# Скотный Двор

Джордж Оруэлл

Новый перевод Алексея Козлова сатирического романа-притчи Джорджа Оруэлла «Скотный Двор» (1945). В книге описывается трансформация сообщества домашних животных от первых дней равенства и справедливости до дней полного разложения и деградации.

Дизайнер обложки Алексей Борисович Козлов

Переводчик Алексей Борисович Козлов


© Джордж Оруэлл, 2023

© Алексей Борисович Козлов, дизайн обложки, 2023

© Алексей Борисович Козлов, перевод, 2023


ISBN 978-5-0060-0315-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## ГЛАВА I

Мистер Джонс, старожил с фермы «Мэнор» запер все курятники на ночь, но был слишком пьян, чтобы не забыть заткнуть все дырки в дощатых стенах. Пока кольцо света от его фонаря плясало из стороны в сторону, он, пошатываясь, пересёк двор, сбросил ботинки у задней двери, в судомойне нацедил себе последний стакан пива из бочки и направился к кровати, где миссис Джонс уже мирно похрапывала, раскрыв рот.

Как только свет в спальне погас, по всем хозяйственным постройкам начались поползновения, шепотки, шевеление и тихий подпольный трепет. Днём разнёсся слух, что старому майору, призовому средней толщины белому кабану, прошлой ночью приснился странный сон, и он пожелал поделиться им с другими животными – обитателями фермы. Было сообщено, ни ещё ни одному кабану на Земле не снились такие сны, посему посолушать его должно придти всё сущее в свинарнике. Было решено, что все животные, как только мистер Джонс опять благополучно напьётся и уберётся с дороги в свою берлогу, должны в назначенный час собраться в большом амбаре. Старый боров-Майор (так его всегда называли, хотя имя, под которым он выставлялся, было сэр Уиллингдон Бьюти) пользовался таким уважением и пиететом на ферме, что все были готовы потерять час сна, чтобы только услышать, что он вознамерился им рассказать.

В одном конце большого сарая, на чём-то вроде приподнятой платформы, Майор уже устроился на своей соломенной подстилке под фонарем, который свисал с балки. Ему было уже двенадцать лет, и в последнее время он довольно сильно располнел, но всё ещё продолжал оставаться величественной свиньей с мудрым взглядом из-под густых бровей и доброжелательным видом, несмотря на то, что его клыки никогда не подстригались и не знали зубной щётки с самого дня рождения. Вскоре начали прибывать другие животные и устраиваться поудобнее, по-своему, кружком. Сначала появились три собаки, Блубелл, Джесси и Пинчер, а затем свиньи, которые устроились на соломе прямо перед платформой. Куры хаотично взгромоздились на подоконники, голуби вспорхнули на стропила и курлыкали там, овцы и коровы улеглись позади свиней и принялись жевать жвачку. Две запряжённые в телегу лошади, Боксер и Кловер, вошли вместе, ступая очень медленно, посматривая по сторонам степенно и ставя свои огромные волосатые копыта с большой осторожностью, чтобы не дай бог не раздавить в соломе спрятавшееся какуе-нибудь маленькую живопытку. Кловер была крепкой матерой кобылкой, приближающейся к среднему возрасту, и так и не смогла полностью восстановить свою фигуру после родов четвёртого жеребёнка. Боксер был огромным зверем, ростом почти в восемнадцать ладоней, и таким же сильным, как две любые обычные лошади, вместе взятые. Белая полоска на носу придавала ему несколько глуповатый вид, и на самом деле он не отличался отменным умом, но его повсеместно уважали за уравновешенный характер и огромную, воистину чудовищную работоспособность. За лошадьми последовали Мюриэль, белая коза, и Бенджамин, осел. Бенджамин был самым старым животным на ферме и самым вспыльчивым из всех. Он редко разговаривал, а если и разговаривал, то обычно для того, чтобы отпустить какое – нибудь донельзя злобное, циничное замечание – например, он говорил, что Бог дал ему хвост, чтобы отгонять мух, но что он предпочёл бы, будь на то судьба, остаться без хвоста и без мух. Один среди животных на ферме он никогда не смеялся. Это былаа его фирменная фишка. Если бы его спросили почему он никогда не смеётся, он наверняка бы сказал, что не видит вокруг совсем ничего смешного. Тем не менее, открыто не признаваясь в этом, он был предан Боксёру; они вдвоем обычно проводили воскресенья вместе в маленьком загоне за фруктовым садом, паслись бок о бок и никогда не заговаривали друг с другом.

Две лошади только что улеглись, когда выводок утят, нак днях потерявший свою мать, ввалился в сарай, слабо пища и елозя из стороны в сторону в поисках надёжного места, где на них не наступят. Кловер своей огромной передней лапой соорудила вокруг них нечто вроде стены, и утята уютно устроились внутри неё и быстро заснули. В последний момент Молли, глупая, хорошенькая белая кобылка, которая как-то заманила мистера Джонса в капкан, изящно семеня, вошла, жуя кусочек рафинада. Она заняла место впереди и начала теребить свою белую гриву, надеясь привлечь внимание к красным лентам, которыми была заплетена её грива. Последней пришла кошка, которая, как обычно, огляделась в поисках самого тёплого местечка и, наконец, втиснулась между Боксером и Кловер; там она удовлетворенно замурлыкала, что не прекращала на протяжении всей речи Майора, не удостаивая своих ушей ни одному слову из того, что он говорил.

Теперь в зале присутствовали все животные, кроме Моисея, ручного ворона, который спал на насесте за задней дверью. Когда майор увидел, что все они устроились поудобнее и внимательно ждут, когда он начнёт, он откашлялся и начал:

– Товарищи, вы уже, как я надеюсь, наслышаны о странном сне, который приснился мне прошлой ночью? Но я вернусь к этому сну позже. Сначала я должен сказать ещё кое-что. Я не думаю, товарищи, что мне дано пробыть вместе с вами ещё много месяцев, и прежде чем я умру, я считаю своим долгом передать вам ту мудрость, которую я приобрел за годы моей жизни. У меня была долгая жизнь, у меня было много времени для размышлений, и когда я лежал один в своем стойле, я всегда размышлял, и я думаю, что могу сказать, что понимаю природу жизни на этой земле так же хорошо, как и любое живущее сейчас животное. Именно об этом я и хочу с вами потолковать. Итак, товарищи, какова природа этой нашей жизни? Давайте посмотрим правде в глаза: наша жизнь несчастна, трудна. тяжка и коротка, как мышиный хвост. Мы рождаемся, нам дают ровно столько пищи, сколько позволяет кое-как поддерживать дыхание и кровобращение в наших телах, и те из нас, кто способен на это, вынуждены работать до последнего атома наших сил; и в тот самый момент, когда наша полезность подходит к концу, нас убивают с отвратительной жестокостью. Ни одно животное в Англии не знает, что такое счастье или досуг, после того как ему исполнится год. Ни одно животное в Англии не обходится без ценника на шее. Мы всегда стоим денег!. Жизнь животного – это страдание и рабство: это простая истина, которую я вынужден донести до вас.

– Но является ли это просто частью порядка вещей, частью природы? Не потому ли, что наша земля настолько бедна, что не может позволить себе предоставить достойную жизнь тем, кто на ней живёт? Нет, товарищи, тысячу раз нет! Почва Англии плодородна, как ничто, её климат божественно хорош, она способна обеспечить пищей в изобилии несравненно большее количество животных, чем населяет её ныне. Одна – единственная наша ферма могла бы содержать по меньшей мере ещё дюжину лошадей, двадцать коров, сотни овец – и все они жили бы в относитекльном комфорте и подобающем достоинстве, которые сейчас почти за пределами нашего воображения. Почему же тогда мы продолжаем пребывать в таком жалком состоянии? Каков наш статус здесь? Почему всё так? Потому что почти весь продукт нашего труда крадётся у нас из-под носа жалкими человеческими существами. Вот, товарищи, ответ на все наши проблемы. Проблема выражается в одном слове – Человек. Человек – единственный настоящий враг, который у нас есть. Уберите человека со сцены, и первопричина голода и переутомления будет устранена навсегда.

– Человек – единственное существо, которое потребляет, ничего не производя. Он не дает молока, он не откладывает яйца, он слишком слаб, чтобы тянуть лямку, влачить плуг, он не может бегать достаточно быстро, чтобы ловить бедолаг кроликов. И все же он – повелитель всех животных. Он заставляет их работать, он возвращает им тот минимум, который не даст им умереть с голоду, а остальное оставляет себе. Наш труд возделывает почву, наш навоз удобряет её, и все же ни у кого из нас нет ничего, кроме своей голой жопы. Вы, коровы, которых я вижу перед собой, как родных, сколько тысяч галлонов молока вы дали за последний год? И что случилось с тем молоком, из которого должны были вырасти ваши крепкие телятки? Каждая капля этого молока канула в глотках наших врагов. А вы, куры, сколько яиц вы снесли за последний год, и из скольких из этих яиц когда-либо вылупились цыплята? Ноль целых, ноль десятых! Все, кроме двух отправились на рынок, чтобы принести денег Джонсу и его людишкам. А ты, Кловер, где те четыре жеребёнка, которых ты родила, которые должны были быть опорой и радостью твоей благородной старости? Каждый был продан год назад, горе годичной давности – вы никогда больше не увидите ни одного из них. В обмен на ваши четыре одиночные заключения и весь ваш труд в поле, что у вас когда-либо было, кроме вашего скудного пайка и убогого стойла?

И даже тем жалким жизням, которые мы ведем поневоле, не позволено достичь их естественного жизненного срока. За себя я не ропщу, потому что я один из счастливчиков., кому уготован совсем другой удел Мне двенадцать лет, и у меня было более четырехсот детей. Такова естественная жизнь свиньи. Её естесственная судьба. Но в конце концов ни одно животное не избежит жестокого ножа. Вы, молодые свиньи, которые сидите предо мной, каждая из вас в течение года будет кричать о своей жизни на плахе. К этому ужасу мы все дпоневоле прикатимся – коровы, свиньи, куры, овцы, все. Даже лошадям и собакам уготована участь не лучше. Ты, Боксер, в тот самый день, когда твои могучие мускулы потеряют свою силу, Джонс продаст тебя живодеру, который перережет тебе глотку и сварит тебя для фоксхаундов. Что касается собак, то, когда они становятся старыми и беззубыми, Джонс привязывает им на шею кирпич и топит в ближайшем пруду.

– Разве тогда не становится предельно ясно, товарищи, что всё зло нашей жизни проистекает из тирании человеческих тварей? Только избавьтесь от Человеков, и продукт нашего труда станет нашим собственным. Стал бы! Почти за одну ночь мы могли бы стать богатыми и свободными. Что же тогда мы должны делать? Посему работайте день и ночь, телом и душой, для свержения человеческой расы! Вот мое послание вам, товарищи! Восстание! Я не знаю, когда произойдет это восстание, может быть, через неделю или через сто лет, но я знаю так же верно, как вижу эту соломинку у себя под ногами, что рано или поздно справедливость восторжествует. Устремляйте на это свой взор, концентрируйтесь на этом, товарищи, соберитесь в кулак на протяжении всего короткого остатка ваших жизней! И, прежде всего, передайте это мое послание всем тем, кто придёт после вас, чтобы будущие поколения продолжали борьбу до тех пор, пока она не завершится победой.

– И помните, товарищи, ваша решимость никогда не должна быть поколеблена. Никакие аргументы не должны вводить вас в заблуждение. Никогда не слушайте, когда вам говорят, что у человека и животных есть общие интересы, что процветание одного – это процветание других. Это всё ложь. Человек не служит интересам ни одного другого существа, кроме самого себя. И среди нас, животных, пусть будет совершенное единство, совершенное товарищество в борьбе, братство угнетённых. Все люди – враги. Все животные – товарищи».

Он кончил.

В этот момент поднялся страшный шум. Пока майор говорил, четыре большие крысы выползли из своих нор и сидели на задних лапах, завороженно слушая его. Собаки внезапно заметили их, и только стремительный рывок к своим норам спас крысам жизнь. Майор поднял свой троттер, призывая публику к тишине.

– Товарищи, – сказал он, – вот вопрос, который нам необходимо срочно урегулировать. Дикие существа, такие как крысы и кролики – это наши друзья или враги? Давайте поставим это на голосование. Я предлагаю сформулировать этот вопрос собранию так: являются ли крысы нашими товарищами?»

Голосование было проведено сразу, и подавляющее большинство согласилось с тем, что крысы являются лучшими товарищами всем остальным. Было только четверо несогласных, три собаки и кошка, которая, как впоследствии выяснилось, голосовала за обе стороны. Майор продолжил:

– Мне больше нечего сказать. Я просто повторяю: всегда помните о своём гражданском долге враждебности по отношению к Человеку и всем его плутням. Всё, что ходит на двух ногах, – враг. Всё, что ходит на четырех лапах или имеет крылья – друг. И помните также, что, сражаясь с Человеком, мы ни в чём не должны уподобляться ему и ууподобляться его жестоким манерам и законам. Даже когда вы победите его, не перенимайте его пороков. Ни одно животное никогда не должно жить в доме, или спать в кровати, или носить одежду, или употреблять алкоголь, или курить табак, или прикасаться к деньгам, или заниматься торговлей. Все привычки человека глубоко порочны. И, прежде всего, ни одно животное никогда не должно тиранить себе подобных. Слабые или сильные, умные или глупые, замороченные или простые, мы все братья. Ни одно животное никогда не должно убивать другое, себе подобное животное. Все животные равны.

– А теперь, товарищи, я расскажу вам о своем сне, который приснился мне прошлой ночью. Я не могу описать вам этот сон. Это была мечта о земле, какой она будет, когда, как пыль, исчезнет человек. Но это напомнило мне о чем-то, что я давно забыл. Много лет назад, когда я был маленьким поросенком, моя мама и другие свиноматки пели старую прекрасную песню, из которой они знали только мелодию и первые три слова. Я знал эту мелодию в детстве, но она давно вылетела у меня из головы. Однако прошлой ночью она вернулась ко мне во сне. И более того, слова песни тоже вернулись – слова, я уверен, которые пели животные давным-давно, в старые добрые времена и были утрачены из памяти поколений. Сейчас я спою вам эту песню, товарищи. Я стар, и мой голос хриплый, но когда я научу вас мелодии, вы сможете спеть ее лучше для себя. Она называется «Звери Англии».

Старый майор прочистил горло и начал петь. Как он и сказал, его голос был хриплым, но пел он достаточно хорошо, и это была волнующая мелодия, что-то среднее между Клементиной и La Cucuracha. Слова побежали бойко и живо:

Звери Англии, звери Ирландии,
Звери всех земель и климатов,
Прислушайтесь к моей радостной вести
О золотом будущем времени.
Рано или поздно этот день настанет,
Человек-тиран будет свергнут,
И плодородные поля Англии
Будут растоптаны одними зверятами.
Кольца исчезнут с наших носов,
А сбруя – с наших спин!
Удила и шпоры будут ржаветь вечно,
Жестокие плети больше не будут хрустеть.
Богатства больше, чем может представить разум,
Пшеница и ячмень, овес и сено,
Клевер, фасоль и мангель-вюрцели
Будет нашим в тот день.
Ярко будут сиять поля Англии,
Чище будут её чистые воды,
Еще слаще будут дуть её тёплые бризы.
В тот день, который освободит нас.
Ради этого дня мы все должны трудиться,
Хотя мы умрем прежде, чем это случится;
Коровы и лошади, гуси и индюки,
Все должны трудиться ради свободы.
Звери Англии, звери Ирландии,
Звери всех земель и климатов,
Слушайте внимательно и распространяйте мои вести
О золотом будущем времени!
Оно придёт!
Оно не за горами!
Верьте в него!

Пение этой песни привело животных в самое дикое возбуждение. Почти до того, как мейджор дошел до конца, они начали петь её вместе с ним хором, для себя. Даже самые глупые из них уже выучили мелодию и несколько слов, а что касается самых умных, таких как свиньи и собаки, то они за несколько минут выучили всю песню наизусть. А затем, после нескольких предварительных попыток, вся ферма разразилась «Зверями Англии» в потрясающем унисоне и с подобающей громкостью Коровы мычали, собаки скулили, овцы блеяли, лошади ржали, утки крякали. Они были так восхищены песней, что спели её пять раз подряд и, возможно, продолжали бы петь всю ночь, если бы их не прервали.

К сожалению, шум разбудил мистера Джонса, который вскочил с кровати, убедившись, что во двор опять забралась лиса. Он схватил ружье, которое всегда стояло в углу его спальни, и выпустил в темноту заряд под номером 6. Дробь вонзилась в стену сарая, и собрание вынуждено было поспешно разойтись. Все разбежался по своим стойлам. Птицы запрыгнули на свои насесты, животные улеглись на солому, и вся ферма мгновенно погрузилась во тьму и сон.

## ГЛАВА II

Три ночи спустя старый майор мирно скончался во сне. Его тело было похоронено у подножия фруктового сада.

Это было в начале марта. В течение следующих трёх месяцев было много секретной активности в загоне. Деятельность рапзвивалась и множилась. Речь майора дала самым умным животным на ферме совершенно новый взгляд на бытие. Они не знали, когда произойдет Восстание, предсказанное Майором, у них не было причин думать, что это произойдет при их собственной жизни, но они ясно видели, что их долг – наилучшим образом подготовиться к нему. Работа по обучению и организации остальных, естественно, легла на свиней, которые, по общему признанию, были самыми умными из животных. Выдающимися среди свиней были два молодых хряка по кличке Сноуболл и Наполеон, которых мистер Джонс разводил для продажи. Наполеон был крупным, упитанным, довольно свирепого вида беркширским кабаном, единственным беркширцем на ферме, не слишком разговорчивым, но с репутацией человека, во всём добивающегося своего. Снежок был более жизнерадостной свиньей, чем Наполеон, более резвым и изобретательным, но считалось, что он не обладает такой же глубиной характера и сопостапвимым мировоззрением. Все остальные свиньи мужского пола на ферме были поросятами. Самым известным среди них был маленький жирный поросенок по кличке Визгун, с очень круглыми, отвислыми щеками, мерцающими, слезящимися глазками, ловкими движениями и пронзительным жалобным голоском. Он был блестящим оратором, и когда он оспаривал в какой-то трудный момент аргументы противника, у него была манера прыгать из стороны в сторону и вилять хвостом, что почему-то воспринималось очень убедительным доводом. Другие говорили о Визгуне, как о маге, акцентируясь на том, что он способен превращать чёрное в белое.

Эти трое развили учение старого майора в законченную систему стройных философских взглядов, вершину мышления, которой они дали общее название «Анимализм». Несколько ночей в неделю, после того как мистер Джонс засыпал, они проводили тайные рандеву в амбаре и разъясняли остальным коренные принципы Анимализма. Вначале они столкнулись с большой глупостью окружающих и апатией общества. Некоторые животные говорили о своей преданности мистеру Джонсу, которого они называли «Хозяином», или делали элементарные замечания, такие как «Мистер Джонс кормит нас. Если бы он ушёл, мы бы умерли с голоду». Другие задавали такие вопросы, как «Почему нас должно волновать, что произойдет после нашей смерти?» или «Если этому восстанию все равно суждено произойти, какая разница, работаем мы для этого или нет?», и свиньям было очень трудно заставить их понять, что это противоречит духу их святого Анимализма. Самые глупые вопросы из всех были заданы Молли, белой весёлой кобылкой. Самый первый вопрос, который она задала Сноуболлу, был: «Останется ли сахар после этих ваших восстаний?»

– Нет! – твёрдо отрезал Сноуболл, – У нас нет средств производить сахар на этой ферме. Кроме того, вам не нужен сахар. У тебя будет столько овса и сена, сколько ты захочешь!

– А мне всё ещё будет позволено носить ленты в гриве? – не уставала спрашивать Молли.

– Товарищ, – сказал Сноуболл, – эти ленты, которым вы так преданы, являются зримым символом рабства. Неужели ты не можешь понять, что свобода стоит больше, чем эти жалкие ленточки?»

Молли согласилась, но в её голосе не было особой убеждённости.

Свиньям пришлось ещё труднее противостоять лжи, распространяемой Моисеем, ручным вороном. Мозес, который был особым любимцем мистера Джонса, был отпетым шпионом и рассказчиком историй, но он также был и довольно умным собеседником. Он утверждал, что знает о существовании таинственной страны под названием Сахарная Гора, куда уходили все животные, когда они умирали. По словам Мозеса, она находилась где-то высоко в горах, почти в небе, на небольшом расстоянии за облаками. В Шугарканди Маунтин семь дней в неделю было воскресенье, сезон клевера был круглый год, а на изгородях росли сладкие розовые леденцы, кусковой сахар и пряный льняной жмых. Животные ненавидели Моисея за то, что он рассказывал сказки и не выполнял никакой работы, но некоторые из них всё-таки поддавлись и поверили в Сахарную Гору, и свиньям пришлось очень потрудиться, усердно оспаривая эту ошибочную теорию, чтобы убедить их, что такого места не существует.

Их самыми верными учениками Свиной теории были две ломовые лошади, Боксер и Кловер. Этим двоим было очень трудно что-либо придумать самим, но, однажды приняв свиней в качестве своих учителей, они впитали всё, что им говорили, и передали это другим животным с помощью простых аргументов. Они неизменно посещали тайные собрания в амбаре и руководили пением «Зверей Англии», которым всегда заканчивались собрания.

Теперь, как оказалось, Восстание было подавлено гораздо раньше и легче, чем кто-либо ожидал. В прошлые годы мистер Джонс, хотя и был суровым хозяином, был способным фермером, но в последнее время для него настали тяжелые, лихие дни. Он сильно впал в уныние после потери денег в судебном процессе и начал пить больше, чем было полезно для него и его бизнеса. Целыми днями теперь он либо шлялся бесцельно по округе, либо бездельничал в своем виндзорском кресле на кухне, либо читал газеты, пил и время от времени кормил Мозеса корками хлеба, смоченными в пиве. Его паства загнивала в праздности, нечестивости нечестности и нечесанности, поля были заброшены и исполнены сорняков, здания нуждались в кровле, живые изгороди были запущены, а все животные паршивели и недоедали.

Наступил июнь, и сено было почти готово к покосу. В канун летнего солнцестояния, то есть в субботу, мистер Джонс отправился в Уиллингдон и так напился в «Красном Льве», что вернулся только в полдень следующего дня – воскресенья. Мужчины подоили коров ранним утром, а затем отправились ловить кроликов, не потрудившись покормить животных. Когда мистер Джонс вернулся, он сразу же лёг спать на диване в гостиной, закрыв лицо «Ньюс оф Уорлд», так что, когда наступил вечер, животные всё ещё были некормлены и непоены. Наконец они поняли, что больше не в состоянии выносить этого. Одна из коров своим рогом взломала дверь сарая, и все животные начали хватать себе еду из закромов. Именно в этот момент мистер Джонс проснулся и выкатил глаза. В следующее мгновение он и четверо его людей были в сарае с кнутами в руках, размахивая ими во всех направлениях. Это было больше, чем могли вынести голодные животные. Единодушно, хотя ничего подобного этот день не предвещал, и ничего заранее заранее не планировалось, они бросились на своих мучителей. Джонс и его люди внезапно обнаружили, что их бодают и пинают ногами со всех сторон. Ситуация совершенно вышла из-под их контроля. Они никогда раньше не видели, чтобы животные вели себя подобным образом, и это внезапное восстание существ, которых они привыкли лупить и с которыми были вольны жестоко обращаться по своему усмотрению, напугало их почти до полусмерти. Всего через минуту или две они оставили попытки защищаться и бросились наутек. Минуту спустя все пятеро во весь опор мчались по проселочной дороге, ведущей к главной дороге, а животные с триумфом преследовали их.

Миссис Джонс выглянула из окна спальни, увидела, что происходит, поспешно побросала кое-какие пожитки в ковровую сумку и выскользнула с фермы через чёрных ход.. Мозес спрыгнул со своего насеста и, громко каркая, помчался за ней. Тем временем животные выгнали Джонса и его людей на дорогу и захлопнули за ними ворота с пятью засовами. И вот, почти до того, как они поняли, что происходит, восстание было успешно доведено до конца: Джонс был изгнан, и ферма Мэнор перешла к новым владельцам.

Первые несколько минут животные с трудом могли поверить в свою удачу. Их первым порывом было проскакать галопом вдоль границ фермы, как будто для того, чтобы окончательно убедиться, что нигде на ней не прячется ни одно человеческое существо; затем они помчались обратно к зданиям фермы, чтобы стереть последние следы ненавистного правления Джонса. Помещение для сбруи в конце конюшни было взломано; удила, кольца в носу, собачьи цепи, жестокие ножи, которыми мистер Джонс кастрировал свиней и ягнят, – все это было мгновенно сброшено в колодец. Поводья, недоуздки, шоры, унизительные мешки для носа были брошены в костер для мусора, который неугасимо запылал во дворе. Как и хлысты. Все животные запрыгали от радости, когда увидели, что жжестокие кнуты охвачены пламенем. Снежок также бросил в огонь ленты, которыми обычно украшали гривы и хвосты лошадей в базарные дни. «Ленты, – сказал он, – следует рассматривать как одежду, которая является признаком человеческого существа. Все животные должны ходить голыми! Таков закон жизни!».

Когда Боксер услышал эти вести, он принёс свою маленькую соломенную шляпу, которую носил летом, чтобы мухи не лезли в уши, и бросил её в огонь вместе с остальными артефактами угнетения.

За очень короткое время животные уничтожили всё, что напоминало им о мистере Джонсе. Затем Наполеон отвёл их обратно в сарай и раздал каждому двойную порцию кукурузы и по два печенья для каждой собаки. Затем они спели «Зверей Англии» из конца в конец семь раз подряд, а после этого устроились на ночь и заснули так, как никогда раньше не спали.

Но они, как обычно, проснулись на рассвете и, внезапно вспомнив о том великолепном событии, которое произошло, все вместе выбежали на пастбище. Немного дальше по пастбищу был холм, с которого открывался вид на большую часть фермы. Животные бросились на его вершину и огляделись вокруг в ясном утреннем свете. Да, теперь всё вокруг, всё это было их – все, что они могли видеть, до чего могли дотянуться, было их! В экстазе от этой мысли они прыгали круг за кругом, они подбрасывали себя в воздух и двигались по кругу большими прыжками, пламенея от возбуждения. Они валялись в росе, они щипали сладкую летнюю траву, они поднимали комья черной земли и вдыхали её насыщенный аромат. Они увидели окружающее, как будто новыми, цветными глазами! Затем они совершили инспекционную поездку по всей ферме и с безмолвным восхищением осмотрели пашню, сенокосное поле, фруктовый сад, бассейн, рощу, всё. Это было так, как будто они никогда раньше не видели этих вещей, и даже сейчас они с трудом могли поверить, что всё это было их собственным.

Затем они гуськом вернулись к хозяйственным постройкам и в молчании остановились перед дверью фермерского дома. Это тоже принадлежало им, но они боялись заходить внутрь. Однако через мгновение Сноуболл и Наполеон толкнули дверь плечами, и животные вошли гуськом, ступая с предельной осторожностью, опасаясь что-нибудь потревожить. Они на цыпочках переходили из комнаты в комнату, боясь говорить громче, чем шёпотком и с каким-то благоговением разглядывая невероятную роскошь помещений и мебели, кровати с пуховыми матрасами, зеркала, диван из конского волоса, брюссельский ковер, литографию королевы Виктории над каминной полкой в гостиной. Они как раз спускались по лестнице, когда обнаружилось исчезновение Молли. Вернувшись, остальные обнаружили, что она осталась в лучшей спальне. Она взяла кусочек голубой ленты у миссис с Туалетного Столика Джонса, прижимала его к плечу и с очень глупоу улыбкой любовалась собой в зеркале. Остальные резко упрекнули её, и потом они все вышли на улицу. Несколько окороков, висевших на кухне, были вынесены для захоронения, а бочонок пива в судомойне был опрокинут ударом копыта Боксера, в остальном же ничего в доме не было тронуто. На месте было принято единогласное решение о том, что фермерский дом должен быть сохранён как музей Рабства. Все были согласны с тем, что ни одно животное никогда не должно там жить, ибо это место невосполнимо осквернено.

Животные позавтракали, а затем Снежок и Наполеон снова созвали их вместе.

– Товарищи, – сказал Снежок, – Комрады! Уже половина седьмого, и у нас впереди долгий день. Сегодня мы начинаем уборку сена. Но есть ещё один вопрос, которым необходимо заняться в первую очередь.

Теперь свиньи рассказали, что в течение последних трех месяцев они самостоятельно учились читать и писать по старому учебнику правописания, который принадлежал детям мистера Джонса и который был выброшен на мусорную кучу. Наполеон послал за баночками с черной и белой краской и первым направился к воротам с пятью засовами, которые выходили на главную дорогу. Затем Сноуболл (потому что именно Сноуболл лучше всех умел писать) взял кисточку между двумя костяшками пальцев своего рысака, зачеркнул «УСАДЕБНУЮ ФЕРМУ» на верхней перекладине ворот, а на её месте начертал слова «СКОТНЫЙ ДВОР». Отныне так должна была называться ферма. После этого они вернулись к хозяйственным постройкам, где Сноуболл и Наполеон послали за лестницей, которую они велели прислонить к торцевой стене большого сарая. Они объяснили, что благодаря их исследованиям за последние три месяца свиньям удалось свести принципы Анимализма к семи заповедям. Эти семь заповедей теперь были бы начертаны на стене; они должны были сформировать и угнездить непреложный Закон, по которому все животные на Скотном Дворе должны жить вечно. С некоторым трудом (потому что свинье нелегко удерживать равновесие на лестнице) Снежок взобрался наверх и принялся за работу, а Визгун несколькими ступеньками ниже него держал банку с краской. Заповеди были написаны на просмоленной стене большими белыми буквами, которые можно было прочитать на расстоянии тридцати ярдов. Они выглядели вот каким образом:

> СЕМЬ ЗАПОВЕДЕЙ

> 1. Все, что ходит на двух ногах, является врагом.

> 2. Все, что ходит на четырех ногах или имеет крылья, является другом.

> 3. Ни одно животное не должно носить одежду.

> 4. Ни одно животное не должно спать в кровати.

> 5. Ни одно животное не должно употреблять алкоголь.

> 6. Ни одно животное не должно убивать другое животное.

> 7. Все животные равны.

Послание было написано очень аккуратно, и, за исключением того, что «друг» было написано «freind», а одна из «S» была написана неправильно, написание иного было правильным на всём протяжении текста. Сноуболл с пиететом прочитал это вслух для остальных. Все животные кивнули в знак полного согласия, а те, что поумнее, сразу же начали заучивать Заповеди наизусть.

– А теперь, товарищи, – крикнул Снежок, бросая кисть, – на сенокос! Давайте сделаем делом чести собрать урожай быстрее, чем это могли бы сделать Джонс и его коварные напарникик – люди.

Но в этот момент три коровы, которые уже некоторое время казались встревоженными, громко замычали. Их не доили двадцать четыре часа, и их вымя почти лопалось от молока. Немного подумав, свиньи послали за ведрами и довольно успешно подоили коров, их рысаки были хорошо приспособлены к этой задаче. Вскоре появилось пять вёдер пенящегося, свежего сливочного молока, на которое многие животные смотрели с немалым интересом.

«Что будет со всем этим молоком?» – трепетно спросил кто-то.

– Джонс иногда добавлял чуток этой штуки в нашу тюрю! – сказала одна из кур.

– Не обращайте внимания на молоко, товарищи! – воскликнул Наполеон, становясь перед ведрами, – Об этом позаботятся, кому надо! Урожай важнее. Товарищ Сноуболл покажет дорогу. Я последую за вами через несколько минут. Вперед, товарищи! Выходи, народ! Сено ждет!

Итак, животные гурьбой отправились на сенокосное поле, чтобы начать сбор урожая, а когда вечером они вернулись, было замечено, что молоко куда-то исчезло.

## ГЛАВА III

Как они трудились и потели, чтобы загнать себя, выкаживая сено!

Но их усилия были вознаграждены, потому что урожай выгорел даже большим, чем они надеялись. Иногда работа была тяжелой; орудия были предназначены для людей, а не для животных, и большим их недостатком было то, что ни одно животное не могло в должной мере использовать любой инструмент, требующий стояния на задних лапах. Но свиньи были настолько умны, что могли придумать способ обойти эту трудность. Что касается лошадей, то они знали каждый дюйм поля и на самом деле великолепно разбирались в деле скашивания и сгребания гораздо лучше, чем когда-либо делали Джонс и его люди. Свиньи на самом деле не работали, но руководили другими и надзирали за ними. С их превосходными знаниями это было естественно – то, что именно они должны были взять на себя руководство. Боксер и Кловер запрягали себя в косилку или грабли для лошадей (в те дни, конечно, не требовались ни удила, ни поводья) и размеренно бродили по полю, а свинья шла позади и кричала: «Эй, товарищ!» или «Эй, назад, товарищ!», когда дело могло бы быть так. И все животные, вплоть до самых скромных, трудились, переворачивая сено и сбирая его. Даже утки и куры весь день истошно носились взад и вперед на Солнце, разнося в клювах крошечные пучки сена. В конце концов они закончили сбор урожая на два дня раньше, чем обычно требовалось Джонсу и его людям. Более того, это был самый большой урожай, который когда-либо видела ферма. Не было никаких потерь; куры и утки с их острыми глазами собрали с поля самый последний стебель. И ни одно животное на ферме не украло даже кусочка травы. Всё то лето работа на ферме шла как по маслу. Животные были счастливы так, как никто и никогда, так как они никогда не предполагали, что это возможно. Каждый кусочек пищи доставлял им острое позитивное удовольствие, теперь, когда это была действительно их собственная еда, приготовленная ими самими и для себя, а не раздаваемая им недовольным хозяином. С исчезновением никчёмных человеческих существ-паразитов еды стало больше для всех. К тому же у животных стало теперь гораздо больше досуга, несмотря на их неопытность. Они столкнулись со многими трудностями – например, позже, в том же году, когда они собирали кукурузу, им пришлось вытаптывать её в старинном стиле и сдувать мякину дыханием, поскольку на ферме не оказалось молотилки, – но свиньи с их умом и Боксер с его огромными мускулами всегда умудрялись вылущить их наружу. Боксер вызывал всеобщее восхищение. Он был прилежным работником даже во времена Джонса, но теперь он больше походил на трех лошадей, чем на одну; бывали дни, когда вся работа на ферме, казалось, ложилась на его могучие плечи. С утра до ночи он толкал и тянул, всегда в том месте, где работать было труднее всего. Он договорился с одним из петушков, чтобы тот кукарекал ему по утрам на полчаса раньше, чем кто-либо другой, и добровольно выполнял то, что казалось наиболее необходимым, начиная всё ещё до начала обычного рабочего дня. Его ответом на каждую проблему, на каждую неудачу было «Я буду работать только усерднее!» – он принялэто обязательство на себя в качестве своего личного девиза.

Но каждый работал в меру своих возможностей. Куры и утки, например, сэкономили пять бушелей кукурузы во время сбора урожая, собрав разбросанные зерна. Никто не воровал, никто не ворчал из-за скудости его пайка, ссоры, укусы и ревность, которые были нормальными чертами жизни в прежние времена, почти исчезли. Никто не увиливал от труда – или почти никто. Молли, это правда, не умела вставать по утрам и имела обыкновение рано уходить с работы на том основании, что у нее в копыте очутился камень. И поведение кошки тоже казалосб несколько странным. Вскоре было замечено, что, когда нужно было сделать работу, кошку никогда нельзя было сыскать. Она могла исчезать на несколько часов подряд, а затем снова появляться во время еды или вечером после окончания работы, как будто ничего не случилось. Но она всегда находила такие превосходные оправдания и мурлыкала так ласково, что невозможно было не поверить в её благие, патриотические намерения. Лишь Старый осёл Бенджамин, казалось, совершенно не изменился со времён Революции. Он выполнял свою работу так же медленно и упрямо, так же угрюмо, как и во времена Джонса, никогда не увиливая и никогда не вызываясь на дополнительную работу. О восстании и его результатах он не высказал ни разу никакого мнения. Когда его спрашивали, не стал ли он счастливее теперь, когда Джонса не стало, он отвечал только: «Ослы живут долго. Никто из вас никогда не видел мертвого осла!», и остальным приходилось довольствоваться этими загадочными ответами.

По воскресеньям работы не было. Завтрак был на час позже обычного, а после завтрака всегда начиналась церемония, которая в обязательном порядке соблюдалась каждую неделю. Сначала было обязательное поднятие флага. Сноуболл нашел в кладовке старую зеленую скатерть миссис Джонс и нарисовал на ней копыто и рог белыми красками. Это полотнище поднималось на флагшток в саду фермерского дома каждое воскресное утро. Флаг был зелёным, объяснил Сноуболл, чтобы символизировать зелёные поля Англии, в то время как Копыто и Рог означали будущую Республику Животных, которая возникнет, когда человеческая раса будет окончательно свергнута и истреблена. После поднятия флага все животные гурьбой отправлялись в Большой Амбар на общее собрание, которое было известно как Собрание. Здесь планировалась работа на предстоящую неделю, выдвигались и обсуждались важные резолюции. Резолюции всегда выдвигали свиньи. Другие животные понимали, как голосовать, но никогда не могли придумать никаких собственных решений. Сноуболл и Наполеон были, безусловно, самыми активными в дебатах. Но было замечено, что эти двое никогда не были согласны: какое бы предложение ни сделал один из них, можно было рассчитывать, что другой всегда воспротивится ему. Даже когда было решено – против чего никто не мог возразить сам по себе – выделить небольшой загон за фруктовым садом в качестве места отдыха для животных, которые не работали, продолжались бурные дебаты о правильном возрасте выхода на пенсию для каждого класса животных. Собрание всегда заканчивалось пением «Зверей Англии», и вторая половина дня всегда была посвящена отдыху.

Свиньи выделили помещение для сбруи в качестве штаб-квартиры для себя. Здесь по вечерам они изучали кузнечное дело, плотницкое дело и другие необходимые искусства по книгам, которые они притащили с фермы. Сноуболл также занимался организацией других животных в то, что он называл Комитетами по Защите Животных. В этом деле он был неутомим. Он создал Комитет по Производству Яиц для кур, Лигу Чистых Хвостов для коров, Комитет по Перевоспитанию Диких Сотоварищей (целью этого было воспитание и приручение крыс и кроликов), Движение за Белую Шерсть для овец и множество других, помимо организации занятий по чтению и письму. В целом эти проекты оказались провальными. Попытка приручить диких существ, например, провалилась почти сразу. Они продолжали вести себя почти так же, как и раньше, и, когда с ними обращались великодушно, просто пользовались этим. Кошка присоединилась к Комитету по Перевоспитанию и была очень активна в нём в течение нескольких дней. Однажды её видели сидящей на крыше и разговаривающей с несколькими воробьями, которые были вне пределов её досягаемости. Она говорила им, что все животные теперь товарищи и что любой воробей, который захочет, может подойти и сесть ей на лапу; но воробьи, хотя и верили ей, как родной, всё равно держались от неё на расстоянии.

Однако занятия по чтению и письму прошли с большим успехом. К осени почти каждое животное на ферме было в той или иной степени грамотным.

Что касается свиней, то они уже умели в совершенстве читать и писать. Собаки научились довольно хорошо читать, но не интересовались чтением ничего, кроме Семи Заповедей. Коза Мюриэл умела читать несколько лучше собак и иногда по вечерам читала другим обрывки газет, которые находила на мусорной куче. Бенджамин умел читать не хуже любой свиньи, но никогда не упражнял и не совершенствовал свои таланты. Насколько ему известно, как-то сказал он, там не было ничего стоящего прочтения. Кловер выучила весь алфавит, но не могла сложить ни одного слова воедино. Боксер не смог пробиться дальше буквы D и остановился на полпути. Он выводил A, B, C, D в пыли своим огромным копытом, а затем стоял, тупо уставившись на буквы, откинув назад уши, иногда для солидности встряхивая чёлкой, изо всех сил пытаясь вспомнить, что было дальше, и никогда не преуспевая. Действительно, несколько раз он выучивал E, F, G, H, но к тому времени, когда он их узнавал, всегда обнаруживалось, что он забыл A, B, C и D. В конце концов он решил довольствоваться первыми четырьмя буквами и выписывал их один раз или дважды в день, чтобы освежить его память. Молли отказывалась учить что-либо, кроме пяти букв, из которых состояло её собственное имя. Она очень аккуратно лепила их из кусочков веточек, а затем украшала одним-двумя цветками, а потом ходила вокруг, любуясь ими.

Ни одно из других животных на ферме не смогло продвинуться дальше буквы А. Было также обнаружено, что более глупые животные, такие как овцы, куры и утки, даже не смогли выучить Семь Заповедей наизусть. После долгих раздумий Сноуболл заявил, что Семь Заповедей, по сути, можно свести к одной исчерпывающей все премудрости максиме, а именно: «Четыре ноги хорошо, две ноги плохо». В этом, по его словам, и были заключены сливки основного принципа Анимализма. Тот, кто досконально усвоил это, был бы в безопасности от пагубного человеческого влияния. Птицы сначала возражали, так как им казалось, что у них тоже есть две ноги, но Снежок доказал им, что это не так.

– Птичье крыло, товарищи, – сказал он, – это орган движения, а не манипуляции. Поэтому его следует рассматривать как ногу. Отличительный признак человека – это рука, инструмент, с помощью которого он творит все свои немыслимые злодеяния!.

Птицы не поняли длинных словес Снежка, но безропотно приняли его объяснение, и все более смирные животные дружно принялись за работу, чтобы выучить новую сентенцию наизусть. «ЧЕТЫРЕ НОГИ – ХОРОШО, ДВЕ НОГИ – ПЛОХО», – было начертано на торцевой стене сарая, над Семью Заповедями, большими буквами. Когда они однажды выучили это наизусть, овцам очень понравилась эта сентенция, и часто, лежа в поле, они все начинали блеять: «Четыре ноги хорошо, две ноги плохо! Четыре ноги хорошо, две ноги плохо!» и продолжали в том же духе часами напролет, никогда не уставали от этого до одури.