила и бросилась прочь, но меня тут же схватили и поволокли к огню.

Раздался Машин отчаянный крик. Или это кричала я?

– Сжечь ее! – веселилась толпа.

Мужчины держали меня за руки и толкали вперед. Стало горячо, как в печке, кожа вспотела от беспощадного жара.

«Трупы горят небыстро. Мы тут на всю ночь».

– Нет! – рыдая скулила я, потерявшись в воспоминаниях и слепом страхе. – Пожалуйста, отпустите!

– Как тебе такое, царелюбка? Все еще хочешь, чтобы мы замолчали?

Подталкиваемая мучителями, спотыкаясь о камни и уголь, я шагнула в огонь. И закричала. Огонь пожирал юбку, на глазах ткань исчезала черными завитками. Жадные языки пламени потянулись к моим ногам. Я бешено задергалась.

Мужчины отпустили меня, и я мигом выпрыгнула из костра, стала бить руками по горящему подолу, кружась на месте от растущей паники. Костер выплюнул сноп искр в лицо. Я испуганно попятилась, продолжая сбивать огонь и вереща что есть мочи, пока крестьяне просто смотрели, забавляясь.

Но тут на ноги мне пролилось спасительное ведро воды. Пламя тотчас почти погасло. Пара бойких рук помогла мне сбить его окончательно, ударяя по бедрам и голеням и окрашивая юбку черной сажей.

Я упала на четвереньки и стала судорожно глотать воздух. От непрестанного крика и едкого дыма мое горло нестерпимо горело.

– Сторонница буржуев!

Это бросили не мне, а моей спасительнице. Толпа забыла обо мне и повернулась к ней. Я подняла голову и посмотрела на единственного человека, который захотел мне помочь.

Та самая торговка с темными глазами. В дешевой косынке, простом бело-синем платье, с босыми ногами.

– Кто просил тебя лезть, Евгения? – заворчал старик с гармонью. – Не думай теперь, что мы тебя ночевать пустим.

Я уставилась на девушку, надеясь, что благодарность, наполнявшая мое сердце, отражается у меня на лице. Но спасительница на меня даже не посмотрела. Она подобрала ведро и ушла, оставив меня наедине с озлобленными крестьянами.

Глава 2
Евгения

Ни у кого не было денег. Несколько дней я ездила по деревням, продавая соседские горшки и другие товары, а разбогатела всего лишь на пятьдесят копеек. Раньше я бы назвала это неплохим уловом, особенно за одну поездку, но, чтобы нанять брату врача, мне нужно два рубля. В четыре раза больше.

Жители Павлова окружили мою телегу, как вороны овес. Искали выгодную сделку. Но, как и у меня, у них не было денег. Платить они не хотели – только меняться. Но поездка все равно стоила того, ведь я услышала вести о казни царя. Однако больше терять время я не могла: меня ждала семья.

А потом эта глупая буржуйка себя подожгла.

Обстоятельства сложились ужасным образом. Пару дней назад через деревню прошли белые. Раскурочили дома, пожгли посевы, забрали провизию, напугали женщин, оставили после себя сломанную мебель и мусор, который жители Павлова теперь жгли на костре. Неудивительно, что они и девчонку решили туда кинуть.

Но я не могла им позволить сжечь ее заживо. Даже помещицкое отродье не заслуживало такой смерти. Однажды я уже видела подобную казнь, и быть свидетельницей подобного зрелища еще раз мне не хотелось. Беда в том, что, выручив девчонку, я поставила себя на одну с ней ступень.

Я забрала свое ведро и поспешила восвояси. Щеки горели от летящих в мою сторону оскорблений. Сволочи! Я гордая большевичка, и мамин троюродный брат, который только что вышвырнул меня ночевать на улицу, это прекрасно знал. Но спорить с разозленной толпой опасно. Да и неважно, что они думают. От этого меньше революционеркой я не стала.

Телега моя стояла на краю двора у высоких тополей. Старая, но добротная повозка из березы, высотой в два локтя, с открытыми бортами и прочными колесами. Много места для товаров, которые я продавала и обменивала по дороге: глиняных горшков, шарфов, тканей, тарелок – да чего угодно. А чуть поодаль от телеги стояло самое дорогое мне существо.

– Пора идти, Буян, – сказала я, отвязывая коня от дерева. – Засиделись мы, здесь нам больше не рады. Может, в Исети побольше заработаем.

Конь фыркнул и согласно мотнул головой.

Буян не был изящным, как некоторые лошади. Нет, он был сильным, коренастым, невысоким, прямо как я. И мы оба делали то, что надлежало. Только в этот раз я не справилась. Не смогла заработать нужную сумму. На пути оставался лишь один поселок, Исеть, и хорошо если я раздобуду там хотя бы пятьдесят копеек.

Мой брат сражался в рядах Красной армии и схлопотал пулю в левую ногу. Докторам пришлось ее отрезать, иначе брат не выжил бы. Потом его отправили домой. С тех пор Костя мучается: иногда его нога краснеет и распухает. Мы с мамой совсем не знаем, как ему помочь. А наш деревенский лекарь – дурак: решил, что быстрее всего заживить гноящуюся рану смогут молитвы. Косте срочно нужен был настоящий врач. Ему нужны были лекарства. Ближе Екатеринбурга врач жил в Исети, но без оплаты вряд ли он согласится поехать со мной.

А оплаты не предвидится. Четыре дня в дороге, четыре дня мама и Костя работают в поле одни, и совершенно никакого результата.

В итоге последним дураком оказалась именно я.

– Да пошли, Буян, ну же!

Он упрямился, не хотел выходить из тени. Буян всегда был медлительным, а уж в такой день, как сегодня, под палящим солнцем и в изнуряющую жару, он особенно упрямствовал. Я потянула за поводья сильнее, памятуя о разгоряченной и недовольной толпе, которая в любой момент могла на меня наброситься:

– У нас нет времени, черт тебя дери!

– У него что-то с передним копытом, – раздался позади тихий хрипловатый голос.

Та самая буржуйка. Пошла за мной подальше от людей, которые снова начали петь и танцевать. Вблизи девчонка выглядела еще хуже. Засохшая кровь на одежде и шее, вся в грязи. Губы шелушились, а глаза огромные, дикие. Волосы короткие, как у мальчика, растрепанные. И говор чудной. Если она и дочь помещика, то явно родом не из этих краев.

И, видимо, она решила, что раз я опрокинула на нее ведро воды, то мы теперь подруги. Ошибается.

– Тебя не спрашивали, – отрезала я.

По правде говоря, мне было немного стыдно, что девчонка увидела, как я уговариваю свою лошадь, того хуже – что я с этим не справляюсь.

– Пожалуйста, позволь мне помочь, – сказала девчонка и присела на корточки у левой передней ноги Буяна (а он и правда на нее не наступал).

Стремительно, не успела я ее остановить, она без особых усилий умудрилась приподнять его ногу и вытащить из копыта застрявший камешек.

– Видишь? У меня талант обращаться с животными.

Какая довольная собой… Будто знала моего коня лучше меня.

– Славно, – протянула я, подхватила Буяна за уздечку и пошла к телеге.

Девчонка увязалась за мной.

– Прошу прощения, – тихо извинилась она.

Я промолчала: уже и так достаточно для нее сделала. Если хочет подачку, то пусть поищет в другом месте. Моей семье помещики не помогали. Им было плевать, если крестьяне голодали или болели. Пока богатеи пировали в своих дворцах, нам не хватало денег даже на врача.

– Извини за беспокойство, – попыталась еще раз завязать разговор она.

– Отвали, – неприветливо буркнула я через плечо.

– Я хотела спросить, – сказала она более твердо, – могу ли я купить место в твоей телеге?

А вот это уже интересно. Я повернулась к ней.

Ее темно-синяя юбка – вернее то, что от нее осталось, – была сшита из тонкого хлопка, а блуза – из такого дорогого материала, что я его даже не узнала. Ну точно, дочь богатого помещика, которую погнали с ее земли. Порой богатые семьи отказывались уходить мирно, и тогда возникали вооруженные стычки. Крестьяне приходили с винтовками, вилами и огнем, а помещики доставали оружие для обороны. Похоже, что девчонка побывала именно в такой передряге.

А в наши дни крестьяне всегда побеждали. На нашей стороне было государство, а милиция на это безобразие плевать хотела.

– У тебя есть деньги? – недоверчиво спросила я.

Ее взгляд сосредоточился на мне, стал более прозорливым, как у старика, очнувшегося после долгого сна.

– Я помогла твоей лошади, – напомнила она.

– А я спасла твою жизнь. Так есть деньги или нет?

– Ты правда меня спасла, – продолжила девчонка, проигнорировав мой вопрос. – И за это я тебе признательна. Но если ты оставишь меня здесь, с этими коммунистами, то твои усилия окажутся напрасными. Они швырнут меня в костер, едва ты…

Я привязала Буяна к телеге и залезла на облучок[1]. «С этими коммунистами» – сразу понятно, на чьей стороне она была. Девчонка моего возраста. Не случись революции, она выросла бы в очередную помещицу, которой плевать на страдания крестьян. Ну вот пусть теперь сама пострадает. Может, научится чему.

– Нет, постой! – торопливо воскликнула она. – Я могу заплатить. У меня нет денег, но есть кое-что более ценное. Только подожди, и я тебе покажу!

– Ну так показывай, – огрызнулась я.

Сумки при ней не было, как и фартука с карманами, а одежда вся порвалась и местами сгорела, так что предложить ее она точно не сможет. Но я не могла вот так отказаться от чего-то, возможно, ценного. Даже коммунисты пока не избавились от денег.

Девчонка бросила опасливый взгляд на сельчан и спряталась за телегу. Повернувшись ко мне спиной, она расстегнула свою блузку. Так вот в чем ее секрет! Ее ценности были сокрыты под одеждой. Я заметила тонкую и причудливую золотую цепочку у нее на шее, но девчонка ее не сняла. Она проворно застегнула блузку обратно, повернулась ко мне, протянув руку.

На ее ладони лежало нечто, похожее на кусочек прозрачного стекла, только мерцало оно, как звездное небо. Я видела раньше кварц – мужчины приносили его из шахт, где работали. Но на кварц это ни разу не было похоже. Размером с ноготь, острый, а граней так много, что не сосчитать. Девчонка поднесла его ближе ко мне. Луч солнца отразился от камня и заиграл радугой на ее пальцах.

– Драгоценный?

– Бриллиант, – сказала она. – И очень хорошего качества, уверяю тебя. Любой ювелир заплатит за него приличную сумму: сотни рублей, если не больше. Он твой, только отвези меня до ближайшей станции.

Я огляделась. К счастью, никто нас не подслушивал.

– Спрячь, – сказала я с тревогой.

«Сотни рублей». Я слышала о бриллиантах. И теперь понимала, почему богатеи так много за них платили. Красивый камень. Если удастся его продать, это изменит всю нашу жизнь. Я не только найму доктора Косте, но и куплю семье новый добротный дом. Может, даже в городе. Со стеклянными окнами и печной трубой, у вымощенной дороги. Тогда смогу устроиться на фабрику, и маме больше не придется работать.

Я помотала головой. Нет, мечты не должны затуманивать мой разум. Это помещичье отродье наверняка меня обманывает. Если наша жизнь и поменяется к лучшему, то только благодаря коммунизму, а не презренным скопидомам, как она.

Год назад революция свергла царя, а контрреволюционеры собрали Белую армию, чтобы с нами воевать. Ишь, хотели вернуть монархию и отобрать наши земли. Нет никакой причины доверять этой девчонке.

Но этот блестящий бриллиант наверняка чего-то да стоил. И явно больше двух рублей.

– Залезай, – коротко бросила я.

Девчонка спешно вскарабкалась на облучок, села так близко, что мы столкнулись локтями. Ее коленки выпирали дальше моих, как у Кости, когда он учил меня управлять телегой. Длинная юбка ее не только обуглилась: над подпалинами виднелись порезы и темные бурые пятна. То же самое с блузой. Буржуйка не могла спокойно усидеть на месте, ерзая, точно провинившийся ребенок.

От нее несло потом и отчаянием. Мама всегда говорила: «Никогда не знаешь, что сделает отчаявшийся человек». Нужно быть осторожной. Я ездила по деревням всего пару месяцев и почти никогда не брала попутчиков.

– Отдай мне бриллиант, – сказала я.

Она недоверчиво сузила голубые глаза:

– Я заплачу тебе, когда мы прибудем на станцию. Ты знаешь, что он у меня есть. Почему я должна отдавать его наперед?

– Потому что я тебе не доверяю. Можешь сельчан попросить тебя отвезти, если не нравится мое условие.

– А почему я должна доверять тебе?

– Я единственная тебе помогаю. До темноты мы до Екатеринбурга не доберемся, а на дорогах опасно. Повсюду белые. Я и так рискую…

– Не Екатеринбург, – перебила она. – Мне нужна другая станция. Я не могу вернуться в город.

– Ты сказала, тебе нужно на ближайшую станцию.

Именно поэтому нельзя верить красивым сказкам, которые рассказывают подозрительные незнакомцы.

– Неужели нет какого-нибудь полустанка, где я могла бы сесть на поезд?

– Город ближе всего! Не повезу же я тебя до Нижнего Тагила!

– А если на юг? Я хочу добраться до Челябинска.

Ну конечно! Челябинск. Город под контролем белых.

Но добираться туда несколько дней. Бриллиант ускользал из моих рук. Эх-ма, я должна была знать, что такого красивого камня мне не получить. Если мы хотели что-то купить, моей семье приходилось копить деньги и много работать, как и всем крестьянам. Глупая, раз решила, что богатство просто свалится на меня с неба.

– Пожалуйста, – умоляюще произнесла девчонка. – Я не могу здесь оставаться, и вижу, что тебе понравился мой бриллиант. Можем что-нибудь придумать. Ты уверена, что мне больше негде сесть на поезд? И никак иначе не добраться до Челябинска, не возвращаясь в город?

Ее ровный голос заставил меня остановиться, выдохнуть и призадуматься.

– Почтовая карета, – сказала я. – Она проезжает через Исеть, самый крупный поселок поблизости. Но там ни у кого нет денег. Бриллиант можно обменять только в убыток. Но я подозреваю, что это не единственный твой самоцвет, так? – Я дернула подбородком в сторону ее груди.

Девчонка напряглась:

– Нет. Я показала тебе мой единственный камень. Это все, что у меня есть.

– Тогда как ты собиралась покупать билет на поезд?

Она не ответила.

– Так я и думала. Отдай мне бриллиант, и я помогу тебе продать другой самоцвет в Исети. Много не получишь, но хватит, чтобы сесть в карету. И я возьму два рубля за сделку. Идет?

Она сжала губы, явно недовольная. Но если у нее есть хоть капелька здравого смысла, она согласится.

Я ждала. Иногда покупателям нужно время, чтобы принять озвученную цену.

– Хорошо, – твердо сказала она и положила бриллиант мне в ладонь. – Я принимаю твои условия.

Глава 3
Анна

Торговку звали Евгения Ивановна Кольцова. Крестьянка шестнадцати лет от роду, на год младше меня, но явно более зрелая, раз путешествовала одна, несмотря на войну. Четыре дня назад в Екатеринбурге мы с семьей слышали вдалеке грохот артиллерийского огня. Белая армия подступала все ближе. До самого конца родители были уверены, что нас спасут.

В доме Ипатьева, построенном из камня, было холодно даже летом. А еще темно, но не из-за архитектурных причуд, а потому, что большевики все окна закрасили белой краской и заколотили досками. В особняке было два этажа, но нас, одиннадцать человек, заселили в три комнаты. Нам не разрешали выходить, а за каждым шагом следили солдаты из красных.

«Пока мы вместе, швыбзик, – говорил отец, называя меня детским прозвищем, – мы справимся с любой бедой».

Никогда еще он так не ошибался. Теперь я осталась совсем одна, трясущаяся в телеге по тихой тропе рядом с девчонкой, которая пахла сеном, прогорклым потом и почти наверняка была коммунисткой.

– Ты далеко от поселка живешь? – спросила я.

Она едва удостоила меня взглядом, но нахмурилась, как делала каждый раз, когда я подавала голос.

– Это не поселок, – неохотно ответила она со своим деревенским говорком.

Мы оставили празднующих селян и костер позади, проехали мимо нескольких хижин и оказались в полях. Некоторые из них были уничтожены каким-то недавним бедствием, словно сожжены.

– Это едва ли деревней можно назвать. Я из Медного. Полдня на север от Исети, куда мы едем.

В ее голосе звучали нотки гордости, так что я не стала упоминать, что никогда раньше не слышала ни об Исети, ни о Медном. Пусть думает, что я жила в Екатеринбурге и была знакома с этой частью страны. На самом деле я ничего не знала. Ничего, кроме одного дома, двора и подвала.

– Твои родители разрешают тебе уезжать так далеко одной? – поинтересовалась я.

– Нам нужны деньги.

– Не боишься оказаться посреди боевых действий?

– А ты не боишься? – спросила она жестко.

Я подумала о красных солдатах, которые под покровом ночи вывезли тела моей семьи в лес. И которые уже наверняка поняли, что меня среди них нет. От которых я бежала днем и ночью в страхе, что меня поймают и убьют.

– Боюсь, – призналась я. – Твой отец не беспокоится за тебя?

Она поморщилась. Что бы я ни говорила, все мои слова она воспринимала с раздражением, словно упорно пыталась меня и дальше ненавидеть.

– Он умер. Спасибо помещику, прям как ты, который заставил нас работать на своей земле, забрал наш скот и оставил помирать от голода.

Я резко вдохнула. Именно такие люди, как она, убили моего отца. Злые жадные коммунисты, которые стреляли из ружей так же легко, как дышали. Они убили моих родителей, самых добрых людей во всей России.

Мне захотелось ее ударить, столкнуть с телеги, высказать ей все, что я думаю о ней и об остальных ленивых мятежниках, которые забирали чужое и убивали любого, кто встанет у них на пути. Но вместо этого я стиснула зубы, закрыла глаза и стала молить Бога о милости.

«Помоги мне, Боже, пережить эту поездку, – просила я. – Нужно лишь добраться до почтовой кареты, и мне не придется слушать ее злобный голос. Дай мне терпения». Я прижала ладонь к цепочке под блузкой, чтобы почувствовать иконку Маши. Постепенно мое дыхание выровнялось. Наконец я смогла открыть глаза и посмотреть в угрюмое лицо Евгении без желания ее ударить.

Она всего лишь сбитый с толку ребенок. Не стоило тратить силы на ненависть к ней.

– Сожалею о твоей потере, – сказала я. А затем, к своему удивлению, добавила: – Мой отец тоже умер.

От этих слов у меня мурашки пробежали по коже. Его действительно больше нет.

Их правда больше нет. Последние два дня были настоящим кошмаром. Еще пару суток назад у меня были родители, которые любили меня, брат, который хотел уехать из России, и сестры, которые мечтали выйти замуж, и путешествовать, и учиться, и веселиться, и делать добрые дела. Их мечты уничтожили. Не осталось ничего, только пустота и воспоминания.

Я снова прикоснулась к иконе.

Евгения притворилась, что не услышала меня.

– Исеть уже близко, – оповестила она чуть позже. – Мы почти приехали.

– Мы почти приехали, – раздался в ночи тихий голос большевика.

Я разлепила глаза и несколько раз моргнула, привыкая к темноте, а потом увидела вокруг себя трупы. Окоченевшая рука Ольги упала мне на лоб. Алексей камнем лежал на мне, придавливая грудь. Его кровь пропитала мою одежду. Чей-то холодный нос прижимался к шее. Я высвободила руку и зажала себе рот, чтобы сдержать крик. В этот миг мне хотелось взорваться, разбиться на тысячу кусочков, исчезнуть из кучи мертвых тел. Я знала, что нужно бежать, пока не поздно. Иначе большевики поймут, что я выжила, и убьют меня.

– Трупы горят небыстро. Мы тут на всю ночь, – сказал командир Юровский.

Он ехал на лошади впереди телеги, в которую сложили трупы. От его низкого и хриплого голоса у меня по коже пробежал мороз. Последний раз, когда я его слышала, он объявлял нашу казнь.

– Буяну нужно попить, – произнесла Евгения.

Ее невнятный деревенский говор вырвал меня из трясины страшных воспоминаний. Я обняла себя, пытаясь унять дрожь и напоминая себе, что я в безопасности, а комендант остался далеко позади.

Мы ехали уже несколько часов. Некоторое время наш путь пролегал вдоль полей, но в какой-то момент дорога снова нырнула в лес. Высокие ели изгибались у нас над головами, отбрасывая на землю пятнистые тени. День клонился к закату.

– Конечно, – согласилась я, и Евгения остановила телегу.

Я вытерла лоб рукавом, благодарная лесу за желанные тень и тишину.

Евгения достала из телеги ведро воды, а сама глотнула из фляги.

– Хочешь? – спросила она, протягивая флягу мне.

– О, – сказала я. – Да, спасибо большое.

– Не удивляйся ты так, – пробурчала она так тихо, что я едва услышала.

Я живо допила воду и не смогла удержаться от того, чтобы снова заговорить с Евгенией.

– Ты постоянно меня удивляешь, – призналась я.

– Правда?

– Да, – кивнула я, осторожно спустилась на землю и вернула ей флягу. – То ты добрая и великодушная, то как будто меня люто ненавидишь.

– Я тебя не ненавижу. Я тебя даже не знаю.

– Не знаешь, – согласилась я, довольная, что застала ее врасплох. – Теперь, если позволишь, мне нужно… облегчиться.

– Уборная вон там. – Она ткнула пальцем в сторону кустов.

Мне не хотелось оставлять ее с телегой и бриллиантом, но выбора у меня не было. К тому же она занималась своим конем. Так что я приподняла рваный подол юбки и пошла в глубь леса. Когда доберемся до Исети, нужно попросить Евгению купить не только билеты, но и новую одежду. Даже крестьянское платье будет лучше рваного тряпья и спасет меня от оскорблений местных жителей.

Я нашла невысокий пышный куст, спряталась за ним и приподняла нижнюю юбку и комбинацию. Не первый раз я справляла нужду на природе, но все равно до сих пор представляла, как отреагировали бы сестры на это зрелище. Маша похихикала бы, Татьяна строго отчитала бы, а Ольга закатила бы глаза и отметила, что иногда некоторого унижения избежать нельзя.

Я потерялась в своей фантазии и не услышала топот лошадей, пока под ногами не задрожала земля. Они остановились прямо у телеги.

Я замерла. Кажется, мое сердце выпрыгнуло от испуга и остановилось, потому что, когда оно забилось вновь, я почувствовала его где-то в районе горла, а не в груди. Почти наверняка это были солдаты. За деревьями мне не было видно ни Евгению, ни дорогу, ни происходящее на ней. Безопаснее всего затаиться здесь, пока я не разберусь, кто приехал: белые или красные.

А потом я услышала его голос.

– Подойди.

Он меня нашел.

Глава 4
Евгения

Мне не нравилось сталкиваться с солдатами. Едва заслышав стук копыт, я вытащила из-под облучка припрятанный нож.

Из-за поворота показались четыре всадника. Завидев мою телегу, они замедлились. А я надеялась, что проедут мимо. Солдаты слишком непредсказуемы. Я старалась держаться небольших, старых дорог, чтобы не попасться им под руку. А вот одинокие солдаты, шатающиеся по глуши далеко от своих батальонов, более предсказуемы. А еще почти всегда опасны.

Всадники рысцой подъехали к телеге и остановились чуть впереди. На всех четверых – буденовки с вышитыми красными звездами. По крайней мере, они из Красной армии. На мужчину впереди упал солнечный луч и озарил его, как святого со старой иконы. На нем была надета такая же темно-зеленая форма, как и на остальных, но я заметила два красных квадрата и красную звезду на рукаве. Значит, командир роты.

– Подойди. – Он указал на землю перед собой.

Я спрятала нож в карман и сделала, как велели. Это с белыми нужно быть осторожной. Они разоряли деревни и грабили крестьян, как в Павлове. Считали нас ленивыми и глупыми детьми, которым нужен хозяин. Пока мы молчали и работали, их не трогали наши страдания.

– Здравствуйте, товарищ, – сказала я.

Командир смотрел на меня холодным взглядом. Будто знал, что, если прикажет мне прыгнуть, или присесть, или бегать по кругу, как курица, я это сделаю.

А затем он слез с лошади, и я пожалела, что убрала нож.

Командир был высокий, с острым носом и суровыми глазами. Выглядел лет на сорок. Грудь его крест-накрест пересекали кожаные ремни, за спиной висела винтовка. Он стоял неподвижно, а рука расслабленно лежала на одном из ремней. Я прекрасно знала: если скажу что не так, винтовка нацелится мне в лицо быстрее, чем птица взмахнет крылом.

Словно трясущийся новобранец, я отдала ему честь.

– Вольно, товарищ, – сказал он с усмешкой. Подтрунивал, но мне от этого стало немного спокойнее: командир был в хорошем настроении. – Ты знаешь эти места?

– Да, я тут часто езжу.

– Мы ищем сбежавшего пленного, – сказал он. – Где поблизости можно спрятаться?

– Есть пара мест, – ответила я. – Я только что из Павлова. Это в ту сторону. Или можете развернуться и доехать до Исети. Я как раз туда еду. Самый большой поселок в округе.

– Отлично. – Он пошел было к лошади, но обернулся: – Ничего необычного не видела? Незнакомцев каких?

– В Павлове было несколько, – сказала я. – Там слышали, что царя казнили, и устроили праздник. Но никто не выглядел как пленник.

А жаль. Было бы здорово помочь в поимке контрреволюционера. Даша, моя лучшая подруга, умерла бы от зависти.

Командир улыбнулся.

– Царь давно должен был поплатиться за свои преступления, – сказал он. – Слишком многих мы потеряли на его войнах.

– Да, – согласилась я, вспомнив старшего брата. – Слишком многих.

– Так ты не встречала всяких подозрительных буржуев? Мужчин или женщин. Не хочется, чтобы они устраивали неприятности.

Дыхание застряло в горле. Я встретила Анну – она была буржуйкой. Но зачем красному командиру понадобилась молодая помещичья потеряшка? Ему пленных нужно ловить. Так ведь? Если расскажу ему про Анну, он потребует ее привести. Еще обыщет ее и заберет самоцветы. Может, обыщет и меня. И ничего я за хлопоты не получу.

– Нет, – сказала я напряженно.

Он прищурился:

– Уверена?

Я засомневалась. Узнай Костя, что я соврала большевистскому командиру, ему стало бы стыдно за меня.

Но лучше стыдиться и быть здоровым, чем гордиться и болеть.

– Уверена, товарищ, – кивнула я.

Командир окинул меня взглядом с ног до головы, словно запоминал. Словно читал как открытую книгу. Сердце колотилось как безумное, а ладони вспотели. Я сжала кулаки, чтобы не видно было, как дрожат руки.

Наконец он кивнул, вскочил на коня, и солдаты уехали.

Я облегченно выдохнула и тут же обняла Буяна, пытаясь успокоить всколыхнувшееся чувство вины. Я не любила врать. И тем более никогда раньше не врала самому командиру Красной армии.

Но это была безобидная ложь. И она того стоила. Я соврала ради семьи.

– Эй, Анна! – позвала я. – Выходи уже. Солдаты уехали.

Она не ответила. Я пошла в лес на поиски.

И едва на нее не наступила. Она сидела под деревом на корточках, подняв юбки, но не писала. Тряслась как осиновый лист. По щекам текли слезы. Трусливый заяц, которому собирались перерезать глотку.

– Да что с тобой? – спросила я, боясь к ней притронуться.

Она широко распахнула глаза и уставилась на меня, как сумасшедшая.

– Он уехал? – прошептала она.

Ее белое кружевное белье потемнело от влаги. Она вся обмочилась. Неужели так боялась солдат? Я неловко откашлялась.

– Да, уехал. Что не так?

– Е… его зовут Юровский, – ответила она, все так же шепотом. – Он – зло, – ее голос дрогнул.

Я вспомнила, как командир меня оглядывал. Будь я суеверной, я бы забеспокоилась.

– Хватит ныть, – раздраженно сказала я. – Откуда ты его знаешь?

Анна лишь покачала головой, и я в отчаянии развела руками. Ладно, можно догадаться. Наверное, это Юровский погнал ее из дома. Может, и отца ее убил. Она осталась одна и боялась.

Это ее он искал?

– Сможешь одеться? – спросила я.

Она не ответила.

– Черт! – ругнулась я.

Вытерла ее мокрые ноги листьями, попыталась поправить ее белье, но не поняла, как работает эта пустая трата ткани. В конце концов просто опустила ее юбки и помогла встать.

Поездка оказалась сложнее, чем я думала. Деньги никогда не приходят легко. Правда, часть меня сочувствовала девчонке. Скопидомы получают по заслугам, но жаль, что их дети становятся сиротами. Анна уже не ребенок, но самостоятельности ей определенно не хватало. Она никому не была способна навредить.

По крайней мере, мои действия ее успокоили. Я подвела ее к ручью неподалеку и немного отмыла, потом слегка пригладила ее волосы, чтобы сильно не топорщились.

Но только слегка.

Глава 5
Анна

Я сидела на облучке рядом с Евгенией, закрыв глаза, – пускай думает, что я заснула. На самом деле я потерялась в тяжких думах. Мама, папа… Воспоминания о них подлетали ближе и разбивались – слишком пугающие, чтобы существовать, – о скалы безжалостной реальности, оставляя после себя лишь беспроглядную темноту. В голове еще звучал голос командира Юровского. Он преследовал меня в мыслях так же, как и его обладатель в жизни. Охотился за мной.

Папино тело содрогнулось. В тот же момент острая боль пронзила мое сердце.

Когда я очнулась, доски подо мной дрожали. Нас увозили прочь из дома Ипатьева. Я лежала в телеге и смотрела поверх Ольгиной руки на мелькающие верхушки елей. Они вонзались в черное небо, словно кинжалы в чернильную плоть.

Когда солдаты открыли по нам огонь, я потеряла сознание, и они решили, что я умерла. Закинули мое тело в телегу, как и тела моих родных. Очнись я чуть раньше, меня бы обнаружили. Очнись я чуть позже, меня бы сожгли. Меня защитил Господь. Но почему именно меня, а не их? Мама с Ольгой ходили в церковь каждый день. Таскали нас с собой, если мы не бывали там долго, раз в несколько дней. Папа тоже был очень набожным. Так почему Господь наградил их веру жестокой смертью?

Из всей моей семьи я самая недостойная. Самая неблагочестивая, самая недобрая, самая нерадивая. Самая незначительная. Почему Господь пощадил мою жизнь, но не пощадил мою семью?

– Исеть.

Мы свернули в поселок. Даже издали Исеть определенно выглядела больше, чем та деревушка, где я повстречала Евгению. Дорога тянулась вдоль домов, стройными рядами выстроившихся по обе ее стороны, немощеная и пыльная, но по крайней мере она вела к людям. Я видела их вдалеке, молодых и старых. Чуть дальше из-за холма выглядывал бледно-красный купол: садилось солнце.

После встречи с командиром Юровским я чувствовала дрожь слабости и поминутно оглядывалась по сторонам, словно он мог вновь появиться в любой момент. Как он, должно быть, гневался, когда обнаружил мою пропажу. Я никогда не видела его в ярости, но казалось, что он всегда был на грани. И я знала, как предан он был большевистским идеям.

Однажды в доме Ипатьева Юровский присоединился к нам за чаем, и они с папой поспорили о войне. Папа перечислял ужасные поступки большевиков: предательство политических союзников, насильственный захват власти. И задал вопрос: разве эти преступления не раскрывают гниль в самом сердце коммунистической партии?

Командир Юровский внимательно выслушал папу и только потом ответил.

– Наша цель, – сказал он, – это полное равноправие. Свобода от бедности, конец верховенству алчности. Если другие страны последуют нашему примеру, то придет и конец войнам. Я положу свою жизнь ради достижения этой цели, Николай Александрович. Не только свою, но и жизни своих детей, как бы я их ни любил. Лидеры нашей партии со мной солидарны. Вот наша истинная природа.

Холодок пробежал у меня по спине, когда я услышала его слова о детях. Если верить слугам, командир был любящим мужем и отцом троих детей. И он был готов пожертвовать семьей ради своего фанатизма. Если он начал охоту за мной, то уже ничто его не остановит. И не будет мне покоя, пока я не окажусь под защитой лидеров Белой армии, которые знают важность моей роли. Например, генерал Леонов. Он оградит меня от командира Юровского.

Исеть казалась спокойной, но задерживаться здесь было опасно. Спасибо Евгении: по крайней мере, ее слова отправили командира в противоположном направлении.

Эта мысль пробудила во мне любопытство.

– Евгения, что ты сказала командиру Юровскому?

– О, ты снова заговорила.

– Пожалуйста, ответь на вопрос, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал мягко: крестьянская девчонка раздражалась по любому пустяку.

– Ничего я не сказала. Он искал какого-то пленника и спросил, где ближайший поселок. Я рассказала про Исеть, но он, видимо, здесь уже побывал.

– Ты направила его куда-то еще?

– Нет, я же сказала. Он, наверное, поехал в Павлово.

Я отодвинулась от нее, удивляясь такой глупости. Едва командир окажется в Павлове, местные расскажут ему, что мы с Евгенией уехали вместе. Он развернется и догонит нас. Солдаты на своих резвых лошадях прискачут в Исеть до наступления темноты и прочешут весь поселок. Мне негде будет спрятаться.

Мне хотелось накричать на бестолковую Евгению за то, что она не отправила командира в другое место. А потом я осознала: она не поняла, что пленник, которого искал Юровский, – это я.

– Понятно, – произнесла я.

– Слушай, ты не можешь разгуливать по Исети в таком виде, – она кивнула на мою сгоревшую юбку. – У меня есть лишний сарафан, можешь надеть его. Заплатишь, когда продадим твой самоцвет.

– Время уже позднее, – сказала я. – Нам нельзя задерживаться. Нужно…

– Исеть «красная», как кровь. Поверь, если поймут, что ты дочь помещика, с тобой не захотят иметь дело.

Она остановила коня и, повернувшись назад, стала рыться в ящиках, где лежали различные товары. Я снова взглянула на пустую дорогу. Быстрее будет согласиться, чем спорить, да мне и правда нужна одежда. Так что я послушно взяла дешевое грубое платье, которое вручила мне Евгения, и, спрятавшись за телегой, сняла юбку.

Оказалось, что моя комбинация была расстегнута. Я замерла, удивленная, и тут же почувствовала, как от стыда краска заливает спину и шею. Я совсем забыла, что ранее обмочилась. Евгения не только отправила командира Юровского прочь, она помогла мне привести себя в порядок и осторожно проводила к телеге, успокаивая меня тихим голосом. Она не ругалась и не кричала, а отнеслась ко мне с терпением и добротой.

Евгения спасла меня от парализующего ужаса, который нагнал звук его голоса. Беспомощность окутала меня непроницаемым туманом, и я не могла пошевелиться. Что бы я снова делала, если бы он меня поймал?

Нет, мне нужна Евгения. Мне был нужен кто-то, кто меня защитит.

Я поправила комбинацию и натянула крестьянский сарафан на блузку. Он был просто скроенным, красного цвета, с незатейливым узором из белых цветов и скрывал под собой почти все пятна на оставшейся одежде. Конечно, шелковая блузка странно смотрелась в сочетании с грубым льняным сарафаном, но этот наряд привлекал меньше внимания, чем обгоревшая юбка. Я подобрала ставшую ненужной одежду, скомкала и выбросила в поле. Уж там-то, за высокой пшеницей, никто не заметит юбку. Вот так, вещь за вещью, я сбрасывала остатки своей прошлой жизни.

– Так-то лучше, – оглядела меня Евгения, когда я забралась на облучок, и одобрительно кивнула.

Телега тронулась с места.

– Куда именно мы направляемся? – спросила я. – Есть ли в поселке надзиратель или глава, к которому можно обратиться?

Она презрительно усмехнулась:

– Нет. Трус сбежал в прошлом году. В Исети теперь Совет. Мне как раз нужно передать председателю письмо, так что начнем с его дома. Потом можем зайти к Виталию Стравскому. Он тоже член Совета, но охотно прикупит что-нибудь из-под полы.

Значит, как и Екатеринбургом, Исетью управляли коммунисты. Я снова окажусь в опасности, даже если командир Юровский не вернется.

– Почему ты везешь письмо?

– Я состою в большевистской группе в Медном, – гордо ответила она. – Мы пытаемся учредить там свой Совет. У меня есть телега и Буян, поэтому я играю роль посыльной.

Во рту пересохло, я нервно сглотнула.

– То есть ты большевичка.

– Есть возражения?

– Конечно нет, – тут же открестилась я. Надежда, которую я лелеяла последние несколько часов, заметно ослабла. – Наоборот, – через силу выдавила я, – это отлично. Если ты знакома с председателем местного Совета, мы можем продать бриллиант напрямую ему. Без сомнения, самый важный человек поселка – лучший покупатель.

Евгения нахмурилась:

– Товарищ Морозов не захочет иметь с нами дело. Торговлей в городе всегда занимался Стравский. Когда-то он заработал много денег на продаже пшена. Он клянется, что теперь он примерный коммунист, однако мой брат говорит, что в душе он все еще капиталист. Виталий легко перепродаст твой самоцвет, да еще и прибыль получит, попомни мои слова.

– Тогда мы должны не мешкая идти к нему. Мы же не знаем, когда приедет почтовая карета. Нам нельзя ее пропустить!

– Успокойся, Анна. В поселке всего две дороги. Карету мы не пропустим.

– Но…

– Дом Морозовых по дороге к Стравскому. Смотри, вон, впереди, – она указала на дом пальцем. – Я мигом.

К тому времени мы уже въехали в Исеть. Поселок состоял из жавшихся друг к другу маленьких одноэтажных избушек, разделенных простыми деревянными заборами. Туда-сюда ходили старушки и носились маленькие дети. Некоторые даже здоровались с Евгенией, когда мы проезжали мимо. Женщины занимались своими делами: стирали одежду, копали грядки, а дети постарше таскали тряпье и ведра или загоняли кур обратно во двор. И все они, особенно ребятня, были покрыты слоем грязи. На фоне этого мои испачканная блузка и неподходящий сарафан уже не казались такими уж неуместными.

Евгения остановила телегу у одной из избушек, велела мне ждать и пошла к калитке. Я осталась сидеть у всех на виду и с каждым вздохом начинала нервничать все сильнее и сильнее. Юровский был не так далеко.

Группка детей подошла на меня поглазеть. Они задавали вопросы, а я молчала и улыбалась. Женщины проходили мимо, кидая подозрительные взгляды.

– Ты потерялась? – спросила одна из них, узколицая, с корзиной капусты в руках.

Я не ответила.

Женщина поставила корзину на землю и недовольно скрестила руки на груди:

– Не разговариваешь, что ли?

– Я не потерялась, спасибо. Просто жду подругу, она в доме.

– Какую подругу? Я никого не вижу. Ты откуда? В гости приехала?

Крестьянка подошла поближе и стала с интересом разглядывать мою одежду. Дети продолжали крутиться рядом, подслушивая.

Слишком много внимания, и все из-за Евгении: она задержалась дольше обещанного. Я начала сильно нервничать. Несмотря на то что женщина выглядела довольно дружелюбно, все же стоило поостеречься: чем меньше людей меня увидят, тем лучше.

– Да, моя подруга должна вернуться с минуты на минуту, – сказала я.

– Говоришь как городская, – продолжала настойчиво расспрашивать она. – Откуда ты?

Раздался спасительный скрип закрывшейся калитки: Евгения наконец-то вернулась. Она тут же узнала любопытную женщину и обменялась с ней любезностями. Все было хорошо, пока она вдруг прямо не заявила, что я всего лишь путница, которую она подобрала по дороге.

Я аккуратно пнула ее по ноге. Ладно, может, не слишком аккуратно.

Евгения развернулась.

– Осторожнее! – с возмущением рявкнула она.

– Нам нужно ехать, – напомнила я полушепотом.

Евгения скривилась, словно съела лимон, попрощалась с женщиной и, забравшись на облучок, вновь взяла поводья.

– Ты на целую вечность пропала, – добавила я со сквозившим в голосе обвинением, – а говорила, что мигом.

– Не так долго меня не было.

– Эта женщина задавала столько вопросов…

– А почему ей их не задавать? Ты что-то скрываешь? – воинственно спросила она. Я не ответила, и Евгения наградила меня долгим взглядом, полным подозрения. – Откуда у тебя эти самоцветы? Они вообще твои?

Я уже привыкла, что Евгения порочит мое имя, но это было что-то новенькое.

– Что-то случилось у председателя?

– Ничего не случилось, – буркнула она. – Я просто опомнилась. Мы с тобой теперь должны быть на равных, но ты прячешь драгоценности. А я тебе помогаю. – Она покачала головой.

– Эти драгоценности, – процедила я сквозь зубы, – все, что осталось у меня от моей семьи. И продаю я их только потому, что это единственный способ добраться до моих друзей в Челябинске. Если бросишь меня сейчас, все твои усилия до этого момента окажутся напрасными. Ты этого хочешь?

Евгения, как обычно, недовольно нахмурилась, но поумерила пыл. Выдвинулись мы в тишине. Ближе к центру поселка, у церкви, дома стояли на расстоянии друг от друга. Избушки были в лучшем состоянии, чем на окраине. Они выглядели прочнее, с деревянными, а не соломенными крышами. Вместо полей рядом раскинулись сады.

Дом Виталия Стравского меня удивил. Двухэтажный, белый, со стеклами в окнах. Да, немного обветшалый: кое-где отвалилась черепица, а сад зарос сорняками. Но по сравнению с другими домами, которые встречались мне на пути из Екатеринбурга, этот выглядел неплохо. Промелькнула мысль, что, возможно, купец способен помочь мне больше, чем я думала.

Одно из окон дома было открыто. Когда Евгения остановила телегу и скрип колес затих, стала слышна музыка, которая доносилась из него. Сюита для скрипки, часть композиции, которую я не узнала. Вот Татьяна определила бы сразу. Мелодия была медленная, меланхоличная. Я улыбнулась. Если Стравский увлекался современной музыкой, он никак не мог быть бессердечным коммунистом. Подозрения Евгении в том, что Стравский не полностью исправился, должно быть, верны. Тем лучше для меня.

Я слезла с телеги и только тогда заметила, что моя спутница не сдвинулась с места. С открытым ртом она смотрела на дом, ошеломленная звуками музыки.

– Евгения?

Она помотала головой и тихо засмеялась.

– У него фонограф, – с удивлением произнесла она. – Это записанная музыка!

Я не знала, что сказать.

– Да, – согласилась я.

– О… – Кажется, Евгения поняла, что я не впечатлилась. – Ну, очевидно, он дома, – сказала она. – Дай я отведу Буяна в сторонку, чтобы никто его не донимал, и пойдем внутрь.

Она отогнала телегу к стоящему рядом амбару и вернулась ко мне.

– Слушай, когда войдем, не произноси ни слова. Ты странно разговариваешь.

Я моргнула. Это она разговаривала, как деревенская бабушка. Но та любопытная женщина тоже решила, что я городская, так что, видимо, моя манера речи меня выдавала.

– Я могу изменить то, как говорю.

– Не глупи. Откуда ты вообще? Я знаю, что не из Екатеринбурга.

– Нам сейчас не до этого, – сказала я, раздраженно отмахнувшись. Вытащила второй бриллиант из кармана и вложила ей в руку, как и договаривались. – Пойдем же внутрь. Буду вести себя как глухонемая, если тебе так спокойнее.

– Отлично, – сказала она и засмеялась, увидев, как я скривилась. – Так мы гораздо лучше поладим.

Она постучала в дверь до того, как я успела ответить.

Глава 6
Евгения

Мне не нравилось совершать подозрительные сделки в чужом доме.

Мне не нравилось избалованное отродье, которое таскалось за мной.

Увидев товарища Морозова, я вновь вспомнила, что мне совсем не по совести ложь и участие в темных делишках. Если Красная армия убила семью Анны, то ее имущество ей больше не принадлежало. У нее не должно было быть больше никаких самоцветов. Нужно сообщить о ней Совету.

Морозов и его жена Катя так мило со мной разговаривали. Вот рассказали о последнем собрании Совета, где Катю выбрали первой председательницей комитета. Женщинам Исети разрешили участвовать в голосовании. И другим коммунистам тоже, не только большевикам. Совет становился все больше и разнообразнее. Мы еще не выиграли войну, но коммунизм уже вел нас к равенству. Я тихо завернула бриллиант в платок и оставила у них на крыльце.

Я не смогла забрать его себе. Мои мечты были слишком эгоистичны. К тому же Костя ни за что не возьмет деньги, полученные нечестным путем. И будет прав. Чем мы заслужили богатство, когда остальной наш поселок живет в нищете?

Морозовы отдадут бриллиант Совету, я уверена. А другой бриллиант я продам Стравскому и все равно получу свои два рубля. И на этом все. Отправлю Анну к ее «белым» друзьям, найду врача для брата и позабуду об этой странной буржуйке.

– Войдите! – раздался из глубины дома зычный голос Стравского.

Я завела Анну внутрь. Кожа начала зудеть – так всегда случалось перед трудным разговором. Я буду просить о сумме, которую никогда в жизни не видела своими глазами. Обычно я торговала в открытую, среди множества людей, а на черный рынок не совалась. Так меньше проблем. Торговала всякой мелочью: соседскими горшками, тканью, которую Костя привез из города. Никого мой небольшой заработок не волновал.

А вот самоцвет – совсем другое дело.

Костя много раз жаловался на то, какой Стравский продажный человек, так что я знала, что бриллиантом он заинтересуется. Но точно попытается купить его за пару копеек. Нужно быть поувереннее и понастойчивее. Я похлопала по карману фартука, где лежал нож.

Мы оказались в неприметной темной прихожей. Деревянный пол, на потолке висели лампы, а в углах – паутина. Пахло, как на берегу грязного пруда в жаркий день. Стравский жил один с тех пор, как умерла его жена. Детей у них не было, так что непонятно, зачем ему одному такой огромный дом, но так жили все богатые купцы. В доме была даже отдельная комната для приема пищи с длинным столом и множеством стульев. Мы прошли мимо еще одной комнаты, где стояли только мягкие кресла – видимо, для гостей. Следуя за звуками музыки, мы добрались до противоположного конца дома.

Комната, в которую мы вошли, была маленькой. Из-за низкого потолка и грязных окон она казалась темной и тесной. В центре стоял выцветший белый письменный стол. Все, кроме фонографа в углу, было покрыто пылью и завалено бумагами.

Стравский сидел за столом. Он выключил фонограф, и от внезапной тишины стало грустно.

Никогда раньше я не слышала такой красивой музыки.

– Вы кто? – требовательно спросил Стравский.

– Евгения Ивановна Кольцова, товарищ, – отрапортовала я. – Из Медного.

Внешне Стравский ничего собой не представлял. Жесткие седые волосы, мясистые полные губы, глаза за очками выпученные, как у жабы. Высокий и худющий, как скелет. Я уже встречалась с ним пару раз, и при упоминании моего родного поселка в его глазах мелькнуло узнавание.

– Девушка-торговка, да? Сестра Константина Ивановича? – спросил Стравский.

Мне в лицо прилетели брызги слюны, но я постаралась не обращать на них внимания.

– Да, это я.

– Как он?

Я немного успокоилась. По крайней мере, ему хватило порядочности, чтобы спросить о здоровье Кости. Перед тем как присоединиться к армии, Костя посещал большевистские собрания в Исети.

– Он вернулся с ранением, – ответила я. – Его отправили домой две недели назад.

– Очень жаль это слышать, – сказал Стравский. – Зачем ты здесь? И кто твоя спутница? – Он сощурил глаза, глядя на Анну.

– Я встретила ее по дороге, – осторожно ответила я. – Она недалекая, но кое-чем мне заплатила. Я подумала, что вам это может быть интересно.

Стравский наконец посмотрел мне в глаза и нетерпеливо облизнул губы:

– И чем же?

Я протянула ему второй бриллиант.

Стравский еще больше выпучил и так большие глаза. Старик торопливо обошел стол, чтобы посмотреть на самоцвет поближе. Усилием воли я заставила себя не отшатнуться.

– Это бриллиант?

– Да. Девчонка, похоже, из богатой семьи. – Я подергала дорогую ткань блузки Анны. Она промолчала – свою роль играла хорошо.

– Кто она такая? – спросил Стравский.

– Она не разговаривает, так что я не знаю. Но в кармане у нее был билет на поезд до Челябинска. Я подумала, стоит посадить ее в почтовую карету. Нам нужны деньги на билет и на оплату мне за провоз.

Стравский все смотрел на бриллиант.

– Карета давно не ездит, – сказал он. – Ты же знала, что кучер был еврей? Белые убили всех евреев к югу от города. С тех пор почта не ходит.

Я бросила на Анну беспокойный взгляд. Она побледнела, в глазах ее читалась грусть, но, к счастью, она продолжала молчать.

– Тогда найдем другой путь на юг. Но ей нужны деньги. Что вы думаете о камне? Мне сказали, что он стоит сотни рублей. В Екатеринбурге его запросто можно продать. А я отдам за гораздо меньшие деньги.

– Кто тебе такое сказал?

Черт!

– Тот, кто знает, – неловко выкрутилась я. Не могла же я признаться, что Анна способна говорить.

– Откуда я знаю, что ты его не украла?

– У кого мне его красть? Я взяла бриллиант у девчонки. Ей все равно.

Стравский внимательно изучил Анну. Она смотрела в пол.

– Да, выглядит как девушка из высшего сословия, – сказал Стравский. Он не упомянул порезы и бурые пятна на ее блузке. – Покажи-ка еще раз.

Я покрутила перед ним бриллиант. Тусклый свет сверкал на гранях, точно отблески луны на снегу.

– Вы же понимаете, как много он стоит, да? – спросила я. – Вы единственный человек в поселке, кто способен по-настоящему оценить товар такого качества. Я готова отдать его вам всего за пятьдесят рублей.

Он насмешливо фыркнул:

– Если я единственный человек в поселке, которому ты можешь его продать, зачем я буду платить так много?

– Ну, не буду же я отдавать его за бесплатно, – сказала я ровным голосом. – Если понадобится, я отвезу камень в Екатеринбург. Но, товарищ Стравский, пятьдесят рублей – это немного. А мне нужны деньги для Кости. Чтобы нанять ему врача. Помогая себе, вы поможете и ему.

Стравский продолжал жадно смотреть на бриллиант. Я ждала, когда он назовет меньшую цену и мы начали бы торговаться.

– Отдам я твои рубли, – сказал он.

Я кивнула и постаралась сдержать ликующую улыбку.

– Если он настоящий, – сказал он. – Дай-ка поглядеть.

Неохотно я отдала ему бриллиант. Стравский поднес самоцвет к глазам и долго его осматривал. А потом сомкнул вокруг камня кулак:

– Очевидно, что ты его украла. А ну, убирайся из моего дома, пока я о тебе не доложил.

Мои внутренности окатило волной злости.

– Ну нет, – угрожающе произнесла я, засовывая руку в карман. – Платите пятьдесят рублей или возвращайте бриллиант. Он наш.

Стравский мерзко рассмеялся.

– Ты грубая, дикая девчонка, которая должна сидеть дома, а не ездить по округе, как потаскуха, – сказал он с хищной ухмылкой. – Если не уйдешь сейчас же, я сделаю так, что тебя арестуют за воровство. Это мой поселок. А ты малолетка из захолустной деревни. Убирайся с глаз моих!

Я сжала зубы. За четыре месяца работы я сталкивалась с куда более злобными и хитрыми людьми, чем Стравский. Но никто из них не обладал такой же властью, как он… Однако еще я никогда не позволяла себя обворовывать и начинать не собиралась.

Я достала из кармана нож, и его и так выпученные глаза еще больше округлились.

– Плати или возвращай, – повторила я, угрожающе наставив на него лезвие. – Иначе пожалеешь. А потом я пойду к товарищу Морозову и всем расскажу, что ты обокрал эту девушку и забрал у нее бриллиант. Что люди подумают?

– Убирайся из моего дома, – прорычал он в бешенстве.

Я занесла нож, но не успела ничего сделать: Анна дернула меня за локоть. Я покачнулась и сделала пару шагов назад.

– У меня есть еще, – лихорадочно зашептала Анна мне на ухо. – Это не стоит ареста.

Я высвободила руку из ее хватки. Глупая, она ничего не понимала. Анна с этим ее бриллиантовым платьем получала все, что хотела, по щелчку пальцев. Никогда ни за что не сражалась. Она меня не остановит. Я не позволю этой старой сволочи меня обокрасть.

– Отдай камень, – жестко повторила я Стравскому, – или плати по-честному. Твой выбор, товарищ.

Он недовольно скривил губы.

– Моему слову Морозов поверит больше, чем твоему. Не заставляй меня вышвыривать вас на улицу.

Он шагнул вперед, и я, не успев даже подумать, стремительно ударила его кулаком прямо в лицо.

С противным хрустом голова Стравского дернулась в сторону. Старик уронил бриллиант, но я промедлила, морщась от боли, которая пронзила руку, и упустила шанс его подобрать. Мы оклемались одновременно и тут же бросились за камнем. Стремясь первым завладеть самоцветом, Стравский сильно толкнул меня, отчего я потеряла равновесие и налетела на Анну. Она упала в дверной проем. Стравский почти успел подобрать алмаз, но я кинулась вперед и врезалась ему в грудь. Мы повалились на стол. С ужасным звуком Стравский приложился затылком о твердое дерево и закричал от боли, тут же схватившись руками за голову.

Я не стала смотреть, потекла ли кровь. Проворно подобрала бриллиант, развернулась и, подхватив Анну, бросилась прочь из дома.

– Чертова сука! – доносились нам вслед гневные проклятия Стравского. – А ну, вернись!

Глава 7
Анна

– Сволочь!

Евгения пнула стену амбара и принялась расхаживать взад-вперед у телеги, кипя от злости. Буян испуганно зафырчал и отступил в сторонку.

Мы смогли убежать от Стравского и нашли временное убежище, где спрятались от возможной погони. Спустя время стало ясно, что Стравский не стал нас искать. Возможно, он слишком стар, чтобы гоняться за нами, но, учитывая его положение, легко мог послать милицию. Это очернило бы имя Евгении, и ей стало бы трудно здесь торговать.

Придется искать другого покупателя. Но, даже если это нам удастся, куда я денусь? Почтовая карета, на которой я собиралась уехать, больше не ходила. Я застряла в большевистском поселке, и мне был нужен новый план. Но я не могла рационально мыслить, пока Евгения медленно взрывалась от ярости. Она возложила все наши надежды на этого негодяя, которые тот не оправдал. А потом она – человек, которого я совсем недавно считала своим ангелом-спасителем, – стала угрожать ему ножом! На одну ужасную секунду мне показалось, что я стану свидетельницей очередного убийства и снова окажусь в плену. Евгения была слишком непредсказуема.

– Можешь, пожалуйста, успокоиться? – попросила я. – Из-за тебя и твоей истерики у нас могут возникнуть неприятности.

– Из-за меня? – возмущенно закричала она. – Это все твоя вина! Напрасно я тебя спасла! Теперь у меня нет денег, и я разозлила Совет.

– Не нужно было его бить. Я же сказала тебе… – Я замолчала. Как бы мне ни хотелось отметить, что в нынешней ситуации мы оказались из-за нее, спорить с ней сейчас означало лишь терять время. – Нужно оценить оставшиеся варианты и разработать продуманный план действий. Стратегию, – сказала я, вспоминая, как папа корпел над передвижениями армий. – План атаки.

– «Оставшиеся варианты»? – саркастично усмехнулась Евгения. – Еще бриллианты, что ли? Сколько у тебя этих треклятых камней? Я до сих пор не знаю, откуда ты и откуда они у тебя. Бросить бы тебя здесь. Вы со Стравским друг друга стоите. Черт побери!

Я медленно и глубоко вдохнула, пытаясь отвлечься от раздражения на Евгению и паники от новостей про почтовую карету. Нет, еще рано впадать в уныние, от этого командир Юровский никуда не делся. Либо я нахожу другой способ сесть на поезд, направляющийся на юг, либо несколько дней иду пешком по опасной дороге, либо убеждаю кого-то меня довезти. Например, Евгению.

Она сказала Стравскому, что ей нужны деньги на доктора для брата. Если это правда, то я могу предложить ей сумму, на которую можно построить целую больницу, не то что нанять одного врача. Правда, придется каким-то образом убедить ее отвезти меня в Челябинск.

– Евгения.

Она остановилась и злобно уставилась на меня:

– Что?

– Ты правда хочешь помочь своему брату?

– Да, – отрезала она. – Хочу, чтобы на него посмотрел доктор. Он потерял ногу на войне.

– О… – У меня сжалось сердце. Я вспомнила длинные ряды деревянных кроватей, на которых стонали от боли раненые солдаты. До того как нас отправили в Екатеринбург, мы с Машей часто посещали госпитали: пели солдатам песни, развлекали их глупыми историями, а иногда держали за руку, когда они отходили в мир иной. – На войне… на войне с Германией? Или…

– С белыми, Анна. Потому что он – большевик. Потому что вся моя семья – большевики. Потому что…

– Да-да, я поняла, – быстро проговорила я. Конфликт с Германией закончился ранее в этом году, когда большевики вывели Россию из мировой войны. Мама и папа сильно горевали, услышав эту новость. Наши союзники в Англии, Франции и Соединенных Штатах все еще продолжали сражаться, а Россия позорно покинула поле боя. Я должна была догадаться, что брат Евгении воевал за Красную армию, а не за императорскую. – Я просто хочу сказать, что мы не должны сдаваться. Мы наверняка сможем найти другого человека, который согласится купить бриллиант. Стравский – никто. Не переживай из-за него. Если будем действовать быстрее него, то обязательно добьемся успеха.

– Это «ничто» – самый богатый человек на сотни верст отсюда, – ощетинилась Евгения. – Мы прогнали из Медного и Исети всех помещиков. Ты куда, думаешь, попала? Если он не хочет платить, это конец. – Она беспомощно покачала головой.

– Если понадобится, мы продадим бриллиант за копейки! – сказала я. – Нам не нужно много денег – лишь необходимый минимум. Забудь об этом ужасном человечишке и его разговорах о том, что «это мой поселок». – Я изобразила пальцами кавычки и страшно выпучила глаза, пародируя Стравского. Даже передразнила его гнусавый голос и выпятила грудь.

Евгения раскрыла рот. Потом быстро закрыла, но уголки ее губ неконтролируемо дергались кверху: она старалась сдержать улыбку.

– Не знала, что ты умеешь шутить, – удивленно протянула она, наконец-то успокаиваясь.

Я уже хотела предложить ей отправиться в путь, как вдалеке раздался жуткий грохот. Сначала я подумала, что это гром и нам придется искать место, где можно укрыться от дождя. Но лицо Евгении омрачилось тревогой, и во мне тоже всколыхнулся страх. Не сговариваясь, мы подбежали к амбару и выглянули за угол.

Из-за поворота в нашу сторону неслись всадники на гнедых лошадях, неизбежно и неумолимо. Он снова меня догнал!

Солдаты спешились у дома Стравского, привязали коней к забору и ворвались внутрь, даже не постучав.

– Нужно срочно уходить, – прошептала я, с трудом сдерживая панику.

Евгения повернулась ко мне, на ее лице читалось замешательство пополам с догадкой.

– Почему он вернулся? Он что, тебя ищет?

В попытке все отрицать я затрясла головой.

– Тебя! – настаивала она, хмурясь. – Ты тот пленник, за которым он охотится? Что ты сделала? – Она оглядела меня с ног до головы. – Что ты могла сделать?

– Пожалуйста, – сказала я едва слышно. – Он не должен нас увидеть. Мы обе в опасности.

– Я нет.

– Неправда. Ты помогла мне, – напомнила я. – И напала на члена Совета. Он тебе не поверит.

В ее глазах мелькнул страх, но он быстро сменился отвращением.

– Бриллианты, да? Ты их украла. Они стоят столько, сколько ты сказала, и теперь он пытается их вернуть. Знала же, что нужно сдать тебя милиции.

– Нет, – прорычала я в отчаянии. – Ты не понимаешь. Дело не в бриллиантах. Он убил моих сестер, моих родителей, моего младшего брата. И полон решимости завершить начатое. Мы не сделали ничего плохого. Он безумен.

– Я тебе не верю.

– Ты должна, – сказала я с еще большим напором. Я выпрямилась, как делала мама, когда ей приходилось спорить с агрессивными министрами. Нам больше нельзя было здесь задерживаться. – Богом клянусь, что говорю тебе правду. Нам срочно нужно уходить. Пожалуйста, Евгения, доверься мне.

– Ну уже нет. Мне кажется, если отдать ему эти твои камушки, то все закончится. Так что можешь сделать это сейчас или бежать. Я не собираюсь больше тебе помогать.

– Говорю тебе, одна только мысль…

– Никто не заставлял тебя их красть, Анна. – Она повернулась ко мне спиной и пошла к дому Стравского.

Нет, она убьет нас обеих. В оцепенении я смотрела, как Евгения завернула за угол дома. И даже тогда я продолжала ждать, уверенная, что она вот-вот вернется. Я просто не могла поверить, что Евгения по-настоящему ушла. Что она настолько глупа.

«Беги, – в голове прозвучал твердый голос Татьяны. – Не стой столбом! Беги!»

Я попятилась и побежала мимо коня Евгении, все еще запряженного в телегу.

И остановилась раздумывая.

У мертвых красть не преступление.

Трясущимися пальцами я принялась распутывать ремни, что привязывали Буяна к телеге. Он отвезет меня в другой поселок, к следующей доброй душе, так далеко от Юровского, как только сможет. Евгении конь больше не понадобится – уж командир об этом позаботится.

Я молила Бога, чтобы он смилостивился над ней. Но я зашла слишком далеко, чтобы рисковать ради сиюминутных порывов.

Глава 8
Евгения

Юровский определенно был на моей стороне. Я разговаривала с ним, и он не показался мне злым. Анна же была богата, бежала от правосудия и прятала драгоценности. Почему я должна верить полубезумной буржуйке? Выбор между ней и командиром-большевиком должен быть очевиден.

Вот только все не так просто. Перед глазами стояла Анна в лесу, дрожащая, с мокрыми юбками. Мне стало не по себе. Даша часто повторяла: «Дураки и безумцы правду говорят». Анна была и дурой, и безумицей. Так что я не стала стучать в дверь, а обошла дом Стравского и подкралась к открытому окну его кабинета.

Стравский включил свет. Окно сияло в пурпурных сумерках. Я не могла заглянуть в него с земли – слишком высоко, но в деревянной стене под ним обнаружились сучки и выемки. Я взялась за шероховатый подоконник, засунула ступни между двумя досками и подтянулась.

Они стояли прямо напротив окна, спиной ко мне. Стравский, командир Юровский и еще один солдат склонились над столом. Что-то читали. Еще два солдата стояли в дверном проеме лицом друг к другу и о чем-то тихо переговаривались. Никто меня не заметил.

– …угрозу Екатеринбургскому Совету, – говорил Юровский. – Нельзя допустить, чтобы эта информация распространилась.

– Жаль, что меня не предупредили заранее. Я бы задержал их обеих.

– Теперь вы знаете. Если она доберется до белых и все им расскажет, у нас будут проблемы. Она должна умереть. Как и девчонка, которая ей помогала: полагаю, она уже все знает. Можете предположить, куда они направляются?

Юровский говорил обо мне. Сволочь! Вот тебе и одна сторона. Я пригнулась, чтобы никто ненароком не увидел мою голову.

– Ваша девчонка едет на юг, – сказал Стравский. Он не упомянул, что я большевичка и сестра командира отделения Красной армии. – Возможно, ее отвезет эта Кольцова. Она из Медного, вот здесь. – Он показал пальцем на стол: похоже, там лежала карта. – Пара часов езды. Вы можете их опередить.

– Командир, – уточнил солдат, – Медный же оккупирован?

– Черт! – Юровский зло ударил ладонью по столу. Звук был похож на выстрел.

Я вздрогнула. Нога соскользнула с доски, и я едва не потеряла равновесие.

– Значит, именно туда они и направляются.

– Оккупирован? – переспросил Стравский.

Это слово беспокоило и меня.

– Белые собирают силы, чтобы присоединиться к чехословакам, – объяснил солдат. – Мы знаем, что рота белых остановилась в Медном и ждет дальнейших приказов. Мы не сможем войти в поселок.

Вспотевшая ладонь все же соскользнула с подоконника. Я пошатнулась и, не подумав, ударилась рукой о раму. Мужчины обернулись на резкий звук. Темные глаза Юровского встретились с моими, сощурились, и, пока остальные еще оправлялись от удивления, командир рванул ко мне, как охотничий пес к крысе.

Я оттолкнулась от подоконника, скользнула по стене и жестко приземлилась на спину. От удара из легких выбило весь воздух. Надо мной Юровский пытался открыть окно шире, чтобы выбраться через него наружу. Однако оно было старое, покрашенное и не поддавалось. Лицо командира, когда-то самое обыкновенное, безобразно перекосилось от злости.

– Она снаружи, ловите ее!

Я не собиралась сидеть и ждать, пока меня поймают. Юровский думал, что я знаю что-то, чего на самом деле не знала, и хотел меня за это убить. Не похоже, что он станет меня слушать. Я вскочила на ноги и побежала к телеге. Позади меня по деревянным полам дома Стравского грохотали сапоги солдат. Я обернулась как раз в тот момент, когда мужчины выбежали из входной двери.

Я не умела быстро бегать, но сейчас неслась сквозь высокую траву, как олень. Ноги едва касались земли, сердце стучало в глотке.

Я не могла умереть в Исети. В Медный пришли белые. Нужно срочно возвращаться домой.

Я перепрыгнула через забор, отделявший участок Стравского от соседей, и, обегая амбар, вдруг поняла, что не успею отвязать Буяна. Если у меня и был шанс скрыться от погони и добраться до мамы и Кости, то придется бросить Буяна и бежать через лес. Я знала эти места лучше, чем солдаты. Я знала, где мы с Анной можем спрятаться.

Свернув за угол, я обнаружила лишь пустую телегу. Буян пропал. Анна – тоже. Она уехала? Или ее поймали?

– Евгения!

Вот она, за полем, на полпути до дороги. Верхом на Буяне. Похоже, ждала неприятностей. Она помахала свободной рукой и развернула Буяна ко мне. Я побежала навстречу.

Почти взлетела Буяну на спину. Анна схватила меня за руку и помогла забраться. Конь нервно переступал с ноги на ногу. Наконец я смогла закинуть ногу и усесться, подвернула сарафан под коленки, как сделала Анна, и крепко обхватила ее за талию. Девушка лихо пришпорила коня.

– Нет, езжай в лес! – Я тяжело дышала ей в плечо. – По дороге нам от них не оторваться.

Анна кивнула и развернула Буяна. Она приникла к его шее и пришпорила коня пятками: Буян сорвался в галоп. Он скакал гораздо быстрее, чем я ожидала от своего старичка. Моя попа ритмично подлетала в воздух и ударялась о его круп. Ноги скользили по его гладким бокам, и я отчаянно пыталась удержаться. Анне же быстрая езда явно давалась проще. Я постаралась скопировать ее позу и плотнее прижала колени к ходящим ходуном бокам коня.

Воздух пронзил громкий звук выстрела.

Мы с Анной вздрогнули от испуга. Пуля пролетела мимо нас и попала в дерево впереди; щепки брызнули в стороны, словно искры. Амбар остался позади. Я обернулась посмотреть, как далеко были солдаты, и удивилась: они бежали совсем в другую сторону. К лошадям. За нами следовал только Юровский. Он поднял винтовку, прицелился и снова выстрелил.

Пуля пролетела совсем рядом, жужжа, как оса.

– Быстрее! – крикнула я Анне и Буяну.

Юровский выстрелил еще раз, а потом мы нырнули в спасительную гущу деревьев.

Конечно, лес не был столь непролазным, чтобы мешать Буяну двигаться, но скакать галопом он больше не мог. Мы продирались сквозь кустарник, то и дело пригибаясь и уворачиваясь от летящих прямо в лицо веток. Сидящей впереди Анне доставалось больше всего. Буяну тоже, поэтому он пытался замедлиться и не понимал, почему мы безжалостно гоним его вперед. Но Анна не давала ему передохнуть.

– Там есть тропинка, – указала я в нужном направлении, и Анна повернула Буяна.

Уж в лесу, сколь бы шустрыми ни были лошади, те солдатам не помогут. Однако мы оставляли за собой очевидный след, и по нему нас рано или поздно обязательно нагонят.

Интересно, что мой старший брат, Лев, чувствовал перед смертью? Так же ли он бежал от погибели, гонимый вражескими солдатами? А может, он чувствовал тот же непреодолимый страх? И может, его последние мысли были тоже о семье?

Ну уж нет! Я не умру. Нам просто нужно хорошенько спрятаться. Я всенепременно вернусь домой, к маме, Косте, и предупрежу их об опасности. Белые могут убить Костю, если узнают, что тот служил в Красной армии. Я покинула свою семью ради заработка и теперь должна исполнить долг верной дочери: вернуться и защитить их. А Анна может присоединиться к белым, как, вероятно, того и хотела, мне все равно.

– Впереди есть место, где мы можем укрыться, – сказала я Анне.

– Ты хочешь прятаться? – спросила она с заметной паникой в голосе. – Не лучше ли нам ехать дальше? Уже почти стемнело.

– Они не прекратят погоню. Лучше всего нам будет спрятаться. Кстати говоря, – с подозрением добавила я, припоминая, как мы встретились и как телега с моими вещами, соседскими горшками и деньгами, осталась в поселке, – неужели ты хотела своровать мою лошадь?

– Конечно же нет! – обиженно воскликнула Анна. – Мы готовились встретить тебя у дороги. Я предвидела опасность и надеялась, что ты передумаешь и вернешься.

Я скептично хмыкнула, не очень-то ей веря. Но она все же спасла меня, так что я не стала давить.

Я указала Анне на тропинку, такую узенькую, что Буян едва на ней помещался. Она вела в самую чащу леса. Конь недовольно заржал. Ему приходилось ступать еще осторожнее, чтобы не запутаться в густой траве или не споткнуться о поваленные старые гнилые деревья. Мы же в это время руками отодвигали от себя хлесткие ветви. Я больше не слышала позади Юровского. Хорошо. Сердце утихомирило свой безумный ритм, но кожу все еще продолжало покалывать от волнения.

По тропинке мы вышли к чертовой стене[2]. Она возвышалась над нами, прямая и мрачная. Мы называли ее «чертовой стеной», потому что такую огромную и странную скалу мог сотворить только черт. Пятьдесят локтей серо-черного камня. В детстве мы с братьями часто играли тут в прятки. Я знала все секреты и укромные уголки этой скалы, а вот Анна смотрела на нее с явным недоверием.

Я направилась к южной стороне, где стена, постепенно снижаясь, тянулась вдоль горы. Тут и там из земли торчали валуны, а чуть дальше снова начинался лес. Если забраться на вершину скалы, можно было увидеть всю долину как на ладони.

– Здесь слезаем, – скомандовала я сзади.

– Но за нами все еще может быть погоня.

– Наверняка, – сказала я, соскальзывая со спины Буяна на землю.

Анна последовала моему примеру, разглядывая местность широко открытыми глазами. Я завела Буяна в пещерку у подножия скалы. Ему придется стоять, склонив голову, да и место это не такое скрытное, как то, где я собиралась спрятаться с Анной, но либо так, либо отпустить его одного в лес, чего я делать не хотела.

Я привязала поводья к торчащему из стены камню и погладила коня по голове.

– Будь молодцом и стой здесь, – сказала я. – Слышишь меня? Я вернусь. Никуда не уходи.

– Евгения! – настойчиво позвала Анна.

Я знаю, что слишком медлила. Обняла Буяна напоследок и поспешила наружу. Юровский и его солдаты пока не объявились.

– Нам придется лезть наверх. Ты сможешь?

– Конечно, – кивнула Анна.

Я взялась за знакомый камень. Несколько лет прошло с тех пор, как я последний раз залазила на стену, но я проделывала это так часто, что руки сами знали, где и за что хвататься. Цепляясь пальцами за трещины, я карабкалась с одной каменной плиты на другую все выше и выше. На середине я увидела то, что искала. Две изогнутые плиты создавали небольшой проем, сокрытый от посторонних глаз. В полумраке, откуда ни посмотри, он будет выглядеть как сплошной камень.

Я залезла в проем ногами вперед и прижалась к дальней стене, освобождая место Анне. Та забралась вслед за мной, едва протиснувшись внутрь. Когда я пряталась здесь с братьями, мои бедра еще не были такими широкими, как сейчас, поэтому нам с Анной пришлось вплотную прижаться друг к другу. Но мы справились. Проем был достаточно глубокий. Можно немного присесть, и тогда мы полностью скроемся из виду. Мы так и сделали и стали ждать.

Вскоре появились солдаты во главе с Юровским.

– Они могли здесь спрятаться. Обыщите местность, – приказал командир.

Дыхание Анны, щекотавшее мне щеку, стало ускоряться с каждым вдохом. Я почувствовала, как по моей спине течет холодный пот.

Мы слышали, как солдаты спешились и стали расхаживать вдоль стены. Я старалась дышать медленно и ровно, чтобы успокоить сердце. Оперлась рукой о холодный камень, и пальцы пробежались по тонким острым линиям на граните.

Я и забыла про эти буквы. Костя выцарапал в камне первые буквы наших имен: «КЕЛ». Я провела пальцами по ним: Константин, Евгения, Лев. Теперь нас осталось двое. Я крепко зажмурилась и подумала о семье. Уже совсем скоро я увижу Костю и маму. Я должна! Мама не потеряет еще одного ребенка. Я не могу сделать с ней такое.

– Они могли залезть наверх.

– Так проверь, – прорычал Юровский.

Солдаты обошли всю стену. Буяна не нашли. Теперь мы услышали, как они лезут по обеим сторонам скалы. Один был быстрее остальных и первым добрался до вершины. Побежал на другую сторону, и его сапоги простучали по камню всего в пяти локтях от нас. Анна схватила меня за руку, больно впишись ногтями мне в кожу.

– Их здесь нет.

Юровский сам забрался на стену.

Если бы он посмотрел вниз и хорошенько пригляделся, он мог нас увидеть. Я воспротивилась желанию взглянуть вверх. Темные волосы не так заметны, как светлое лицо, а движение могло привлечь его внимание. Я сжала кулаки и затаила дыхание, стараясь не двигаться.

– Забудь, Кузьмич. Едем дальше. – Юровский стал спускаться по другой стороне стены.

Я разжала кулаки и выпустила из рук нож. Даже не осознала, когда успела схватить его. Анна выдохнула мне в щеку и наконец ослабила железную хватку на моей руке.

Юровский и солдаты поехали дальше в лес, в сторону Медного. Мы их обманули. У нас получилось.

Выжидая, пока затихнет стук копыт, я размышляла о том, что делать дальше. Я только что помогла скрыться преступнице.

Я теперь предатель? Юровский говорил, что у Анны есть информация, которая может помочь белым. Если я возьму ее с собой, а она действительно знает что-то важное, то я могу навредить нашему общему делу.

Или мы можем расстаться здесь и сейчас. Анна с ее бриллиантами пойдет своей дорогой. Как же будет правильно поступить?

Если бы батя был жив, он бы хотел, чтобы я помогла Анне. Ему никогда не нравились большевики. Они с мамой хотели мирных перемен. Но отец умер задолго до того, как что-то изменилось. Когда помещики запретили охоту и начался голод, мы занимались собирательством. Когда выпал снег, мы выживали на крохах. Когда не осталось и их, мама варила суп из древесной коры.

Батя не ел. «Мне накладывай последнему, – любил говорить он. – Это моя обязанность – кормить семью». Мы все исхудали, но отцу было хуже всего. Он сильно ослаб. Когда мы съели полусгнившего тетерева, которого мама нашла в лесу, нам всем стало худо, а батя так и не смог оправиться.

А спустя год случилась революция. Большевики объявили, что земля, на которой работали крестьяне, им и принадлежит. Они организовали советы, где могли, включая Исеть и Екатеринбург. И воевали против белых, которые хотели вернуть Романова на трон и отдать власть обратно в руки его помещиков. Белым было все равно, голодали мы или нет. А большевики сделают так, чтобы этого никогда больше не повторилось.

Батина доброта его не спасла, но я все еще оставалась его дочерью. Я не могла опозорить его память. Передам Анну ее белым друзьям и вновь буду правильной большевичкой. Все снова встанет на свои места. Остается только вернуться домой к семье и избавиться от Анны.

Глава 9
Анна

Не знаю, сколько мы просидели в этой тесной и грязной Щели. Казалось, это была бесконечная агония.

Командир подобрался так близко, что я боялась даже дышать, лишь бы он не услышал нас. От недостатка воздуха перед глазами поплыли разноцветные круги. Потом командир ушел, и нам больше ничего не угрожало благодаря Евгении. Невероятным образом я встретила девушку, которая, несмотря на редкие проявления глупости, оказалась смелее и смышленее командира Красной армии.

– Довольно, – наконец сказала Евгения. – Он уехал.

Она выбралась наружу и протянула мне руку. Вместе мы осторожно спустились вниз и нашли ее коня там, где его и оставили.

– Куда мы двинемся дальше? – спросила я, чувствуя, как ноет челюсть. Пока мы прятались в скале, я была в таком напряжении, что неконтролируемо ее стискивала. – Обратно на главную дорогу?

Я покрутилась, пытаясь сообразить, в каком направлении она находится. Евгения хорошо знала этот лес, но мы не могли отправиться прямиком за Юровским, рискуя его нагнать.

Она вздохнула:

– Я еду домой.

– Что ты имеешь в виду? В твой поселок? Командир отправится туда же, стоит Стравскому сообщить, где ты живешь. Ты…

– Медный захватили белые. Так Юровский сказал, я слышала. Я должна вернуться и убедиться, что с моей семьей все в порядке. – Она гладила коня по шее, избегая встречаться со мной взглядом.

Ее семья – большевики, ее брат служил в Красной армии. Я сглотнула:

– Твое возвращение им поможет? Ты уверена, что можешь что-то для них сделать?

– Я должна попытаться.

На лес опускалась ночь. Холодный ветер щекотал мне шею и забирался под тонкую блузку. Мне казалось, что я упала в холодную темную яму без надежды выбраться из нее. Вокруг меня, за пределами нашей маленькой компании, мир злился и готовился напасть. Где я в следующий раз повстречаюсь со смертью? Ее коса может оборвать мою жизнь следующим выстрелом из винтовки Юровского. Возможно, заберет с собой и Евгению, которая всего лишь хотела помочь своей семье. Или утащит ее мать и брата. Я знала один жуткий, но неоспоримый факт: смерть придет за мной снова.

Я засунула руку под блузку и сжала иконку в ладони так сильно, что золотая филигрань отпечаталась на коже. О, Ангел-хранитель, помоги нам жить в мире.

– Ты должна поехать со мной.

Я открыла глаза. Евгения наблюдала за мной и проследила за движением моей руки, когда я ее опустила.

– В Медный?

– Юровский со своими солдатами не сможет въехать в поселок, пока там находятся белые. Может, они смогут тебе помочь.

В лучшем случае это будет временная защита. Белые солдаты здесь, на территории коммунистов, несомненно, направляются на север, в Екатеринбург, чтобы присоединиться к боям там. Но не возвращаться же мне в Исеть. А ротой командуют офицеры – возможно, достаточно высокого звания, чтобы знать, как связаться с генералом Леоновым в Челябинске. Многие офицеры служили еще в старой императорской армии, они лоялисты, которых ужасает насильственная революция. Может, кто-то из них сжалится надо мной.

– Хорошо, – согласилась я.

Евгения увела нас от огромной скалы, которую она подходяще назвала чертовой стеной. В полумраке мы медленно и неуклюже шли на север по старой тропе лесорубов, ведя Буяна за собой.

– Что случилось в доме Стравского, когда ты вернулась? – спросила я Евгению. – Ты угрожала, что сдашь меня милиции. Почему же ты передумала?

Минуту она размышляла.

– Он сказал, что убьет нас обеих. Он ничего обо мне не знает, но готов убить меня просто потому, что видел нас вместе. Мне кажется, ему все равно, что я большевичка.

– Так командир Юровский и поступает, – сказала я. – Убивает без капли сомнения.

На меня нахлынуло воспоминание о том, как он холодно зачитывает приказ о казни моей семьи. Он застрелил моих невинных сестер, моего тринадцатилетнего брата, нас всех, а ведь мы всего лишь хотели дожить остаток наших дней в мире и спокойствии.

– И бриллианты он не упомянул. Видимо, ты их все-таки не крала, – беззаботно сказала она, словно шутя. – Я поджала губы. – Но сказал, что у тебя есть какая-то информация, которая может помочь белым победить. Это правда?

– Так он это называет? – сказала я с отвращением. – Информацией? Я видела, как он убивает… – Мой голос сорвался. Я зажала рот рукой, пытаясь остановить глубокую печаль, которая грозила вылиться наружу. Прокашлялась, успокаиваясь. – Я уже говорила, что он убил мою семью. Мой отец был… важным человеком.

У него были связи в Белой армии. Если люди узнают, что большевики убили не только моего отца, но и мою мать, моих сестер, моего маленького брата, даже наших слуг, они придут в ужас. И вполне оправданно.

Евгения ответила не сразу, а в темноте было трудно разглядеть выражение ее лица. Мы продолжали осторожно идти по тропинке. Я сосредоточилась на шагах, на движении вперед. Моей семьи больше нет, но я должна продолжать идти – ради них!

– Насколько важным? – наконец спросила Евгения.

На этот вопрос я не могла ответить правдиво ни при каких обстоятельствах. Надеялась, что она не спросит. Я знала ее достаточно, чтобы понимать, что она не сохранит мою тайну. Если Евгения узнает, что моим папой был Николай Александрович Романов, царь всея Руси, что я единственная выжившая из царской семьи и командир Юровский не остановится ни перед чем на свете, пока не догонит меня и не завершит начатое, она встанет против меня.

В памяти еще была свежа та сцена, как радовались крестьяне в деревне новостям о смерти моего отца. Евгения тоже была там, и пускай она не подпевала их песням, она и протест не выражала. Мне нужна ее помощь. Но ни один большевик не согласится помогать члену семьи Романовых.

Нужно придумать менее опасную для меня версию.

– Мой отец был простым купцом, – сказала я, на ходу придумывая историю, которой Евгения поверила бы. – Но его кузен в Петрограде служил генералом в императорской армии. Сейчас он сражается на стороне Белой армии. – Я похвалила себя за то, как быстро придумала эту ложь. – Это к нему я еду в Челябинск.

– Почему красные убили твою семью?

– Они не сказали. Командир Юровский со своим отрядом убийц просто явились ночью и…

Пускай большая часть из того, что я рассказывала, была выдумкой, я не могла описать зверства, которые случились той ночью. Но и этого было достаточно. Евгения больше не задавала вопросов и не высказывала версий о том, какие преступления могла совершить моя выдуманная семья. Кажется, она мне поверила.

Мы шли до тех пор, пока не стало так темно, что мы не могли разглядеть землю под ногами. Евгения пошла привязывать коня, а я забралась под дерево и почти сразу же уснула. Уже второй раз я ночевала в лесу. Первую ночь я провела в одиночестве, и это был настоящий кошмар. Обезумев от страха, я видела Юровского в каждой тени и шорохе листьев. Мне казалось, что я все еще лежу в той телеге, погребенная под телами моих родных, в окружении красных солдат, и я боялась, что никогда оттуда не выберусь. И ни на секунду не смыкала глаз.

Сейчас, рядом с Евгенией, я погрузилась в милостивую тьму сна.

– Машка, ты хоть немного спала? – сонно спросила я, лежа у нее на коленях.

Сестра страдала бессонницей, и я всю ночь составляла ей компанию. Мы сидели рядышком на диване, она мягким голосом читала Толстого. Но я заснула первой, а когда проснулась, то обнаружила, что лежу Уже на коленках.

– Не особо. – Она улыбнулась. Под глазами у нее темнели круги, но на ее круглых щечках появились веселые ямочки. – Я была слишком удивлена, чтобы спать. Обнаружила вот эту штучку у тебя на шее, хотя ты говорила, что потеряла свою иконку несколько недель назад.

Она вытащила из-под моей ночнушки крестик из золота и серебра. Брат Григорий Распутин раздал нам по иконке с защитным благословением. Свою я потеряла месяцы назад.

– Кажется, это моя?

– Ты вчера была так занята, все страдала по своему офицеру. Поверить не могу, что ты только сейчас заметила пропажу.

– Так, а ну, отдавай назад!

По правде говоря, мне нравилось носить Машины вещи.

– Нет. Я ее нашла, теперь она моя.

– Настя…

– Если позволишь поносить ее еще чуть-чуть, я надену сегодня тяжелый корсет вместо тебя. Я знаю, что настала твоя очередь.

Мы надевали этот украшенный самоцветами корсет по очереди. Он был жесткий и душный. Но один день неудобства того стоит. Я рассчитала, что назавтра Маша наверняка забудет о цепочке.

Она вздохнула:

– Хорошо. Ты настоящий швыбзик, да? – Она ткнула меня в бок.

«Швыбзик» значит «озорной чертенок». Семья часто дразнила меня этим прозвищем.

– Лучше, чем быть кокеткой. – Я скорчила рожицу, и Маша в отместку стала щекотать меня.

Мой смех разбудил Ольгу и Татьяну, и в наказание они забросали нас подушками.

– Держи, я собрала немного ягод, – сказала Евгения.

Я моргнула, прогоняя остатки сновидения, и увидела перед собой лицо моей спутницы и зеленые просторы леса вокруг.

Мне хотелось вернуться в сон. Я задрожала, снова переживая осознание потери. Казалось, на одно волшебно мгновение Маша вернулась, а теперь ее снова нет.

Евгения хорошо выспалась. Глаза энергично блестели, а брови больше не хмурились. Она широко улыбалась, не обращая внимания на растрепавшуюся косу и торчащие во все стороны кудрявые пряди. Мое сердце болезненно сжалось.

– Ты улыбаешься, совсем как моя сестра, – произнесла я.

На ее лице тут же появилось сочувствие, улыбка пропала, и я пожалела, что высказала свою мимолетную мысль вслух.

– Держи, – неловко сказала она, протягивая горсть ягод.

– Нет, спасибо. – Я все никак не могла стряхнуть охватившую меня меланхолию. – Не могу думать о еде, пока не приведу себя в порядок. – Я подчеркнуто подергала за рубашку, которая липла к моей вспотевшей коже. За ночь блузка с сарафаном покрылись новым слоем грязи. – Если я лягу на тропинку, ты не отличишь меня от земли.

Она хихикнула:

– Одна ночь в лесу тебя не убьет, Аня.

Я прекратила дергать за рубашку. Евгения, похоже, не заметила, что сократила мое имя, как сделала бы подруга. Несмотря на грубые манеры, она, должно быть, испытывала ко мне теплые чувства. «Аня» звучало гораздо лучше «Анны». Пускай это не мое настоящее имя, но маленькая оговорка подняла мне настроение.

– Я знаю, – сказала я, вспоминая ночи, проведенные с братом и сестрами в наших садах в Петрограде. – Я не хотела жаловаться. Особенно тебе, учитывая, что ты спасла мою жизнь.

Евгения покачала головой:

– Забудь. Я просто решила тебя подразнить. Поедем в Медный и оставим вчерашний день в прошлом.

Мы снова забрались на Буяна, в этот раз Евгения села впереди. Я очень надеялась, что она права и в деревне нас не поджидает новая опасность. Заметила, что мой взгляд то и дело останавливается на ее шее, словно глаза отдыхали при виде Евгении. Она запросто могла бросить меня, когда командир Юровский потерял наш след. У нее не было причины везти меня в Медный. Она большевичка, я предупредила ее, что могу навредить революции, и тем не менее она не отвернулась от меня. Кажется, ее даже оплата больше не интересовала. Побег от командира каким-то образом укрепил наши узы.

Значит, даже коммунисты могут быть милосердны. В данный момент безопаснее всего оставаться рядом с ней.

Несколько часов спустя тропинка вывела нас из леса на широкое поле ржи, еще зеленой, но все же слегка золотящейся в преддверии скорой жатвы. На холмах раскинулись изумрудные и бурые угодья.

– Приехали, – сказала Евгения.

Поля разделяли рощицы деревьев, а внизу, в самом сердце долины, расположился Медный. Дома, стоящие с обеих сторон от главной дороги, располагались друг от друга дальше, чем в Исети. У каждого были свой хлев, заросший травой двор и курятник.

Вокруг участков змеились низкие деревянные заборы. На дальнем краю поселка из-за крон деревьев выглядывал купол скромной деревянной церквушки. На дороге недалеко от нас стояли телеги. При виде них мое сердце сжалось. Они наверняка принадлежали Белой армии.

– Медный очень красивый, – сказала я, не отрывая глаз от телег. – И очень спокойный.

– Тут слишком тихо. В это время люди должны работать в полях. – В голосе Евгении звучала тревога.

– Я уверена, что никто не пострадал, – сказала я. – Царские войска не будут тратить силы на крестьян.

Она повернулась и посмотрела на меня с удивлением:

– Конечно. А коровы яйца несут.

Во мне вспыхнул гнев.

– Белая армия пришла освобождать Екатеринбург, они не…

– Анна, – перебила меня она. – Мы с тобой встретились в деревне, которую разорили белые. Ты же не слепая. Но закрываешь глаза на то, что тебе не по нраву.

Я остановила свою гневную тираду. Может, она права? Ведь я заметила ранения у жителей Павлова и те полуразрушенные хижины. И даже не задумалась о том, что же там произошло.

Я глубоко вздохнула.

– Так или иначе, мы скоро узнаем правду, – сказала я.

Евгения хмыкнула и направила Буяна к главной дороге, ведущей в деревню. Почти сразу же мы наткнулись на блокпост Белой армии. Три солдата сидели под деревьями, положив винтовки на колени. Чуть дальше по дороге еще трое солдат в форме Чехословацкого легиона охраняли лошадей, пасущихся в тени. Русские – те, что ближе, – поднялись на ноги, завидев нас. Винтовки взяли в руки, но направили их в землю.

Чехословацкий легион воевал в мировой войне вместе с Россией против Германии. Его солдаты сражались за свою независимость и бились храбро. Но, когда большевики захватили власть и сдались, легион застрял на русской земле, лишенный союзников, на другой стороне немецкой территории. Солдаты не могли вернуться на родину, и им ничего не оставалось, кроме как пересечь Россию с запада на восток в надежде сесть на корабль до Западной Европы.

Вот только большевики пошли против них. Красная армия попыталась украсть их оружие и снаряжение, а Белая армия пообещала вновь вступить в мировой конфликт, когда красные будут повержены. Теперь чехословаки и белые сражались бок о бок, так что я не удивилась, увидев их вместе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Толстая деревянная скрепа, идущая по краям телеги или повозки.

Вернуться

2

Имеется в виду Чертово городище – скальный массив в 4,5 км от Исети.

Вернуться