# Вшик

Игорь Козаков

Как часто одни и те же страницы, прочитанные разными людьми, понимаются с совершенно различными смыслами. Как часто происходящие в повседневной жизни события в сознании одних остаются просто очередной новостью, отмеченной той или иной полярностью, в сознании вторых, имеющих к ним непосредственное отношение, прописываются на долгие-долгие годы, ну а для третьих – вшик, взмах метлы, и идем дальше. Это произведение о вторых, для вторых и памяти вторых. Как знать, возможно, по прочтении его к их пониманию смыслов примкнет кто-то из первых и даже из третьих.

## 1

– Вшик. Вшик. Вшик, – ритмично доносился, казалось, откуда-то совсем из далека непонятный по своему происхождению звук, рисующий в воображении паровоз, который периодически стравливает пар, – Вшик. Вшик. Вшик, – Только откуда взяться этому паровозу в двадцать первом-то веке?

– А ты, милок, поплачь. Поплачь. Глядишь и полегчает, – прозвучало совсем рядом, над головою.

«Почему она так говорит? Как эта незнакомая пожилая женщина смогла понять мое внутреннее состояния? Неужели все написано на лице? Но ведь там ничего нет. Одна лишь пустота», – вяло вертелось в голове. Теплый ласковый голос совсем чужого и вместе с тем так участливо близкого человека задел, казалось, навсегда отмершие струны души и заставил сфокусировать затуманенный взгляд открытых, но ничего не видящих очей. Большие черные и необычайно добрые глаза напротив с состраданием смотрели на него.

– Спасибо Вам. Все в порядке, – попытавшись улыбнуться, сумел произнести Андрей, постепенно погружаясь обратно в туманное забытье. – Вшик. Вшик. Вшик, – продолжила она орудовать метлою, не смея далее нарушать чужое одиночество.

Было раннее летнее утро. Он сидел на скамье под раскидистым дубом, плотная листва которого надежно защищала от прямых солнечных лучей. В парке за исключением дворников да собаковода, выгуливающего своего питомца, больше никого не было. Андрей в забытье провел здесь целую ночь. «А ведь она совсем и не старая. Ну, сколько? – лет сорок не более. И как это она правильно, душевно, очень даже по-русски сказала «а ты, милок, поплачь». Откуда в этой среднеазиатской женщине такая чистая, искренняя русская душевность? – будучи в легкой дымке, еще рассуждал он, словно хватаясь за проплывающую мимо, но отнюдь не спасительную тонкую ветку, тем самым на какие-то мгновения оттягивая свое дальнейшее погружение, – А и было ли это?»

## 2

– Добрый день, Екатерина Сергеевна. Меня зовут Антонина Ивановна. Это я Вам вчера звонила, – улыбаясь, произнесла приятная женщина в медицинском костюме.

– А я Вас узнала по голосу, Антонина Ивановна. Здравствуйте, – улыбнулась Катя в ответ.

– Пройдемте к заведующему отделением. Он просил, как только появитесь, сразу же Вас к нему провести.

Пройдя по длинному коридору, они вошли в одну из дверей и после кратковременного ожидания в приемной оказались в кабинете завотделением.

– Здравствуйте, – на встречу Кате из-за стола вышел высокий, худощавый, убеленный сединой и глядящий поверх надетых на кончик носа очков профессор, – Прошу Вас, присаживайтесь. Антонина Ивановна, мы пока побеседуем с Екатериной Сергеевной, а Вы подготовьте запись, пожалуйста.

– Хорошо, Валерий Степанович, – сотрудница покинула кабинет.

– Вам Антонина Ивановна уж коротко поведала о нашем случае. Кстати, не выявился ли за время, прошедшее после вашего с ней вчерашнего телефонного разговора, кто-нибудь из известных Вам потерявшихся людей? – спросил Валерий Степанович, устремив на девушку взгляд серых пристально изучающих глаз.

– Нет. У нас никто не пропадал. Все в порядке, – взволнованно ответила девушка.

– Ну, вот и славно, – жестом приглашая Катю присесть за приставной стол и сам располагаясь напротив, продолжил беседу профессор, – Полтора месяца назад, а точнее пятого ноября, в городе Ярославле в милицию обратился мужчина с довольно необычной просьбой. Он сказал: «Помогите мне, я не помню, кто я». Выяснилось, что человек обнаружил себя в тот момент, когда брел по набережной неподалеку от речного порта. При этом ему не было известно ни его собственного имени, ни места проживания, ни имелись ли у него какие-либо родственники или знакомые. Он вообще ничего не знал. Потому как в его памяти до момента появления на набережной ничего не оказалось. Собственно, после того, как он попал в наш институт, мы не особенно далеко -то и продвинулись. Кроме того, что, обследовав пациента, констатировали, что черепно-мозговых травм, могущих повлечь за собой тяжелую амнезию, у него не было. Что в крови его отсутствовали следы ядов и каких-либо других сильнодействующих препаратов. Ну, и наконец, что им утрачена так называемая автобиографическая память. Однако же, моторная память, отвечающая за заученные движения, которые человек совершает вовсе не задумываясь, и семантическая память, содержащая все факты и данные, которые он выучил (например, знание иностранных языков, таблицы умножения) сохранены в целостности. Поиск родственников и знакомых результатов пока не дал. Нашего пациента вроде как никто и не терял. И вот вчера он обнаружил за подкладкой своей куртки этот клочок бумаги, – Валерий Степанович положил перед Катей обрывок блокнотного листа, на котором карандашом был написан номер ее домашнего телефона, а ниже имя Катюша.

Раздался звонок, профессор снял трубку:

– Слушаю Вас. Да, конечно же, в моем кабинете и посмотрим.

– Сейчас мы покажем Вам видеозапись, на которой заснят наш пациент, – положив трубку на аппарат, обратился Валерий Степанович уже к Кате, – Если он сразу не покажется Вам кем-либо из знакомых, постарайтесь внимательнее приглядеться. Может и возникнут какие-нибудь ассоциации. Знаете, зрительная память – это очень серьезный инструмент в руках умелого пользователя.

Воротилась Антонина Ивановна и, наладив просмотр, пригласила их подойти ближе. На экране появился одетый в больничную одежду мужчина лет тридцати, чуть выше среднего ростом, с коротко остриженными русыми волосами. Это абсолютно с первого взгляда незнакомый ей человек. Однако Катя, как и рекомендовал профессор, принялась вдумчиво всматриваться в мужчину и в тот момент, когда крупным планом на весь экран предстало его лицо с впалыми щеками и каким-то особенным, ярко горящим и одновременно отсутствующим взглядом карих глаз, почувствовала, как ее душу наполняет тепло. Эти глаза ей были знакомы. Напряжение спало, и в сознании четко прорисовался образ, которому они принадлежали.

– Я его знаю. Это Андрей. Он художник, – от волнения девушке стало нехорошо, и она попросилась выйти на свежий воздух.

– Давайте-ка мы с Вами вместе прогуляемся по морозцу, – предложил профессор.

## 3

Она сидела с двумя подружками на скамье, а чуть поодаль, впереди справа, писал вид на церковь художник. Стоял теплый осенний день. Легонько дул ветерок. Иной раз его дуновения доносили до живописца веселый девичий смех, впрочем, он даже этого вовсе и не замечал.

– Девчонки, а действительно, гляньте, какая невероятная красота! – очарованно произнесла Катя, поднявшись со скамьи и устремив взор на изгиб реки, на противоположном берегу которой в окружении одетых в осенний наряд деревьев, отражаясь куполом в воде, стояла небольшая церквушка. В возбужденных девичьих глазах воспылал искрящийся огонь восхищения, а на лице засияла загадочная улыбка, покрытая легким оттенком грусти. Подружки, встав на скамью во весь рост, принялись оценивать открывшуюся осеннюю панораму, находя в ней, хоть и с заметно меньшим пылом, но, все же, явно очаровывающую и их прелесть.

– Да, Катюха, ты права. Вид, что ни говори, обалденный. Особенно, гляньте, как красиво церквушка в воде отражается.

– А пойдемте-ка, глянем, что у него на полотне изображено, – с таинственным выражением лица предложила Катя.

– Нет, ну ты глянь на нее. Картина ее заинтересовала. Тебе мало той, которую в живую созерцаешь?

– Вот-вот, явно не столько в художестве дело, а сколько в художнике, – рассмеялись девчонки.

– Да, ну вас с вашими шуточками. Ну, пойдемте же. Ведь интересно. Я вот, например, изобразила бы на переднем плане реку, а церквушку – как бы сбоку на заднем, чтобы основной акцент был именно на ее отражение в воде, – задумчиво обрисовала собственный сюжет Катя.

Подошли. Художник оказался достаточно еще молодым человеком с длинными русыми волосами, перевязанными по окружности головы, как в старину, тесьмой.

– Извините, пожалуйста. А не позволите ли Вы нам взглянуть на Вашу работу? – застенчиво поинтересовалась Катя.

– Отчего же не позволить? Пожалуйста, смотрите. Да вы подходите ближе, – тихо произнес молодой человек, оборачиваясь к подружкам.

Казалось, что в его глазах, можно было при желании запросто взять, да и утонуть. Настолько их взгляд, как у многих людей творческих профессий, был задумчиво глубоким. Они говорили о том, что внешне их обладатель сейчас вместе со всеми здесь в этом парке, а внутренне где-то там высоко-высоко в своем творческом полете.

Когда Катя невольно окунулась в этот пылающий, завораживающий своей глубиной взгляд, она даже на мгновенье, откровенно говоря, испугалась его. Настолько он казался ей необычным. А все необычное, как известно, зачастую соседствует рядом с ненормальным. Но, как только взглянула на полотно, страх тут же улетучился. Поскольку где-то в подсознании уже сработала внутренняя стрелка, переводящая от определения ненормальности к понятию гениальности.

На картине был именно тот ракурс, который девушке и представлялся. А схожесть с натурой казалась просто невероятной. Но самым загадочным явилось то обстоятельство, что это был тот же осенний пейзаж, с теми же, разве что чуть менее пушистыми, золотисто-бордовыми деревьями, с той же отраженной куполом в воде церквушкой, но только припорошенный легким первым снегом. Невероятно. При перемещении взгляда с реального вида на запечатленный на полотне, создавалось ощущение, будто ты заглядываешь в будущее. Причем не какое-нибудь фантастическое будущее, а то, которое наступит, может быть, уже через две-три недели. И оно было безумно красивым.

– Мне кажется, совсем немножечко осталось, – тихо промолвила Катя.

– Да, уж закончил бы сегодня. Но, к сожалению, нужно идти, – пояснил художник, принимаясь упаковывать вещи, – Теперь уж точно завтра.

– Спасибо Вам большое. И извините нас за беспокойство, – вместе с так и не проронившими ни единого слова подружками Катя вернулась на скамью.

– Вот это да. Вы видели его глаза? В них так много всего-всего. И вместе с тем это всё-всё находится внутри него, и нам оно абсолютно недоступно. Ах, увидеть бы то, что видит он. Вот задумайтесь, если бы не писал он сейчас свою картину, разве бы мы обратили внимание на этот чарующий пейзаж? Нет, конечно. А ведь от нас его никто не прячет. Мы просто смотрим на мир взглядом обыкновенного человека. А он, кроме того, еще видит этот мир в будущем. Девчонки, как бы я хотела хотя бы на чуток взглянуть на все окружающее глазами художника, – с блеском в глазах умиленно воскликнула Катя.

– Ну, вот. Что и следовало доказать. Мне, например, картина очень понравилась. А ты о ней ни единого слова, – улыбнулась одна из подружек.

– Знаешь, Катюха, мне тоже молодой человек весьма симпатичным видится. Только глаза слишком печальные, – поддержала разговор третья девушка, – Но, думается, они не всегда у него такие. А что? Художник – это же ведь творец. Так он, наверное, творить умеет во всех начинаниях.

– Вечно ты все опошлишь, – улыбнулась подружке Катя.

На следующий день она была одна. Не смея подойти к живописцу, расположилась на прежнем месте с книгой в руках, изредка посматривая в его сторону. Иной раз Катя на несколько минут задерживала взгляд. При этом во взоре ее можно было заприметить такой же яркий блеск, которым светились и глаза художника.

С детства Катюша увлеклась книгами. Для нее книги – это отдельный и невероятно огромный мир. Этот мир ей давал все: познание окружающей природы, путешествия в загадочные страны, перемещение во времени. И наконец, самое главное – книги открывали внутренний мир человека и показывали бесконечное разнообразие людских характеров. Читая литературные произведения, она всегда проживала их события вместе с героями. А иногда ей даже казалось, будто и писала читаемые произведения совместно с их авторами. Когда же оканчивала школу, и поднялся вопрос о выборе профессии, после некоторых колебаний между обожаемой литературой и не менее любимой музыкой Катя, прислушавшись к собственным доводам о том, что никогда ей не стать тем писателем, чьи произведения могли бы значительно увлечь (а кроме как писателем она себя в литературе никем другим не видела), решила поступить в музыкальное училище, окончив которое, работала музруком в детском саду и на полставки подрабатывала в средней школе.

Внезапно начался дождь. Захлопнув книгу, взглянула в его сторону. Застигнутый врасплох он быстро, но совершенно вместе с тем неуклюже принялся укладывать свои вещи. Не задумываясь, Катя сорвалась с места и бросилась к нему.

– Давайте я вам помогу. Картину, картину главное не намочить, – на скорую руку все упаковали и метнулись к скамье, стоящей практически у ствола огромного еще не сбросившего листвы дуба.

– Вроде не намокла, – выдохнув, как это обычно случается по завершении какого-либо скоротечного дела, констатировала Катя, когда они укрылись под деревом, – А вот, если дождь сейчас усилится, тогда может случиться непоправимое.

– Не волнуйтесь, пожалуйста, у меня же вон какой огромный зонт имеется, – улыбнулся художник, указывая на лежащий на скамье действительно внушительных размеров зонт, – Так что мы легко под ним можем укрыться. Ну, а картина в непромокаемом чехле. Спасибо Вам огромное. Если бы не Ваша помощь, могло бы произойти действительно непоправимое. Меня Андреем зовут, – протянул руку для рукопожатия.

– Катя, – смущенно подала ладонь девушка, а вместе со встречей рук пересеклись и их взаимно изучающие взгляды.

Катюша, взглянув на спокойное, чуть вытянутое гладко выбритое лицо тридцатилетнего мужчины, с ровными дугами бровей над задумчивыми карими глазами, узким, с едва заметной горбинкой носом, аккуратным ртом и продолговатой ямочкой на подбородке, опустила взгляд на его ладонь. Она была узкой, прохладной и женственно мягкой, с длинными ухоженными пальцами. «А ведь у него прямо-таки музыкальные пальчики», – мелькнула в голове нечаянная ремарка.